История человечества. Запад

Загадки истории

© О. Н. Иванова, художественное оформление, 2013

© М. Панкова, И. Романенко, И. Вагман, О. Кузьменко, 2004

© А. Ермановская, 2007, 2009

© В. Булавина, М. Лидис, С. Лунин, 2009

© В. Карнацевич, 2009

© М. Згурская, А. Корсун, Н. Лавриненко, 2011

© А. Корниенко, 2011

Поиски Атлантиды продолжаются

Об Атлантиде знают все, но где и когда существовала эта чудесная страна, до сих пор остается загадкой. Со времен античности и до наших дней, а это уже более 2 тысяч лет, о ней написано более 10 тысяч томов. Но существовала ли эта загадочная цивилизация? Если да, то когда и где? Как толковать свидетельства древних?

Никто ничего не мог понять, пока не разверзлась земля и не потекла горящая лава, сметая все на своем пути. Грохот и стоны заглушали плеск воды, пожиравшей континент со всех сторон. Пространство земли становилось все у́же и у́же, пока кошмарная воронка не затянула последний клочок суши, унося в неведомую глубину тысячи жизней и все то, что представляло собой удивительную процветающую цивилизацию…

Первым поведал об Атлантиде древнегреческий философ Платон (427–347 гг. до н. э.) в своих диалогах «Тимей» и «Критий» со ссылкой на знаменитого политического деятеля и реформатора Афин, одного из семи мудрецов Древней Греции Солона (640– 9 гг. до н. э.). Кстати, Солон был предком Платона по материнской линии. Путешествуя по Египту, Солон записал рассказ древнеегипетских жрецов храма богини Нейт в Саисе, опиравшихся, как считают ученые, на письменные свидетельства, оставленные древними более 30 тысяч лет назад на недошедших до нас папирусах. И уже от него эта история, бережно хранимая, по родовым ступеням дошла до Платона.

По Платону, олимпийские боги разделили между собой землю, и Атлантида досталась Посейдону, богу морей и землетрясений, и все атланты – жители острова – произошли от него и его жены Клерио, простой смертной. Атлантида, остров или материк, и окружавший ее океан, Атлантический, получили свое название якобы в честь старшего сына Посейдона – Атласа. Он сам и его потомки правили страной так мудро, что превратили ее в могущественную морскую державу. Располагаясь за Геркулесовыми столбами (пролив Гибралтар), она распространила свое господство на все Средиземноморье вплоть до Турции и Египта. Естественные ресурсы Атлантиды были безграничны, и цивилизация развивалась очень быстро: одомашнивались животные, дважды в год собирались урожаи. Там водились слоны и лошади. Добывались драгоценные металлы, строились дворцы, храмы, доки, каналы и мосты. Отделанный серебром храм Посейдона окружала золотая стена. Жители Атлантиды были не только примерными гражданами, но и непревзойденными наездниками и мореплавателями. В гавани заходили корабли других держав, развивалась культура, наука. Армия насчитывала 840 тысяч воинов, 120 тысяч всадников и 10 тысяч боевых колесниц, флот – 1,2 тысячи кораблей и 240 тысяч матросов. Но со временем мудрость покинула правителей Атлантиды, и они решили покорить весь мир. Тогда Зевс собрал всех богов, чтобы покарать неразумных: вскоре случилось страшное землетрясение, а затем – наводнение, и Атлантида погрузилась на дно моря. Это произошло около 9 00 года до н. э.

Итак, Атлантида исчезла в пучине морской. А что же осталось? Остались всего лишь 20 страниц платоновского текста, где упоминается о ней, да загадка, которую пытаются разрешить не одно столетие. Где же находилась легендарная Атлантида, когда погибла, каковы причины катастрофы? Практически у всех народов, населяющих нашу планету, есть предания о загадочной земле, которая однажды ушла под воду. Эту землю многие считают прародиной. Такие предания есть у китайцев и греков, южноамериканских индейцев и аборигенов Австралии, у египтян и русских (Китеж-град). Общим для них является то, что погибшая цивилизация несла в себе Великое Знание в виде заклинаний, ритуалов, секретных формул, идеального государственного устройства, превосходя по развитию все остальные цивилизации. В мифологии жителей островов Тихого океана есть упоминание о большой стране, затонувшей в незапамятные времена, и это якобы был огромный материк – Пацифида, погибший в результате грандиозной катастрофы. У народов Индии есть предания о континенте Лемурия – колыбели человеческой культуры, ушедшей на дно Индийского океана. О большом острове в Индийском океане, расположенном южнее экватора, упоминает Плиний, писали средневековые арабские историки, а современники Д. Кука были уверены в том, что население этой неведомой южной земли составляло почти 0 миллионов человек. Атлантиду периодически «помещали» в Бразилии и Палестине, Скандинавии и Антарктиде, в проливе Па-де-Кале и т. д. А с конца XIX века наибольшую популярность приобрела версия русского академика А. Норова, предположившего существование острова в Средиземноморье.

Археологи и этнографы утверждают, что древнейшие цивилизации – Месопотамия, Египет, Крит и Греция, Индия и Китай – имеют единую основу, что и объясняет единство форм их мифологической и ритуальной структур. Все эти цивилизации возникли примерно в одно и то же время. Появились они внезапно, не оставив практически никаких следов эволюции, лишь смутные воспоминания о пришедших из-за моря просветителях, принесших с собой культуру и науку в готовом виде, а также схожие государственные иерархические структуры, в которых главное место занимал клан жрецов. Трудно объяснить уникальность и полноту древних знаний, среди которых особое место занимала астрономия, и то, какие колоссальные силы и средства затрачивались на жертвоприношения и возведение огромных и дорогостоящих культовых сооружений с явно выраженной астрономической направленностью. А кроме того, согласно легендам, эти просветители появились после глобальной катастрофы, погубившей их родину. Вполне возможно, что часть жителей Атлантиды сумела спастись и перебраться в разные части света, чем и объясняется общность культур у многих, на первый взгляд, разных народов.

Здесь уместно будет упомянуть о том, что в существование Атлантиды и дальнейшее расселение атлантов свято верил шеф СС Генрих Гиммлер, в библиотеке которого в 1945 году союзники обнаружили порядком зачитанные книги о дивной цивилизации. В этих книгах, в частности в «Ледовой теории» Эрнста Хербшера, утверждалось, что на острове Атлантида поселилась прибывшая из космоса «сверхраса», расселившаяся затем по миру и приобщившая к цивилизации греков и египтян. Гиммлер организовал тайные экспедиции в самые дальние уголки Земли, чтобы найти расовые и археологические следы Атлантиды и «расы господ», но при этом был твердо убежден, что потомки атлантов в лучшей форме сохранились только в Германии.

Еще за полвека до Платона древнегреческий историк Геродот (V в. до н. э.) также писал об атлантах, народе, который, по его словам, населял обширный район Африки – от гор Атлас до атлантического побережья. Об этом районе упоминается и в египетских папирусах, а финикийские моряки привозили оттуда разные истории о загадочной цивилизации. По рассказам Геродота, Плиния Старшего и ряда других античных историков, атланты не видели снов, не использовали имен, не ели ничего живого и проклинали восходящее и заходящее солнце. Если не следовать точно Платону, то искать Атлантиду нужно к западу от Гибралтара; по-видимому, размеры ее были, как у полуострова Малая Азия.

Современными учеными доказано, что некогда на планете существовал единый материк, расколовшийся затем на известные континенты. Если их снова сложить вместе, то как раз к западу от Гибралтара между Северной Америкой, Европой и Северо-Западной Африкой образуется пустота, сходная по размерам с Малой Азией. То, что этот район был когда-то сушей, доказали две экспедиции (в 1981 и 1984 гг.), занимавшиеся поисками Атлантиды на научно-исследовательском судне «Витязь». В этом районе, от Испании до Кубы, ученые находили удивительные объекты, которые, вероятно, дадут возможность определить границы затонувшего царства: затонувшие города у берегов Испании и Кубы, храм у Азорских островов, подводная дорога искусственного происхождения у Багамских островов. И еще на каменных блоках у затонувших городов найдены загадочные письмена, которые до сих пор не расшифрованы. Сенсацию вызвала найденная в библиотеке Леувардена (Нидерланды) рукопись, в которой рассказывается о «стране Атлан», об океанских плаваниях на больших кораблях, торговле между континентами и о страшной катастрофе, начавшейся с землетрясения и извержения вулканов и окончившейся поглощением суши бездной морской. Интерес представляет фраза из рукописи о том, что затем появились новые материки, а спасшиеся после катастрофы переселялись в другие земли, истребляя местных жителей или обращая их в рабство. Если эта рукопись не фальсификация, то она на тысячелетия старше всех известных науке письменных памятников прошлого и ей сегодня около 8 тысяч лет.

Места в Атлантическом океане, куда различные исследователи помещали Атлантиду

Есть еще одна любопытная версия о расположении Атлантиды: Восточное Средиземноморье, острова Крит и Тера (в античности – Фера), который ныне находится под водой. Именно на нем ученый-океанолог Ж. И. Кусто обнаружил остатки затонувшего города. Но была ли это Атлантида? Если только допустить, что Платон, повествуя о гибели Атлантиды, ошибся, дописав к дате катастрофы один ноль, то это почти идеально совпадает с мощнейшим извержением вулкана Санторин, уничтожившим крито-микенскую цивилизацию, найденные остатки которой имеют сходство с описаниями Платона. Интересно, что в это же время образовался Гибралтарский пролив. Это событие отразилось в древнегреческих мифах как результат битвы Геракла с Антеем.

Что же послужило причиной катастрофы, уничтожившей легендарную Атлантиду? Если исходить из того, что Платон прав и дата ее гибели 9 70 год до н. э., т. е. свыше 11570 лет назад, то здесь прослеживается и космический след. Считают, что в это время в районе Флориды упала комета или астероид массой в несколько сот миллиардов тонн и что это падение сместило земную ось и привело к перераспределению масс земной коры и воды. Результатом этого были катастрофические землетрясения, наводнения и ливни, что нашло отражение в практически повсеместных легендах о Всемирном потопе. Некоторые ученые считают, что астероид мог быть одним из «попутчиков» кометы Галлея и что цунами, возникшие в момент столкновения с Землей, достигали трех километров и обошли несколько раз вокруг земного шара, уничтожая все на своем пути. Есть версия, что катастрофа – это результат столкновения Африканской и Евроазийской литосферных плит. Если же исходить из того, что Атлантида – крито-микенская цивилизация, то гибель ее вполне соответствует повествованию Платона: взрыв вулкана, землетрясение и цунами, достигшее тогда материковой Греции, Кипра, Египта и других частей Восточного Средиземноморья. Облако вулканических газов, смешанных с пеплом, окутало Греческий архипелаг, погубило значительную часть населения, сожгло растительность и уничтожило животный мир. По уверениям геологов, пепел трижды обогнул земной шар с воздушными потоками и его следы были обнаружены даже в Южной Америке.

Острова, поселения, города, погибшие в результате извержения вулкана или затопления, не редкость в истории, но не все они остались в памяти человечества. Атлантида же – могущественная и таинственная страна чудес – не дает о себе забыть, но по-прежнему хранит свои загадки и ждет первооткрывателей.

Могила Александра Македонского: новые версии

Об этом человеке можно смело сказать, что он завладел всей землей, которую видел, и умер, мечтая об остальной. После смерти Александра созданная им огромная и, на первый взгляд, крепкая и могущественная империя распалась. Она была недолговечна потому, что держалась только на необыкновенной силе этого человека и страхе, который он умел внушать даже близким ему людям. Личность Александра Македонского до сих пор вызывает интерес не только у историков и археологов, но и огромного количества других людей, а причина смерти великого полководца – это одна из интереснейших загадок истории.

Личность Александра с самого его рождения была окружена тайной. В народе бытовало мнение, что отцом наследника македонского престола был вовсе не одноглазый Филипп, царь Македонии, а высшее божество, которое мать Александра привечала ночью в храме. Сама Олимпиада, божественно красивая жрица Деметры, тщательно поддерживала эти слухи.

Уже в шестнадцать лет юный македонянин проявил себя как хороший правитель и храбрый воин. Когда Филипп отправлялся в поход, он поручал ему управление всей Македонией. И сын оправдал надежды отца: он справился с восстанием фракийцев и основал в усмиренной стране несколько городов, которые назвал городами Александра. Можно сказать, что именно с этого момента начался его великий поход.

Жизнь этого человека была подобна метеориту, который, прочертив яркий след, исчезает в бездонной черноте небес. Таинственным было рождение божественного Александра, и столь же таинственной и загадочной была его смерть.

По данным, предоставленным различными историческими источниками, великий полководец умер в Вавилоне, на руках у верных диадохов (последователей). Его тело было положено в золотой саркофаг и с почестями похоронено… Но до сих пор никто и никогда не видел могилы Александра Македонского. Ее местонахождение вот уже более двух тысяч лет остается загадкой.

В настоящее время существует несколько версий о смерти и месте захоронения одного из величайших завоевателей в истории человечества. Первую версию выдвинул известный советский писатель Иван Ефремов. В одном из своих произведений он упоминает о короне из черного металла, которая послужила причиной тяжелой болезни и смерти македонского царя. Во время индийского похода Александр нашел в глухой деревушке маленький храм, в котором хранилась корона богов. Гордый македонянин потребовал корону у жрецов. «Берегись, – предупредил его верховный жрец, – эту корону может надеть только тот, в чьих жилах течет кровь богов. Человек же, прикоснувшись к черной короне, упадет замертво».

Уверенный в своем божественном происхождении, Александр посмеялся над словами жреца и, надев корону, вышел на ступени храма. Вдруг великий полководец пошатнулся и, потеряв сознание, упал на землю. Черная корона скатилась с его головы. Когда Александр пришел в себя, то оказалось, что он практически ничего не помнит о своих грандиозных планах. Пытаясь вернуть внезапно утраченную память, македонянин возвращается в Вавилон, еще через некоторое время, слабея от непонятной болезни, умирает. Выполняя последнюю волю своего царя, сподвижники Александра перевозят его тело в Египет и производят захоронение недалеко от храма Нейт. К сожалению, не нашлось ни одного документального подтверждения этой версии, и сегодня она считается всего лишь выдумкой известного писателя. Не говоря уже о том, что в Египте действительно существует символическая гробница Александра Македонского, но тела этого великого человека в ней нет. Хотя, по свидетельствам многих исторических документов, именно в царстве Египетском следует искать останки великого завоевателя.

Александр Македонский в битве. Барельеф с так называемого саркофага Александра

Вторая версия принадлежит американской писательнице и историку Адрин Мэйор. Изучая историю происхождения биотерроризма и химического оружия, она выдвинула предположение, что смерть великого полководца не была случайностью. Против Александра Македонского неоднократно составлялись заговоры, в том числе и среди его ближайшего окружения. И, счастливо избежав смерти от меча, император вполне мог пасть жертвой яда на одном из пиров. Тем более что первые признаки неизвестной болезни появились у него сразу же после одного из многочисленных застолий. Вернувшись после одного из таких пиршеств во дворец, Александр почувствовал жар. Он решил выкупаться, но от слабости был вынужден прилечь тут же в купальне. Вечером следующего дня у него был второй приступ болезни. С каждым днем состояние царя ухудшалось, и спустя две недели он умер.

Эта версия гибели великого полководца, несмотря на свою правдоподобность, также не нашла поддержки со стороны исследователей, изучающих эпоху правления Александра Македонского. Историки почти единогласно придерживаются другого мнения о причинах смерти императора.

Последняя из версий, касающаяся смерти Александра и насчитывающая наибольшее число сторонников, говорит о том, что македонянин погиб не от яда и не из-за гнева оскорбленных богов. В одном из своих походов завоеватель заразился тропической малярией. Болезнь медленно подтачивала силы его могучего организма, пока наконец один из приступов не подкосил этого сильного и неукротимого человека.

Несмотря на расхождение во мнениях по поводу версии о смерти Александра, многие историки сходятся в одном: каковы бы ни были причины гибели великого полководца, его гробницу следует искать в Египте – стране, в которую Александр пришел не как завоеватель, а как освободитель. Только благодаря ему египтяне смогли избавиться от персидского ига. Тем более что он очень бережно относился к религии Египта и даже иногда сам просил совета

у египетских оракулов. За время своего пребывания в этой стране Александр Македонский основал на побережье Средиземного моря город Александрию, который стал впоследствии крупнейшим торговым и культурным центром эллинского мира. Признав божественного полководца своим правителем, египтяне безоговорочно подчинились сподвижнику и другу Александра Птолемею Лагу, которого великий полководец оставил управлять страной. Именно Птолемей настоял на том, чтобы тело императора было погребено рядом с основанным им городом Александрией. (Сам великий полководец завещал похоронить себя в оазисе Сива, где жрецы признали его происхождение от Амона. Но его последняя воля не была исполнена.) После смерти завоевателя между диодохами начались споры за обладание телом своего военоначальника, так как всем было очевидно, что тот, кто воздвигнет в своей стране усыпальницу Александра, будет официально признан его преемником. В связи с этим Птолемей, первым осознавший эти перспективы, увез саркофаг с телом сначала в Мемфис, а затем в Александрию и спрятал его в подземной гробнице. Там саркофаг пребывал в течение трех столетий.

В 30-м году до н. э. в месте последнего упокоения легендарного полководца побывал римский император Август, захвативший Александрию. А через некоторое время солдатский император Септимий Север приказал замуровать подземную гробницу, и с тех пор никто не мог ее найти. Поиски таинственной гробницы продолжаются и в наше время. Были предприняты неоднократные попытки исследовать могильный комплекс Александра в Египте. Но, несмотря на все предпринятые усилия, ученые не обнаружили ничего, кроме мозаичного барельефа, на котором был отображен лик великого полководца. Многие годы археологи пытались выведать эту тайну у древней египетской земли. Но первая версия о возможном месторасположении гробницы Македонского возникла только в XX столетии. Пытаясь найти следы некоторых бесследно пропавших городов, археологи случайно обнаружили очень интересные вещи, которые, возможно, помогут пролить свет на местонахождение могилы Александра.

В маленькой египетской бухте у мыса Абукира были обнаружены находящиеся на дне Средиземного моря памятники древней цивилизации. Их нашли французские морские археологи во главе с Франком Годдио.

Первые следы затонувших городов были обнаружены в 1996 году во время проведения подводных поисков в районе Абукира, который, согласно древним источникам, был связан каналом с Александрией. Но задолго до этого археологи и историки пытались с помощью многочисленной исторической литературы пролить свет на местонахождение городов Канопуса, Менотиса и Гераклиона, о которых упоминалось в многочисленных текстах. Вместе с Александрией они составляли один из крупнейших культурных и торговых центров того времени. Местонахождение этих городов помогла установить сделанная французскими археологами и геофизиками электронная карта, которая в мельчайших деталях отражала рельеф дна бухты. Далее за дело взялись морские археологи.

Изучив морское дно в радиусе десяти километров, они обнаружили многочисленные памятники, относящиеся к фараонскому, эллинистическому и римскому периодам истории. Гранитные скульптуры, фрагменты базальтовых статуй, золотые монеты и ювелирные украшения – все это часть памятников древней цивилизации. Их возраст превышает 2, тысячи лет. Поднятые на поверхность земли, они поражают и шокируют одновременно. При взгляде на древние находки создается ощущение, что неумолимое время совершенно не коснулось этих прекрасных творений рук человеческих. Все это вызывает ощущение могущества и великолепия истории. Но больше всего удивляет тот факт, что скульптуры, пролежавшие не одну сотню лет под слоями песка, прекрасно сохранились. И те незначительные разрушения, которые были причинены многочисленным находкам, по словам археологов, носят не временной характер. Они скорее вызваны механическими повреждениями (ученые считают, что эта древняя цивилизация погибла в результате сильного землетрясения, которое стерло с лица земли сразу несколько городов).

Среди останков древних городов было найдено несколько саркофагов. Эта находка натолкнула археологов на мысль, что, возможно, среди этих памятников находится могила великого полководца Александра Македонского. Но это всего лишь одна из версий. Существуют и другие мнения. Некоторые историки считают, что замурованная подземная усыпальница вполне могла находиться не в Египте, а в Самарканде (Узбекистан). Именно там находится знаменитая мечеть пророка Даниила, в которой хранится рука пророка. Так вот, мнение, что мечеть пророка Даниила построена на месте мавзолея Александра, до сих пор бытует среди местного населения.

Еще одну теорию выдвинула греческий археолог Лиана Сувалидис. Производя раскопки возле Сивы в 1990 году, она наткнулась на очень крупный могильный комплекс. Его постройка и росписи на стенах, по мнению экспертов, не характерны для египтян. Вскрыв гробницу, археологи обнаружили алебастровый саркофаг, сделанный, судя по всему, не в Египте, барельеф с восьмиконечной звездой (личным символом Александра) и три стелы с надписями на древнегреческом языке. На главной стеле было написано: «Александр Амон-Ра. Во имя почтеннейшего Александра я приношу эти жертвы по указанию бога и переношу сюда тело, такое же легкое, как самый маленький щит, в то время, когда я являюсь господином Египта. Именно я был носителем его тайн и исполнителем его распоряжений, я был честен по отношению к нему и ко всем людям. И так как я последний, кто еще остался в живых, то здесь заявляю, что я исполнил все вышеупомянутое ради него. Птолемей Лаг». Воодушевленные такой находкой, археологи решили продолжить раскопки, но египетские власти по непонятной причине воспротивились этому. В результате так и не выяснено, является ли этот могильный комплекс легендарной могилой Александра или же тело завоевателя следует искать в другом месте.

И наконец, последнее предположение о месте нахождения легендарных останков базируется на сообщении Красимиры Стояновой, племянницы болгарской ясновидящей Ванги. В своей книге «Правда о Ванге» она пишет, что однажды ей в руки попал листок, исписанный странными иероглифами. Человек, принесший его, утверждал, что здесь написано о месте нахождения древнего клада и что только Ванга способна прочитать эту надпись. Заинтересовавшись, Красимира показала листок слепой пророчице, и та, подержав его в руках, произнесла следующее: «Этот текст никто не сможет прочесть сегодня. И текст и карта копировались уже не раз: от поколения к поколению пытаются люди открыть тайну текста. Но расшифровать его не может никто. А речь в этом документе идет вовсе не о тайных сокровищах, а о древней письменности, до сих пор не известной миру. Такие же иероглифы начертаны на внутренней стороне каменного гроба, спрятанного глубоко в земле тысячи лет назад. И даже если случайно найдут саркофаг, то не смогут прочитать письмена. Этот саркофаг спрятан в нашей земле людьми, пришедшими из Египта». Слова Ванги были крайне туманны, впрочем, как любое пророчество, но если учесть, что Ванга жила в городе Рулите, который находится всего в 100 километрах от Пеллы (древняя столица Македонии), то можно предположить, что она имела в виду так и не найденный саркофаг с телом Александра Македонского. И может, действительно время для разгадывания этой загадки еще не пришло.

Финикийцы и тайны двух океанов

Прибыли хитрые гости морей, финикийские люди,

Мелочи всякой привезши в своем корабле

чернобоком…

Гомер. Илиада

Что мы знаем и чего не знаем о финикийцах

В древности на восточном берегу Средиземного моря жил трудолюбивый и предприимчивый народ – финикийцы. Так их именуют благодаря грекам, сами же они называли себя хананеями, а свою землю Ханааном. Финикийцы относятся к северо-западной группе семитских племен и по происхождению и языку очень близки к евреям.

Ханаан был страной гористой, поэтому земель,5 годных для обработки, не хватало. Тем не менее финикийцы нашли выход из положения – они таскали землю на склоны гор вручную, в корзинах, и на получившихся террасах сажали растения. Но даже это не спасало изобретательных сынов Ханаана от голода: население росло, и финикийцы все больше и больше зависели от моря. Они умели делать лодки из стволов кедра, поэтому могли ловить рыбу, хотя далеко от берега не отплывали. Но настоящими мореходами финикийцы стали, когда научились строить небольшие крепкие корабли и отправились в соседние страны. Нынешние историки часто называют хананеев самыми искусными мореходами древности. Но вопрос о том, как далеко плавали их суда, до сих пор остается открытым.

В морях двух океанов

Следуя вдоль берегов Ханаана на юг, мореплаватели попали в устье Нила. Так они начали торговать с Египтом. Эта торговля была выгодна обеим сторонам. Вино и оливковое масло – то, чем богата была Финикия благодаря упорному труду земледельцев, – египтяне покупали охотно. Был и «живой товар» – рабы, что в те времена никого не смущало. Ведь тростниковые лодки, которые умели строить жители долины Нила, не выдерживали никакой конкуренции с финикийскими судами – в Египте не росли деревья, из толстых прямых бревен которых можно было бы построить настоящие корабли. Но особенно желанным товаром стал кедр, за который египтяне платили чужеземцам золотом.

Ханаан торговал не только с Египтом. Финикийские караваны шли в Междуречье и соседние маленькие государства в Сирии и Палестине. К тому же египтяне поведали финикийцам, что за пустыней к востоку от Нила находится «Великое зеленое море». (Именно оно по иронии судьбы теперь именуется Красным.

Египетские воины. Экспедиция в Пунт

Его нынешнее название дано, вероятно, из-за сезонного окрашивания воды в красноватый цвет благодаря микроскопическим водорослям Trichodesmium erythraeum.)

«Великое зеленое море» соединял с Нилом длинный канал. Финикийцы воспользовались им и вошли в неведомые воды. Вскоре они поняли, что «Великое зеленое море» ведет в океан. На восточном берегу моря финикийцы торговали с жителями Аравии, которые привозили из Индии алмазы, пряности и черное дерево. Есть сведения, что для египтян сыны Ханаана ходили даже в загадочную страну Пунт.

Страна Пунт была известна египтянам испокон веков. Оттуда привозили рабов, черное дерево, благовония, в том числе ладан, черную краску для глаз, слоновую кость, ручных обезьян, золото и шкуры экзотических животных. Но самым главным товаром, который корабли доставляли из страны Пунт, была мирра, необходимая для религиозных церемоний, а также мирровые деревья.

Слово «Пунт» переводится как «страна богов». Согласно египетским источникам, в этом дивном краю, где солнце восходит раньше, чем в Египте, климат приятен, земля плодородна, а растительность обильна. Поэтому обитатели страны Пунт ведут жизнь легкую и приятную.

Египтяне посещали благодатную землю Пунт еще во времена Древнего царства. Первого путешественника в страну Пунт, имя которого мы знаем, звали Ханну. В 2750 году до н. э., в правление фараона Сакуре, экспедиция Ханну вышла из Коптоса на Ниле, перевалила через возвышенность к востоку от него, затем пересекла пустыню и вышла к Косейру – порту на побережье Красного моря. Отсюда Ханну и направился в загадочную страну, о местоположении которой ученые спорят по сей день. Неизвестно, как именно добиралась туда экспедиция Ханну – морем или же сушей, поскольку корабли, на которых египтяне возвращалась домой, Ханну построил уже в самой стране Пунт.

Когда отважный путешественник приплыл в Египет, он велел высечь на скале рассказ о своих подвигах. Приведем отрывок из него: «Я был послан, чтобы провести корабли в страну Пунт и доставить оттуда для фараона благовония. Я отправился из города Коптос. Его величество дал мне команду вооруженных людей, происходивших из южной страны Тебайда. Я прибыл в порт Себа и там построил грузовые корабли, чтобы отвезти назад разные товары. И я принес богатую жертву быками, коровами и козами. И когда я вернулся из Себы, у меня были товары, найденные мной в портах Священной Страны (Пунта). Я вернулся назад по дороге через Уак и Роан и привез с собой драгоценные камни для храмов. Такое дело было совершено впервые с тех пор, как существуют фараоны…»

Французский писатель и путешественник Франсуа Бальзан утверждает, что египтяне перестали путешествовать в страну Пунт в середине третьего тысячелетия до н. э., после правления фараона Пепи II. В период Среднего царства экспедиции в эту дивную страну возобновились и продолжались до нашествия гиксосов в XVII–XVI веках до н. э. В начале XV века до н. э. традицию возродила царица Хатшепсут. Ее путешествие в страну Пунт стало известно потомкам благодаря рельефам храма в Дейр эль-Бахри, которые рассказывают об этой кампании со всевозможными подробностями.

Художники изобразили флот Хатшепсут – пять кораблей, снаряженных по приказу царицы в 1482–1481 годах до н. э. Этот небольшой караван прошел по Нилу, миновал канал и, выйдя из порта Эль-Кусейр в Красном море, направился на юг. Экспедицией руководил темнокожий военачальник Нехси. Кроме него, в путь отправились послы, каждый со своей свитой – представители Хатшепсут в чужой стране. Торговцы сопровождали драгоценные египетские товары, которые они надеялись обменять на заморские диковинки. Корабли были доверху нагружены изделиями искусных ремесленников – оружием, украшениями, зеркалами, а также вином, которое везли в глиняных кувшинах. Послов и торговцев охраняли вооруженные до зубов воины – мало ли что может приключиться в пути. Кроме пассажиров, на кораблях были гребцы. Если на море был штиль, они управляли судами при помощи весел.

Рельефы храма в Дейр эль-Бахри повествуют о том, что же было дальше. Караван шел на юг, пока на горизонте не показался плоский песчаный берег с редкими пальмами. Чуть дальше от кромки воды виднелись дома на сваях, характерные для Африки. На рельефах можно разглядеть и некоторые особенности ландшафта страны Пунт: неподалеку от берега высятся горы. Художники изобразили также леса благовонных деревьев и животных – пантер, обезьян, жирафов.

Что же можно сказать о жителях страны Пунт? Они были довольно высокими, курчавыми, с окладистыми бородами. Сохранились и изображения правителей Пунта. Примечательно, что у супруги правителя нижняя часть тела очень полная. Это явление – преимущественное отложение жира на ягодицах – ученые называют стеатопигией (от греч. stear – «жир» и pyge – «ягодицы»). Такое развитие жировой прослойки генетически заложено у некоторых народов Африки и Андаманских островов.

Высоких гостей принимали со всевозможными почестями. На берег пришли посланцы правителей Пунта, и после приличествующего случаю обмена любезностями стороны перешли к делу. Роль «магазина» выполнял огромный шатер, который соорудили специально для товаров. Обмен прошел успешно, и вскоре невольники уже тащили на борт слитки золота и серебра, красное и черное дерево, мирру и прочие благовония, слоновую кость, вьюки со шкурами. Нагруженные экзотическими товарами, корабли Хатшепсут благополучно вернулись домой.

Исследователи полагают, что путешествия в страну Пунт продолжались и при фараонах Тутмосе III, Аменхотепе II, Хоремхебе и Рамсесе II, а возможно, и при Рамсесе III. А дальше след, ведущий в заветную землю, теряется. Ученые по сей день не знают, где же находилась загадочная страна.

Бытует множество версий, самой нелепой из которых, пожалуй, является попытка отождествить Пунт с Индией. Противоречия очевидны: на рельефах храма в Дейр эль-Бахри мы видим множество деталей, прямо указывающих на Африку. Среди них форма жилищ, животные и женщина со стеатопигией. Кроме того, корабли знаменитой царицы плыли на юг, а Индия расположена на востоке от Египта.

Некоторые исследователи считают, что в Африке Пунт следует искать, например, на территории современной Эфиопии. В качестве доказательств приводят внешнее сходство жителей таинственной страны с абиссинцами[1]. Правда, стеатопигия характерна для Южной Африки. Но ведь правительница страны Пунт могла быть уроженкой других земель. Согласно еще одной гипотезе, загадочная страна находилась чуть южнее – в Сомали. В наше время большинство ученых считают, что Пунт располагался где-то на территории современных Сомали, Эритреи[2] и части суданского побережья.

Путешествия финикийцев не ограничивались Индийским океаном. Плавая по Средиземному морю, они обогнули Малую Азию и оказались в другом море – Эгейском. Жители островов с удовольствием покупали у заморских гостей железные изделия и яркие ткани. Островитяне оказались наивными, чем не преминули воспользоваться финикийские моряки – они заманивали несчастных на корабли, а потом продавали в рабство на невольничьих рынках Востока. Конечно, вскоре финикийцы приобрели в Эгейском море дурную славу, но именно у них греки научились искусству строить корабли и ориентироваться по звездам.

Финикийские мореходы продвигались все дальше и дальше на запад. Они дошли до Балеарских островов, а затем до Испании – «Страны Мрака», как они ее называли: Испания находится на запад от Финикии, то есть в той стороне, где заходит солнце. В Испании можно было разжиться серебром. Существует такое предание: однажды финикийцы выторговали столько серебра, что их корабли не могли поднять его на борт. Тогда купцы сгрузили все товары, которые стоили дешевле серебра. Но все равно драгоценного металла оставалось слишком много. Изворотливые торговцы все-таки нашли выход из положения: они выбросили якоря своих кораблей и отлили новые – серебряные.

Обогнув Испанию, финикийцы увидели, что она отделяется от Африки узким проливом, по обе стороны которого возвышаются остроконечные скалы. Именно через эти «ворота», решили они, и спускается, завершив дневной путь, бог лучезарного солнца Мелькарт. Поэтому финикийцы назвали скалы Столбами Мелькарта. Древние греки знали их как Столбы Геракла. Согласно одной версии мифа, Геракл, выполняя задание царя Эврисфея доставить коней с острова Эрифия, который лежал далеко на западе в океане, прошел всю Европу, затем Африку и оказался на краю света. Здесь он и поставил две скалы: одну на африканском берегу, а другую на европейском. В другом варианте Геракл раздвинул горы, закрывавшие выход в океан, и создал пролив.

Сейчас эти скалы на противоположных берегах Гибралтарского пролива у выхода в Атлантический океан называются Гибралтар и Сеута. А выражение «Геркулесовы столпы» («Столбы Геракла») стало нарицательным и означает предел чего-либо, крайнюю точку.

Дидона – основательница Карфагена

На «краю земли» финикийцы основали около 1104 года до н. э. колонию Гадир – современный Кадис. Из Гадира финикийские мореходы плавали на юг, вдоль западного побережья Африки, и на север, вдоль берега Испании. Их корабли дошли до «островов», которые финикийцы назвали Касситеридами, или Оловянными. Здесь они покупали олово, необходимое для выплавки бронзы. Считается, что это были берега полуострова Бретань, где в древности были залежи этого металла.

А еще дальше лежали земли, богатые «золотом севера», – на берегу холодного Балтийского моря отважные моряки меняли свои товары на куски янтаря.

Конечно, Гадир был не единственной финикийской колонией. Около 1100 года до н. э. в Северной Африке близ мыса Аполлона и западного рукава реки Баградаса была основана Утика. Примерно тогда же на карте мира появились Гадрумет и Лептис, расположенные на восточном побережье Туниса, Гиппон на территории современного Алжира и Ликc на Атлантическом побережье современного Марокко. Но самой известной колонией финикийцев стал легендарный Карфаген.

Путешествуя на запад вдоль побережья Африки, они обнаружили большой залив. Песчаная отмель в глубине залива образовала естественную гавань. Место было очень удобным, поэтому здесь много раз останавливались купцы из финикийского города Тира. Здесь впоследствии и построили великий город, который стал центром огромного государства, существовавшего в VII–II веках до н. э.

То, что Карфаген был основан выходцами из Тира – научный факт. Но кому именно принадлежит эта честь? Античные авторы говорят, что не то в 826-м, не то в 814 году до н. э. к берегу Тунисского залива подошли корабли женщины по имени Элисса. Также она известна под именем Дидоны. В одном греческом словаре имя Дидона переводится с финикийского как «блуждающая» (πλανητις). Согласно Вергилию[3], Дидона бежала сюда после того, как ее брат Пигмалион – царь Тира – убил ее мужа Сихея, чтобы завладеть его богатством.

В окрестностях будущего Карфагена жили ливийские племена. К предводителю одного из них, Гиарбу, и обратилась, по преданию, Дидона. «Мои спутники утомлены долгим плаванием, – сказала она. – Им надо собраться с силами, прежде чем отправиться в путь». Дидона готова была купить столько земли, сколько может охватить бычья шкура. Гиарб согласился – подумаешь, какая малость! Но Элисса-Дидона перехитрила его. Она велела разрезать шкуру на тонкие полоски. Растянув их на холме, финикийцы очертили место, вполне достаточное для постройки крепости. Договор есть договор, и пораженный Гиарб отдал эту землю Дидоне. Холм и цитадель на нем назывались с тех пор Бирса – «шкура». На этом холме колонисты нашли конскую голову и сочли это счастливым предзнаменованием. Поэтому на карфагенских монетах часто изображался конь – символ могущества Карфагена.

Царица Элисса через несколько лет покончила с собой. Вергилий рассказывает романтическую историю: Дидона взошла на костер из-за несчастной любви к троянцу Энею, который бросил ее, чтобы продолжить свой путь. А римский историк Юстин, живший предположительно в III веке, пишет, что царица погибла из-за притязаний Гиарба. Он требовал ее руки, а в случае отказа грозил чужакам войной. Загнанная в угол, несчастная Дидона бросилась на меч.

А Карфаген (по-финикийски «Карт-Хадашт» – «Новый город») со временем приобрел огромное влияние. В VIII веке до н. э. Финикия была захвачена Ассирией, а в 38 году до н. э. перешла под власть персов. Затем финикийские колонии Западного Средиземноморья получили независимость и объединились под эгидой Карфагена.

Мифические времена, когда власть финикийцев ограничивалась пределами Бирсы, были давно забыты. Карфаген захватил и присоединил к своим владениям берега Африки, населенные дикими племенами. Со временем карфагеняне не только остановили греческую колонизацию, но и отняли у греков западную часть Сицилии. Корсика, Сардиния и Мальта также достались Карфагену. Пунийцы (так римляне называли финикийцев – жителей североафриканских колоний, хотя, в сущности, этнический состав карфагенян был к тому времени уже довольно пестрым) прибрали к рукам Балеарские острова, а в Испании подчинили более раннюю финикийскую колонию – Гадир. И все это на глазах могущественного Рима!

Карфаген мешал Риму установить контроль над Средиземным морем. В ходе Первой (264–241 гг. до н. э.) и Второй (218–201 гг. до н. э.) Пунических войн Рим сильно потеснил соперника. И тем не менее римский политик Катон Старший[4] заканчивал каждое свое выступление в сенате словами: «Карфаген должен быть разрушен!» Мечта Катона сбылась через три года после его смерти – в 146 году до нашей эры, когда в ходе Третьей Пунической войны римский полководец Сципион Эмилиан захватил Карфаген. «Огонь сжигал все и перекидывался с дома на дом, а люди не постепенно разбирали здания, но, навалившись все разом, обрушивали их. От этого грохот еще более усиливался, и все вместе с камнями вываливались на середину улиц, вперемешку и мертвые и живые, в большинстве старики, женщины и дети, которые прятались в укромных местах домов; одни раненые, другие полуобнаженные, они испускали жуткие вопли.

Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, испытывали огромные страдания, ломая кости и разбиваясь насмерть. Но этим их мучения не кончались; сборщики камней… расчищали дорогу для пробегавших солдат, одни – топорами и секирами, другие – остриями крючьев сбрасывая мертвых и еще живых в ямы, таща их и переворачивая железом, как бревна и камни.

Люди, точно мусор, заполняли рвы… Лошади на скаку разбивали им лица и черепа, не потому, что всадники этого хотели, но из-за спешки. По этой же причине так делали и сборщики камней; трудность войны, уверенность в близкой победе, быстрое передвижение войск, военные центурионы, пробегавшие мимо со своими отрядами, сменяя друг друга, – все это делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели», – писал древнеримский историк Аппиан Александрийский. Шесть дней шли бои на улицах Карфагена. Город был сожжен и разрушен. Римляне вспахали его территорию плугом и засеяли солью в знак того, что тут никто никогда не должен селиться.

Прошло чуть больше ста лет, и римляне решили основать на месте Карфагена колонию. Ее назвали «Colonia Julia Carthago» («карфагенская колония Юлия») в честь Юлия Цезаря. Римские инженеры сровняли вершину Бирсы и построили храмы и общественные здания. Через некоторое время город вновь утопал в роскоши, но это был уже совсем другой Карфаген. Прежний – мифический и реальный – погиб навсегда.

Финикийцы в новом свете?

Конечно, древняя история полна загадок. Но до сих пор мы говорили о фактах, которым ученые способны дать оценку: царица Дидона – персонаж скорее мифический, чем реальный, а страна Пунт, вероятнее всего, берег современного Сомали. Но попадаются задачки и потруднее. Вот одна из них: побывали ли жители Карфагена в Америке? Следы присутствия пунийцев в прибрежных водах Атлантики действительно есть. В 1749 году на одном из Азорских островов – Корву – обнаружили кувшин с карфагенскими монетами 330–320 годов до н. э. Но продвинулись ли отважные мореходы дальше на запад?

В прессе и научно-популярной литературе то и дело появляются рассказы о том, как какой-нибудь исследователь нашел неоспоримые доказательства пребывания финикийцев в Новом Свете. К этим свидетельствам – надписям или предметам – ученые относятся скептически. И их предубеждение вполне понятно – каждый раз повторяется одна и та же история: «неоспоримые доказательства» оказываются изготовленными руками мошенников.

Приведем несколько примеров. В 1869 году на берегу реки Онондаги в штате Нью-Йорк откопали громадную каменную статую со стершейся финикийской надписью. Однако вскоре выяснилось, что это подделка. Не вызвал особых сомнений в неподлинности и другой артефакт – плита с финикийскими письменами, найденная в 1874-м в Параибе на территории Бразилии. Прошел год и снова сенсация: в том же Параибе обнаружили якобы настоящую финикийскую надпись! За ее подлиность ручался наивный директор Национального музея в Рио-де-Жанейро – доктор Владислав Нетто. Вот содержание этой надписи. Несколько человек спаслись во время гибели Карфагена и переправились через океан. Некоторые из них, в том числе предводитель, погибли, а авторы этого послания живы, но их подстерегает смерть из-за невыносимой жары. Конечно, доктор Нетто никакого отношения к подделке не имел: просто, по-видимому, был романтиком и очень хотел верить, что находка – подлинник. Но через несколько лет другой ученый, один из лучших знатоков финикийской письменности, немецкий профессор Литтман увидел факсимиле этой надписи. Выяснилось, что ничего нового нет под солнцем: это был слегка измененный вариант первой фальшивки из Параибе.

Но на этом история «Бразильского камня» не заканчивается. Следующий вариант надписи из Параибе приобрел известность почти через сто лет. Копию очередного «неоспоримого доказательства» обнаружили в старых бумагах американского репортера Уильберформа Имса, к тому времени давно покойного. Историк из университета Брандейса в США профессор Сайрус Гордон прочитал послание финикийцев, датировал его VI веком до н. э. и сделал перевод: «Мы – сыны Ханаана из Сидона, города царя. Торговые дела завели нас на этот далекий берег, в край гор. На 19 году (правления Хирама, нашего могущественного царя) мы принесли в жертву великим богам и богиням юношу. Мы отплыли из Эзион-Гебера в Красное море и отправились в путешествие на 10 судах. Два года все вместе мы плыли по морю вокруг земли Хам (Африка), но были разлучены рукой Ваала (штормом) – и уже не стало с нами наших товарищей. И так мы попали сюда, 12 мужчин и три женщины, на… берег, который покорился мне, адмиралу. Да благоприятствуют нам великие боги и богини!»

Выводы Гордона опроверг профессор из Гарвардского университета Фрэнк М. Кросс. Он заметил, что буквы, которыми сделана надпись, были в ходу в различные периоды истории Финикии, поэтому не могут сосуществовать в рамках одного текста, если, конечно, он не поддельный. Аромат тайны развеялся. Но в истории древних семитов все же есть еще одна загадка, над которой ученые ломают голову по сей день. Все началось с дружбы двух царей…

Копи царя Соломона

Об одном из них – библейском Соломоне, сыне Давидовом (он же герой арабских сказок Сулейман ибн-Дауд), – мы слышали с детства. Правитель объединенного Израильского царства в 96 —928 годах до н. э., в период его наивысшего расцвета, был настоящим мудрецом. Соломон – автор нескольких книг Священного Писания, а именно Песни Песней, Книги Притчей Соломоновых, некоторых псалмов, и, как полагает большинство ученых, Книги Екклесиаста, в которой есть такие слова: «Суета сует! Все – суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под Солнцем? Род проходит и род приходит, а Земля пребывает вовеки; восходит Солнце и заходит Солнце – и спешит к месту своему, где оно восходит; идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем – и возвращается ветер на круги свои; все реки текут в море, но море не переполняется – к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием; что было – то и будет, и что делалось – то и будет делаться, и нет ничего нового под Солнцем! Бывает нечто, о чем говорят: Смотри, вот, это – новое! – но это было уже в веках, бывших прежде нас! Нет памяти о прежнем – да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после!»

Этот царь прославился как справедливый судья. Вот о чем рассказывает одна притча. Вскоре после того как Соломон взошел на престол, к нему пришли две женщины и попросили их рассудить. Они жили в одном доме, и у каждой был грудной ребенок. Ночью одна из них задавила своего младенца и подложила его другой женщине, а ее ребенка – живого – взяла себе. Утром женщины начали спорить: «Живой ребенок мой, а мертвый твой», – утверждала каждая из них. Не придя к согласию, они отправились к царю. Соломон выслушал их и приказал принести меч. «Рассеките живого ребенка пополам и отдайте половину одной и половину другой». Одна из женщин испугалась и закричала: «Нет! Отдайте лучше ей младенца, но не убивайте его!» В то же время другая сказала: «Рубите, пусть не достанется ни ей, ни мне». Тогда Соломон принял решение: «Не убивайте ребенка, а отдайте его первой женщине: она его мать». Много удивительных историй рассказано о мудрости еврейского царя. Так, например, на его знаменитом кольце было начертано: «Все проходит», а на внутренней стороне была еще одна надпись: «И это пройдет». Таков был царь Соломон.

А другого царя, о котором пойдет речь, звали Хирам. Хирам I Великий был финикийцем – царем тирским и библским. Тир при нем достиг своего расцвета. Хирам был в дружественных отношениях с отцом Соломона Давидом, и, как говорит Библия, отправил к Давиду плотников и снабдил его кедровыми деревьями для постройки его дворца в Иерусалиме. Когда на престол взошел Соломон, Хирам прислал к нему посольство. Соломон в это время приступил к постройке Иерусалимского храма и попросил финикийского царя о содействии. цари заключили между собой союз. Хирам присылал Соломону кедровые и кипарисовые деревья, золото, а также каменщиков и плотников. Среди финикийцев, прибывших к Соломону, был человек по имени Хирам-Авий. Он стал начальником строительства. Знаменитый еврейский историк I века н. э. пишет о дивном искусстве Хирама-Авия следующее: «Этот человек был знатоком во всякого рода мастерствах, особенно же искусным художником в области обработки золота, серебра и бронзы, ввиду чего он и сделал все нужное для украшения храма сообразно желанию царя Соломона. Этот-то Хирам соорудил также две медные колонны для наружной стены храма, в четыре локтя в диаметре. Высота этих столбов доходила до восемнадцати аршин, а объем до двенадцати локтей. На верхушку каждой колонны было поставлено по литой лилии вышиною в пять локтей, а каждую такую лилию окружала тонкая бронзовая, сплетенная как бы из веток сеть, покрывавшая лилию. К этой сети примыкало по двести гранатовых яблок, расположенных двумя рядами. Одну из этих колонн Соломон поместил с правой стороны главного входа в храм и назвал ее Иахин, а другую, которая получила название Воаз, он поставил с левой стороны. Затем было вылито и медное «море» в форме полушария. Такое название – «моря» – этот сосуд для омовения получил благодаря своим объемам, потому что он имел в диаметре десять локтей, а толщина была в ладонь. Дно этого сосуда в середине покоилось на подставке, состоявшей из десяти сплетенных медных полос, имевших вместе локоть в диаметре. Эту подставку окружало двенадцать волов, обращенных по трое во все четыре стороны света и примыкавших друг к другу задними конечностями, на которых и покоился во всей окружности своей медный полушаровидный сосуд. «Море» это вмещало в себя три тысячи батов. Вместе с тем мастер Хирам соорудил также десять бронзовых четырехугольных подставок для сосудов, которые назначались для омовений. Каждая такая подставка имела пять локтей длины, четыре ширины и шесть высоты, и каждая из них была устроена и украшена резьбою следующим образом: вертикально были поставлены по четыре четырехугольные колонки, которые соединялись между собою поперечными пластинками (планками), образовавшими три пролета, из которых каждый замыкался столбиком, опиравшимся на нижнюю раму всей подставки. На этих столбиках были сделаны рельефные изображения где льва, где вола, а где и орла. Такие же рельефные изображения, как и на средних колонках, имелись также на крайних столбах. Вся эта подставка покоилась на четырех подвижных литых колесах, диаметр которых вместе с ободом доходил до полутора локтей. Всякий, кто смотрел на окружность этих колес, не мог не удивиться тому, как искусно они были пригнаны и прилажены к боковым столбам подставки и как плотно они прилегали к основе этой подставки. Верхние концы основных крайних столбов заканчивались ручками наподобие вытянутых вперед ладоней, а на этих последних покоилась витая подставка, поддерживавшая умывальник, в свою очередь опиравшийся на колонки с рельефными изображениями львов и орлов, причем весь верх этой подставки был так искусно скреплен между собою, что на первый взгляд казался сделанным из одного куска. Между рельефными изображениями указанных львов и орлов выделялись также рельефные финиковые пальмы. Таков был характер означенных десяти подставок для сосудов. Затем Хирам сделал и самые десять умывальниц, круглых медных сосудов, из которых каждый вмещал в себе по сорока батов. Глубина каждого сосуда доходила до четырех локтей; такой же величины был и диаметр их от края до края. Эти умывальницы он поставил на означенные десять подставок, получивших название мехонот. Пять умывальниц было помещено налево, то есть от храма, с северной стороны его, и столько же с правой, то есть с южной стороны, если обратиться лицом к востоку. Тут же было вмещено и «медное море». После того как эти сосуды были наполнены водою, царь назначил «море» для омовения рук и ног священников, входивших в храм и собиравшихся приступить к алтарю, тогда как целью умывальниц служило обмывание внутренностей и конечностей животных, назначавшихся к жертве всесожжения. Затем был сооружен также медный алтарь для жертв всесожжения, длиною и шириною в двадцать локтей, а высотою в десять. Вместе с тем Хирам вылил из меди также все приборы к нему, лопаты и ведра, кочерги, вилы и всю прочую утварь, которая красивым блеском своим напоминала золото.

Царь Соломон в старости. Гравюра Г. Доре

Далее царь распорядился поставить множество столов, в том числе один большой золотой, на который клали священные хлебы предложения, а рядом бесчисленное множество других, различной формы; на последних стояли необходимые сосуды, чаши и кувшины, двадцать тысяч золотых и сорок тысяч серебряных. Сообразно предписанию Моисееву было сооружено также огромное множество светильников, из которых один был помещен в святилище, чтобы, по предписанию закона, гореть в течение целого дня; напротив этого светильника, который был поставлен с южной стороны, поместили у северной стены стол с лежавшими на нем хлебами предложения. Между обоими же был воздвигнут золотой алтарь. Все эти предметы заключались в помещении в сорок локтей ширины и длины, отделявшемся завесою от Святая святых. В последнем же должен был поместиться кивот завета».

Конечно, грандиозное строительство в столице и обустройство государства требовали пополнения казны. царь Соломон вел морскую торговлю. У него было множество кораблей в Тарсийском море, то есть в заливе Средиземного моря в Киликии, около города Тарса. Соломон закупал в разных землях серебро, золото, слоновую кость и рабов. Экспедицию в загадочную страну Офир Соломон снарядил также с помощью царя Хирама. Хирам прислал ему своих корабельщиков, знающих море, и вместе с подданными Соломона они отправились в путь. Оттуда моряки привезли, как сказано в третьей книге царств, четыреста двадцать или, как говорит вторая книга Паралипоменон, четыреста пятьдесят талантов золота. Эта цифра поражает воображение. У разных народов мера веса «талант» варьировалась, но принято считать, что у евреев 1 талант в библейские времена составлял 44,8 кг. То есть речь идет о 18–20 тоннах золота! Веком позже другой царь – Иосафат – тоже решил отправить корабли в Офир, но, как говорит Библия, они «разбились в Ецион-Гавере».

Следующую попытку предпринял, по-видимому, фараон Нехо II, правивший на рубеже VII и VI веков до н. э. Руководить экспедицией он, как и Соломон, поручил финикийцам. Корабли отправились на юг из порта на побережье Красного моря. До возвращения экспедиции Нехо не дожил. Но проживи он дольше, был бы разочарован: моряки вернулись ни с чем. Офир они не нашли, правда, обогнули Африку, что с точки зрения истории было огромным достижением. Вот как повествует об этом эпохальном событии Геродот[5]: «Ливия… по-видимому, окружена морем, кроме того места, где она примыкает к Азии; это, насколько мне известно, первым доказал Нехо, царь Египта… послал финикийцев на кораблях. Обратный путь он приказал им держать через Геракловы Столбы… Финикийцы вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному[6] океану. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю, затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикийцы обогнули Геракловы Столбы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю…), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне. Так впервые было доказано, что Ливия окружена морем». Но подробность, в которую Геродот не верит, как раз доказывает, что финикийцы действительно пересекли экватор и обошли вокруг африканского континента.

Но где же находилась таинственная страна Офир? По одной из самых популярных версий, финикийцы, миновав Красное море, взяли курс на юго-восток, обогнули полуостров Индостан и причалили где-то у восточных берегов Индии. Иосиф Флавий в I веке писал, что экспедиция Соломона отправилась «в страну, которая в древности называлась Софиром, а теперь именуется Золотой страной (она находится в Индии)». Безусловно, где же еще искать чудес, если не в Индии? Были также попытки связать с Офиром название индийского племени абхира. Но немецкий географ Рихард Хенниг считает индийскую версию сомнительной, поскольку тамошние правители «вряд ли разрешили бы каким-либо иноземным морякам заниматься разработкой залежей и запросто вывозить из страны богатейшие сокровища». А может быть, моряки Соломона не разрабатывали залежи, а просто обменяли на золото какие-то товары? B XVII веке немецкий ученый Бохарт высказал предположение, будто существовало два Офира – один в Аравии, а другой в Индии – и что флот Соломона предпринял плавание на цейлон. Название местности Дхофар в Аравии тоже казалось исследователям похожим на слово «Офир». На Аравийском полуострове таинственную страну искали в Сабейском царстве, а также между йеменом и Хиджазом. Однако через Аравию проходили караванные пути, а, значит, незачем было плыть морем. По той же причине маловероятна местность Миднац, находящаяся у залива Акаба, недалеко от Ецион-Гавера, из которого экспедиция Соломона отправилась в путь.

Из далекой Аравии к Соломону по торговому пути, который назывался Дорогой благовоний, прибыл груженный подарками караван правительницы Сабейского царства царицы Савской. Прослышав о Соломоне, она прибыла в Иерусалим испытать царя загадками и поразилась его мудрости. Согласно эфиопским преданиям, Соломон и царица Савская стали родоначальниками трехтысячелетней династии абиссинских императоров. Кроме того, существует эфиопская легенда, что царица родилась в стране Офир, и лишь в пятнадцатилетнем возрасте перебралась в Сабейское царство, где стала правительницей. Но где же находилась ее родина?

Марокканский путешественник Ибн-Баттута, около 133 года посетивший Софалу на территории современного Мозамбика, сообщил, что глубже в Юго-Восточной Африке лежит богатая золотом страна йо-уфи. В 60-х годах XIX столетия охотник Адам Рендерс обнаружил в Юго-Восточной Африке какие-то руины. Это было Великое Зимбабве – комплекс древних каменных сооружений. Через некоторое время Рендерс показал дорогу к ним немецкому геологу Карлу Мауху, который впервые описал это место. Он предположил, что здесь находился дворец царицы Савской. Позже Великое Зимбабве исследовал английский археолог Джеймс Т. Бент. Он утверждал, что город построили финикийцы или арабы. Однако в 1929 году другой известный археолог, англичанка Гертруда Кейтон-Том-сон, доказала, что руины имеют африканское происхождение. Она считала, что Великое Зимбабве было основано около 1130 года н. э. и существовало в течение двух-трех столетий, то есть страной Офир оно быть никак не могло.

Кстати, есть исследователи, которые полагают, что возможно, моряки Соломона причалили к берегу в районе Софалы и купили золото у туземных племен – ведь на территории современного Зимбабве действительно есть залежи золота.

Месторождения золота есть и в Эфиопии, поэтому в тех краях тоже искали загадочную страну Офир. Золото добывают и в Малайзии. Кроме того, считается, что Птолемей[7] называл «Золотым Херсонесом» полуостров Малакку. Значит, как полагают некоторые исследователи, располагался Офир где-то здесь. Однако нет никаких подтверждений тому, что таинственная страна находилась в Эфиопии или Малайзии. А Соломоновы острова, лежащие в Тихом океане к востоку от Новой Гвинеи, на самом деле не имеют к царю Соломону никакого отношения, да и золота здесь нет. Просто открывший эти острова в 1568 году испанец Альваро Менданья де Нейра принял желаемое за действительное и поверил, будто нашел наконец Офир.

А как же Америка? Неужели Офир искали везде, только не на ее удивительных землях? Конечно, нет. Один испанский конкистадор – Васко Нуньес де Бальбоа, который первым из европейцев пересек в 1513 году Панамский перешеек и добрался до берегов Тихого океана, – утверждал, что знает путь в страну Офир. Там «золото лежит у поверхности земли и его роют лопатами». Васко Нуньес де Бальбоа хотел отправиться туда, но не успел, поскольку скончался.

И даже в наши дни американскую версию не сбрасывают со счетов. В то, что страна Офир находилась в Перу, верил Джин Савой. Этого неординарного человека, безусловно, считают авантюристом. Кроме того, он был не профессионалом, а всего лишь любителем. Однако любителем потрясающе талантливым и упорным… Академичные ученые до конца его дней (а умер он совсем недавно, в 2007 году) то аплодировали ему, то обвиняли в некомпетентности и поспешности суждений. Журнал «People» назвал его настоящим Индианой Джонсом. Савой получил ряд наград от перуанского правительства, и, следует заметить, совершенно заслуженных.

Настоящее имя этого человека – Дуглас Юджин Савой. Он родился в 1927 году в городе Беллингем (штат Вашингтон). В 17 лет он уже воевал – был морским стрелком во время Второй мировой. После войны Савой работал журналистом и редактором газеты. Славу ему принесли путешествия в джунгли Перу. В 1964 году археолог-любитель нашел город Вилькабамбу – последнюю столицу инков, павшую в 1572 году.

Джин Савой продолжал работу и в 196 году исследовал другой затерянный город, на сей раз построенный индейцами чачапойя – Гран-Пахатен. Формально он не открыл его, а просто изучил и описал – за год до того руины обнаружили местные жители. Местный мэр сообщил о находке в Лиму, но столичные власти не обратили на это внимания.

В 1969 году неугомонный Джин построил камышовый плот древней конструкции, известный как «Пернатый Змей I». Вместе со своей командой Савой проделал путь вдоль берега Перу в Мезоамерику – он хотел доказать, что перуанцы и мексиканцы еще в древности могли поддерживать контакты друг с другом, и их культурные герои[8] – мифические Виракоча и Кецалькоатль – на самом деле один и тот же персонаж.

В 1977-м от берега отчалил «Пернатый Змей II». Он отправился из США на острова Карибского моря, потом в центральную и Южную Америку и наконец на Гавайи. Савой изучал ветры и океанические течения, искал морские пути в Америку, которыми, возможно, плавали древние.

Путешествуя на своих экзотических «судах», Джин показал себя великолепным мореплавателем, но его снова манили джунгли. В 1984-м он возвращается в Перу. Казалось, археолог ничего не боится: ни гепатита, которым болел во время странствий, ни змей, хотя они не раз его кусали, ни вооруженных партизан, недаром его кумиром был Эрнест Хемингуэй, который вел жизнь, полную приключений. В 198 – м Савою улыбнулась удача: он нашел еще один памятник культуры чачапойя – огромный комплекс Гран-Вилайя в долине реки Уткубамба, простирающийся на сто квадратных миль. С 198 – го по 1994 год Савой организовал шесть экспедиций в Гран-Вилайя. В конце 1989-го он сделал удивительное открытие: на окраине города обнаружил пещеру, спрятанную высоко в скале, и в ней – большие плиты типа дольменов, покрытые надписями. Один из символов привлек внимание исследователя: он решил, что это знак, которым царь Соломон отмечал свои корабли, отправлявшиеся в страну Офир.

В 1997 году Джин Савой вновь отправился в морское путешествие. «Пернатого Змея III» строили два года. Каноэ-катамаран из красного дерева имел 73 фута в длину. Его половинки были связаны веревками, а устройство напоминало о доинкских и полинезийских судах. целью Савоя было доказать, что перуанцы могли плавать в открытом море. Каноэ Джина добралось из Перу до Гавайских островов за 42 дня.

С последним крупным открытием Савоя – Гран-Са-посоа – связана серия скандалов. В 1999 году он обнаружил в высокогорных лесах перуанского департамента Амазонас руины и предположил, что это доколумбов город Кахамаркилья, построенный все теми же чачапойя. Однако ученые опровергли доводы Савоя, ссылаясь на источники, в которых было указание на то, что Каха-маркилья – прежнее название современного высокогорного города Боливар. Кроме того, датские, немецкие и американские исследователи заявили, что давно знали о Гран-Сапосоа. В сентябре 200 года сын Джина Савоя, Шон, сделал заявление для агентства «Ассошейтед Пресс»: Гран-Сапосоа ограбили. После этого обвинения посыпались со всех сторон: научная общественность нападала как на правительство Перу, не способное обеспечить защиту ценного памятника истории, так и на Джина Савоя, который раструбил о Гран-Сапосоа в прессе и привлек к руинам внимание «черных археологов».

Резкой критике подвергли ученые и гипотезу Савоя о том, что Офир мог располагаться в Перу. Верить ли археологу-любителю? Судите сами.

Античные мореплаватели

Не боясь ни Сциллы ни Харибды

Поскольку финикийцы были прославленными мореходами, народы, жившие на берегах Средиземного моря, старательно учились у них. Но финикийцы умели хранить тайны. Боясь конкуренции, они не спешили раскрыть все секреты и даже пугали иноземцев разными страшными историями. Так, например, мифические Сцилла и Харибда, по распространенной версии, – плод буйной фантазии именно финикийских моряков. Вот как описывает этих чудищ Гомер. Скала Сциллы вздымалась высоко, ее острая вершина достигала неба и была вечно покрыта темными облаками. Посреди нее, на высоте, куда не долетают стрелы, зияла жуткая пещера, обращенная на запад: в ней и обитала ужасная Сцилла, оглашая окрестности лаем и визгом. У страшилища было двенадцать лап, а на косматых плечах подымалось шесть длинных гибких шей, увенчанных головами. Зубы Сциллы были очень острыми и располагались в три ряда. Сидя в своей пещере, чудовище выставляло все шесть голов наружу – так оно выслеживало добычу. Свесив лапы со скалы, Сцилла ловила дельфинов и других морских животных. А когда мимо ее обиталища проходил корабль, монстр разевал пасти и разом похищал с корабля по шесть человек. Харибда же обитала под второй скалой. Незримая водяная богиня три раза в день поглощала и извергала морскую воду, образуя опасный для путешественников водоворот. Сцилла и Харибда охраняли Мессинский пролив – пролив между Сицилией и Италией.

В представлении древних греков море и океан выглядели совсем иначе, чем на самом деле. В описании того же Гомера океан – это величайший в мире поток, в котором берут начало все реки, из него восходят солнце, луна и звезды. Согласно греческим мифам, у входа в океан стоял великий Атлант, который держал на плечах небесный свод – потому-то и называли они океан Атлантическим.

Греки были уверены, что берега океана населяют удивительные народы, а на его просторах затеряны чудесные острова, жизнь на которых напоминает сказку. Гесиод – знаменитый поэт и рапсод, то есть исполнитель эпических поэм, живший в VIII–VII веках до н. э., называл эти острова Блаженными. На них обитали легендарные герои – остатки «расы», которая предшествовала нынешним людям. Множество героев нашли смерть на полях великих сражений, таких как Троянская война, а тем, что остались, Зевс дал место на краю Земли – вдали от людей. Кипящий водоворотами океан окружает эти острова, и нелегко до них добраться. Ничто не нарушает спокойствия островитян – плодородная земля приносит им урожай плодов трижды в год, а плоды там медово-сладкие. Ни забот, ни печали не ведают герои.

Современному человеку трудно понять древних греков: о том, что подобных чудес на Земле нет и быть не может, знает даже ребенок, еще не знакомый со школьным курсом географии. Но в античности и средневековье о дивных островах – Островах Счастливых, Гесперидах и Елисейских полях – писали в научных трудах (и даже снаряжали туда экспедиции). В отличие от современного человека, всегда скептически настроенного по отношению к тому, что он читает или слышит, люди античности и средневековья доверяли книге. Вообразите, какова была сила авторитета, если в университетах учили, что у мухи восемь лапок – так по ошибке написал Аристотель в трактате «О частях животных», и никто не смел эти лапки пересчитать. Правда, педантичные ученые мужи обычно ссылались на источник, из которого почерпнули сведения о тех или иных народах, но сослаться можно и абстрактно: «говорят, что…». Так, например, Геродот пишет: «К западу от реки Тритона в пограничной с авсеями области обитают ливийцы[9]-пахари, у которых есть уже постоянные жилища. Имя этих ливийцев – максии. Они отращивают волосы на правой стороне головы и стригут их на левой, а свое тело окрашивают суриком. Говорят, будто они – выходцы из Трои. В их земле, да и в остальной части Ливии к западу гораздо больше диких зверей и лесов, чем в области кочевников. Ведь восточная часть Ливии, населенная кочевниками, низменная и песчаная вплоть до реки Тритона. Напротив, часть к западу от этой реки, занимаемая пахарями, весьма гористая, лесистая, с множеством диких зверей. Там обитают огромные змеи, львы, слоны, медведи, ядовитые гадюки, рогатые ослы, люди-песьеглавцы и совсем безголовые, звери с глазами на груди (так, по крайней мере, рассказывают ливийцы), затем – дикие мужчины и женщины и еще много других уже не сказочных животных».

Не боясь чудовищ и неизведанных стран, греки постепенно стали искусными мореплавателями. Это было обусловлено практической необходимостью: ни один город Греции не был удален от моря более чем на 90 км, большинство селений располагалось еще ближе к берегу. А было еще и множество островов и островков, на которых можно было жить вполне комфортно, если, конечно, иметь хорошие суда – ведь надо постоянно подвозить туда товары. А когда Средиземноморье и Причерноморье стали ареной греческой колонизации, колонии – Тарент, Сиракузы, Массалия, Трапезунд, Херсонес Таврический и другие – тоже потребовали регулярного снабжения, ведь многие из них находились от метрополии довольно далеко. Кроме того, колонии надо было защищать. Поэтому греческие корабли способны были выдержать конкуренцию даже с финикийскими. Доказательством тому служит битва при Саламине в 480 году до н. э., когда суда греков – триеры, то есть парусно-гребные корабли с тремя рядами весел – наголову разбили эскадру персидского царя Ксеркса, часть которой состояла из финикийских кораблей.

Известно также, что греки совершали далекие океанские плавания. Еще в VII веке до н. э. уроженец Самоса Колей, пройдя через Гибралтарский пролив, побывал на западном побережье Испании, в богатом городе Тартесе. А в VI веке до н. э. Эвтимен из Массалии исследовал Атлантическое побережье Северной Африки. Но самое знаменитое путешествие совершил в IV веке до. н. э. массалиот Пифей.

Тайна Пифея

Свое путешествие он начал из родного города Массалия (современный город Марсель на юге Франции), миновал Гибралтарский пролив, проплыл вдоль Атлантического побережья Пиренейского полуострова, вышел в Бискайский залив и прошел мимо берегов Галлии (современная Франция). Дойдя до берегов полуострова Арморика (нынешняя Бретань), этот отважный мореплаватель взял курс на Британию. Достигнув современного мыса Ленде-Энд (что в переводе значит «конец земли»), расположенного на юго-западной оконечности Британии, он обошел этот остров вокруг и вернулся в то же место. От берегов Шотландии поплыл к загадочному острову Туле, после чего через Северное море добрался до полуострова Ютландия (современная Дания), прошел в Балтийское море и оттуда вернулся в город Гадес на южной оконечности Пиренейского полуострова (современный город Кадис в Испании). Общая протяженность маршрута путешествия Пифея достигает приблизительно 125000 километров. Во времена Пифея это был подвиг человеческого духа. Даже расстояние, пройденное экспедицией Христофора Колумба, было значительно меньше, чем то, что преодолел Пифей, хотя он плавал в прибрежных водах.

По возвращении домой Пифей написал научный труд «Об Океане», в котором рассказал подробности своего путешествия. Будучи, как и многие древние ученые, энциклопедистом, Пифей занимался не только географией, но и другими науками. Благодаря глубоким познаниям в математике и астрономии он сумел с потрясающей точностью вычислить географическую широту родного города Массалии. Пифей создал передовую для своего времени теорию приливов и отливов: он проследил их связь с фазами Луны. К сожалению, теория Пифея не дошла до нас непосредственно, мы знаем ее только в пересказах других античных авторов. Кое-кто из древних использовал и другие выводы морехода из Массалии. В частности, полемизируя с Эвдоксом Книдским[10] о расположении звезд на полюсе мира, Гиппарх[11] приводит результаты астрономических наблюдений Пифея, которые тот проводил во время своего плавания в северных широтах.

Правда, спустя некоторое время, несмотря на доверие Гиппарха и Эратосфена[12], античные ученые стали относиться к труду Пифея скептически. Так, Полибий[13] сомневался, что небогатый и незнатный человек имел возможности для путешествия по окраинам ойкумены[14]. Современные исследователи совершенно обоснованно возражают Полибию. Во-первых, Полибий жил два столетия спустя после смерти Пифея, поэтому получить какие-либо достоверные сведения о бедности последнего он не мог. Во-вторых, Пифей посвящал много времени занятиям астрономией, что было бы невозможно, не будь у него денег. А в-третьих, чтобы разобраться, прав ли Полибий, надо рассмотреть причины, по которым люди того времени отправлялись в дальние странствия. Сигналом тронуться в путь могли быть, например, результаты гадания с помощью костей, внутренностей животных и полета птиц, ответы различных оракулов, выполнение обетов, данных богам по разным поводам, желание посетить тот или иной известный храм. Среди светских причин можно назвать дипломатические миссии и существовавший испокон веков шпионаж. Были еще военные походы. Греки жили в тесных долинах у подножия гор и на крохотных равнинах вдоль побережий. В мирное время население этих клочков земли быстро росло, появлялись «лишние люди», которым трудно было прокормиться от щедрот матери-природы. Эллины нашли выход – они расширяли греческий мир за счет земель варваров. В своем роде путешественниками становились также наемники, многие из которых получили хорошее образование. Участие греков в военных кампаниях на территории Персидской державы позволило получить ценные знания о землях и народах Ближней Азии. Во многом уже известными путями, в том числе благодаря таким воинам-ученым как Ксенофонт[15], пойдет на Восток армия Александра Македонского. «Вождь всех эллинов» был учеником самого Аристотеля. И знаменитый приказ «Армию – в каре, ослов и ученых – в середину» вполне мог прозвучать на два тысячелетия раньше, чем его отдал будущий император Франции Наполеон Бонапарт.

Иногда к научным открытиям приводило и просто желание увидеть своими глазами те чудеса и тайны, которыми полны неведомые земли. Но почему же отправился в путь наш герой Пифей? Не стоит забывать о том, что жители Массалии торговали ремесленными изделиями, товарами роскоши и винами, а кроме того, зарабатывали деньги как торговые посредники. Поэтому поиски новых рынков сбыта были очень важны для массалиотов. Их могли интересовать и новые источники сырья для греческих ремесленников (месторождения металлов, места залегания глин), а также леса с ценными породами дерева. Так почему же Полибий решил, что Пифей оплатил путешествие из собственного кармана? Он мог получить средства из казны полиса: исходя из практических соображений, граждане города вполне могли финансировать плавание своего храброго соотечественника.

Естественно, Пифей сочетал общественное и личное, коммерцию и науку. Однако несомненно, что в первую очередь он представлял интересы своего полиса, а не свои собственные. Массалиоты были известны как купцы далеко за пределами Западного Средиземноморья, и, конечно, монополия Карфагенской державы на торговлю со странами Атлантического побережья Европы была им не по вкусу. Балтийский янтарь, североевропейская пушнина и британское олово – вот в чем нуждалась Массалия.

Выполняя важное поручение, Пифей побывал на юге Британии и отметил, что местные жители гостеприимны и постоянно торгуют с купцами из других краев ойкумены. Он описал процесс добычи олова путем прорывания тоннелей и галерей и определил форму слитков олова как похожую на «астрагалы» – игральные кости. Пифея поразило хитроумие аборигенов: готовые слитки они перевозили по морскому дну во время отлива.

Посетил Пифей и страны Балтии, где своими глазами видел, как местные жители используют драгоценный янтарь в качестве топлива. Лишь незначительная его часть предназначалась на продажу.

Рассказы Пифея о море, движениях морской воды, наблюдения за растениями и животными в различных географических зонах, путевые заметки о живущих там людях свидетельствуют об отличном знакомстве автора с предметом повествования. Столь подробное описание мог сделать лишь тот человек, который действительно побывал в этих краях.

Но есть и факты более чем странные. Так Пифей якобы добрался до некой земли Туле. Что именно он за нее принял, да и побывал ли там вообще, остается загадкой. К сожалению, труд «Об Океане» до наших дней не сохранился, и судить о нем мы можем только по цитатам и пересказам позднейших авторов, как веривших, так и не веривших Пифею. Среди последних – Страбон[16], который считал ложью многое из того, что написал путешественник. Для начала Страбон справедливо обвиняет Пифея в неточности указанных расстояний и, более того, в их завышении. Однако не стоит забывать, что у античных мореплавателей не было навигационных инструментов для вычисления точного расстояния на море. Далее Страбон пишет, что земля Туле – выдумка, поскольку «современные писатели ничего не могут сообщить о какой-либо стране севернее Иерны, которая находится к северу от Бретани и вблизи от нее и является местом обитания совершенно диких людей, вследствие холода живущих в скудости; поэтому я полагаю, что северный предел обитаемого мира следует считать здесь». Иерне называлась в те времена Ирландия.

Обратимся теперь к авторам, которые считали Туле реально существующей территорией, а отнюдь не фантазией Пифея. Так, например, Клеомед[17] рассказывает о пребывании Пифея в земле Туле уверенно и твердо, он считает, что рассказ массалиота правдив от начала до конца.

Статуя Пифея в Марселе

Любопытный штрих в спор о путешествии Пифея вносит описание им белых ночей – явления, совершенно неизвестного античным грекам, да и многим другим народам Средиземноморского ареала и хорошо знакомое многим путешественникам и землепроходцам позднейших времен. Предоставим слово римскому географу Помпонию Меле[18]: «Туле… Там… ночи летом светлые, потому что в это время солнце, уже поднявшись выше, хотя само не видимо, однако скрытым по соседству блеском освещает ближайшие к нему места. В момент же летнего солнцестояния ночей нет, так как солнце тогда уже гораздо лучше видимое, являет не только свое сияние, но также большую часть своего шара».

Пифея из Массалии цитирует греческий ученый Гемин Родосский[19]. Повествуя о жителях северных стран, – то есть обитателей земель за Пропонтидой (совр. Мраморное море), – Гемин Родосский пишет: «У тех, кто живет севернее Пропонтиды, самый длинный день составляет шестнадцать равноденственных часов, у тех же, кто живет еще дальше на север, этот день длится семнадцать и восемнадцать часов. В эти места, кажется, приходил Пифей Массалиот. В самом деле он говорит в своих описаниях Океана: “Варвары нам показывали, где садится солнце. Ведь в этих местах случается, что ночь бывает совсем короткой, длясь два или три часа, так что солнце, садясь, после короткого интервала тотчас поднимается”».

Плиний Старший[20] тоже упоминает Пифея и его описание Туле. По словам Плиния, остров Туле расположен там, где Солнце ближе всего к полюсу летом, в период летнего солнцестояния. Эта территория постоянно освещена на протяжении полугода, а зимой Солнце находится с другой стороны Земли, и поэтому следующие полгода на острове Туле царит полярная ночь.

Некоторые сведения о Туле можно найти у византийского писателя Прокопия Кесарийского[21]. Он пишет, что там ежегодно летом в течение месяца и еще десяти дней солнце висит в небе, освещая остров то с запада, то с востока. А зимой, наоборот, не восходит в течение этого времени. Тогда на острове ведут отсчет дней, ориентируясь по движению других небесных светил – звезд и Луны. Сосчитав месяц и пять дней, старейшины поднимаются в горы и, достигнув вершины, ждут зарю на горизонте. Заметив ее, они возвращаются к соплеменникам с радостной вестью: меньше чем через неделю Солнце снова согреет землю.

Что же еще пишет об острове и его обитателях Прокопий Кесарийский? Он отмечает, что большая часть здешних земель непригодна для жизни, а в пригодной обитает более десятка племен, во главе каждого из которых стоит вождь. Племена отличаются друг от друга. Самое дикое из них – скритифины – живет охотой, не зная землепашества. Скритифины одеваются только в шкуры диких зверей, а новорожденных выкармливают содержимым черепов только что убитой дичи. Другие племена поклоняются богам и демонам небес, моря и земли, божествам рек и источников, а также мертвым и героям. Они приносят жертвы, в том числе и человеческие – например, захваченных в бою пленных. Наиболее почитаем у них бог войны, что и не удивительно, ибо в этой местности постоянно шли какие-то стычки между соседними племенами или даже пришельцами из других мест. Так, например, Прокопий Кесарийский рассказывает, что некие эрулы, пройдя сквозь земли данов, погрузили на корабли весь свой скарб, и Северной Атлантикой прибыли на Туле, где и заселили часть острова, заполненную горами и большими лесами, с огромным количеством дичи.

Исследователь В. В. Федотов, анализируя текст Прокопия Кесарийского, сделал вывод, что, возможно, тот опирался не только на текст Пифея в пересказе античных авторов. Со времен Страбона и Плиния могли состояться и новые контакты с Туле.

Где же могла находиться таинственная земля?

Римлянин Солин[22] сообщает, что путешествие от Оркнейских островов, которые ныне составляют одну из 32 областей Шотландии, до Туле занимает пять суток. Но беспримерный поход Пифея не закончился на загадочном острове. Побывав там, он снова вышел в море и еще сутки шел на север, к «замерзшему морю». От Плиния Старшего мы знаем, что это море называли Кроновым. Ряд современных исследователей полагает, что Плиний имел в виду Кронов океан, расположенный, по мнению греков, в потустороннем мире. Другие ученые указывают на то, что по-кельтски «застывшее море» произносится как «muir-croinn», а проводниками Пифея вполне могли быть кельты. Следовательно, встает вопрос: что же соответствует действительности: мифологическое объяснение или же возможная ошибка звукопередачи с кельтского языка на греческий, а затем и латынь. Как бы то ни было, здесь, по словам Пифея, заканчивался реальный мир. Дальше находилось некое «морское легкое», по которому нельзя было продвигаться вперед ни вплавь, ни посуху. Что именно имел в виду Пифей, никто не знает. Существует множество объяснений, ни одно из которых нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Например, Пифей мог увидеть медузу гигантских размеров или же скопление этих существ. Возможно, корабль путешественника во время отлива попал на мель, «морскую банку», где вода образует многочисленные канальцы, поразительно напоминающие поверхность легкого, и слегка колышется, как будто бы дышит гигантский организм. А может быть, речь идет о зарослях морских водорослей, паковом льде с вкраплениями ила, глин и песчаников или же вулканической пемзе.

Античный историк Тацит[23] сообщал, что за Оркнейскими островами римские военные моряки видели Туле, но подчинились приказу командования оставаться в водах подле Оркнейских островов. Возможно, римляне видели островок Мейнленд, входящий в состав Шетландских островов. Но по продолжительности дня и ночи, описанных знаменитым массалиотом, Туле больше соответствует Исландия. Кроме того, парусный корабль античной эпохи мог преодолеть расстояние между Шотландией и Исландией за описанное Пифеем время – 6 суток. Версию о том, что Туле и есть Исландия, впервые высказал в 82 году н. э. ирландец Дикуиль, который, как и многие образованные люди того времени, был монахом. Уже более тысячи лет эта гипотеза имеет множество приверженцев. Среди них профессор университета Генуи Гастон Брош. Но есть доводы против предположения монаха Дикуиля. Во-первых, по современным данным, Исландия до VIII века н. э. была незаселенной, в отличие от земли Туле. Тем не менее есть вероятность того, что остров обезлюдел. Во-вторых, близкое к полюсу расположение Исландии не дало бы возможности разводить там пчел, поскольку пчелы не живут севернее 61 градуса северной широты, в то время как жители Туле якобы добывали дикий мед. Однако мы знаем об этом из очень спорного места в тексте Страбона. На самом деле неизвестно, кого в данном случае подразумевал ученый – тулийцев или северные народы вообще.

Возможно, Туле – это Норвегия? Такая точка зрения тоже существует. Ее сторонником был, например, известный полярник Фритьоф Нансен. Конечно, Норвегия не остров, но еще в XI–XII веках многие образованные люди считали таковым всю Скандинавию. Да и достичь Норвегии, отчалив от северных берегов Шотландии, тоже можно было за шесть дней. К тому же Норвегия как раз находится в тех местах, где еще можно найти пчел, а «морское легкое» – это туманы, создающие иллюзию нереальности и потусторонности у человека, который впервые попал в эти края. Немецкий географ Рихард Хенниг считал, что, будучи серьезным ученым, Пифей не стал бы плыть наугад. Спутники Пифея знали, куда держать путь в открытом море и умели общаться с тулийцами, – знали местное наречие или же наоборот – тулийцы владели их языком. А значит, у британцев были прочные торговые связи с этой страной. Сторонники норвежской гипотезы считают, что под это описание на нужной нам широте подходит только центральная Норвегия, где британские металлы могли обменять на драгоценные меха.

Среди критиков норвежской «прописки» Туле был упомянутый выше Гастон Брош. Ссылаясь на Пифея, который писал, что земля Туле располагалась на север от Британских островов, Брош заметил, что к югу от Туле в таком случае должно быть открытое море, в то время как южнее центральной Норвегии находятся соответственно земли Норвегии Южной, а далее через неширокий пролив – территория современной Дании. Кроме того, невозможно за один день преодолеть не менее тысячи километров, которые отделяют Среднюю Норвегию от границы плавающих льдов в Северном Ледовитом океане.

Более вероятно, что загадочный остров Туле – это Гренландия. В. В. Федотов утверждает, что Гренландия как раз соответствует тому описанию Туле, которое дает Прокопий Кесарийский. Так, ее площадь раз в десять превышает территорию Британии. Продолжительность полярной ночи в Гренландии колеблется, и есть места, где она действительно составляет месяц и десять дней. Двигаясь кратчайшим путем или же попав в мощное морское течение Гольфстрим, вполне возможно преодолеть на античном паруснике расстояние, отделяющее Британию от Гренландии, за шесть дней. (О том, кто же населял остров в древние времена, мы расскажем подробно в главе «Походы викингов».)

Как и всякое таинственное явление, остров Туле оброс легендами. Он входит в бесконечный список «Атлантид», а кроме того, благодаря северному расположению, его образ слился с «арктической прародиной» ариев.

Именно поэтому имя Туле носило загадочное общество Thule Gesellschaft, созданное по образцу масонских лож в Мюнхене в июне 1918 года. Основал его оккультист барон Рудольф фон Зеботтендорф (он же Эрвин Торре, а на самом деле Адам Альфред Рудольф Глауэр). Он привлек в общество двести пятьдесят человек в Мюнхене и еще полторы тысячи по всей Баварии. В списках были университетские преподаватели, юристы, врачи, журналисты, писатели и поэты, армейские офицеры.

Изначально общество Туле создавалось как оккультное, и его доктрины представляли собой развитие идей Елены Блаватской и Гвидо фон Листа. Эта организация занималась изучением и популяризацией древнегерманской культуры, и основной темой ее исследований было происхождение арийской расы. Идеология общества опиралась на концепцию расового превосходства арийцев. Естественно, его члены лелеяли пангерманскую мечту о новом могущественном германском рейхе. Девизом общества Туле были следующие слова: «Gedenke, dass Du ein Deutscher bist. Halte dein Blut rein!» («Помни, что ты немец. Держи свою кровь в чистоте!»)

Подобно другим тайным организациям Германии, общество Туле использовало магические символы, а также практиковало сложные мистические ритуалы. Аппартаменты, которые орден занимал в фешенебельном отеле «Vierjahreszeiten», были украшены эмблемой, изображающей длинный кинжал и колесо свастики. Однако, судя по всему, деятельность общества носила скорее политический, чем оккультный характер.

Известно, что после Веймарской революции 1918 года поклонники арийских древностей стали пятой колонной в армейских подразделениях. Они вели агитационную работу, стараясь привлечь к себе как можно больше противников режима. Помимо солдат, члены общества Туле интересовались представителями рабочего класса и контактировали с основателем Немецкой рабочей партии Антоном Дрекслером.

Орден фон Зеботтендорфа не был мирным. Он запасал оружие и даже создал организацию «Kampfbund Thule» («Военный союз Туле») для борьбы с властями Баварской Советской Республики.

Сам Рудольф фон Зеботтендорф покинул общество Туле после того, как имена нескольких его членов стали известны правительству Баварской Советской Республики и этих «оккультистов» казнили. Он уехал в Швейцарию, а затем в Турцию, а в Германию вернулся только в 1933 году, когда у власти уже был Гитлер. На родине фон Зеботтендорф выпустил книгу «Bevor Hitler kam: Urkundlich aus der Frühzeit der Nationalsozialistischen Bewegung» («До прихода Гитлера: документы раннего периода национал-социалистического движения»), в которой рассказывал о деятельности ордена в Баварии во время войны и Веймарской революции. Он настаивал на том, что его организация одной из первых поддержала Гитлера в борьбе за власть. В ряды сторонников фюрера кроме самого общества Туле входили Немецкий рабочий союз, основанный членом Туле Карлом Харрером, и Немецкая социалистическая партия во главе с Гансом Георгом Грассингером. Из этих трех организаций, по словам Зеботтендорфа, Гитлер и создал Национал-социалистическую рабочую партию. Книга вызвала крайнее недовольство Гитлера и была запрещена. «Барона» арестовали, но ему удалось бежать, и в 1934 году он вернулся в Турцию. В 1942–1945 годах фон Зеботтендорф жил в Стамбуле и, по-видимому, работал на немецкую военную разведку абвер. По одной версии, он покончил с собой в 194-м, прыгнув в Босфор. Но есть предположение, что на самом деле фон Зеботтендорф умер только в 19 0-х годах. Согласно этой гипотезе, он был двойным агентом. Его самоубийство инсценировала турецкая разведка, а мнимый покойник уехал в Египет.

А как же общество Туле, оставшееся без главаря? Некоторые исследователи утверждают, что после прихода Гитлера к власти оно попало в список запрещенных. Однако, по другим сведениям, при Гитлере общество функционировало как отдельное подразделение СС и оказалось, что Туле причастно к созданию секретного оружия и летательных аппаратов. Также сторонники этой гипотезы утверждают, что именно члены общества Туле учили Гитлера ораторскому искусству и, более того, поведали фюреру некие магические секреты, которые помогли ему добиться успеха. В любом случае, идеология Третьего рейха использовала разработки общества Туле. Известно также, что после Веймарской революции к организации были причастны будущие нацистские вожди Рудольф Гесс и Альфред Розенберг.

Загадки древнеримских мореходов

При Александре Македонском границы греческого мира расширились до невероятных пределов – его империя простиралась от Фракии и Иллирии на западе до земель нынешних Узбекистана и Афганистана, пограничья современных Индии и Пакистана на востоке. На юге государство включало Древний Египет и часть современной Ливии, а на севере тянулось вдоль южного берега Черного моря к Кавказским горам и далее вдоль южной оконечности Каспийского моря. Но огромная империя распалась после смерти Александра Македонского. А в это время постепенно набирал силы Рим, и во II веке до н. э., после гибели Карфагена, он вышел на первое место среди государств Средиземноморья. Римские корабли захватывали все новые и новые форпосты и контролировали все больше морских торговых путей. Морем возили в Рим зерно из Египта и Северного Причерноморья, кожи из Малой

Азии, рабов из Африки и множество других товаров из разных стран. Великолепный флот позволил Цезарю захватить Галлию и высадиться в Британии. Римские легионы на кораблях прибыли в Александрию, чтобы вмешаться в династическую борьбу Птолемеев, и отныне Рим контролировал Египет. Римские суда выходили и в открытый океан – на просторы Атлантики в районе западноафриканского побережья и к северу от Гибралтара. Как же далеко плавали римские суда? В трудах римских историков есть сообщения об островах, затерянных в океане западнее «Геркулесовых Столпов». Но может быть, римляне знали о них от греков или финикийцев?

В 1964 году на одном из Канарских островов, а точнее, на прибрежном мелководье близ островка Грасьоса, была обнаружена хорошо сохранившаяся античная амфора. Историкам известно, что такими амфорами (так называемыми амфорами «финикийского» типа) пользовались только на римских военных судах во II–III веках – по-видимому, на Грасьосе побывало одно из них. Следовательно, римские мореплаватели знали о Канарских островах и периодически плавали к ним? Но ведь речь идет о военном, а не торговом корабле. Что же он делал на Канарах, ведь военные корабли вообще гораздо хуже приспособлены к далеким путешествиям, чем торговые. Может быть, это случайность? Например, судно прибило к незнакомому берегу бурей?

Есть и другие, более загадочные находки. В 1933 году молодой мексиканский археолог Хосе Гарсиа Пайон производил раскопки индейского поселения Калиштлахуака в долине Мехико. Под тремя непотревоженными слоями глинобитных полов одного из зданий он обнаружил несколько погребений ацтекского времени. В них были глиняные расписные кувшины и чаши, украшения из раковин и горного хрусталя, золотые пластины, фигурка оцелота, наконечники копий из кремня и обсидиана и еще множество предметов, порадовавших ученого. Но то были обычные, «нормальные» находки, которых следовало ожидать, и вдруг его внимание привлекла совершенно странная статуэтка – терракотовая, изображавшая бородатого человека в конической шапке. Ничего общего с традиционной индейской скульптурой она не имела. «В течение многих лет, – вспоминает Гарсиа Пайон, – головка хранилась у меня, и я иногда показывал ее знакомым как некий курьез». Только через четверть века европейские ученые помогли установить, что статуэтка из Калиштлахуаки – римская и относится к хорошо известному типу, такие делали во II веке нашей эры.

Как же она оказалась в ацтекском захоронении XIII–XV веков? То, что статуэтка пережила столетия, еще можно объяснить: вероятно, ее, как ценную вещь, бережно хранили и передавали из поколения в поколение, пока в конце концов она не оказалась в гробнице знатного ацтека. Но как она попала в Мексику? Может быть, какой-то римский корабль пересек океан и добрался до берегов Америки?

Ученые не сомневаются, что статуэтка подлинная. Более того, этот предмет придает относительную достоверность другим случайным находкам античных вещей в различных районах Мексики. Среди них головка эллинистической статуэтки из Керетаро, обломок позднеримской терракоты из области Уастека и еще одной римской фигурки из Северной Мексики, которая хранится в музее Чикаго.

Где ты был, Одиссей? или Придуманная война

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины…»

О. Мандельштам

Причиной самой известной войны в истории человечества была любовь.

Морская богиня Фетида была так красива, что и Зевс, и Посейдон домогались ее руки. Но их предостерегла Фемида, напомнив старое предсказание, что эта прекрасная девушка родит сына, который будет могущественнее своего отца, что тотчас охладило горячие чувства богов. Ни тот ни другой не хотели заполучить потомка сильнее себя. Поэтому было решено выдать Фетиду за смертного. В нее влюбился фессалийский царевич Пелей, но Фетида отвергла его. Как только он появлялся возле нее, она убегала, а когда Пелей пытался схватить ее, Фетида внезапно меняла свой облик. Она становилась то огнем, то водой, то львом, то змеей. Однако потерявший голову юноша не отступал и, заключив ее в объятия, не выпускал, пусть даже его жег огонь или рвали львиные когти. Наконец Фетида покорилась судьбе.

Свадьбу отпраздновали в пещере доброго кентавра Хирона, который заменял жениху отца. Оповещенные Гермесом и Иридой, на праздник явились все боги, молодожены получили роскошные дары: Хирон преподнес превосходное копье из ясеня, Посейдон – пару бессмертных коней, Гефест – закаленный меч, Афродита – золотой кубок, Гера – великолепную одежду, Афина – флейту необычайной звучности; тесть Пелея, старый морской бог Нерей, принес банку чудесной соли, которая пробуждала аппетит и облегчала пищеварение. Потоками лились нектар и амброзия, распространяя упоительный аромат: нимфы лесов и гор, которых не пригласили, толпились у входа, чтобы насладиться чудесным запахом и посмотреть на роскошные туалеты олимпийских богинь.

Алтарь Зевса в Пергаме

В самый разгар пира явилась непрошеная гостья – Эрида, богиня раздора. Зная ее сварливый характер, Зевс велел не посылать ей приглашение. Она пришла, чтобы отомстить за это, и бросила на пиршественный стол золотое яблоко с надписью: «Самой прекрасной». Богини тотчас перессорились. Громче всех кричали Гера, Афина и Афродита – каждая считала, что яблоко должно принадлежать ей. Разгорелся такой скандал, что вынужден был вмешаться Зевс. Когда все затихли, он сказал, что спор рассудит юный пастух Парис – кому он отдаст яблоко, той оно и будет принадлежать.

Парис был сыном Приама, царя Трои – города, лежавшего на побережье Малой Азии. За несколько дней до его рождения его мать, Гекуба, увидела во сне, что родила факел, от которого запылал весь город. Прорицатели объяснили, что сын, которого она родит, станет причиной гибели государства. Поэтому ново рожденного отдали пастухам, чтобы те отнесли его в ущелье горы Иды и бросили там. Так они и сделали. Но через несколько дней один из этих пастухов, проходя мимо места, где был оставлен ребенок, увидел, как Париса кормит своим молоком медведица. Это тронуло его, и он забрал ребенка домой. Парис пас стада своего приемного отца, вырос и ничего не знал о своем царском происхождении.

Он срывал зеленую кору с обрезанного стебля тростника, когда перед ним появился бог-вестник Гермес. Парис снял шапку и молча ждал, что скажет этот красивый незнакомец. Однако то, что он услышал, было так неправдоподобно, что он попросил повторить еще раз. Наконец он понял, сел на камень и начал судить трех богинь, которые подошли поближе, чтобы он мог получше их рассмотреть.

Гера первая сделала шаг вперед и сказала: «Я царица неба. Если отдашь яблоко мне, станешь великим царем и народы будут поклоняться тебе, принося богатые дары». Парис не соблазнился властью и перевел свой взор на гордую фигуру Афины. Та сказала: «Я сделаю тебя самым умным среди людей, если ты вынесешь справедливый приговор и отдашь яблоко мне». Тут было о чем подумать. Размышления юноши прервал сладостный голос Афродиты: «В далекой Спарте, в доме царя Менелая, живет самая красивая женщина на свете, Елена. Я отдам ее тебе». Парис, не колеблясь, вручил золотое яблоко богине любви.

Елена была дочерью Зевса и Леды, сестрой божественных близнецов Кастора и Полидевка. Слух о ее красоте распространился так широко, что сватать девушку собралось несколько десятков знатнейших героев всей Греции. Тиндарей, земной отец Елены, своим выбором боялся обидеть кого-либо из претендентов и вызвать их вражду по отношению к будущему зятю. Поэтому, по совету Одиссея, он связал женихов Елены клятвой в случае необходимости мстить за оскорбление ее супруга, кем бы он ни оказался.

Вскоре после спора богинь из-за яблока в Трое были устроены публичные игры. Парис участвовал в состязаниях, оказался победителем и так покорил всех своей красотой и обаянием, что его взяли к царскому двору. Через несколько дней раскрылась тайна его происхождения. Старый царь Приам плакал от радости, плакала царица Гекуба, все забыли о зловещем предсказании. Теперь Парис мог осуществить давно задуманный план. Он подобрал себе свиту из знатных людей, сел на корабль и устремился по «мокрым тропам соленых вод к прозрачным Эвротовым бродам», у которых находилась Спарта.

Гостя сердечно приняли при лакедемонском дворе. Все были ему рады, только царь Менелай был огорчен тем, что срочные дела вынуждали его уехать. Прощаясь с Парисом, он просил, чтобы тот считал его дом своим и гостил в нем до его возвращения. В ту же ночь Парис похитил его жену Елену и уехал с ней в Трою. Вся Греция забурлила при вести о том, что заморский варвар ответил преступлением на гостеприимство спартанцев. Решено было начать войну. Вождем был избран Агамемнон, царь Аргоса и Микен, брат Менелая.

На равнине под беотийским городом Авлидой собрались войска со всей Эллады, а на море качались черные корабли, готовые к отплытию. царь Агамемнон, в золотых доспехах, с пурпурным плащом на широких плечах, делал смотр войскам. Он стоял на холме, а перед ним проходили ряды воинов. Огромный Аякс, сын Теламона, со своим братом Тевкром, не знающим промаха лучником, вел мегарцев и саламинских островитян; второй Аякс, сын Оилея, погрузил своих соотечественников локров на сорок кораблей. Он был намного меньше Теламонида, ходил в полотняном панцире и гордился своим искусством метать копье, в чем превосходил всех ахейцев. Громкоголосый Диомед вел аргивскую молодежь. Из далекого Пилоса и прекрасных долин Арены пришел старый Нестор, за которым по морю следовало девяносто больших кораблей; храбрый воин, он был незаменим на совете, так как помнил походы древних времен. С Итаки, из-под Нерита, шумящего лесами, приплыли двенадцать кораблей хитроумного царя Одиссея. Критянами командовал прославленный копейщик Идоменей. Жители Лакедемона – Фар, Спарты и Мессении – повиновались командам Менелая, который явился с шестьюдесятью кораблями. Воины шли со всех сторон.

Беотийцы, фокийцы, абанты – отважные сердца; те, что владели Афинами, люди из-под прелестной Мантинеи и со священных Эхинадских островов, с острова Родос и цветущих лугов Пираза, жители Феры, лежащей у Бебейских вод и жители морозной Додоны. За царем Агамемноном шло самое многочисленное войско: из Микен многодворных, из богатого Коринфа и с прекрасных улиц Клеон – со всего аргивского побережья.

Недоставало одного только Ахиллеса, сына Пелея и Фетиды. От этого юноши зависела судьба похода, так как прорицатели предсказали, что без него Троя не будет взята. Узнав об этом, мать переодела его девушкой и спрятала при дворе Ликомеда, среди царских дочерей. Юный царевич был столь красив, что в девичьем платье казался сестрой царевен. Агамемнон послал туда самого хитроумного из вождей, Одиссея.

Одиссей переоделся странствующим торговцем, разносящим по дворам и крепостям всякие украшения. Стража во дворце Ликомеда пропустила его беспрепятственно. царевны вскрикнули от удивления, когда он разложил перед ними свой товар. Там были и большие золотые серьги с жемчужинами, и серебряные браслеты, украшенные прекрасной резьбой, и украшения из янтаря и слоновой кости; материи цвета пурпура, гиацинта, и как море голубые, и как луга зеленые, и расшитые звездами или цветами; пахли ароматные масла, заключенные в драгоценную посуду из алебастра или из редкого в Греции финикийского стекла. Все это Одиссей разложил перед восхищенными взорами дочерей Ликомеда и одновременно внимательно наблюдал, как держится каждая из них. Он заметил одну, которая стояла немного в стороне и смотрела на все соблазны без особого интереса. Тогда итакский царь достал из тайника прекрасный меч в бронзовых ножнах. Глаза этой девушки засверкали, и она схватила золотую рукоять. Еще быстрее схватил ее за руку Одиссей. «Ты – Ахиллес?» – «Я самый!» Одиссей рассказал ему, какой великий поход готовится и какая безграничная слава ожидает его, если он пойдет с ними. И Ахиллес пошел.

Елена Прекрасная. Скульптор А. Канова

Парис. Скульптор А. Канова

Между тем, появилось новое препятствие – штиль на море. Сколько раз ни отпускали швартовые канаты, паруса опадали, не подхватывая ни малейшего движения воздуха. Проходили недели, но даже самое слабое дуновение не нарушало зеркальной глади вод. Прорицатель Калхас объявил, что разгневанная богиня Артемида требует в жертву дочь Агамемнона, юную Ифигению. За ней послали в Микены, и она приехала вместе с матерью Клитемнестрой, спокойная и веселая, так как ей сказали, что произойдет ее обручение с Ахиллесом. Однако ее одели не в свадебное платье, а обвили шерстяными лентами, словно жертвенное животное, и привели к алтарю. Калхас поднял нож, Агамемнон закрыл лицо плащом, но в это мгновение с неба спустилась богиня Артемида, ведя за собой лань. Она приказала принести в жертву это животное, а девушку забрала с собой и сделала ее жрицей своего храма в Тавриде.

Задул попутный ветер. Вожди, разместив войска на кораблях, собрались на молитву. Алтарь стоял на поля не под платаном, под которым бил прозрачный источник. Внезапно из-за алтаря показалась змея с огненной чешуей. Она всползла на платан, где под прикрытием листьев на самой высокой ветке было гнездо, а в нем выводок воробьев. Их было всего восемь, мать была девятой. Змея пожрала их и в то же мгновение окаменела. Калхас истолковал это знамение так: греки будут воевать девять лет и только на десятый год победят троянцев.

Прибыв к берегам Азии, ахейские вожди послали в Трою Одиссея и Менелая с требованием выдать Елену. Несмотря на предостережение мудрого Атенора, троянцы отвергли мирное предложение. Началась война. Греческий лагерь расположился на морском берегу возле кораблей, вытащенных на песок. Серые полотнища палаток покрывали большое пространство, окруженное оборонительным валом, под которым выкопали глубокий ров, ощетинившийся острыми кольями. За лагерем простиралась широкая равнина, прорезанная течением двух рек, Симоиса и Скамандра. В отдалении на холме стояла Троя, окруженная каменным кольцом стен с высокими башнями, среди которых сверкала бронзовыми украшениями крыша храма Афины. Городом и страной управлял старый царь Приам. Посредине города высился его дворец, поддерживаемый террасами, к которым вели лестницы из гладких камней. Во дворце было пятьдесят прекрасных комнат, предназначенных для царских сыновей, живущих вместе с семьями. На противоположной стороне, внутри двора, были апартаменты царских дочерей, также замужних. Это был по-восточному пышный, богатый двор, любивший пиры и забавы.

Военные действия велись довольно вяло. Город мужественно оборонялся и успешно отбивал все штурмы, и троянцы, на помощь которым прибыло много азиатских царей, даже совершали частые вылазки. Местом сражений была равнина реки Скамандра. И с той и с другой стороны выступали лучшие воины в дорогих доспехах, сражавшиеся на колесницах, запряженных конями в золоченой упряжи. Из лагеря греков, словно бушующий весенними водами поток, вылетал Диомед и опрокидывал целые отряды; огромный, как гора, Аякс обрушивался на троянцев и громил убегающие в страхе шеренги; у Менелая, Агамемнона, Одиссея и даже у престарелого Нестора были свои дни славы, когда они показывали чудеса храбрости и силы, а за вождями шло ополчение, состоявшее из лучников, пращников и копейщиков, которые с ужасающим криком, поднимая тучи пыли, бросались в бой. Сами боги принимали участие в этом беспримерном состязании. С наступлением ночи враждующие армии отступали: греки к своим палаткам, где рабы и пленные готовили ужин, троянцы к городу, где у ворот их ожидали жены, матери и сестры с вином для подкрепления сил и водой, чтобы смыть пыль и кровь.

Иногда происходили одиночные поединки воинов. Они выходили друг против друга, громко крича, и рубили друг друга мечами, кололи копьями до тех пор, пока один из них не падал мертвым. Победитель срывал доспехи с побежденного и с триумфом возвращался к своим. И в таких поединках, и в больших сражениях искуснее всех был Ахиллес. Недаром в юности его кормили львиными сердцами и медвежьим салом. На колеснице, запряженной бессмертными конями, он врывался в самую гущу рядов неприятеля, ранил, убивал, проносился над толпами, как пожар, не чувствуя усталости и не зная, что такое раны. Фетида в детстве купала его в Стиксе, священной реке богов, и сделала его тело нечувствительным к любому оружию. Погружая сына в воду, она держала его за пятку, и только в это место, не омытое водой чудесного источника, можно было ранить героя. Троянцы боялись Ахиллеса, и даже сам Гектор, сильнейший из троянских воинов, избегал встречи с ним.

Предсказание Калхаса сбылось – прошло девять лет. На десятый год войны в греческом лагере вспыхнула эпидемия. Души героев толпами отправлялись к вратам Аида. Это Аполлон мстил Агамемнону за его преступление: царь похитил дочь у Хриза, жреца Аполлона.

Ахиллес созвал общевойсковое собрание, на котором было решено, что верховный вождь должен отдать пленницу. Агамемнон вынужден был согласиться с этим, но, разгневавшись на Ахиллеса, отнял у последнего его собственную рабыню, прелестную Бризеиду. Оскорбленный сын Пелея поклялся с этого момента прекратить борьбу и взять в руки меч не раньше, чем троянцы подойдут к его палаткам.

Для данайцев (так еще называли греков) настали тяжелые дни. Из благосклонности к Ахиллесу Зевс теперь поддерживал троянцев. Гектор расположился лагерем на равнине. Агамемнон искал примирения с Ахиллесом, обещал золотые горы, но тот не выходил из палатки, ел жирную говядину, пил сладкое вино и целыми вечерами играл на лире. Однажды Гектор смелой атакой преодолел ров и ворвался на вал. Греки в панике бежали к кораблям. Патрокл, самый близкий друг Ахиллеса, пал ему в ноги, умоляя разрешить выйти с войском на помощь землякам. Ахиллес позволил и дал ему собственные доспехи из чистого золота, каких не имел никто на свете.

Увидев знакомые доспехи, троянцы решили, что сам Ахиллес вступает в битву, и, громко крича, бежали. Патрокл отбросил их к самой Трое, и остановил его только Гектор. Под мечом могучего троянца Патрокл пал. Гектор сорвал с него доспехи и хотел забрать тело, но в эту минуту на валу появился Ахиллес и закричал так громко, будто одновременно затрубили все трубы. Троянцы отступили, и греки вынесли из свалки тело Патрокла.

Ахиллес посыпал голову пеплом, катался по земле и плакал. Из глубин моря к нему вышла мать и дала ему новые доспехи, еще прекраснее тех, что сорвал с Патрокла Гектор. Оруженосцы захлопотали вокруг вождя. Ахиллес надел поножи, которые пристегнул серебряными пряжками. Грудь прикрыл панцирем, через плечо повесил меч, в левую руку взял щит, подобный блистающей луне. На голове, как звезда, сверкал шлем с развевавшимся султаном. В правую руку он взял копье, такое длинное и тяжелое, что никто другой не мог его поднять.

Разбушевавшийся Ахиллес опрокинул шеренги неприятеля, собрал их перед собой и, устилая поле трупами, погнал к стенам города, как стадо баранов. В этот момент путь ему преградила река Скамандр. Он уже собирался перепрыгнуть ее, как вдруг послышался голос бога реки, запретивший ему это делать. Ахиллес не послушался, и тогда бог вступил с ним в борьбу. С глухим ревом вздулась река, грозные волны ударились в щит Ахиллеса. У героя недоставало сил, течение начало его сносить. Он ухватился за росший на берегу вяз. Высокое дерево легло на воду, как мост. Ахиллес вскочил на него и убежал на равнину. Воин делал огромные прыжки, длиной в бросок копья, но вода с шумом бежала за ним. Она поднималась все выше, колени его слабели, земля уходила из-под ног. Он неминуемо утонул бы, но Гера призвала на помощь Гефеста.

Освобожденный Ахиллес бросился на равнину, и обратилось в бегство все троянское войско. Его окутала туча пыли, в которой раздавались крики воинов, сверкало оружие. Люди и лошади в панике неслись к стенам Трои. Открывшиеся ворота впустили бегущих и снова с грохотом захлопнулись.

На равнине остался только один троянский воин, Гектор. С башен города отец заклинал его вернуться, стеная и плача, звала мать. Но он не двинулся с места и ждал. К нему шел Ахиллес, сверкая своими доспехами, как луч восходящего солнца. Увидев его вблизи – огромного, с лицом, искаженным черной тучей гнева, Гектор задрожал и бросился в бегство. Троекратно обежал он город. Когда в четвертый раз воины оказались у истока реки Скамандр, Зевс, сидевший на вершине Олимпа, взял в руки золотые чаши весов и положил на них две судьбы: Ахиллеса и Гектора. Взвесил, и судьба Гектора упала в Аид. Все боги в молчании отступились от троянского воина. После короткой стычки Ахиллес ударил противника в ключицу – это был смертельный удар.

Ахиллес сорвал с Гектора доспехи, острым железом проколол ноги, в открытые раны вложил медные шипы и постромками привязал тело к колеснице. Громкий плач раздался на стенах Трои, когда там увидели, как в пыли за колесницей победителя влачится их герой. Натешившись позором врага, Ахиллес вернулся в лагерь и бросил Гектора на песок возле смертного ложа Патрокла.

Под охраной ночи, скрытый непроницаемой тьмой и ведомый Гермесом старый царь Приам въехал в лагерь греков на повозке, полной серебра и золота. Он хотел выкупить тело сына. Достигнув палатки Ахиллеса, он остановил повозку, оставил при ней слугу и один вошел в палатку. Герой заканчивал ужин. царь пал перед ним на колени. Он мел землю своей седой бородой и целовал руки, обагренные кровью его сына. Ахиллес был тронут. Две слезы стекли по его молодым ланитам. Он поднял старца с земли, усадил, накормил, напоил и утешил. Созвав женщин, он приказал им обмыть и умастить останки Гектора, а когда их прикрыли саваном, сам взял на руки и уложил на повозку.

Погребальные торжества продолжались двенадцать дней. Трою потрясали вопли и причитания. Каждый знал, что в мир иной отошла чистая и благородная душа, что не стало безупречного воина, который, горячо любя отчизну, отдал за нее свою молодую жизнь. Он знал, что борется за обреченное дело, но боролся до конца из чувства долга и собственной чести. Пылающий костер, который поглотил его останки, казался предвестником окончательного поражения.

Ахиллес ненадолго пережил Гектора. Пораженный стрелою Париса в пятку, он рухнул, как молодой дуб, подрезанный у самого корня. Греческие воины остригли волосы в знак траура. Фетида оплакивала сына в кругу нереид. Кости героя сложили в золотую урну и под пение муз похоронили под большим могильным холмом, который насыпали воины. Аякс и Одиссей поспорили из-за доспехов Ахиллеса. Достались они Одиссею. От гнева Аякс обезумел и бросился на стадо баранов, приняв их за воинов царя Итаки. Он зарезал множество безобидных животных, а придя в себя и осознав свой позор, лишил себя жизни.

Ахилл с телом Гектора. Чернофигурная гидрия, V в. до н. э.

В это время погиб также и Парис. Елену выдали замуж за его брата Деифоба. Но она уже мечтала возвратиться к своим соотечественникам. С неописуемой радостью увидела она однажды ночью переодетых Диомеда и Одиссея, крадущихся к храму Афины. Они пробрались в город для того, чтобы выкрасть палладион, волшебную статую богини, сила которой была такова, что, пока она находилась в Трое, город нельзя было захватить. Елена провела обоих героев потайным ходом. Когда на следующий день разнеслась весть о похищении драгоценной святыни, никто из троянцев не сомневался, что наступил день окончательного поражения. У всех опустились руки.

Но через несколько дней пришло неожиданное радостное известие: греки уезжают. Все бросились на городские стены. Греческие корабли колыхались на волнах, лагерь был пуст. На всех кораблях затрубили трубы, поднялись паруса, весла зарылись во вспененную воду, и черные корпуса судов начали удаляться в голубые просторы. Троянцы высыпали на равнину. В брошенном греческом лагере играли троянские дети. В долине Скамандра не было уже ни одной неприятельской палатки. Остались только отбросы: всякий хлам, кости съеденных быков, грязные тряпки. Бьющие о берег волны подбирали этот мусор.

И новое чудо: за холмом стоял огромный конь. Троянцы сбежались к нему, ощупывали и обстукивали. Большой, как военная машина, конь был сделан из дерева. Кто-то посоветовал забрать его в город. Все обрадовались и согласились. В это время прибежал жрец Лаокоон с двумя сыновьями. Он кричал, уговаривал, умолял не брать «подарок», сжечь коня – быть может, здесь есть какой-то подвох. Какой подвох? – смеялись над ним. Вдруг из моря появились две огромные змеи, которые бросились на жреца, на глазах у всех задушили его и поглотили вместе с сыновьями. Знамение божие! Он был не прав, вот боги и покарали его. Принесли постромки и деревянного коня потащили в город. Ясновидящая Кассандра заклинала: «Не пускать!» Ее назвали сумасшедшей… Конь был так огромен, что пришлось разобрать кладку стены, чтобы его протащить. Деревянное животное решили принести в жертву богине Афине. Потом началось веселье – пили, танцевали, пели. Когда наступила ночь, город погрузился в сон.

Прав был жрец Лаокоон – это была ловушка. В брюхе деревянного коня сидели двенадцать самых смелых ахейских воинов во главе с Одиссеем, который и придумал эту хитрость. Ночью они вышли и открыли ворота города. Корабли, укрывшиеся за ближайшим островком Тенедосом, возвратились обратно. Греки ворвались в Трою, началась резня. Казалось, боги забыли о троянцах. Погибал каждый, кто попадал в руки завоевателей: и столетний царь Приам, и младенец Астианакс, сын Гектора. Женщин связывали и уводили в рабство.

Менелай ворвался в дом, где жила Елена. Он убил Деифоба и, как буря, пролетел над его трупом во внутренние комнаты дворца. Внезапно открылись какие-то двери, и на пороге появилась бледная Елена. Мгновение висел над ее головой сверкающий меч мужа. И почти тотчас он выскользнул из онемевшей руки и с грохотом упал на каменный пол. При виде этой чудесной, такой любимой и такой желанной женщины Менелая покинули силы и жажда мести. Супругов объединила сладостная богиня Афродита.

Некоторые вожди через несколько дней после взятия Трои возвратились на родину. Старый Нестор, Диомед и сын Ахиллеса Неоптолем – раньше других. Также без помех добрался до арголидского побережья и царь Агамемнон. Войско он распустил по домам и со своими приближенными, военнопленными и возами, тяжелыми от добычи, двинулся к микенским возвышенностям. Когда с высокой сторожевой башни дали знать, что на равнине показался царский кортеж, замок погрузился в тишину, полную тревоги и ожидания. царица Клитемнестра изменила своему мужу. Несколько лет из лагеря под Троей не было никаких вестей, и все сочли, что Агамемнон погиб вместе со всем войском. Клитемнестра, считая себя вдовой, отдала руку красавцу Эгисту. царица вышла во двор встречать мужа. Агамемнон чувствовал себя усталым, и ему приготовили ванну для купания. Едва он вошел в нее, Эгист и Клитемнестра ворвались и топорами зарубили безоружного царя.

На троне Атридов воссел Эгист. Народ роптал, но послушно гнул шею в жестоком ярме. Между тем, на чужбине подрастал мститель – сын Агамемнона, Орест, а во дворце воспитывалась его сестра Электра, тоже одержимая мыслью о возмездии. Наконец Орест прибыл в Микены и встретился с сестрой у могилы отца. Было решено, что Электра введет Ореста во дворец, не говоря, кто он. Снова кровь обагрила трон Атридов: Орест убил и Эгиста, и свою мать. Вскоре матереубийцу охватили угрызения совести. Эринии преследовали его, перегоняя с места на место ударами бичей, сплетенных из ядовитых змей. Каждый неясный предмет казался Оресту фигурой Клитемнестры, а ее окровавленное лицо появлялось перед ним в те краткие минуты, когда ему удавалось заснуть. Наконец он добрался до алтаря Аполлона в Дельфах. Оракул приказал ему идти в Афины, где настанет конец его страданиям. Там состоялся суд над матереубийцей, а равное поначалу количество голосов «за» и «против» изменила в пользу Ореста сама богиня Афина.

Однако душа Ореста осталась неспокойной. Оракул посоветовал ему поехать в Тавриду и привезти оттуда волшебную статую Артемиды, которая исцелит его. Сын Агамемнона отправился в путь вместе со своим неразлучным другом Пиладом. Как только они ступили на землю Тавриды, их схватила стража и, заковав в кандалы, привела к жрице Артемиды. Там существовал закон, по которому всех чужестранцев убивали, принося в жертву богине. Жрицей была сестра Ореста, та самая Ифигения, которую Артемида когда-то забрала с собой с жертвенного алтаря в Авлиде. В мрачном храме брат и сестра узнали друг друга и ночью бежали, увозя с собой волшебную статую.

Менелай не знал о том, что произошло в Микенах. Он отплыл из Трои раньше Агамемнона, но ветры заставили его долго странствовать. В течение семи лет он скитался по морю, был в Египте, в Финикии и всюду добывал много золота, то торгуя, то принимая дары, а то и просто грабя. Возвратившись в Спарту, он так украсил старый прадедовский дворец, что, неприступный снаружи, изнутри он сверкал, подобно солнцу, и сиял, подобно луне. В расписанных комнатах было полно золота, слоновой кости и янтаря, который за большие деньги был доставлен с берегов северных морей, окутанных туманами и легендами. Счастливый царь долго жил вместе с Еленой, которая со времени возвращения была примерной женой, оставаясь столь же прекрасной, как и в молодости. Как только съезжались гости, она выходила из своих комнат, разодетая и благоуханная, садилась рядом с мужем за рукоделие и рассказывала о том, что происходило в городе Приама, когда греческие войска стояли под его стенами.

После смерти Менелая семья прогнала Елену из спартанского дворца. Изгнанная царица скрылась у своей давней подруги, Поликсо, на острове Родосе. Во время путешествия она останавливалась в Линде и оставила в храме Афины янтарный отлив своей правой груди в знак скорби и покаяния. Однако и на Родосе она не нашла покоя. Поликсо ненавидела Елену, так как ее муж погиб под Троей, сражаясь в рядах греков. Однажды, когда Елена пошла купаться, Поликсо подослала к ней служанок, переодетых Эриниями. Они пришли одетые в черное, со змеями в руках, бросились на нее, связали и повесили на дереве. Елена умерла с мыслью, что адские создания при жизни покарали ее. Много лет спустя родосцы начали воздавать ей божеские почести, а дерево, на котором она умерла, считали священным. В определенные дни они орошали его маслом и вешали на него венки.

Вся эта чудесная история так и осталась бы легендой, если бы не одержимость и невероятная энергия одного человека. Его звали Генрих Шлиман.

Шлиман родился в 1822 году в небольшом селении в немецкой земле Мекленбург в семье сельского пастора. На Рождество 1829 года отец подарил ему иллюстрированную «Всемирную историю для детей» Эррера. Один из рисунков изображал сцену – троянский герой Эней покидает горящую Трою, держа за руку своего сына. Эта картинка определила судьбу будущего автора археологической сенсации XIX века.

В семье пастора так часто пересказывались события Троянской войны, будто герои Гомера были родственниками Шлиманов. В предисловии к своей книге, посвященной Итаке, Шлиман вспоминал: «Когда я в 1832 году в десятилетнем возрасте преподнес отцу в качестве рождественского подарка свое собственное изложение основных событий Троянской войны и приключений Одиссея и Агамемнона, я не предполагал, что тридцать шесть лет спустя, после того как мне посчастливится собственными глазами увидеть места, где разворачивались военные действия, и посетить отчизну героев, чьи имена благодаря Гомеру стали бессмертными, я предложу вниманию публики целый труд, посвященный этой теме».

В четырнадцать лет Шлиман покинул отчий дом и отправился зарабатывать хлеб насущный в городок Фюрстенберг, в лавку, где торговал селедкой и шнапсом. В возрасте 19 лет он направился в Венесуэлу, корабль попал в шторм, лишь чудом команда брига и юный Шлиман спасли свои жизни. В Голландии, куда его занесли волны холодного моря, Шлиман поселился в Амстердаме. Здесь в 1844 году он стал корреспондентом и бухгалтером фирмы, имевшей торговые контакты с Россией. К этому времени Шлиман, знавший уже шесть языков, выучил и русский. И вскоре, как и многие европейцы того времени, молодой предприниматель отправился в сказочно богатую Россию.

В 1846 году он прибыл в Петербург, а уже через несколько месяцев имел там собственный торговый дом. В 18 0 году Шлиман побывал в Америке, где встречался и подолгу беседовал с президентом Филмором. Спустя некоторое время Шлиман стал миллионером. Теперь он был оптовым купцом первой гильдии, почетным гражданином Санкт-Петербурга, судьей столичного торгового суда и директором Императорского банка Российской империи. Находясь на вершине триумфа, он написал: «Небо чудесным образом благословило мои торговые дела, и к концу 1863 года я увидел себя владельцем такого состояния, о котором не отваживался мечтать в самых честолюбивых своих замыслах.

В силу этого я решил отойти от торговли и целиком посвятить себя научным занятиям».

В 1870 году Шлиман высадился на пустынном берегу в Малой Азии. Трудно было поверить, что здесь несколько тысяч лет назад кипела жизнь, росли сады и возвышались храмы. Но Шлиман интуитивно чувствовал, что холм Гиссарлык и есть то самое место, где в прошлом возвышалась Троя. Возможно, он беспредельно доверял Гомеру. Возможно, им двигал инстинкт. Во всяком случае, сам он ощущал мистическую связь с героями «Илиады» и «Одиссеи». Часами с книгами Гомера в руках он рыскал по прибрежной полосе, что-то высчитывая и зарисовывая, повторяя про себя стих «Илиады»: «Там, за воротами города, холм находился, по полю если пройти, со всех сторон обойти его можно». В этих поисках Шлимана сопровождала супруга – гречанка Софья Энгастроменос.

Три года потратил немец на обследование пятачка земли у морского берега. Он начал производить раскопки у Гиссарлыка, но они так и не дали результатов. Все его усилия, казалось, были потрачены напрасно. И только 14 июня 1873 года, в последний день раскопок, когда Шлиман в отчаянии уже решил возвратиться в Европу, случилось то, чего он так долго ждал. Утром на глубине 28 футов была обнаружена стена, которую немец посчитал стеной дворца Приама. Шлиман спустился в раскоп, и его внимание привлек небольшой предмет. Он позвал жену и шепнул ей: «Быстро отошли рабочих, раскопки на сегодня закончены».

Позже он напишет: «В величайшей спешке, напрягая все силы, рискуя жизнью, ибо большая крепостная стена, которую я подкапывал, могла в любую минуту похоронить меня под собой, я с помощью большого ножа раскопал клад».

Да, здесь в укромном месте, в крепостной стене древней Трои, Шлиман обнаружил «клад царя Приама». Это было едва ли не самое знаменитое археологическое открытие в истории. Среди находок были две диадемы, 2271 кольцо, 4066 пластинок сердцевидной формы и 16 изображений богов – все предметы из золота. К этому нужно добавить 24 золотых ожерелья, серьги, пуговицы и иголки. В общей сложности было найдено 8700 золотых изделий, а кроме того, массивная золотая чаша весом в 601 грамм, золотой сосуд и множество серебряной утвари и изделий из электрона (сплава золота и серебра). В тот же вечер, рассматривая находки, Шлиман предложил жене надеть серьги, ожерелье и диадему и сфотографировал ее.

«Клад царя Приама» Шлиман умудрился контрабандно переправить в Германию – в ящиках из-под фруктов. Но часть сокровищ все же осталась в Турции – это были предметы, похищенные местными рабочими.

Шлиман предоставил находки для экспертизы германским ученым. Он предъявлял их на родине как доказательство своей правоты – найдена та самая Троя! Однако ученые мужи были смущены увиденным. Для них было очевидно, что многие вещи из клада принадлежали различным эпохам. Ученые заподозрили Шлимана в том, что к настоящим сокровищам, найденным в Трое, им были добавлены находки из других обнаруженных им кладов – а это попахивало мистификацией.

Впрочем, сегодня уже нет сомнений в том, что Шлиман обнаружил в Гиссарлыке именно легендарный город. Этим он доказал: если искренне верить великим текстам Гомера, то из мрака истории восстают стены Трои.

Как известно, свою коллекцию Генрих Шлиман пытался продать за хорошие деньги: сначала Британскому музею, потом Лувру, затем Эрмитажу, но везде встречал отказ. В значительной степени из-за сомнительной репутации авантюриста и ловкого коммерсанта, а не серьезного исследователя у большинства ученых он вызывал откровенную неприязнь. Отчаявшись выручить хоть какие-нибудь деньги, Шлиман подарил коллекцию Берлинскому музею древнейшей истории. В 1941 году в связи с налетами английской авиации немецкие власти перевезли ее в депозитарий № Прусского государственного банка. Вскоре стало ясно, что и банк – далеко не самое надежное место хранения от бомбовых ударов. бесценные экспонаты упаковали в деревянные ящики и спрятали в бетонном бункере противозенитной батареи, располагавшейся на территории берлинского зоопарка. Здесь «золото Шлимана» и хранилось до начала мая 1945 года.

По официальной версии, ныне покойный директор и хранитель шлимановских кладов господин Унферцак незадолго до взятия Берлина пришел к командованию советских войск и сообщил, что в бункере спрятаны уникальные вещи, которые могут исчезнуть в огне наступления. Этот эпизод он описал в своих дневниках, которые его супруга предала гласности лишь после его смерти в 1974 году.

Так золото Трои попало на советский военный самолет, взявший курс на Москву. Одну ее часть – 414 предметов из бронзы и керамики, которую, видимо, сочли менее ценной, – отправили поездом в Ленинград, а другую, меньшую (золото, электрон, серебро, горный хрусталь) – в Москву, в Пушкинский музей. С тех пор коллекция стала фактически недоступна кому бы то ни было, за исключением некоторых известных ученых, политических деятелей и избранных членов цК КПСС. И то только в период с 194 по 1948 год. А с 1948 года драгоценные вещи вовсе перестали показывать, поместив в Особый фонд, куда имел доступ один-единственный человек – хранитель фонда. Генсеки, по утверждениям музейщиков, «золотом Шлимана» не интересовались.

Открытия Шлимана совершили настоящий переворот в науке XIX века: оказалось, что греческий эпос и мифология содержат достоверные сведения о прошлом! Гомер из мифического сказителя превратился если не в реально существовавшего человека, то в объект изучения и споров многих поколений историков. Биографические сведения о нем, дошедшие до нас от позднейших античных авторов, противоречивы, не всегда правдоподобны, зачастую представляют собой очевидные домыслы. Греки даже не знали, откуда Гомер был родом, что нашло свое отражение в знаменитой эпиграмме:

Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера:

Смирна, Хиос, Колофон, Пилос, Аргос, Итака, Афины.

Вызывает сомнение легенда о слепоте Гомера: автор «Илиады» и «Одиссеи», вероятно, прожил зрячим, по крайней мере, большую часть жизни, впитал в себя яркие картины природы и бытия человека на ее фоне, побывал в гуще сражений, лично соприкоснулся едва ли не со всеми сторонами тогдашней жизни. Видел он своими глазами и троянскую равнину, как это явствует из ряда деталей в описаниях «Илиады». Представление о слепом Гомере легко могло возникнуть по аналогии со слепым аэдом феаков Демодоком в «Одиссее», которого, как и аэда Фемия, Гомер, по-видимому, наделил идеализированными чертами своего современника, а может быть, и своими собственными.

Греки архаической эпохи не проявляли интереса к личности и к обстоятельствам жизни авторов даже тех сочинений, которые пользовались широчайшей популярностью. Так, если бы Гесиод, автор поэм «Труды и дни» и «Теогония», не вставил в «Труды и дни» некоторых сведений о самом себе, ни эллинистические ученые, составлявшие жизнеописания поэтов классической эпохи, ни мы не знали бы о нем ничего определенного.

Имя Гомер скорее всего подлинное, хотя многие исследователи высказывали на этот счет свои сомнения. Оно не принадлежит к числу греческих имен, бывших в употреблении, греки не знали его значения, пытаясь толковать его то как «заложник», то как «слепец». Едва ли кто мог придумать такое имя для автора «Илиады» и «Одиссеи»: очевидно, имя автора стояло в заглавиях уже первых рукописей поэм. Судя по имени, гениальный поэт мог быть и не греком по происхождению: в становлении и развитии эллинской культуры сыграли важную роль многие «варвары» или «полуварвары», усвоившие с детства греческий язык и греческую культурную традицию: философ Фалес Милетский, отец истории Геродот, писатель-сатирик Лукиан.

То, что «Илиада» – поэма о Троянской войне, знают все. Но, вопреки привычной точке зрения людей, получивших сведения о древней истории Европы в средней школе, она вообще не о войне. Война в ней – лишь фон. На самом деле поэма посвящена ссоре ахейских вождей во время войны и трагическим последствиям этой ссоры. Эта ссора была лишь кратким эпизодом десятилетней кампании. Главный герой поэмы Ахиллес в завязке войны не участвовал (его не было среди женихов Елены, по уговору обязанных вступиться за того из них, кому она достанется), к началу войны Ахиллес еще очень юн, а к концу – уже убит.

Еще в прошлом веке ученые заметили, что хотя война завязалась из-за похищения жены Менелая, Елены Прекрасной, главный герой поэмы – не царь Спарты Менелай и не его старший брат Агамемнон, верховный вождь ахеян, а царь небольшого северного царства мирмидонян юный Ахилл. Он самый грозный воин ахейцев, и сюжет поэмы закручен вокруг его фигуры. На сюжет нанизаны посторонние события, вставные эпизоды, но из этого конгломерата можно вычленить первоисточник – стройную и небольшую песнь.

Итак, верховный вождь ахейцев Агамемнон отказался вернуть жрецу Аполлона за выкуп свою пленницу – дочь жреца. По просьбе жреца Аполлон наслал на ахейское войско мор. Узнав от прорицателя причину бедствия, один из союзных царей, Ахиллес, лучший воин ахейцев, на общем собрании призвал Агамемнона вернуть деву отцу. Агамемнон подчинился общему решению, но, разозлившись, отнял у самого Ахиллеса пленницу, которую тот получил при дележе военной добычи. Обиженный герой отстранился от военных действий и убедил Зевса покарать ахейцев – дать перевес врагам.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса,

Пелеева сына…

Последствия ссоры оказались трагическими. Троянцы во главе с Гектором пробились к ахейским кораблям и подожгли один из них, стремясь лишить ахейцев путей к отступлению. Вместо Ахиллеса навстречу врагам вышел его любимец Патрокл и пал от руки могучего Гектора. Пылая жаждой мести за друга, Ахиллес наконец помирился с Агамемноном. Оба сокрушались при виде тяжких последствий ссоры, повод для которой представлялся им теперь ничтожным, они сетовали на свое ослепление. В новом бою Ахиллес убил Гектора, но это не избавило его от скорби. Мщение свершено – можно ли считать это победой Ахиллеса? Вряд ли. В знаменитой фразе «Гнев, богиня, воспой…» переводчиком допущена стилистическая неточность. В греческом подлиннике стоят слова «менин аэйде» – то есть «пой о гневе», и у строки есть продолжение: «который ахеянам тысячи бедствий соделал». Поэма не воспевает Ахиллесов гнев, поэма его осуждает.

Все заканчивается похоронами Патрокла и духовным обновлением Ахиллеса. Чувство вины в смерти друга так потрясло Ахиллеса, что сердце его смягчилось и он согласился выдать тело Гектора его отцу Приаму для почетного погребения.

Наши знания об этой войне основываются на сведениях, содержавшихся в целом ряде других эпических произведений – так называемых поэмах троянского цикла, циклических, или, следуя древнему произношению, киклических. Это «Киприи», «Эфиопида», «Малая Илиада», «Гибель Илиона», «Возвращения», «Телегония». Эти поэмы излагали события Троянской войны в хронологической последовательности – от ее причины до возвращения героев на родину. Каждая из них значительно короче «Илиады» или «Одиссеи», а события, упоминаемые в «Илиаде», нередко выглядят в киклических поэмах иначе, чем в этих упоминаниях.

Строго говоря, эпическое повествование о Троянской войне содержалось в киклических поэмах, а в «Илиаде» оно вторично, находится на заднем плане. У «Илиады» другие художественные задачи, она входит в иной, особый тип песен – о ссорах героев. Ее сюжет посвящен ссоре Ахиллеса с Агамемноном. Известны и другие подобные песни. Так, одна из песен Демодока (перелагается в «Одиссее») – о ссоре Ахиллеса с Одиссеем, а «Малая Илиада» повествует о ссоре Аякса с Одиссеем. В «Илиаде» вокруг сюжета о ссоре собрано много других, поэма стала многоплановой и разрослась. По-видимому, печальный сюжет о ссоре вождей пользовался в архаической Греции особой популярностью, потому что раздоры аристократических родов и войны между мелкими царствами ослабляли и изматывали тогдашнюю Грецию, беспокоили жителей страны. Естественно, что именно эта тема привлекала лучших певцов, была мастерски разработана и осталась в веках, тогда как поэмы, бесхитростно излагавшие ход военных действий, забылись и исчезли.

Популярность «Илиады» в Греции была безмерна. Поэма стала для всех эллинов учебником жизни. Один из героев Ксенофонта, историка и философа IV века до нашей эры, говорит: «Мой отец, заботясь, чтобы я сделался хорошим человеком, заставил меня выучить поэмы Гомера, и теперь я мог бы произнести всю «Илиаду» и «Одиссею» наизусть». Александр Македонский всегда возил с собой в золотой шкатулке список поэмы, сделанный для него учителем, великим Аристотелем. И все же и в античные времена находились люди, которые высказывали сомнения в достоверности мифов о Троянской войне.

Дион Златоуст жил во времена Римской империи. Он был странствующим философом-софистом и оратором: разъезжал по греческим городам и произносил речи на самые разнообразные темы. Одну из своих речей он произнес перед жителями Трои – на месте легендарной столицы царя Приама через несколько веков был построен греческий городок, который хоть и был маленьким и захудалым, но гордился своим славным именем.

По мнению Диона, гомеровские поэмы, и прежде всего «Илиада», собрание нелепиц и несуразностей. Он задает вопрос своим слушателям: «Как же все было на самом деле?» Дион утверждает, что похищение Елены никак не могло стать причиной войны: «Неужели чужеземец, приезжий мог так легко увлечь за собой греческую царицу? Неужели муж, братья так плохо следили за Еленой, что позволили ее похитить? Неужели троянцы, увидев у своих стен греческое войско, не захотели выдать Елену, а предпочли долгую и погибельную войну?» Дион предлагает свое объяснение, весьма правдоподобное, но совсем не романтичное: «Действительно, у Елены было много женихов. И одним из этих женихов был Парис. Что было за душой у греческих вождей, сватавшихся к Елене? Клочок земли да громкое звание царя. А Парис был царевичем Трои, которая владела почти всей Азией с ее несметными богатствами. Что же удивительного, что родители Елены предпочли всем греческим женихам троянца Париса? Елену выдали за Париса, и он увез ее в Трою как законную жену. Греки, конечно, были недовольны: во-первых, было обидно, во-вторых, уплывало из рук богатое приданое, в-третьих, было ясно, что могучая Троя начинает вмешиваться в греческие дела. Оскорбленные женихи (конечно, каждый был оскорблен за себя; за обиду одного лишь Менелая они бы и пальцем не шевельнули!) двинулись походом на Трою и потребовали выдачи Елены. Троянцы отказались, потому что они знали: правда на их стороне и боги будут за них. Тогда началась война».

Сомневается философ и в доблести греческих воинов, не делая различия между простыми воинами и вождями: «…девять лет стоят греки под Троей, но ни о каких победах мы ничего не слышим. Вот разве что Ахилл убивает троянского мальчика-царевича Троила, когда тот выходит к ручью за водой. Хорош подвиг – могучий герой убивает мальчишку! И разве не видно из этого рассказа, как слабы в действительности были греки: даже мальчик, царский сын, безбоязненно выходит по воду за городские ворота». Даже над описанием героических поединков Менелая с Парисом, Аякса с Гектором Дион смеется – поединки, доблестно закончившиеся вничью! «Но ведь это известный прием: когда на войне дела плохи и армия отступает, то в донесениях всегда кратенько и мимоходом пишут об отступлении, а зато очень пространно – о каком-нибудь подвиге такого-то и такого-то удалого солдата».

Но самое главное: Дион подвергает сомнению и кульминационный эпизод «Илиады» – гибель Патрокла и бой Ахиллеса и Гектора: «Кто был этот воин в доспехах Ахилла? Каждому понятно: это был сам Ахилл, это он выступил на помощь своим, и это он погиб от руки Гектора. Но грекам обидно было это признать – и вот Гомер изобретает самую фантастическую из своих выдумок. Он говорит: в доспехах был не Ахилл, а его друг Патрокл; Гектор убил Патрокла, а Ахилл на следующий день вышел на бой и отомстил за друга, убив Гектора. Но кто же поверит, чтобы Ахилл послал своего лучшего друга на верную смерть? Кто поверит, что Патрокл пал в бою, когда курганы всех героев Троянской войны до сих пор стоят недалеко от Трои и кургана Патрокла среди них нет? Наконец, кто поверит, что сам Гефест ковал для Ахилла новые доспехи, что сама Афина помогала Ахиллу убить Гектора, а вокруг бились друг с другом остальные боги – кто за греков, кто за троянцев? Все это детские сказки!»

Знаменитая история с деревянным конем вообще не удостоилась внимания Диона, она так неправдоподобна, что даже не нуждается в опровержении. Сам факт овладения Троей греки выдумали, «чтобы не так стыдно было возвращаться на родину. А как по-вашему, когда царь Ксеркс, разбитый греками, возвращался к себе в Персию, о чем он объявил своим подданным? Он объявил, что ходил походом на заморское племя греков, разбил их войско при Фермопилах, убил их царя Леонида, разорил их столичный город Афины (и все это была святая правда!), наложил на них дань и возвращается с победою. Вот и все; персы были очень довольны».

Наконец, посмотрим, как вели себя греки и троянцы после войны. Греки отплыли от Трои в спешке, в сезон бурь, не все вместе, а каждый порознь: так бывает после поражений и раздоров. А что ждало их на родине? Агамемнон был убит, Диомед – изгнан, у Одиссея женихи Пенелопы разграбили все имущество – так встречают не победителей, а побежденных. Недаром Менелай на обратном пути так долго находился в Египте, а Одиссей странствовал по всему морю: они просто боялись показаться дома после бесславного поражения. А троянцы? Проходит совсем немного времени после мнимого падения Трои, и мы видим, как троянец Эней с друзьями завоевывает Италию, троянец Гелен – Эпир: право же, они совсем не похожи на побежденных, а скорее на победителей. В этих местах до сих пор стоят города, основанные, по преданию, троянскими героями, и среди этих городов – основанный потомками Энея великий Рим.

Дион не рассчитывал на то, что его рассказ найдет отклик в душа слушателей. «Вы не верите мне, друзья мои троянцы? Рассказ Гомера кажется вам красивее и интереснее? Что ж, я этого ожидал: выдумка всегда красивей правды. Но подумайте о том, как ужасна война, как неистовы зверства победителей, представьте себе, как Неоптолем убивает старца Приама и малютку Астианакта, как отрывают от алтаря Кассандру, как царевну Поликсену приносят в жертву на могиле Ахилла, – и вы сами согласитесь, что куда лучше тот исход войны, который описал я, куда лучше, что греки так и не взяли Трою!»

Казалось бы, раскопки Шлимана поставили точку в многолетних спорах о местонахождении Трои и историчности гомеровского эпоса. Но на самом деле и по сей день многое в этой истории не ясно. Как было выяснено в результате многолетних раскопок, начатых в 1870 году Генрихом Шлиманом и законченных перед Второй мировой войной американским археологом Блегеном, примерно пять тысяч лет назад, около 3000 года до н. э., на небольшом холме, расположенном в —6 километрах от южного берега пролива Дарданеллы, недалеко от входа в пролив из Эгейского моря, впервые поселились люди и построили тут крепость. Этот холм сейчас носит турецкое название Гиссарлык. Обитатели крепости контролировали торговлю между Азией и Европой, держа в своих руках переправу через пролив. Постепенно развивавшееся мореплавание из Эгейского в Черное море также оказалось под контролем обитателей поселения-крепости. Множество золотых изделий, найденных при раскопках Шлимана, говорит об огромных по тем временам богатствах, накопленных в городе.

Около 1900 года до н. э. холм и его окрестности захватило новое племя, выращивавшее лошадей, которых не знали их предшественники. Новые пришельцы также построили крепость, бо́льшую по размерам и более могущественную, чем прежняя. Около 1250 года до н. э., если судить по археологическим данным, поселение снова было захвачено, разрушено и сожжено, а через некоторое время на холме поселились пришельцы из центральной Европы. Около 1100 года до н. э. в городе произошел еще один пожар, и холм сделался необитаемым на несколько сот лет.

Кто жил в этом городе, местоположение которого более всего соответствует Илиону, или Трое, который изображен в «Илиаде»? Как называли этот город его жители, не оставившие каких-либо письменных памятников?

В середине II тысячелетия до н. э. земли на восток от Гиссарлыкского холма принадлежали могущественной хеттской державе. В анналах хеттского царя Тутхалийи IV, правившего примерно с 1250-го по 1220 год до н. э., упоминаются две местности, очевидно, находившиеся на северо-западе Малой Азии, – Вилусия и Труиса: одно из этих названий (скорее всего Вилусия), вероятно, носил город на Гиссарлыкском холме, который греки впоследствии называли Илионом (в более древние времена Вилионом), или Троей. Из тех же хеттских анналов мы узнаем, что Вилусия входила в воевавшую против хеттов коалицию.

Захватить столь мощно укрепленное поселение могла либо регулярная армия, либо переселяющееся с женами и детьми воинственное племя, могущее обосноваться вокруг города и предпринять длительную осаду. Так как, согласно данным археологов, пришельцы поселились здесь лишь через некоторое время после разрушения города, вероятнее всего то предположение, что его взяло хеттское войско царя Тутхалийи IV: анналы дошли до нас не полностью, и о захвате Вилусии могло говориться в утраченной их части.

Среди хеттских документов, найденных при раскопках хеттской столицы Хаттусас, обнаружен отрывок эпоса на родственном хеттскому лувийском языке, в котором упоминалась «крутая Вилуса». Очевидно, судьба города на крутом холме Гиссарлык волновала народы хеттской державы, ибо только такие, волнующие, события находят отражение в героическом эпосе.

Однако не меньшее впечатление судьба Вилусии произвела на появившихся на Балканском полуострове около 1900 года до н. э. и постепенно заселявших острова Эгейского моря древних греков. В XV веке до н. э. они прочно обосновались на юго-западной оконечности Малой Азии, основав город, который позднее назывался Милетом. Вскоре они должны были познакомиться и с Вилусией: когда примерно в VIII веке до н. э. будет создаваться «Илиада», холм Гиссарлык будет покрыт развалинами и Гомер сможет охарактеризовать троянцев как «конеборных», лишь опираясь на полутысячелетнюю традицию, хранившую сведения о том, что жители Вилусии выделялись среди соседних народов той ролью, которую у них играла лошадь. Отношения греческих племен, которые, очевидно, именовали себя ахейцами (ахайвой), с Вилусией, по всей видимости, не были мирными. Об этом свидетельству ет само то обстоятельство, что осада Вилусии (в языке греков Илиона) и ее взятие оказались в центре греческой эпической традиции, ибо эта традиция, как показывает героический эпос шумеров и германцев, тюркских народов и славян, не строит своих сюжетов из ничего, всегда отталкиваясь от каких-то имевших место в действительности столкновений. Греки могли предпринимать и самостоятельные военные экспедиции против Вилусии-Илиона (они едва ли могли закончиться взятием города), могли принимать участие и в войне, которую вел против Вилусии и ее союзников хеттский царь: хеттская держава находилась в оживленных сношениях с одним из ахейских греческих государств, которое именуется в хеттских текстах как Ахийава и находилось, скорее всего, на о. Родосе. Греки могли быть и в числе тех, кто поселился на Гиссарлыкском холме после разрушения города.

Пытаться извлечь из гомеровских поэм подробности исторических событий бесполезно – эпос так трансформирует историческую реальность, что никакая реконструкция реальных событий на основе одного эпоса невозможна: мы не могли бы восстановить по русским былинам события истории Киевской Руси даже в общих чертах, если бы не знали о них и из летописей. Лишь упоминание в хеттских текстах Труисы дает нам основание предполагать, что в греческий эпос о войне и взятии Илиона проникли также и какие-то отголоски военных событий, связанных с городом Труисой, сколько-нибудь отчетливо заметные лишь в не объяснимом иначе двойном названии осаждавшегося греками города – Троя-Илион.

Где же искать Трою? В 1950-е годы было опубликовано двухтомное собрание писем Генриха Шлимана, открывшего миру Трою и Микены, постепенно ученые получили доступ к его личным архивам. До того все биографии Шлимана строились в основном на его автобиографии. Сличение писем с дневниками, документами и газетной хроникой вызвало к жизни в 1970– 1980-е годы целую серию скандальных разоблачений. Оказалось, что известная всему миру романтическая биография Шлимана в значительной части выдумана им самим. Не было ни взлелеянного в раннем детстве плана найти и раскопать Трою, ни крушения в море, ни наблюдения пожара в Сан-Франциско, ни выступления молодого купца в американском сенате, ни приема у президента и т. д. И, что гораздо важнее, не было знаменитой сцены обнаружения «клада Приама», когда супруги вдвоем вынимали из земли бесценные сокровища, а затем Софья под шалью переносила их в хибарку. В те дни, которые позднее Шлиман обозначил как время открытия клада, Софья находилась далеко от места раскопок – за морем, в Греции. Клад был искусственно создан задним числом из разрозненных находок в разных слоях. Накапливать драгоценности приходилось ради того, чтобы затем «скопом» тайно вывезти их из Турции (вопреки договору). А уж коль скоро их накапливали, то надо было это замаскировать приличным образом: выдать за клад, обнаруженный при самом окончании работ. К тому же мистификация пригодилась Шлиману для нагнетания сенсации, для вящего убеждения мировой общественности, что в Гиссарлыке он обнаружил именно Илион, столицу Приама. Плутовал Шлиман и с дневниками микенских раскопок.

Конечно, и после этих разоблачений Шлиман остается выдающимся археологом. Его самоотверженный труд подарил миру Илион и Микены, что обеспечило первооткрывателю признательность многих поколений. Но выявленное плутовство подорвало доверие к его материалам и концепциям.

Более ста лет назад Шлиман эффектно утвердил веру в историчность событий греческого эпоса, в реальность гомеровской Трои. Вероятно, он потому и ухватился за «клад Приама» (позже оказавшийся на тысячу лет древнее времен Троянской войны), что других доказательств того, что он раскопал Трою, у него не было. Между тем, идентичность Гиссарлыка священной Трое уже заранее была провозглашена на весь мир. В дневнике Шлиман записывал: «Я должен твердо верить, что найду Трою, ибо иначе окажусь в дураках». И вот запись в дневнике от 1 ноября 1870 года: «Я уже больше не верю, что когда-либо найду здесь Трою». «Клад Приама» был очень нужен немцу, и теперь мы знаем, что это не только не сокровище Приама, но и не «клад».

С тех пор появилось немало свидетельств того, что раскопан именно Илион, но другой – более поздний, греческий. Об имени города говорят монеты и надписи. Города переносились, строились заново на новом месте. Как доказать, что город и раньше назывался именно так, то есть что крепость, на руинах которой вырос этот греческий город, тоже была Илионом и что именно здесь велась Троянская война?

Обнаруженный город не очень подходит под величественное гомеровское описание: крепость – всего 200 метров в поперечнике, а вне крепостных стен нет вообще никаких построек, никаких следов обитания человека. Величие города уже сам Шлиман считал поэтическим преувеличением. Но идентифицировать надо еще и лагерь ахейцев, что очень непросто. Дело не только в отсутствии следов каких-либо ахейских укреплений вне города – они тоже могли быть поэтическим домыслом, – однако само место, где высадились ахейцы и откуда они наступали на город, должно же соответствовать описаниям Гомера! А такого места не находилось.

Холм Гиссарлык расположен в северо-западном углу Малой Азии. В нескольких километрах к западу от него – берег Эгейского моря, а в нескольких километрах к северу – пролив Геллеспонт (Дарданеллы), которым начинается морской путь из Эгейского моря в Черное. Город отделен от Эгейского моря долиной реки Скамандр. На севере река впадает в пролив. Согласно «Илиаде», ахейцы высадились в бухте, открывавшейся в Геллеспонт, то есть в пролив. Это значит, что они высадились в устье Скамандра, севернее города, и должны были наступать на город по долине реки. Но из целого ряда стихов «Илиады» ясно, что река протекает между городом и ахейским лагерем, а в каком-то ее месте есть брод, который часто упоминается в поэме, видимо, он имел немаловажное значение для переправы. Так где же находился ахейский стан? Если на Геллеспонте, в устье Скамандра, то это не за рекой от города, а если на западе, за рекой, то не на Геллеспонте, а на Эгейском побережье.

Шлиман считал, что высадка произошла на Геллеспонте, а русло реки тогда проходило восточнее, по самому краю поймы, под стенами крепости. Отсюда и необходимость для войск переправляться через реку. Английский гомеровед У. Лиф, много занимавшийся географией Троады, принимал эту версию, но с тем отличием, что предпочитал как раз западное русло Скамандра: ведь в «Илиаде» река не у самого города, а ближе к ахейскому стану. Но тогда переправы через нее не должно быть. Помощник и преемник Шлимана В. Дёрпфельд после долгих колебаний высказался за версию, помещавшую стан ахейцев на Эгейском побережье, в бухте Бешика. По этой версии, Геллеспонтом могли называть не только пролив, но и прилегающую часть Эгейского моря. Однако это вдвое дальше от города (около 9 километров), что не очень вяжется с обстоятельствами эпических сражений.

Причиной путаницы многие исследователи считали недоступность Троады для певца или певцов VIII века до н. э., сложивших «Илиаду»: предание неточно донесло до них через века сведения о театре военных действий, а сами певцы не могли там побывать, поскольку греки тогда еще не утвердились в Илионе.

Между тем, в своих представлениях о карте театра военных действий все ученые исходили из давнего обследования Троады, которое провел приглашенный Шлиманом знаменитый ученый В. Вирхов. Он пришел к выводу, что отложения, сформировавшие пойму Скамандра, очень древние и что за несколько тысяч лет топография местности не изменилась. Однако современные геологи, участники экспедиций К. Блегена, провели интенсивный зондаж поймы и выяснили, что на ее месте в эпоху предполагаемой Троянской войны и даже в гомеровские времена была обширная бухта, с тех пор полностью занесенная речным илом и песком. Бухта, врезаясь в материк с севера, оставляла на западе от себя длинный выступ (Сигейский мыс), его восточное побережье и было местом, где расположение ахейского стана удовлетворяло всем условиям «Илиады»: находился на Геллеспонте, но был отделен от города рекой.

Таким образом, лишь сравнительно недавно стало известно, что окрестности Гиссарлыка очень хорошо соответствуют топографическим указаниям «Илиады». Говорит ли это о том, что Троянская война происходила именно здесь? Нет, даже наличия новых данных недостаточно для такой уверенности: Гомера отделяло от воспетых им подвигов несколько веков. Зато прибавляя полученные сведения к некоторым древним данным (детальный перечень в «Илиаде» мелких речек и городков Троады, безошибочное описание пейзажей, видов на горы и острова), мы может уверенно сказать, что певец, слагавший «Илиаду» (или, по меньшей мере, один из певцов), представлял себе войну именно здесь, что он хорошо знал эту местность и явно здесь побывал, а может быть, и жил. Не больше того, но и не меньше.

В какую же именно эпоху надо поместить истоки Троянского цикла и какую эпоху лучше освещает «Илиада»? По этому поводу в науке существовало много различных мнений. В течение длительного времени многие историки считали, что «Илиада» отражает историю Микенского периода (XVI–XIII века до н. э.). Некоторые ученые относили возникновение гомеровского эпоса к «Темным векам», когда погибли дворцы Пилоса и Микен и исчезла письменность (XI–VIII века до н. э.). Другие считали, что в нем отражена культура греческой архаики, и соответственно датировали возникновение поэм VII–VI веками до н. э., а части эпоса очевидно более ранней стилистики относили к пережиткам, сохранившимся в поэтической памяти, к художественным средствам искусственного удревнения. Наконец, третьи пришли к выводу, что в поэмах отражены разные эпохи в смешении и, стало быть, поэмы вообще не отражают какое-либо реальное общество, то есть что изображенное в эпосе общество «героического века» никогда не существовало. Только к середине ХХ века самого творца (или творцов) «Илиады» удалось прочно «поселить» в VIII–VII веках до н. э. Но вопрос о том, какая эпоха описана в поэме, все же требовал ответа.

Микенская Греция «ожила» после расшифровки табличек с крито-микенской письменностью. Сейчас их накопилось уже много, и общество, обрисованное ими, резко отличается от предстающего в гомеровских поэмах. Там, во дворцах Микен, Кносса и Пилоса цари-жрецы «анакты» ведут жизнь земных богов, управляя через многоступенчатую придворную бюрократию и писцов огромным дворцовым хозяйством, куда значительная часть добра поступает в качестве дани. Здесь, в гомеровских поэмах, мелкие царьки-воины «басилевсы», полуразбойники-полукупцы, ведут личное хозяйство и делят власть с советом знати и народным собранием.

На нынешнем уровне знаний ясно, что правы были те, кто отрицал микенский облик «героического века» Гомера. Да, эпос донес до нас некоторые реалии микенской эпохи, но из них четкой характеристикой, указывающей на эту эпоху, является только одна: бронзовое оружие (позже оно стало железным).

Гомеровские герои молились в храмах, где поклонялись статуям богов в полный рост, как в классической Греции, а микенское общество не знало ни храмов, ни таких статуй. Зато в микенских дворцах были фрески и ванны, у микенцев имелись перстни и печати, таблички с письменами – ничего этого не знали гомеровские герои. Они мылись в «прекрасно полированных тазах» и оставались поголовно неграмотными. Только один раз упоминаются в «Илиаде» «злосоветные знаки» на деревянной дощечке – их посылают в чужую страну. Микенскую знать хоронили в роскошных шахтных гробницах и голосах (купольных гробницах), а гомеровских покойников кремировали и урну с прахом помещали под курган, как делали греки в конце «Темных веков». Таким образом, создатели «Илиады» совершенно не представляли себе реалий микенского общества.

Но этот вывод совсем не дает оснований отрицать сам факт войны. Совпадение различных расчетов – по генеалогиям знатных греческих родов, спискам царей Спарты, спискам фараонов Египта – давно позволило отнести эпоху Троянской войны ко времени между концом XIV века и серединой XII века до нашей эры, и наиболее вероятным принято считать XIII век до н. э. Эту датировку Троянской войны подтвердил тот факт, что именно на этот век и в Гиссарлыке пришелся слой, где обнаружены остатки осаждавшегося, сожженного и разрушенного штурмом города, имевшего связи с Микенами.

В ходе раскопок на Гиссарлыке слой осады и сожжения неуклонно поднимался. Сначала Шлиман ожидал найти Гомерову Трою в самом низу, то есть полагал, что это слой «Троя I». Затем после некоторых колебаний избрал второй снизу слой («Троя II» – слой грандиозного пожарища и кладов). После его смерти Дёрпфельд, опираясь на находки микенского типа в шестом снизу слое, поднял город Приама в «Трою VI». В XX веке руководитель новых раскопок

К. Блеген, сделав разбивку на слои более дробной, поднял взятый ахейцами город еще выше – в слой VII А, где также были обнаружены следы разгрома и пожара. Детальная классификация и изучение керамики позволили отнести этот город к XIII веку дон. э. Гибель города пришлась, по Блегену, примерно на 1240 год до н. э. Это и должна быть дата окончания Троянской войны.

Но вот что уже несколько десятилетий смущало археологов: город «VII А», и правда, взят штурмом и сожжен, но тот ли это штурм? Ведь, во-первых, этот город отнюдь не был процветающей столицей, а скорее представлял собой наспех отстроенный на руинах «Трои VI» жалкий поселок. Во-вторых, никаких следов пребывания в нем греков-ахейцев не найдено. Единственным указанием на штурм цитадели ахейцами Блегену служил оставленный нападавшими наконечник стрелы, но Блеген ошибся: ахейские наконечники надеваются на древко втулкой, а данный втыкается черенком. Других свидетельств ахейского штурма нет. Эпический Илион после штурма не был восстановлен, запустел, а сюда, в реальный город «VII А», и после пожара вернулись прежние обитатели, отстроили город и продолжали в нем жить – это «Троя VII В». Только этот город был захвачен чужеземцами, построившими на его развалинах свои жилища, но и эти победители не ахейцы, а пришельцы из Фракии. Поскольку события самого «подходящего» времени в этом самом «подходящем» месте разительно отличаются от описаний «Илиады», а главное – ахейцами здесь и не пахнет, вполне солидные археологи и историки все чаще задавали вопрос: а была ли Троянская война исторической реальностью? И отвечали на него отрицательно. Троянской войны не было, это поэтический вымысел. Она существовала и существует только в эпосе.

Блеген знал, что, по преданию, через два поколения после победы в Троянской войне погибли и сами ахейские государства – Микены, Тиринф, Пилос, Спарта. А в Гиссарлык и после пожара продолжала поступать привозная микенская керамика – та, которая в Греции изготовлялась только до упадка ахейских центров. Все это хорошо вязалось с тем, что Гиссарлык – это Троя, что штурм, погубивший «Трою VII А», – это взятие Трои ахейцами, конец Троянской войны…

Блеген – археолог-профессионал, методичный и добросовестный. Многотомное издание результатов его раскопок Гиссарлыка было выполнено безупречно. Пересмотр его выводов грянул как гром среди ясного неба.

Один из самых достоверных способов археологической датировки – датировка по керамике. Работа эта кропотливая и сложная, и от ошибок никто не застрахован. Сортируя керамику, Блеген опирался на классическую работу шведа А. Фюрюмарка – фундаментальный труд, основанный на изучении огромного количества материала. В книге Фюрюмарка разработана классификация и хронология микенской керамики Средиземноморья с точностью подчас до десятилетий. Но сам Фюрюмарк, подержав в руках керамику из Гиссарлыка, обнаружил, что Блеген неверно распределил черепки по стилям. Это его наблюдение прошло практически незамеченным: авторитет Блегена уже был непререкаем. Тем не менее, не так давно несколько молодых археологов заинтересовались обоснованием выводов Блегена, его методикой. Оказалось, что, прослеживая «сорта» керамики по слоям, Блеген за единицу подсчета брал любой обломок – мелкий фрагмент или почти целый сосуд, тогда как они неравноценны: мелкие легче перемещаются из слоя в слой при перекопах. Когда же Блеген натыкался на керамику, по стилю «не подходящую» к эпохе, которая соответствовала его представлениям, то он хоть и честно фиксировал находку в документах, но при анализе всего найденного не учитывал, принимал за случайно попавшую не в тот слой.

Когда немецкий ученый X. Подцувейт пересчитал все по-новому, картина получилась иной. Оказалось, что керамика из Греции времени расцвета микенских государств перестала поступать в Гиссарлык не только задолго до штурма и пожара, но даже до гибели «Трои VI». Эта керамика давно уже не поступала не только в Гиссарлык, но и в другие города Малой Азий, и на острова. Значит, во второй половине XIII века до н. э. ахейцам материковой Греции было уже не до торговли и не до плаваний в Малую Азию: именно тогда на них обрушились бедствия.

Судя по керамике, город был сожжен лишь в XI веке до н. э., на два века позже, чем полагал Блеген! Даже «Троя VI» погибла уже после падения ахейских государств Греции, что уж и говорить о «Трое VII А». Ахейцы не только не штурмовали этот город, но и не могли его штурмовать: у греков к этому времени не было ни сильных царств, ни крепостей с дворцами, ни мощных армий, ни флота. Греция уже второй век переживала период, получивший название «Темные века».

Троянская война не находит себе подтверждения в археологических материалах – вот непреложный вывод из проработки материалов Гиссарлыка. Это еще не значит, что войны за Илион не велось. Но в XIII веке до н. э. Илион не был взят ахейцами, а в XI веке, когда он был кем-то взят, победителями были не ахейцы.

То есть Троянской войны, такой, какою она частично описана в «Илиаде» и более полно в Троянском эпическом цикле, не было. Но эпос знал только такую Троянскую войну. О другой ничего не говорят ни эпос, ни археология.

Еще в 1911 году Д. Лакенбилл, читая хеттский договор с вассальным царем Алаксандусом, заподозрил в этом царе некоего героя греческого эпоса Александра (одно из имен Париса). В 1924 году эту гипотезу подхватил Э. Форрер, причем он добавил к ней новые факты, опознав в хеттских документах и Илион (греч. Илиос, древн. Вилиос – хеттск. Вилуса), и ахейцев (греч. «Ахайвой» – хеттск. «Ахийява»), и конкретные имена героев эпоса (например, греч. Этеоклос – хеттск. Тавакалавас). Форрер также заметил, что для скрепления договора клятвой со стороны Алаксандуса привлечен бог Апалиунас, в «Илиаде» же Александру помогает Аполлон. Опознание Александра подкреплялось такой деталью: в греческом предании рассказывается о том, что, похитив Елену, бежавший Александр нашел приют у малоазийского царя Муталиса. А в преамбуле договора рассказано, что в прошлом царевич Алаксандус не сумел утвердиться на отчем престоле и нашел приют у хеттского царя. Тот и помог ему захватить трон. Этим хеттским царем был, по мнению историков, Муваталис. Имя Александра по происхождению греческое (означает «защитник людей»), а Алаксандус чуждо хеттской речи – но ведь у Гомера многие троянцы носят греческие имена. Видимо, троянцы и в самом деле говорили на языке, родственном греческому.

Для тесных сношений Ахийявы с хеттами расстояние – не преграда, а море не отделяло греков от хеттов, а связывало с ними: ахейцы были завзятыми моряками. Львиные ворота в Микенах давно рассматриваются как подражание бесчисленным каменным львам хеттов. царь Ахийявы, живя где-то на западе, обычно действует издалека, к нему отправляются на корабле. Повелитель хеттской империи титулует его как равного, в одном ряду с фараоном Египта и царем Ассирии, просит у него прощения за былые обиды. Кто еще мог бы на западе претендовать на такое обращение могущественного хеттского царя? На Родосе нет ни роскошных ахейских дворцов, ни толосов, а Кипр известен хеттам под другим названием (да ведь он и не на западе от хеттов, а на юге). В схему «Ахийява = ахейская Греция» хорошо укладываются и результаты новых раскопок микенских колоний в Малой Азии (особенно Милета – хеттск. Милаваты, где хетты встречали людей Ахийявы), и новые находки хеттских документов с упоминанием Ахийявы и ее вассалов. Все это и вызвало резкое изменение хода исторической дискуссии.

Александр в свое время действительно царствовал в Илионе, и некоторые его данные (имя, принадлежность к царской семье, связь с Илионом и др.) действительно совпадают с характеристиками греческого эпического героя. Правда, говорили его подданные не на греческом языке, а на лувийском. Греческое имя царя может свидетельствовать об ахейском происхождении династии (иноземные династии – дело нередкое). Одна из ипостасей Аполлона – действительно малоазийская. Таким образом, сочетание образов Александра Илионского и Аполлона действительно восходит к XIII веку, но трудно назвать царя Алаксандуса историческим прототипом Александра-Париса, поскольку его образ (если это его образ) в поэмах изменился почти до неузнаваемости. Может быть, вернее будет сказать, что существовавшему издревле фольклорному образу мифического похитителя красавицы были приписаны имя и некоторые другие данные реального илионского царя. Во всяком случае, в греческом эпосе это один из древнейших образов: он более других (за исключением Елены) снабжен постоянными эпитетами, характерными для фольклора.

Была ли в бронзовом веке какая-либо историческая основа для предания о Троянской войне? Территориальных захватов в северо-западном углу Малой Азии – таких, как южнее, – ахейцам сделать не удалось. Государство Вилуса (Илион) и соседние с ним находились под хеттским протекторатом. Спустя одно поколение после договора с Алаксандусом хеттский царь в письме к царю Ахийявы упоминает свою ссору с ним из-за Вилусы, закончившуюся примирением. Еще позже в хеттском письме о царе соседней с Вилусой страны говорится, что царь этой страны «сделал войну (против хеттов), полагаясь на царя Ахийявы». Так что царь Ахийявы в XIII веке до н. э. плел какие-то интриги в этом районе против Хеттского царства, а поскольку Вилуса была вассалом хеттов, то эти действия царя Ахийявы означали непосредственную угрозу Вилусе. Но сведений об осаде и взятии Вилусы нет. Захват ее был скорее реализованной лишь в сказках мечтой ахейцев, нежели исторической действительностью XIII века до н. э. Возможно, то, что они не сумели осуществить в жизни, их потомки совершили в героических песнях.

Реальное историческое поражение ахейцев явно не вяжется с победным славословием Гомера. Но возьмем в руки «Илиаду» и «Одиссею». Прочтем их повнимательнее – так, как историки уже давно прочли надписи Рамзеса II о битве с хеттами при Кадеше. Там за пышными самовосхвалениями кое-где проступали горькие факты: египтяне не ожидали нападения, воины «бегали, как овцы». «Преступление моих воинов и колесничих, которые бросили меня», «эта далекая страна лицезрела мою победу… когда я был один… и ни единого возницы не было у меня под рукой», «ничтожный царь страны Хатти» направил отборных воинов на пленение фараона, «но я ринулся на них» и… пробился из окружения – «сам, без пеших воинов и колесничих». Потом подошли египетские резервы, и после нового боя египтяне отступили – теперь уже в порядке. Такая вот победа…

Обратимся же к Гомеру. Чем оканчивается повествование об осаде Илиона в старшей из двух поэм – «Илиаде»? По сути, ничем. «Илиада» не описывает взятие и разгром Илиона. Лишь «Одиссея», составленная позже, а также другие поэмы троянского цикла – «Малая Илиада», «Разрушение Илиона» – рассказывают о том, как завершилась Троянская война. И как же она завершилась?

Ахейцы, простояв под Троей девять лет, на десятый год (конечно, мифическое, символическое число) вынуждены были снять осаду и, вернувшись на корабли, отплыть. По логике, это и есть конец, и этот конец – поражение. Но эпический певец не может с ним примириться. И вот появляется совершенно сказочный эпизод с троянским конем – прощальным даром данайцев городу. Они-де лишь притворно примирились с поражением, а ночью вернулись, уповая на свою военную хитрость. И она дала успех. Вставной характер этого эпизода виден уже из того, что в окончательном тексте «Одиссеи» соединены две, очевидно, изначально существовавшие отдельно версии. Деревянный конь, доставленный в город, был «начинен» «лучшими из ахейцев», которые ночью вышли из него и бросились на спящих троянцев. Этого вполне достаточно для овладения воротами изнутри и успешного прорыва. Но сверх того, троянцы, чтобы протащить огромного коня в город, разобрали крепостную стену (ворота были слишком низки), и греки, вернувшиеся на кораблях, смогли пройти в Илион сквозь пролом в стене. Но ведь в таком случае начинять коня воинами даже и не было нужно! Толчком к сочинению подобных песен на основе туманных сказаний послужила, очевидно, экспансия греков-эолийцев на северо-западном побережье Малой Азии в Х – IX веках до н. э., а непосредственным поводом – отплытие объединенной флотилии греческих отрядов, руководимых потомками Агамемнона, на восток, к Малой Азии. По преданию, переданному Страбоном, этот флот отплыл из Авлиды – как и у Гомера.

Еще одна проблема возникает при изучении хеттских документов: в одном из них упомянуты оба названия города – и Илион, и Троя (Вилуса и Труя), но как разные города, хотя и находящиеся по соседству. В самой «Илиаде» есть следы такого расхождения: у этих названий разные наборы постоянных эпитетов, а сами названия сосредоточены в разных песнях «Илиады». Иными словами, вполне вероятно, что в «Илиаде» слились разные сказания о взятии города – в одном речь шла об Илионе, в другом – о Трое. Илион найден и раскопан, о Трое мы можем строить лишь догадки.

Гомер считается автором еще одной знаменитой поэмы – «Одиссеи». С античности и до наших дней историки и географы, изучающие «Одиссею», делятся на два лагеря. Одни считают эту поэму чудесной сказкой. В ней люди встречаются с богами, на свободу вырываются стихии и космические силы. Волшебницы пользуются своими чарами для того, чтобы соблазнить уставших мужчин. Соответственно и места, где разворачивается действие «Одиссеи», должны быть такими же вымышленными, как и ее герои.

Вторые же исходят из того, что маршрут гомеровского героя реален. Разве в поэме не упомянуты названия многочисленных островов и городов? Ведь легендарная Троя, откуда начинает свое странствие Одиссей, простояла вплоть до времен Римской империи, а родина хитроумного героя – остров Итака в Ионическом море – и поныне носит это название.

Что же касается таких мест, как страна лотофагов – пожирателей лотоса, или остров бога ветров Эола, то еще греческие историки Геродот и Фукидид в V веке до н. э. поместили первую на побережье Северной Африки, а второй на один из Липарских островов возле Сицилии – в древности их называли Эолийскими. За бога ветров и его сыновей, как утверждал Фукидид, Одиссей принял древних правителей архипелага. С тех пор не прекращаются попытки нанести на карту все промежуточные остановки долгого кружного пути Одиссея из Трои до Итаки.

Порой можно прочитать, что Одиссей выходил в Атлантический океан и даже плавал по Балтийскому морю. В пестром ворохе этих надуманных предположений теряются серьезные, заслуживающие внимания исследования, проведенные в ходе научных экспедиций по Средиземному морю. Первую такую экспедицию организовал французский знаток античности и переводчик Гомера Виктор Берар в 1930-х годах.

Берар утверждал, что миссия рапсода – поэта времен Гомера (VIII–VII века до н. э.) – состояла не столько в том, чтобы услаждать слух и бередить душу публики. Нужно было еще и просвещать – передавать слушателям знания. А что более всего интересовало древних эллинов, только-только начинавших осваивать мир за пределами своих городов-государств? Конечно, географические сведения! Ведь они помогали расширить торговлю, вести войны и прокладывать новые пути в заморские страны.

Внимательный читатель «Одиссеи» Виктор Берар установил, что автор передал не только общеизвестные географические сведения. В поэме есть информация, неизвестная большинству эллинов в ту эпоху. Вероятно, Гомер воспользовался опытом чужеземцев, более искушенных в мореплавании, чем его соотечественники. Самыми же искусными моряками той далекой поры были финикийцы. Именно у них греки учились искусству навигации. Гомер, судя по всему, изучал записи финикийских путешественников, беседовал с иноземными моряками и учеными.

Чтобы проверить, насколько достоверно Гомер описал Средиземноморье, Берар совершил несколько морских путешествий по упомянутым в «Одиссее» местам. Сличая текст поэмы с описаниями берегов, так называемыми навигационными инструкциями, которые помогают штурманам ориентироваться в море, он попытался восстановить маршрут Одиссея.

Разумеется, помимо гомеровской поэмы, у древних греков были и другие источники информации. Например, рассказы местных жителей. Известно также, что моряки в те далекие времена прекрасно владели искусством извлекать нужную им информацию из наблюдений за полетом птиц и морскими волнами. Но их представления о мире в целом определялись, конечно, мифами. Понятие «край света» было общепринятой географической координатой. Один край лежал на западе, другой – на востоке. Чем дальше устремлялись взоры греков, тем сильнее разыгрывалась фантазия, рисуя образы обитающих там невероятных и страшных существ.

Но что для нас фантазия, то для эллинов – реальность. Древние мореходы, отваживаясь идти на край света вслед за Одиссеем, умели извлечь рациональное зерно из мифов. Первопроходцы времен Гомера в большинстве своем были торговцами и пиратами. Слушая описания страны циклопов, они подмечали, что там есть пещеры, где удобно прятать награбленное добро, а баранов, которых пасли одноглазые пастухи, можно погрузить на корабль. Чем не провиант? Даже иносказания и гиперболы Гомера могли служить инструкциями для моряков.

Приключения хитроумного гомеровского героя можно локализовать в трех областях Средиземного моря. Первая – острова и побережья Ионического моря. Здесь уже в XIII веке до н. э., то есть во времена Одиссея, регулярно ходили торговые и военные корабли. Второе место действия – Эгейское море – центр мироздания для древних эллинов. Этот район был в те времена еще более «исхоженным». Здесь пролегал путь к восточным рубежам ойкумены – к Черному морю.

Путь по этим морям описан точно, его можно прочертить по карте. Описания берегов достоверны, галеры царя Итаки держались удобного курса. Даже количество дней, за которые совершали переходы парусные суда, указано верно. Острова, бухты, пляжи, места остановок, мысы, опасности – все здесь выдерживает сравнение с современными навигационными инструкциями.

Совсем иначе обстояли дела в третьем участке путешествия – у побережья Северной Африки и островов Тирренского моря. Роковой северо-восточный ветер занес Одиссея туда, куда эллины не плавали – далеко на запад. Именно там, в непосредственной близости от «края света», один за другим появляются мифические существа – чудища, волшебницы, нимфы, боги.

Некоторые исследователи считают, что им удалось расшифровать скупые намеки Гомера в отношении мест, где Одиссей встречался со всеми этими фантастическими персонажами. Одни из них явно символизируют опасности в море (ветры бога Эола), трудности перехода через пролив (Сцилла и Харибда), другие – отличные условия для жизни, которые имелись на открытых Одиссеем берегах, – сады во владениях волшебницы Цирцеи и красоты острова нимфы Калипсо. Не для того ли, чтобы созерцать их, Одиссей отложил возвращение домой на целых семь лет?

Конечно, однозначно сказать, куда заносило Одиссея в скитаниях по Западному Средиземноморью, в ряде случаев невозможно. Например, это касается страны циклопов, которые издревле ассоциировались с вулканами. Одиссей мог встретиться с ними и на Сицилии, и на Эгадских островах, и севернее – в гавани Неаполитанского залива. Описание страны пожирателей лотоса одинаково применимо к двум островам близ Туниса. Берег Калипсо может лежать на крайнем западе Средиземноморья – в Испании, но описания Гомера вполне позволяют поместить обитель нимфы и на мальтийский остров Гоцо. Оттуда он с большей долей вероятности добрался бы на своем плоту до греческих островов живым и невредимым.

Но эллинам, отправляющимся из родного Эгейского моря на запад, не было нужды вычислять, где именно находилась та или иная из сказочных стран поэта. Вдохновленные «Одиссеей», они стремились вслед за героями Гомера расширить пределы своего замкнутого мирка. Под конец эпохи открытий, которая последовала за эпосом Гомера, мир «на краю света» греки заселили так плотно, что он стал чуть ли не центром греческой цивилизации, а под названием Великая Греция понимали не саму Грецию, а Южную Италию.

Точнее, колонии на местах былых скитаний и невзгод проклятого богами Одиссея.

Проследим же путь Одиссея в соответствии с одной интересной теорией, согласно которой он долгие годы плавал по Средиземному морю.

Одиссей и лотофаги

Предполагаемое место действия – остров Джерба. Когда корабли собирались обогнуть мыс Малея близ острова Кифер, буря отнесла их к побережью Африки. После девяти дней скитаний по морю флотилия пристала к незнакомому берегу. Одиссей отправил трех человек на разведку. Они познакомились с местными жителями, называвшими себя лотофагами – «пожирателями лотоса». Островитяне угостили чужеземцев лотосом, и у тех пропало желание возвращаться на родину. Одиссею пришлось силой загонять их на корабль.

Одиссей ослепляет циклопа Полифема. Чернофигурная ваза

В наше время за людным побережьем острова-курорта Джерба, куда паромы из Туниса ежедневно доставляют тысячи туристов, лежит совсем другой мир. В гуще пальмовых рощ в глубине острова скрываются деревушки коренных жителей Джербы – берберов. Название этого народа происходит от латинского слова «варвары» – так римляне называли людей, чуждых, по их мнению, цивилизации. Многие берберы до сих пор живут в пещерах, пасут стада тощих коз и баранов, собирают скудный урожай ячменя и чечевицы. Такой патриархальный уклад жизни роднит их с «пожирателями лотоса», далекими от цивилизации в представлении греков: у лотофагов не было городов, дворцов и рынков. Но каким на самом деле был «сладко-медвяный цветок», которым лакомились островитяне? Употреблять в пищу лотос первыми стали египтяне, и в Греции были об этом наслышаны. Из семян лотоса египтяне делали муку, а опьяняющий экстракт из лепестков добавляли в вино. Но сам лотос не сладок, да и как мог прижиться этот влаголюбивый цветок на сухой земле Магриба? А вот чего на Джербе в изобилии, так это колючих кустов ююбы. Осенью они покрываются яркими сладкими плодами. Ими лакомятся дети, а целители готовят из этих плодов обезболивающие снадобья. Кроме того, ююбу называют еще лотосовым деревом, или африканским лотосом. Так что это растение вполне подходит на роль таинственного цветка. Однако Гомер мог говорить о лотосе и в метафорическом смысле. Ведь лотос – это древний символ жизни. В Египте иероглиф «лотос» означал радость и удовлетворение. В таком случае можно понять, как велико было желание посланников Одиссея навеки поселиться на этом блаженном острове.

Одиссей и циклоп

Предполагаемое место действия – вулканы Флегрейских полей к западу от Неаполя или Эгадские острова у Сицилии. Оставив эскадру в удобной бухте, Одиссей с двенадцатью спутниками попадает на остров циклопа Полифема. До того как Одиссей выколол ему глаз деревянным колом, великан успел разделаться с шестью членами команды. Остальных спасла хитрость – они выбрались из пещеры Полифема, прячась под брюхами баранов. циклоп швыряет вслед морякам камни и навлекает на них гнев бога морей Посейдона.

Великан с одним глазом посреди лба – персонаж, хорошо известный первым слушателям «Одиссеи» из мифов. Подручные бога огня Гефеста циклопы ковали молнии для Зевса. Так мифологическое сознание объясняло природный феномен – гул, исходящий из недр горы, дым и пламя, вырывавшиеся из ее кратера, – то есть извержения вулканов, столь частые на западе Средиземноморья. Эта область до сих пор отличается высокой вулканической активностью. Вернувшиеся с запада мореходы рассказывали об огромной огнедышащей горе с множеством круглых отверстий на склонах. Они имели в виду один из крупнейших ныне действующих вулканов мира – сицилийскую Этну. Именно с ней молва связывала миф о кузнице Гефеста и циклопах. «циклоп» в переводе с греческого означает «круглоглазый». Нет сомнения, что единственный глаз великанов символизировал кратер вулкана.

Что же касается острова циклопов у Гомера, то вряд ли здесь речь идет о Сицилии. Из текста поэмы ясно, что Одиссей и его спутники достигают какого-то архипелага. Они останавливаются в удобной бухте поросшего лесом острова, а затем отправляются на соседний остров, где их ждет встреча с Полифемом. Первый исследователь пути Одиссея Виктор Берар полагал, что герои Гомера увидели вулкан неподалеку от Неаполя, прибежище Полифема могло располагаться на Эгадских островах, славящихся удобными, защищенными от ветра бухтами и лесами.

Рассказ об ослеплении задремавшего великана весьма примечателен: вонзив кол в око циклопа, герои слышат шипение, затем раздается вой, сотрясающий землю, и наконец вдогонку беглецам несутся каменные глыбы. Это точная картина извержения, характерного именно для вулканов Италии. Ученые относят их к особому взрывному типу – извержения сопровождаются ритмическими выбросами лавы, которая падает на землю в виде вулканических бомб.

Одиссей и Эол

Предполагаемое место действия – остров Стромболи. Корабли Одиссея достигают обители бога ветров Эола. Чтобы гости благополучно добрались до Итаки, Эол помещает опасные ветры в мешок, оставляя на свободе лишь попутный западный Зефир. Вручая мешок Одиссею, Эол советует ни в коем случае не развязывать его. На девятый день плавания спутники Одиссея, улучив момент, развязывают мешок, думая, что там золото. Вихри относят корабли обратно к острову Эола, но бог больше не хочет помогать незадачливым странникам.

Эти края вечно окутаны дымом непрерывно извергающихся вулканов. Рожденные взрывами подводных гор острова, мимо которых, вероятно, и плыли корабли Одиссея, застыли на поверхности моря разноцветными сгустками вулканической лавы. Где-то здесь спутники царя Итаки развязали злосчастный «мех с буреносными ветрами». И дар Эола обернулся бедой…

С тех пор минуло более тридцати веков. Острова, которые в честь бога ветров звали Эолийскими, переименованы в Липарские – по названию одного из них. А выпущенные на волю беспечными спутниками Одиссея ветры все еще наводят страх на здешних рыбаков. Тучи могут налететь в любой момент – и тогда нежный Зефир сменится шквальным ветром, забрасывающим клочья морской пены на вершины прибрежных скал.

В 60-х годах XX века, как паломники к святым местам, на Липари потянулись археологи. Здешняя земля сохранила следы 10 культур, уходящих корнями в бронзовый век (ХV – ХII века до н. э.). Одиссей гостил у Эола на исходе той эпохи. В Археологическом музее Липари выставлен осколок керамики с изображением знаменитого путешественника. Одиссей похож на симпатичного бородатого Робинзона, на голове – колпак, вроде тех, что носили якобинцы во времена Французской революции. Портрет бога ветров история для нас не сохранила – только черепок, на котором лаконично начертано: «Эол».

Увы, эти находки никак не могут служить историческим доказательством. Они свидетельствуют лишь о том, что греческие колонисты связывали эти острова с сюжетом «Одиссеи». Но на какой из них ступала нога гомеровского героя? Липари, Вулькано, Филикуди, Аликуди, Салины, Панареа – ни один из бывших Эолийских островов греки не упоминали рядом с именем царя Итаки.

Местный пейзаж потрясает и внушает трепет. Прямо из морских глубин вырастает гора абсолютно черного цвета – почти километр в высоту. На вершине – пламя. С грандиозной пирамиды Стромболи на вас взирают даже не века, а вся история Земли. Здесь веет изначальным огнем, изначальным морем, бесплодной землей изначальных времен. «Добро пожаловать в Эолию!» – сказали бы древние. Они были уверены, что слепец Гомер привел Одиссея именно сюда – на Стромболи. Но почему? Вулкан Стромболи, этот вечно горящий маяк Средиземного моря, никак не вяжется с образом повелителя ветров Эола – воплощения легкости и эфемерности. Однако люди не всегда думали, что ветры образуются в атмосфере – их источником считались недра земли. Скитаясь по подземным лабиринтам, воздушные потоки набирали силу, чтобы пробить земную твердь и вырваться наружу, вызывая землетрясения и бури. Жерло Стромболи считалось одной из таких «отдушин преисподней».

Остров великанов

Предполагаемое место действия – северное побережье Сардинии. Дюжина кораблей Одиссея вошла в окруженную скалами гавань. Три человека, высланные на разведку, повстречали у прибрежного источника деву исполинского роста. Она отвела моряков во дворец царя великанов-лестригонов Антифата, где все трое были съедены. Затем великаны начали топить корабли Одиссея, швыряя в них огромные камни. Спасавшихся вплавь моряков они выловили из воды и унесли в город, нанизав на палки. Уцелели только сам Одиссей и экипаж его корабля.

В конце осени заканчивалась навигация и надо было искать место для зимовки, кормчие Одиссея увидели на горизонте северную оконечность Сардинии, где сейчас стоит город Санта-Тереза-ди-Галлура. Корабли маленькой флотилии изрядно потрепало на волнах в проливе Бонифаччо, отделяющем Сардинию от Корсики, и в лабиринтах архипелага Маддалена. Теперь моряки отчаянно нуждались в отдыхе.

Медвежьи очертания мыса Орсо, хорошо различимые с моря, стали для них ориентиром. На седьмой день утром корабли углубились в длинный узкий проход, который сегодня ведет в бухту Порто-Поццо – «Порт источников». Этот городок находится неподалеку от источника у подножия медведеобразной скалы и вполне может претендовать на роль Артакийского ключа, возле которого, как повествует Гомер, моряки повстречали деву из племени лестригонов. Название этих великанов-людоедов некоторые ученые считают просто бессмысленным набором звуков, подчеркивающим нереальность этих персонажей. Но Виктор Берар в свое время увидел в этом названии искаженное греческое словосочетание «лаас тругонон», что означало «скалы, где гнездятся голуби». Очень похоже на облепленные птицами скалы Сардинии. Эти нагромождения из гранита греки называли также Безумными горами.

Хозяева «Голубиных скал» уничтожили флот Одиссея. Это первый миф в долгой череде связанных с Сардинией легенд: от таинственных могил гигантов – каменных некрополей невероятных размеров – до нетрадиционного толкования христианского мифа о сотворении мира. Согласно преданиям обитателей этого острова сардов, Господь сотворил сначала Сардинию, а уж потом все остальное. Сардиния – остров и впрямь героический. Его жители отражали атаки многочисленных завоевателей – финикийцев и карфагенян, римлян и византийцев, вандалов, арабов, испанцев, генуэзцев. Что же стоит за мифом о лестригонах? Может быть, история столкновений с людьми, построившими удивительные башни-нураги из точно подогнанных друг к другу каменных глыб? Эту цивилизацию назвали нурагической, но никаких сведений о создавшем ее народе история до нас не донесла. На Сардинии осталось около 7 тысяч таких каменных башен. Самые древние построены около 1500 года дон. э. Наивысшего расцвета нурагическая цивилизация достигла как раз в гомеровские времена. Подобные странные сооружения есть только на Сардинии. Слухи о жителях острова, возводивших огромные сооружения, вероятно, доходили до Греции. Само название Тирренского моря происходит от греческого слова, которое означает «строители башен». Но не слишком ли поспешно мы отождествляем лестригонов с представителями цивилизации нурагов?

Одиссей и Цирцея

Предполагаемое место действия – мыс Чирчео на западном побережье Италии. Едва сойдя с корабля, моряки, чудом спасшиеся от лестригонов, без сил повалились на золотой песок, плача от счастья, потому что остались живы, и от тоски по товарищам, погибшим ужасной смертью. Двое суток они не могли покинуть этот великолепный пляж.

На острове Эя половина команды Одиссея уходит на разведку, а возвращается лишь один человек. Он рассказывает, что волшебница, живущая на горе, опоила моряков зельем и они превратились в свиней. Одиссей спешит на выручку и встречает бога Гермеса. Тот дает ему в качестве противоядия от зелья моли – траву богов. Увидев, что ее зелье не подействовало, Цирцея возвращает морякам человеческий облик и просит Одиссея погостить у нее год.

Цирцея считалась сестрой царя Колхиды Ээта, к которому аргонавты плыли за золотым руном. По версии комментатора Гомера грека Аполлодора (II век до н. э.), Цирцея родила от Одиссея сына. В свое время он поехал на Итаку искать отца и случайно убил его.

Природа щедро одарила девственный лес Монте-Чирчео. Ученые насчитали здесь более тысячи двухсот видов растений, но так и не нашли волшебную траву моли – «молочно-белый цветок с черным корнем», который Гермес подарил Одиссею. И не мудрено. Ведь и сам Гомер предупреждал: «отрыть нелегко это средство смертным мужам»…

Между песчаными пляжами и лесом – четыре озера. Возле одного из них в эпоху греческих богов и героев произошла трагедия. Сюда пришла купаться красавица-нимфа, а хозяйка озер, позавидовав ее красоте, превратила купальщицу в жуткое шестиголовое чудище и выбросила в море. Пусть топит корабли. Несчастную нимфу звали Сциллой…

Согласно греческому поэту Гесиоду, римскому географу Страбону и французскому филологу Виктору Берару, волшебница жила на самой вершине Монте-Чирчео – 42 метра над уровнем моря. Как говорит Гомер, Одиссей заметил дым от очага на вершине лесистого острова. Гора, если смотреть на нее с моря, действительно напоминает остров, поскольку кажется отделенной от плоского побережья. На Монте-Чирчео не найдено никаких следов пребывания греков, зато здесь откопали развалины какого-то строения. Вряд ли это руины дворца гомеровской Цирцеи. Скорее всего, остатки святилища, много веков назад возведенного в ее честь поклонниками древних мифов. Само существование горы с названием Монте-Чирчео доказывает, что память о волшебнице жива и сохранится еще долго.

Одиссей и сирены

Предполагаемое место действия – острова Галли в Тирренском море. Когда путешественники отбывали с острова Эя, Цирцея предупредила об опасности, поджидающей героев возле острова сирен. Эти существа завораживают смертных своим чудесным пением, и те навсегда остаются в их власти. Подплывая к острову, Одиссей велел своим спутникам заткнуть уши воском, а себя привязал к мачте. Едва услышав пение сирен, Одиссей попытался освободиться, но спутники не позволили ему этого сделать. Корабль благополучно миновал опасный остров.

Гомер был первым, кто упомянул о сиренах. Но в «Одиссее» о них сказано лишь то, что моряки должны опасаться пения «чудноголосых», иначе им не вернуться на родину. Этот едва очерченный образ распалил фантазию слушателей поэмы. В Древней Греции миф о сиренах обрастал все новыми и новыми подробностями. Во-первых, у них появилась родословная. Голос сирены унаследовали от матери-музы и поначалу ничем не отличались от обычных женщин. Но тетки-музы, опасаясь за свое положение на Парнасе, обезобразили новоявленных певуний, превратив их в гибрид человека и птицы.

По другой версии, сирены сдружились с Персефоной, которую Аид затащил в царство мертвых. Подруги об этом не подозревали и упросили богов дать им возможность искать пропавшую на земле, в небе и под водой. Так сирены разделились на полуптиц и полурыб. Следующая вереница мифов объясняла, почему сирены опасны для людей. Смертные отказались помочь им искать Персефону, и тогда сирены решили мстить. Девы-рыбы пением утягивали моряков в пучину морскую. Крылатые девы высасывали кровь тех, кто останавливался их послушать.

На этом сюжет, подсказанный Гомером, был исчерпан. И тогда родился миф о гибели сирен. Спасителем от этой напасти объявили Одиссея. Он оказался единственным, кто не причалил к острову, певуньи оплошали впервые. От отчаяния девы-птицы ринулись в море и превратились в скалы. О девах-рыбах сначала позабыли, но в средние века народы Европы заимствовали этот образ в сказаниях о коварных русалках и ундинах. Воскресли и сирены-птицы, превратившись, к примеру, в персонажей славянских преданий – птиц Сирин и Феникс.

Где же произошли события, положившие начало мифам о сиренах? Можно, конечно, искать в Средиземном море их «могилы» – скалы, одиноко торчащие из воды. Но куда более интересна та версия, что пением сирен Гомер мог считать звуки, связанные с природными особенностями определенного места на побережье. Например, в Салернском заливе есть архипелаг Галли. Конфигурация прибрежных скал здесь такова, что они усиливают звуки, идущие в сторону моря. Крики облюбовавших острова тюленей, проходящие через этот рупор, вполне можно принять за звуки человеческого голоса…

Гомер не уточнил, сколько сирен было на острове. Греки обычно изображали трех. Миф гласит, что они утопились после неудачи с Одиссеем. Тело одной из них прибило к берегу там, где сейчас находится Неаполь.

Едва Одиссей миновал зловещий остров сирен, как вновь начались неприятности. Надо было проплыть между скалами, где обитали кровожадное чудище Сцилла с шестью собачьими головами и богиня Харибда, втягивающая в себя, а затем извергающая морские воды. Древние греки считали, что эти существа подстерегают моряков по обе стороны Мессинского пролива: Сцилла у берегов Апеннинского полуострова, Харибда – у острова Сицилия.

Сцилла и Харибда

Предполагаемое место действия – Мессинский пролив. Одиссей оказался меж двух утесов. На одном жило чудовище Сцилла, у подножия другого бушевали смертоносные волны Харибды. Одиссей решил держаться ближе к Сцилле. По Гомеру, у нее было 12 ног, 6 собачьих голов и 3 ряда зубов в каждой пасти. Она сожрала шесть гребцов, но корабль остался цел. Затем моряки высадились на острове Тринакрия (Сицилия), где вопреки запрету Одиссея убили быков бога Гелиоса. В наказание на обратном пути Харибда поглотила судно. Спасся один Одиссей. Он уцепился за ствол дерева, росшего на утесе.

В начале нашей эры смысл выражения «оказаться между Сциллой и Харибдой» (то есть подвергнуться опасности с двух сторон) прояснил римский историк Флавий Арриан. Он указал на наличие в Мессинском проливе двух сильнейших водоворотов, образованных подводными течениями. Современным судам они не страшны, а вот легким парусным корабликам античной эпохи приходилось туго. Достаточно было одного сильного порыва ветра, чтобы откинуть судно с полоски спокойного моря, проходящей ровно посередине пролива, в волны, клокочущие по левому или правому борту. Подхваченный мощными течениями корабль неумолимо сносило к центру ревущей воронки.

Водовороты для Средиземного моря – явление обычное. Они вызваны в частности тем, что море питается за счет притока вод Атлантического океана, поступающих через Гибралтарский пролив, и вод Черного моря – через проливы Босфор и Дарданеллы. Эти воды из-за разницы в солености и плотности создают течение на поверхности Средиземного моря. А «местные» воды формируют холодное течение на глубине. У побережий эти потоки сталкиваются, образуя водовороты.

Такие течения особенно сильны в узком Мессинском проливе. «Эффект Сциллы и Харибды» здесь достигается в основном за счет приливов и отливов. Прилив гонит потоки к северу, а отлив – к югу, порождая два встречных течения. В итоге возникают самые опасные в Средиземном море водовороты. Так что грекам, впервые заплывшим в зону между сицилийским мысом Фаро и рифами побережья Калабрии, здешнее буйство стихии вполне могло показаться чудовищным.

Одиссей и Калипсо

Предполагаемое место действия – остров Гоцо в Мальтийском архипелаге. На единственном бревне, оставшемся от корабля после крушения у Харибды, Одиссей доплыл до острова Огигия, где жила нимфа Калипсо. Она предложила Одиссею напиток богов – нектар, смешанный с амброзией. Выпив его, человек обретал бессмертие. Но Одиссей отказался от напитка. Семь лет нимфа удерживала его на острове, пока Гермес не передал ей приказ Зевса отпустить героя. Нимфа помогла ему построить плот и снарядила в дорогу.

Толкователи мифической географии Гомера считают, что именно сюда, на пляж «Красный песок (Рамлал-Хамра)» на острове Гоцо, волны выбросили Одиссея вместе с обломком его корабля. Молва давно отождествила остров в шести километрах от Мальты с Огигией, находившейся «на далеком западе в самом центре моря». Греки называли этот клочок суши пупом Моря. Здесь, как гласили их мифы, обретали покой души умерших. Нимфа Калипсо, чье имя означает «та, что скрывает», семь лет прятала Одиссея в своем гроте. Но успокоить душу странника, рвущегося на родину, ей не удалось.

Первые люди прибыли на Гоцо с Сицилии. Это случилось давно, около 7000 лет назад. Поначалу они жили в пещерах и поклонялись Богине-матери. Потом стали возводить в ее честь святилища. Первые храмы на Гоцо появились около 4000 года до н. э. Они на целое тысячелетие старше египетских пирамид! Десятиметровые стены сложены из огромных камней. Каждый – величиной с небольшой дом. Легенда гласит, что эти камни принесла сюда на своих плечах женщина по имени Сансуна. Древнее название этих построек – Джгантия – в переводе с мальтийского означает «Башня великанши». Археологи обнаружили здесь каменные статуи и статуэтки богини с пышными формами – Мальтийские Венеры эпохи неолита. Могла ли ворочающая неподъемные глыбы женщина превратиться у Гомера в нимфу? Ведь у греков Калипсо – дочь титанов. Ее отец – тот самый Атлант, что держал на плечах небеса где-то там, далеко в океане, названном его именем. А может, греческий миф о женском божестве острова Огигия – отголосок матриархата доисторической эпохи? В каменном веке здесь всем заправляли жрицы. Как и Калипсо, они были ревностными хранительницами тайных знаний.

В гомеровской поэме, покидая остров Калипсо, Одиссей видит созвездия Плеяд, Волопаса и Большой Медведицы. В ночном небе над древним островом Гоцо эти три созвездия сияют особенно ярко…

Одиссей и феаки

Уклад жизни феаков, описанный в «Одиссее», стал источником, из которого гуманисты Европы веками черпали вдохновение для своих книг об идеальном общественном устройстве. «Одиссея» говорит о любви, которую питали боги к феакам. Отцом народа считался сам Посейдон, полюбивший нимфу Керкиру. После медового месяца, проведенного на некоем острове, у четы родился сын Навситой – вождь феаков. Прямые потомки Посейдона считались «богоравными», их цари были мудрее, а корабли быстрее, чем у обычных людей. Вычислить, где они жили, слушателям «Одиссеи» не составляло труда. В те времена уже знали об острове в Ионическом море, названном по имени матери феаков. Сейчас древняя Керкира носит искаженное латынью название – Корфу.

К феакам Одиссей прибыл с запада. И, судя по строкам поэмы, на берег он мог высадиться только в заливе Эрмонес, где сейчас находится один из самых популярных у туристов пляжей. Барьер зеленых гор закрывает его от ветра. И главная примета – с этих гор сбегает в море речка, у которой Одиссей встретил Навсикаю.

Берар считал, что дворец Алкиноя стоял на северо-западе Корфу, в районе города Палеокастрица. А по версии первооткрывателя Трои Генриха Шлимана, Алкиной жил на восточном берегу, на полуострове Канони. Там была столица древней Керкиры и стоит нынешний город Корфу. На восточном берегу археологи нашли руины Керкиры VIII века до н. э. К тому времени остров стал колонией дорийцев из Коринфа. Схема античного города-порта с крепостными стенами и двумя воротами, выходящими на запад и на восток, совпадает с описанием города феаков из «Одиссеи». То ли дорийцы строили его по образу и подобию города, придуманного Гомером, то ли Гомер описал современный ему город в поэме о совсем другой эпохе. Есть также основания предполагать, что в Керкире почитали «высокого сердцем» царя феаков

Алкиноя как бога. Западные ворота города, у которых заключали важнейшие торговые сделки, греки называли воротами Алкиноя.

Родина Одиссея

Когда феаки наконец доплыли до Итаки, Одиссей крепко спал. Проснувшись, он не узнал родного острова. Его покровительнице богине Афине пришлось заново знакомить Одиссея с его царством. Она предупредила героя, что его дворец заняли претенденты на трон Итаки, которые добиваются руки царицы Пенелопы. Будет лучше, если прибытие Одиссея останется тайной. Чтобы никто не узнал героя, богиня превратила его в нищего старика и поселила в хижине свинопаса Эвмея. Вскоре Афина привела туда Телемаха. Сын узнал отца. Одиссей и Телемах отправились во дворец. Одиссей освободил дворец от оравы женихов и наконец после двадцати лет разлуки обнял свою верную Пенелопу.

Сейчас, спустя три с лишним тысячелетия, история повторяется: Итаку по-прежнему не узнают. Ученые давно поговаривали о том, что далеко не все из многочисленных описаний Итаки в «Одиссее» подходят к острову, который сейчас носит это название. И вот недавно группа британских исследователей заявила: Итака Гомера – это вовсе не современная Итака, а северная оконечность соседнего острова Кефалония, жители которого, согласно Гомеру, тоже находились под властью Одиссея. Область Палики на Кефалонии, по этой версии, некогда была отдельным островом. И там совпадений с текстом Гомера обнаруживается куда больше, чем на Итаке. Так утверждает инициатор исследований, английский бизнесмен Роберт Биттлстоун. Остается только доказать, что Палики в эпоху Одиссея отделял от Кефалонии пролив.

Бухта Дексия напоминает скандинавский фьорд – настолько она узка. Сама Итака как бы распадается на две половины подобно американским материкам. Эти северная и южная Итаки соединены узким перешейком, посреди которого возвышается гора Аэтос. От Вафи в южной половине острова до горы – несколько километров.

В 1868 году преуспевающий коммерсант Генрих Шлиман, прежде чем отправиться в Турцию на поиски легендарной Трои, прибыл на Итаку – поклониться родине Одиссея. Он завещал потомкам искать дом царя Итаки на горе Аэтос, поскольку был впечатлен развалинами древнего сооружения на ее вершине. Хотя местные жители именуют эти руины Замком Одиссея, археологов, прибывших сюда «по наводке» Шлимана, ждало разочарование. Замок Одиссея оказался греческой крепостью VIII века до н. э. Дворцу гомеровского героя надлежало быть, как минимум, на пять веков старше.

С 1930 года область поисков Одиссея смещается в северную Итаку. Это случилось после того, как археологи объявили об открытии в этой части острова грота, претендующего на роль гомеровской Пещеры нимф. В прибрежных скалах недалеко от города Полис нашли 12 бронзовых треножников – в Древней Греции это были предметы культа. По количеству треножников судили о богатстве и знатности их обладателя, а 12 – «царское» число. Именно столько треножников подарил царь Алкиной Одиссею, признав в нем равного себе. Прибыв на Итаку, феаки спрятали спящего Одиссея вместе с этими подарками в укромном гроте. Совпадение с текстом казалось невероятным, и мир затаил дыхание в ожидании датировки находок. Если бы их отнесли к XIII веку до н. э., мы имели бы вещественное доказательство реальности гомеровского эпизода. Но нет. Треножники были датированы IХ – VIII веками до н. э. – поздновато для Одиссея. Однако эта находка убедила ученых в том, что резиденцию царя Итаки нужно искать к северу от горы Аэтос. Тем более что здесь, недалеко от города Ставрос, есть место, называемое «Школой Гомера», – знаменитые развалины, которые могут иметь отношение к эпохе, описанной в поэмах. Это сооружения из каменных глыб, подобные тем, что в древности строили в Микенах на Крите. В 1990-х годах здесь нашли фрагменты погребальных масок и изображения на терракоте периода крито-микенской культуры (1500–1200 годы до н. э.).

И все-таки у современной Итаки есть неплохие шансы отстоять право называться истинной родиной Одиссея. Гомер говорит, что дворец был окружен тремя гаванями. Одна из них была вытянутой и глубокой. Предполагают, что это залив Афалес. Две другие напоминают бухты у городов Полис и Фрикес. Второй довод: Гомер говорил о двухэтажном дворце. И действительно, две каменные лестницы ведут вверх. Следующий довод: в «Одиссее» упоминается ручей, протекавший недалеко от дворца. В пятистах метрах от руин «Школы Гомера» таковой действительно имеется.

И наконец, четвертый и самый веский аргумент. Фотографии, сделанные со спутника, показали, что фундамент сооружений в «Школе Гомера» занимает куда бо́льшую площадь, чем тот участок, который до сего дня удалось расчистить.

Итака претендует на роль родины не только Одиссея, но и самого Гомера. Правда, это противоречит исторической традиции и серьезным научным изысканиям. Но ведь трудно отрицать, что любой человек лучше всего сможет описать город, в котором родился и вырос или долго жил. Есть ли такая местность, которую лучше всего знает Гомер? Есть. Это Итака!

Одиссей

По числу подробностей, упомянутых в поэмах, касающихся ландшафта и быта жителей, Итака стоит на первом месте. Гомер знает об Итаке многое. Например, какие острова входят в состав царства: «злачный Дулихий, пшеницей богатый», «лесной Закинф». Автор даже упоминает «утесистый остров между Итакой и Замом гористым», «его именуют Астером; он невелик». И на этом малюсеньком островке «корабли там приютная пристань с двух берегов принимает». О самой Итаке сын Одиссея Телемах говорит: «Мы из Итаки, под склоном Нейона лесистым лежащей». Здесь речь идет о городе Итаке и называется его гавань, довольно далеко расположенная от самого города, – Ретра: «…в пристани Ретре, далеко от города… под склоном Нейона лесистым». Когда Менелай хочет подарить коней сыну Одиссея, тот отказывается, поскольку горные долины Итаки не подходят для быстрых коней. Очень подробно Гомер описывает стада Одиссея – у царя было по двенадцать бычьих, козьих и овечьих стад. Удивительно, что Гомеру известно количество свиней, съеденных прожорливыми женихами Пенелопы. Знает аэд и то, что к моменту возвращения Одиссея в стадах осталось 360 боровов. Знает, как были расположены закуты и сколько жи вотных было в каждом закуте. А подробное описание места высадки спящего Одиссея феакийцами на Итаку у Форкинской пристани? Описание священного грота с его двумя входами? И наконец, детальное описание дома Одиссея, «высокого чертога» (обращен был лицом на прекрасный двор с обширным пред окнами видом), и внутреннего убранства этого дома. Откуда он это знает? Если даже все эти детали Гомер выдумал, то как быть с женихами, «первыми людьми» Дулихия, Зама, Закинфа, Итаки? Большинство из них Гомер называет по именам, говорит о характерах, перечисляет родственников. Зачем это было придумывать? А ведь женихов было не один или два, а сто шестнадцать! Гомер знаком с историей Итаки:

Находился там светлый

Ключ; обложен был он камнем, и брали в нем граждане

воду.

В старое время Итак, Нерион и Поликтор прекрасный

Создали там водоем.

Невозможно, чтобы человек, никогда не бывавший на Итаке, знал, где находится водоем, и помнил, кто из предков его создал. Но допустим, Гомеру могли все это рассказать. А вот где он мог почерпнуть такие сведения об Евриклее, няньке Телемаха:

«Куплена в летах цветущих Лаэртом она – заплатил он

Двадцать быков, и ее с благонравной своею супругой

В доме своем уважал наравне, и себе не позволил

Ложа коснуться ее, опасаяся ревности женской»?

Вывод один: Гомер был вхож в царский дом и скорее всего был ровесником Лаэрта, отца Одиссея. Ну а для самого Одиссея он мог быть дядькой-воспитателем.

Подобное допущение выявляет еще одну проблему. Если Гомер был современником Троянской войны, то время создания эпоса – XIII век до н. э. Как же им удалось сохраниться до VIII века, когда они были записаны?

Вот простое объяснение: народ полюбил эти поэмы, переписывал их, читал на празднествах, любовно хранил, передавая из поколения в поколение четыреста лет. Но простое не всегда истинно. Начиная с XIII века до н. э. рушится эгейская культура, и к IX веку до н. э. она полностью стирается из памяти всех народов, населявших регион. На Пелопоннесе умирает микенская культура, на Крите – минойская, на малоазийском побережье – фригийская, митаннийская, хеттская, лувийская и т. д. Да и о какой сохранности культуры можно говорить, когда период с XIII по Х век до н. э. был насыщен такими грозными событиями, что культура просто не могла выжить. Гремели войны, периодически перемещаясь с малоазийского побережья на европейское. Крупнейшие землетрясения погрузили в море часть городов малоазийского побережья и некоторые острова. После каждого землетрясения новая волна беженцев, оставшихся без земли, захлестывала Пелопоннес и Малую Азию.

Как только на землях какого-либо народа появляются пришлые группы, культура коренного населения начинает видоизменяться. Если же народ согнать с его исконных земель, сделать переселенцами, перемешав с другими народами, и в течение 100–150 лет повторить эту процедуру дважды-трижды, то самобытность культуры такого народа исчезнет навсегда. Забудутся мифы и сказки, смолкнут любимые песни, исчезнут и письменные доказательства существования культуры вместе с изменением языка. В период с XII по VIII век до н. э. не могло существовать условий для сохранения поэм ни на Пелопоннесе, ни на Крите, ни в государствах Малой Азии. Таким местом мог быть только кусочек суши, который находился в стороне от политических катаклизмов и демографических потрясений, и на нем должны были существовать «тепличные» условия для сохранения поэм.

Взгляните на карту Эгейского моря, и вы увидите, что остров Итака является одним из немногих мест, удовлетворяющих всем условиям. Иначе трудно ответить на вопрос: почему главным героем «Одиссеи» и одним из главных героев «Илиады» является царь этого острова? Вряд ли поэт, проживавший в могучих Афинах и тем более в Спарте, главным героем войны сделал бы не «своего». Одно из возможных объяснений: Гомер был жителем острова Итака, ровесником Лаэрта, отца Одиссея, являлся воспитателем Одиссея и поэтому в поэмах описывал подвиги своего питомца.

Любопытно, что «Одиссея» кончается на самом трагическом для героя моменте. царь после двадцатилетних мытарств возвращается на родину, но в поэме нет всенародного ликования, радости и других приличествующих случаю эмоций. Народ пытается убить возвратившегося царя. И чтобы доказать свое законное право на престол, Одиссей вынужден истребить всех женихов, то есть конкурентов в борьбе за царский трон. Это приводит к всенародному бунту против Одиссея. Поэма кончается на трагической ноте:

Если бы дочь громовержца эгидоносителя Зевса

Громко не крикнула, гибель спеша отвратить от народа:

«Стойте! Уймитесь от бедственной битвы, граждане

Итаки!

Крови не лейте напрасно и злую вражду прекратите!»

…Так говорила богиня…

Скоро потом меж царем и народом союз укрепила

Жертвой и клятвой великой приявшая Менторов образ

Светлая дочь громовержца богиня Афина-Паллада.

Так какую же «клятву великую» Одиссею пришлось давать перед народом? Прежде всего необходимо ответить на вопрос, сколько лет осаждали Пенелопу женихи. Вряд ли они начали свои домогательства за двадцать лет до только что описанных событий, сразу после отплытия Одиссея. Надо исключить и годы Троянской войны – десять лет. В это время не только жены ждали ушедших на войну мужей, но и мужчины старались не заглядываться на жен своих воевавших товарищей.

Но вот пришла весть об окончании войны, а на Итаку не вернулся ни один воин. Ко всем ли женщинам, к которым не вернулись мужья, сразу стали свататься женихи? Вряд ли. Скорее всего, какая-то часть женщин, узнав от очевидцев о гибели своих мужей под Троей, стали считаться вдовами и только по прошествии срока траура могли на законных основаниях вновь выйти замуж. Что же делать тем, кому неизвестна судьба мужей? Они обязаны были ждать их. Как они могли считать себя свободными от уз прежнего брака и вновь выйти замуж? В древности срок «ожидания» мог и, возможно, был связан с религиозными представлениями.

Восстановим события: Одиссей собирает войско, снаряжает 12 кораблей и отплывает в Трою. Под Трою прибыло 40 царей на 1186 кораблях со стотысячной армией. Значит, на 12 кораблях Одиссей увез с Итаки, Дулихия, Зама и Закинфа тысячу мужчин. Говоря современным языком, «весь цвет нации». А вернулся из-под Трои один и без единой царапины.

Что же должен был сделать народ с таким героем-царем? Если бы Одиссей осмелился сразу после падения Трои вернуться на Итаку, то его публично казнили бы за потерю войска. И он был вынужден определенный срок скитаться, чтобы боги (и уж только потом люди) простили ему это страшное преступление.

Связь этого срока с религиозными представлениями выражена в поэме тем, что именно боги «отводят от Итаки» Одиссея. Но вот этот срок подходит к концу, и богиня Афина просит Зевса разрешить Одиссею вернуться домой. Раз возврат разрешают боги, то люди не имеют права предъявлять Одиссею обвинения. Преступления прощены за давностью лет. Можно предположить, что Одиссей вынужден был выжидать не менее девяти лет после окончания войны и его обязаны были все это время ждать и разыскивать (даже если он не совершал никаких преступлений) как без вести пропавшего. Если бы Одиссей погиб при свидетелях, то это в корне меняло бы отношение не только к нему, но и к его сыну.

Но Одиссей не оставил сыну «великой славы», а, решив вернуться, девять лет скрывался от возмездия. Его разыскивали, но найти не смогли. Где же пропадал этот «хитроумный муж из мужей»? На пустынном острове у одной из красивейших женщин, богини по имени Калипсо. целых восемь лет Одиссей «хладный сердцем» ночами был с богиней, а днем плакал на утесе, ни разу не попытавшись сбежать к Пенелопе.

Остается признать, что женихи могли начать свататься к Пенелопе только спустя 19 лет после отплытия Одиссея в Трою, следовательно, они «разоряют» дом Одиссея не больше года.

Знает ли Одиссей о том, что к его жене обязательно будут свататься? Знает и поэтому торопится назад. Сватовство к почти сорокалетней женщине, имеющей двадцатилетнего сына, не блажь мужчин Итаки, а точный расчет, основанный на «должности» Пенелопы – она царица. Скорее всего, ее слово уже не было решающим, спор шел между самими женихами (то есть политическими группировками), кому быть царем Итаки.

Главная задача Одиссея – любой ценой удержаться на троне. Перед возвращением он гадает, вызывая тень своей матери Антиклеи. И первый вопрос, заданный им:

Скажи об отце и о сыне, покинутых мною:

Царский мой сан сохранился ли им? Иль другой уж

на место

Избран мое и меня уж в народе считают погибшим?

Не следует ли из этой цитаты, что мужа Пенелопе должно выбрать народное собрание?

Тайно возвратившись, Одиссей форсирует события и устраняет всех конкурентов-женихов, убивая их. Это убийство становится причиной народных волнений, но народное собрание раскалывается на сторонников и противников Одиссея. Ему вспоминают прежние прегрешения и предъявляют новые обвинения в связи с убийством женихов. Одиссей решает скрыться, но изгнание грозит не только ему, но и Телемаху. И хотя Одиссей утверждает, что женихи «от своих беззаконий погибли», и поэма кончается «великой клятвой» и союзом «меж царем и народом», трудно предположить, чтобы народ простил Одиссею новую гибель двухсот сограждан.

Гомер дважды упоминает об изгнании. Первый раз изгнание из Итаки предсказывает Одиссею тень Тиресия, второй раз сам царь Итаки пересказывает слова Тиресия Пенелопе после убийства женихов:

О Пенелопа, еще не конец испытаниям нашим;

Много еще впереди предлежит мне трудов несказанных,

Много я подвигов тяжких еще совершить предназначен.

Если рассматривать поэмы Гомера как описание подвигов его царя, то вся биография должна была составить трилогию: «Илиада» – первая часть, «Одиссея» – вторая, должна была существовать и третья поэма – о последовавших событиях жизни Одиссея до самой его смерти. К сожалению, такой поэмы нет. Может быть, Гомер не успел ее написать?

Страна городов

Почти шесть тысяч лет назад на земле, которую сегодня называют Украиной, на самом краю цивилизованного земледельческого мира того времени были выстроены города. Возможно, наиболее древние города Европы. Когда только начиналась история цивилизации Шумера, руины трипольских городов уже давно исчезли среди зеленого разнотравья украинской лесостепи.

Что за народ оставил нам в наследство эти руины? Мы не знаем, как называли себя эти люди и на каком языке они говорили. Археологи назвали их трипольцами – по имени созданной ими трипольской археологической культуры. В Европе эта культура больше известна под румынским названием Кукутени.

Трипольская культура была открыта в конце XIX века. Некоторые ее памятники случайно попадались археологам и раньше, но на них не обращали особого внимания. Настоящим первооткрывателем культуры стал Викентий Хвойка. Он приехал в Россию из Чехии, окончил коммерческое училище, учительствовал, занимался сельским хозяйством. Увлекшись археологией, стал членом Киевского общества любителей старины и искусства. Как археолога, его интересовали орудия труда, оружие, посуда древних жителей Поднепровья. Летом 1893 года во время раскопок на Кирилловской улице в Киеве Хвойка нашел расписной сосуд новой для него культуры. Почти одновременно с В. Хвойкой похожую керамику нашел в селе Шипинцы недалеко от Чернигова учитель В. Арийчук. Вскоре Хвойка обнаружил целый район распространения этой расписной посуды. Оказалось, что крестьянам во время вспашки полей часто попадались такие черепки на западной околице села Триполье недалеко от речки Красной на Киевщине. Именно там в 1896–1901 годах В. Хвойка раскопал остатки двадцати помещений площадью от 30 до 140 квадратных метров.

Раскопки были продолжены. Были исследованы поселения близ города Ржищева, около сел Триполье, Веремья, Щербановка, Халепье, Жуковцы, Стайки, на полях от реки Стугны до Припяти. Хвойка убедился, что открыл новую, неизвестную дотоле археологическую культуру. Назвал он ее по имени села, где было обнаружено первое большое скопление предметов данной культуры.

Российские ученые познакомились с открытием на XI Всероссийском археологическом съезде в Киеве в 1899 году. А в 1900 году на Парижской выставке весь научный мир воспринял это открытие как сенсацию.

Хвойка продолжал находить поселения, описывал их, классифицировал, определял возраст. Новую культуру он считал возможным назвать «древнеарийской и, в частности, древнеславянской», а территорию Украины – прародиной индоевропейских (арийских) народов.

Прежде чем говорить об этой интересной и во многом до сих пор загадочной древшейшей культуре, совершим экскурс в еще более древнюю историю – к самым истокам цивилизации. По словам В. И. Вернадского, «открытие земледелия, сделанное более чем за 600 поколений до нас, решило все будущее человечества». Это был великий переход от сбора растений к их искусственному выращиванию и от охоты на диких животных к их приручению – «неолитическая революция», растянувшаяся на тысячелетия. Открытие земледелия и скотоводства предопределило долгий и сложный путь развития человечества от раннеземледельческих общин к государствам Древнего мира. Даже сейчас, когда наука располагает огромным количеством источников, относящихся к различным историческим эпохам, трудно сказать точно, когда человечество начало заниматься земледелием. Археологи, правда, уверены, что зародилось оно в том регионе, который сейчас называют Средним Востоком, то есть где-то в районе современных Ирана и Ирака. Дикая пшеница и ячмень, распространенные в этих землях, хорошо приживались на предназначенных для этого древними агрономами первых полях, быстро прорастали, давали обильный урожай. Их зерна легко обрабатывались, размалывались в муку, которую можно было хранить месяцами, а затем выпекать из нее хлеб. Но не только на Среднем Востоке проживали первые земледельцы. Для развития земледелия, конечно, необходимы некоторые условия, и прежде всего – плодородная земля. Это главное условие выполнялось в регионе, расположенном между Персидским заливом и Средиземным морем. Огромным полумесяцем дли ной около 1600 километров он окаймляет сухую и безжизненную Аравийскую пустыню. Эта территория так и называется – Плодородный полумесяц. В Палестине зарождение навыков земледелия обычно связывают с натуфийской культурой, которая датируется X–IX тыс. до н. э. Обитатели поселений этой культуры занимались охотой на газелей, диких быков, оленей, коз, ловили рыбу, птиц, собирали моллюсков. Но, кроме этого, натуфийцы собирали дикорастущие злаки. В их поселениях находят микролиты – мелкие плоские орудия более или менее правильной геометрической формы, кремневые вкладыши жатвенных ножен, сохранились и их костяные основы. Это были первые жатвенные приспособления. Поэтому археологи сделали предположение о том, что обитатели ранних натуфийских поселений уже были земледельцами. Не все ученые согласны с этим, но считают возможным рассматривать этот период как время вероятного зарождения растениеводства.

Секрет приготовления растительной пищи «собирателями урожая» натуфийцами раскрыт благодаря изучению поселения Вади-эль-Мугарет. Здесь была обнаружена каменная терраса, где на специальной вымостке происходила очистка зерен от шелухи. Рядом располагались чашеобразные углубления и песты для растирания зерна. Большая ямка в виде ванночки, видимо, служила для смешения приготовленной массы с водой. Тесто выпекалось в очаге, который дополнял «кухонный» комплекс «собирателей урожая» – обитателей поселений.

Там же, в Палестине, в Иерихоне и Бейде, были обнаружены наиболее древние остатки культурной растительности. Так, в Иерихоне, в слое «Л», были найдены зерна культурной пшеницы двузернянки и пленчатого двурядного ячменя, которые датируются 8000 г. до н. э. Раннеземледельческое поселение в Юго-Восточной Турции – Чагони (7500–6500 гг. до н. э.) также дало большое число остатков зерен злаков и фруктов, пшеницы, гороха, чечевицы, вики, фисташки и миндаля. Блестящие раскопки английского археолога Джеймса Меллаарта в Анатолии в поселении Чатал-Гююк открыли удивительный мир оседлых земледельцев с ярко выраженным культом быка. Здесь и святилище с множеством изображений священных быков, и небольшая фигурка богини Великой матери, простирающей руки над телятами.

Итак, самые ранние памятники культуры оседлых земледельцев были найдены в разных районах: Иерихон в Палестине, Джармо, Сараб и Тепе-Гурап в Иракском Курдистане, Али-Кош в Иране, Хаджилар и Чатал-Гююк в Анатолии, Аргисса и Hea Никомедия в Греции. Это значит, что переход к регулярному земледелию и возделыванию злаков произошел почти одновременно в трех или четырех очагах и почти независимо друг от друга. Древнейшие земледельцы использовали местные виды дикорастущих полезных растений и приспосабливали свою сельскохозяйственную деятельность к особенностям местных почв, рельефа и климата (осадкам или паводкам на ручьях и реках, озерным разливам и т. п.). По мнению археологов, одомашнивание пшеницы-однозернянки произошло в западных районах «Плодородного полумесяца», в предгорьях Загроса и Тавра, а двузернянки – на юге, в бассейне Иордана. А еще очевидно, что даже такие удаленные друг от друга районы, как Юго-Западная Азия (Чатал-Гююк, Хаджилар) и Юго-Восточная Европа, Балканы (Неа Никомедия, Аргисса), все же не были вовсе изолированы друг от друга. Это привело к тому, что новые знания и навыки распространялись далеко за пределы древнейших очагов земледелия.

Вернемся в Украину. Шесть тысяч лет тому назад земледельческие племена жили на территории от Румынского Прикарпатья на западе до Днепра на востоке. Их археологическая культура была открыта почти одновременно с легендарной Троей в 70-е годы XIX века. Длительное время считалось, что в древности Европа, находясь на задворках высокоразвитых цивилизаций Древнего Востока, могла быть не более чем их бледной тенью. Лишь сенсационные археологические открытия второй половины позапрошлого века поколебали эти традиционные представления. Теперь мы знаем, что одна из ярких страниц древней истории человечества связана с европейской – трипольской культурой.

За границей о работах украинских археологов даже специалистам сегодня известно немного, хотя именно эти исследования имеют огромное значение для понимания того, какое место занимала Юго-Восточная Европа в цивилизованном мире шесть тысяч лет назад. Но и сами украинские специалисты долгое время не знали, что впереди их ждут необыкновенные открытия. Около ста лет несколько поколений археологов раскапывали поселения трипольцев, не ведая, что одна из главных загадок этой культуры – огромные, площадью в сотни гектаров поселения-протогорода – лежит у них под ногами. В истории поисков трипольских протогородов, которая насчитывает уже три десятилетия, было все, что сопровождает археологические сенсации, – недоверие скептиков, романтика экспедиций, триумф.

* * *

Обыкновенный самолет выполнял аэрофотосъемку центральных областей Украины по заказу военных топографов. Из года в год майор К. В. Шишкин видел на полях вблизи сел и городов Черкасской области огромные, иногда больше километра в диаметре, светлые и темные овалы и полосы. Эти полосы не были ни современными дорогами, ни секретными объектами. Известно свойство древних ландшафтов, уже похороненных под тысячелетними наносами, проступать на поверхности благодаря растениям. Четкость контуров становится наибольшей в тот момент, когда корни растений, достигая препятствия (остатков древних построек), усыхают, а растения желтеют, сигнализируя: в земле что-то есть! Из этого следовало, что таинственные овалы и полосы возникли не сегодня и не вчера, а достаточно давно – настолько давно, что находятся на глубине 0, —1 м. На образование такого слоя земли уходит, по меньшей мере, несколько тысячелетий. Ответить окончательно на вопрос, чьи это постройки и когда они существовали, могли только археологи.

Осенью 1964 года К. В. Шишкин и работавший долгие годы на Уманщине археолог и краевед В. А. Стефанович стояли на склоне плато у села Ольховец под Звенигородкой, разглядывая противоположную сторону широкой балки. Древний поселок занимал когда-то пригорок около слияния двух ручьев. Там, на свежевспаханном поле, проступили рыжие пятна – следы сгоревших древних построек. Поражала площадь поселения – 110 гектаров, то есть свыше квадратного километра. Для сравнения: Ур – город древних шумеров – в III тыс. до н. э. занимал всего 90 гектаров. А ведь поселение под Ольховцом было не самым большим, объект под Майданецким поселением занимал более 200 гектаров, а под Тальянками – все 400 гектаров, превосходя по размерам стольный Киев-град времен Ярослава Мудрого!

Предполагалось, что таинственные овалы связаны с местами расположения поселений трипольской культуры. Другие ее поселения раскапывались еще в начале XX века, а некоторые – в тридцатые и сороковые годы. Овалы новых поселений были вдоль и поперек исхожены Стефановичем в 1960-е. Собственно, новостью были только их размеры, о которых говорил

К. В. Шишкин, ссылаясь на аэрофотоснимки: десятки, порой сотни гектаров. Там, где археологи раньше наносили на карту четыре или даже восемь возможных отдельных поселений, на самом деле, утверждал майор, стояло одно. Аэрофотоснимки рассказали немало подробностей о планировке трипольских протогородов, многие из которых были подтверждены последующими многолетними раскопками.

Естественно, поначалу эти сообщения особого энтузиазма среди археологов не вызвали. Первый аргумент скептиков был «железным» – этого не может быть, потому что этого не может быть вообще. Ведь каждому студенту из фундаментальных трудов Т. С. Пассек и С. Н. Бибикова было совершенно точно известно, что трипольцы строили небольшие родовые поселки в 30–40 домов, а единственное исключение – поселение у Владимировки, крупнейшее из известных – насчитывало всего 200 домов. И тут какой-то военный утверждает, что трипольские поселки насчитывали тысячи построек, а по размерам превосходили города древнего Шумера?! Нет, это просто немыслимо.

Только в 1971 году исследователю трипольской культуры Н. М. Шмаглию удалось отыскать немного средств на небольшую разведочную экспедицию. Результаты визуального обследования и магнитной съемки совместили с аэрофотоснимком – и они в общих чертах совпали! Выводы ученых были таковы: «Новые данные о размерах, планировке и количестве жилищ на трипольских памятниках Уманщины указывают на существование в энеолите Юго-Восточной Европы протогородов. Общее количество жилищ Майданецкого поселения должно приближаться к 1,5 тыс. Аналогичные черты свойственны и некоторым другим поселениям средней части Побужья».

Вот так, не больше и не меньше – существование в энеолите Европы протогородов! И не где-нибудь на Крите или, скажем, в Греции, а в центре Украины. Прошло более тридцати лет с выхода этой публикации, а дискуссии о трипольских протогородах не видно конца. Тогда же, осенью 1971 года, ученым еще предстояло решить, что делать дальше. Под землей лежали руины древнего поселка – тысячи жилищ, укрепления, возможно, культовые постройки и другие сооружения, разбросанные на площади в два квадратных километра. Как именно и где что лежит – совершенно неизвестно, если не считать аэрофотоснимка, который пока не вызывал полного доверия.

Трипольские поселения раскапывались относительно медленно: за сезон раскрывали остатки нескольких – в лучшем случае десяти – жилищ на площади в несколько сотен квадратных метров. Однако сейчас речь шла об исследовании тысяч жилищ. Если даже копать по десять жилищ в год, чтобы установить планировку, архитектуру и хронологию поселка, при таких темпах понадобилось бы полтораста лет. А люди, а деньги, наконец? Смета на раскопки полутора тысяч жилищ составила бы совершенно невероятную для советской археологии сумму почти в два с половиной миллиона рублей (а рубль тогда официально был равен доллару)! Европейская археология вообще не имела прецедентов решения подобных проблем. Раскопки поселков этой эпохи велись на площади в лучшем случае в один-два гектара. Было понятно, что трипольские протогорода требуют какого-то особого подхода. Однако киевские археологи в этой безнадежной на первый взгляд ситуации проявили находчивость. На помощь ученым пришла технология, которая помогла всего за несколько лет (и к тому же всего за несколько тысяч рублей) вызвать из небытия протогорода трипольцев.

С конца 1960-х годов для выявления планировки археологических памятников в мире успешно используются геофизические методы. В Украине при изучении трипольських памятников их впервые применили еще в 1966 году, и во время разведки в 1971-м было поставлено задание выяснить целесообразность использования в рамках данного метода магнитной съемки на поселениях подобного типа. Следует объяснить, каким образом магнитометр «ловит» остатки трипольского жилища. Дело в том, что эти остатки являются скоплением обожженной глины, а она имеет остаточную термическую намагниченность. Каждое когда-то сожженное трипольское жилище представляет собой несколько тонн магнитной глины, являясь маленькой магнитной аномалией, на которую реагирует даже обычный компас. Магнитометр – прибор намного более чувствительный, чем компас, и обнаружить аномалию в виде жилища или хозяйственной ямы с его помощью не составляет проблемы. Оказалось, что стандартное жилище дает аномалию от 10–20 до 150–200 единиц, т. е. именно в этом диапазоне измерений лежат интересующие археологов объекты.

Для начала выбрали участок в 1,5 га, где на поверхности не было никаких следов жилищ. Померяли – и обнаружили 8 аномальных зон. Их было значительно меньше, чем на аэрофотоснимке. В другом месте засекли еще 6. Это совпало с данными визуального наблюдения и аэрофотоснимком. Затем проложили два 200-метровых профиля через возвышавшийся посреди поля двухметровый курган, на поверхности которого были найдены обломки глиняной обмазки. Магнитная съемка показала, что курган перекрывает 12 аномальных зон.

Всего за несколько недель были выяснены местонахождения, размеры и взаимное расположение 26 жилищ. Для решения этого вопроса путем раскопок понадобилось бы не меньше трех сезонов. Так уже первые эксперименты с магнитной съемкой показали: да, действительно, можно составить достоверный план трипольского протогорода, не прибегая к многолетним дорогостоящим раскопкам. Нужны магнитометры, нужны люди, которые бы умели с ними работать, и относительно немного времени – два-три полевых сезона.

Приборы, люди и средства были найдены, и в 1972 году началась работа по геомагнитному картированию Майданецкого поселения. Три сезона, с 1972 по 1974 год, под июльским солнцем, по росе, по стерне, двухметровой кукурузе, сахарной свекле, профиль за профилем прошли майданецкими полями команды с магнитометрами и сделали более ста тысяч измерений. Обрабатывали данные тогда вручную – считали, чертили графики. Сколько на это пошло бумаги… Отчет о работе геофизического отряда вместе с соответствующими чертежами едва вместился в семи объемистых папках. Потом началось самое главное – выделение трипольских аномалий, нанесение их на план. Последняя точка на нем была поставлена поздней осенью 1974 года. Первый план трипольского Майданца склеили из трех рулонов миллиметровки и разложили как-то вечером прямо на полу – он не умещался даже на огромном столе посреди лаборатории. Впервые перед глазами ученых из глубины шестидесяти веков предстал во всем своем загадочном величии план одного из древнейших городов Европы. Четыре овала с аномалиями от жилищ, наименьший овал – диаметром свыше километра, наибольший – полтора. Следы улиц, кварталов, въездов в поселение – то есть буквально все, что дешифровал на аэрофотоснимках

К. В. Шишкин, – нашли свое подтверждение. Самое главное – стало понятно, что речь идет в самом деле об одном, построенном по единому замыслу и согласно определенному плану поселении. На план было нанесено 157 аномалий, которые можно было бы отождествить с трипольскими жилищами.

По своим масштабам и результатам магнитная съемка в Майданецком не имела в то время аналогов в археологической практике Европы. Без многолетних изнурительных и дорогих полевых исследований был получен полный план города медного века площадью в два квадратных километра. О подобном археологи и историки раньше могли разве что мечтать. Вообразите, что в архивах обнаружены точные планы Вавилона времен царя Хаммурапи или, скажем, Киева времен святого Владимира. Какие возможности открылись бы тогда перед исследователями! В то же время даже упорным скептикам было доказано, что десятки огромных поселений, дешифрованных на аэрофотоснимках, не плод воображения, а неизвестная ранее страница древнейшей истории Европы.

Магнитная съемка показала: невозможного в выявлении трипольских протогородов нет. Требуется время, приборы, люди и деньги – причем денег в тысячи раз меньше, чем на раскопки. Можно снять любое заинтересовавшее вас поселение, и не одно, а два, три, десять – сколько нужно; найти наиболее перспективные участки и потратить несколько лет именно на их раскопки.

Вторым из числа поселений-гигантов, охваченных магнитной съемкой, стали Тальянки. На Черкащине, между селами Легедзине и Тальянки, лежит ровное и большое поле. Всю его площадь – 4, кв. км – охватывал овал, свидетельствовавший о наличии тут древних укреплений. Поселение было частично разрушено при прокладке дороги и строительстве фермы, часть его занимало село. Но и то, что сохранилось, впечатляло: радиальные улицы в северной части, въезды, фланкированные постройками, ряды жилищ-укреплений. Здесь должно было быть не меньше 2700 зданий – почти вдвое больше, чем в Майданецком. Огромный поселок, город, построенный по единому плану, представлял собой целостную систему, величественную и совершенную.

После Тальянок геофизиками были сняты еще десятки трипольских поселений в Украине и Молдове. Около полусотни планов поселков разных периодов двухтысячелетней истории трипольской культуры теперь были доступны для изучения. Ни в одной из европейских стран археологи, занимающиеся культурами медного века, пока не располагают такими уникальными источниками!

Эти открытия, а также результаты многолетних археологических раскопок позволяют сегодня некоторым историкам говорить о трипольской культуре как о цивилизации. Многие специалисты в свое время решили, что археологическими признаками цивилизации следует считать наличие городов (поселений с числом жителей свыше 5 000), монументальной архитектуры и письменности. По крайней мере, одно из этих условий трипольцами соблюдено – ими были созданы огромные поселения с продуманной планировкой и населением более 5 000 человек.

Что мы знаем о трипольской культуре на сегодняшний день?

На юго-востоке Европы в V–IV тыс. до н. э. сложился крупный центр высокоразвитых земледельческо-скотоводческих культур. Этот центр охватывал Балканский полуострова и юг Апеннинского, Нижнее и Среднее Подунавье, территорию Трансильвании, Молдавии и Правобережной Украины. Основой для его возникновения были традиции раннеземледельческих культур с расписной керамикой. Вероятно, новые импульсы с Переднего Востока способствовали становлению на Балканах и в Подунавье культур, достигших более высоких ступеней развития. Это такие земледельческие культуры, как Сескло в Фессалии и Димини; на Балканах и в Карпатском регионе – высокоразвитая культура Винча; во Фракии – культура Караново III – Веселиново; в Нижнем Подунавье – культуры Дудешть и Хаманджия. В начале IV тыс. до н. э. этот центр охватил еще более значительные территории – почти весь Карпатский регион (культуры Лендьел, Петрешть, Тисаполгар), Нижнее Подунавье (Варна, Гумельница), Молдавию и часть Украины, где в это время складывается трипольско-кукутенская историко-культурная общность. Культуры, входившие в этот центр, называют энеолитическими, так как их представителям был известен металл – медь и золото.

Представители культур юго-восточного центра сделали заметные успехи в области хозяйства. С полным основанием ученые предполагают, что в земледелии таких культур, как Гумельница и Триполье, применялись соха или примитивный плуг, а в качестве тягловой силы – волы. Был известен и бесколесный транспорт – сани, волокуши. Из меди и золота изготавливались украшения, кроме того, медь использовалась для отливки плоских и проушных топоров и тесел. Уже в IV тыс. до н. э. ткачество, кожевенное дело, изготовление керамики, вероятно, стали самостоятельными ремеслами наряду с металлургией и металлообработкой. Широкое развитие получили обмен и меновая торговля, в них участвовали в первую очередь металлы и изделия из них, предметы роскоши, престижа, ритуала, украшения, морские раковины, обсидиан и высококачественная керамика. По всей видимости, в руках верхушки трипольского общества уже были сосредоточены большие богатства, прежде всего золото. На это указывает и структура поселений, и наличие богатого инвентаря в погребениях.

Жителями энеолитического юго-востока Европы почитался целый пантеон земледельческих божеств. Их культы отправлялись в специально построенных святилищах и даже, возможно, храмах. Такие храмы раскопаны в Кэсчиоареле близ Бухареста (культура Боян). Стены одного из храмов были расписаны красными и зелеными спиральными узорами, имелись глиняные столбы со сложной росписью. В верхних слоях Кэсчиоареле (культура Гумельница) открыта модель храма из четырех зданий на высоком подиуме. В энеолите Юго-Восточной Европы засвидетельствовано существование письменности в различных формах: это и так называемая протописьменность в виде миниатюрных глиняных изображений различных предметов, существ и символов чисел, и пиктографическое письмо, и знаки линейного письма, особенно часто встречающиеся на сосудах Винчи.

Конечно, эти земледельческие культуры имели и свои особенности, отличающие их друг от друга. В культуре Гумельница (Болгария) земледельцы в качестве пахотного орудия использовали соху из дерева и оленьего рога, а в качестве тягловой силы – быка или вола. Основной зерновой культурой Гумельницы в IV тыс. до н. э. была пшеница (однозернянка, эммер, спельта), известен многорядный ячмень. Из бобовых выращивались вика, чечевица, горох. Полагают, что на территории Болгарии существовало даже примитивное искусственное орошение, для которого использовались разливы рек, приносившие полям не только воду, но и плодородный ил. В местах разливов возводились дамбы, которые должны были направлять паводковые воды на поля. Важной отраслью хозяйства оставалась охота.

Особенностью земледелия культуры Винча было выращивание пшеницы при почти полном отсутствии ячменя. Сеяли быстро созревавшее просо, овес. Бобовые растения не играли существенной роли. Поголовье скота было еще небольшим, в нем преобладал крупный рогатый скот и свиньи. Охота велась на благородного оленя и кабана.

В культуре Лендьел в IV тыс. до н. э. важную роль приобрели пшеница-спельта и двурядный ячмень. Напротив, земледелие в культуре Тиса того же времени основывалось на древних пшеницах – эммере и однозернянке, но выращивали еще и многорядный голозерный ячмень. Большое значение имел посевной горох.

В Карпатском регионе крупный рогатый скот преобладал в составе стада во всех культурах IV тыс. до н. э., причем встречались и недавно одомашненные виды, и появившиеся в результате скрещивания дикого быка и домашнего скота, овец и коз стало меньше. Резко возрастает значение охоты. Частым явлением становится отлов молодых животных – зубра и кабана – для приручения и пополнения стад.

Трипольско-кукутенская культурно-историческая общность сложилась в начале IV тыс. до н. э. как земледельческо-скотоводческая. Археологи выделяют в развитии культуры три периода: ранний – 4000–3600 гг. до н. э.; средний – 3600–3150 гг. до н. э.; поздний – 3150–2350 гг. до н. э.

Основной зерновой культурой у трипольцев была пшеница, но часто высевали и ячмень. Сеяли также просо, возможно, овес. Из бобовых выращивали горох, вику, чечевицу, вику-эрвилию. Лен и конопля давали растительное масло. Есть свидетельства выращивания алычи, абрикосов, слив и даже винограда, но их немного: видимо, садоводство и виноградарство, если и существовали, были в зачаточном состоянии. До сих пор многие считают, что трипольско-кукутенское земледелие было мотыжным. Но, учитывая общий уровень развития этой общности, размеры трипольских поселений и количество их обитателей, а также использование упряжек быков или волов и появление сохи или плуга в соседних культурах, можно предположить пахотный характер трипольского земледелия, хотя сам плуг (вероятно, деревянный) еще не найден.

Данные о скотоводстве и охоте трипольского населения очень многочисленны, но их полный анализ до сих пор не проведен. В подавляющем большинстве трипольских поселений скотоводство преобладало над охотой по количеству мяса, которое эти два занятия давали населению. Крупный рогатый скот был основным у трипольского населения на протяжении всей истории этой культуры. Лишь в некоторых поселениях свиней было больше, чем крупного рогатого скота, но значение свиноводства падало по мере уменьшения площади лесов, особенно на юге трипольского района. С появлением позднетрипольских поселений в причерноморских степях резко возросла роль мелкого рогатого скота. Кости овец и коз составляют на этих поселениях 4 % всего материала. Археологами не решен вопрос об одомашнивании лошади в трипольской культуре. Кости этого животного встречаются и в ранних трипольских поселениях, но в небольшом количестве.

Основным объектом охоты трипольцев был благородный олень, а также кабан и косуля. Есть свидетельства пушной охоты (на рысь, лисицу, бобра, волка, выдру). Трипольцы занимались и рыболовством, ловили сомов, вырезуба, карпа, окуней. Очень популярным занятием было собирательство наземных и речных моллюсков, яблок-дичков, груш, черешни, вишни, боярышника, терна.

Поселения раннего этапа Триполья часто располагались в пойме реки или на первой террасе и лишь изредка – на коренном берегу реки, довольно высоко над водой. На среднем этапе, наоборот, они гораздо чаще размещались на высоких мысах, в местах, защищенных природой и пригодных для обороны. Именно на этом этапе увеличивается количество поселений, укрепленных рвом и валом, иногда двумя. Еще больше укрепленных поселений становится в III тыс. до н. э. Многие из них лежат на высоких, труднодоступных скалах. Рвами и валами с палисадами укрепляют теперь не все поселение, а лишь часть его – наиболее высокое место. Служили ли такие «акрополи» убежищами для всего населения в случае опасности или детинцами, отделенными от посада, сказать трудно.

Уже на раннем этапе Триполья поселения свидетельствуют об определенной иерархической структуре общества. Несколько небольших поселений группируется вокруг более крупного. В раннем Триполье поселения насчитывают до 10 домов размерами от 12 до 150 кв. м, где жили по 40–60 человек. Размеры малых поселений и количество их обитателей в среднем Триполье увеличиваются. Эти поселения имеют площади 2–3 га и 20–50 жилищ, расположенных концентрическими кругами. В поселении Владимировка 200 жилищ располагаются пятью кругами. Позднетрипольское поселение Коломийщина-1 имеет площадь около 3 га. Дома располагались по кругу, в центре круга – два дома. Возможно, был еще один, внешний, круг домов. Вероятно, центральные дома были заняты вождем общины или же предназначались для общинных ритуалов. Большинство домов были однокамерными, но некоторые разделены на два-четыре помещения, каждое – с печью. Всего в домах найдены 72 печи, что, возможно, свидетельствует о проживании тут 72 семей. Можно предполагать, что в раскопанной части поселения жило от 250 до 400 человек, а во всем поселении, вероятно, чуть ли не вдвое больше.

Иерархическая структура трипольской системы поселений гораздо более четко видна в среднем и позднем периодах. Поселения этого времени могут быть разделены на малые (2–3 га), средние (4–8 га) и крупные (более 10 га). В среднем Триполье площадь крупных поселений достигает даже 2 —60 га. В начале позднего этапа есть поселения площадью 250–300 и даже 400 га. В одном из таких поселений (у города Умань) прослежена застройка по четырем эллипсам и установлено одновременное существование более 1500 домов. Поселение в Доброводах имело площадь около 250 га. Дома в нем располагались по девяти-десяти кольцам. Население столь крупных поселков определяется в 10–20 тыс. человек. В ряде поселений позднего Триполья отмечается групповое расположение жилищ, хотя и сохраняется кольцевое. В Петренах (Молдова) обнаружено около 500 жилищ, расположенных кругами, с радиальными и кольцевыми улицами. Это, вероятно, один из административных центров позднетрипольской цивилизации.

К числу загадок трипольской культуры относятся отсутствие оружия в поселениях и отсутствие одной из наиболее информативных категорий археологических памятников – погребений – на раннем и среднем этапах развития.

* * *

V тысячелетие до н. э. в степной зоне ознаменовалось появлением первого металла – меди. Это послужило толчком к развитию новых технологий, организации производства, усовершенствованию методов изготовления и обработки орудий, а также к расширению их ассортимента. Естественно, медь из-за своей мягкости еще не могла вытеснить камень, но древние металлурги и кузнецы все же нашли способы ее укрепления при помощи упрочающей ковки. Вследствие этого появляется первое оружие из металла ударного действия. С этого же времени оружие становится не только средством уничтожения, но и престижным предметом, символом власти, показателем социального и имущественного положения элиты общества и ее особой психологии. Оружие уже не столько обеспечивало пропитанием, сколько служило средством защиты племени, рода, семьи и их благосостояния, однако одновременно было и средством разрушения, грабежа, подчинения…

С V тысячелетия до н. э. на арену древней истории Украины выходят представители двух разных миров – мира земледельцев лесостепной зоны (культура Кукутени-Триполье) и мира скотоводов-пастухов причерноморских степей. В отношениях между этими группами многие ученые видят непримиримое противостояние, рисуя при этом ужасные картины разрушений земледельческих поселений воинственными кочевниками-всадниками, возводившими в степи монументальные культовые сооружения над погребениями соплеменников, известные в устной народной традиции как могилы и курганы.

Действительно, на степных просторах впервые появляется прообраз этих удивительных монументальных сооружений над могилами степной элиты, но как это ни удивительно, последние не содержат оружия. В могилах представлены ценные, престижные медные украшения, реже – каменные и высококачественные кремневые орудия (плоские тесла или топоры, длинные кремневые пластины, так называемые «треугольные» наконечники дротиков). Есть в них чудесные каменные булавы и навершия-скипетры, которые, по мнению многих ученых, схематически или реалистически изображают лошадиную голову. Такой трактовке известных изделий этого типа способствовала находка в одном из погребений, исследованном у села Суворово близ Одессы, уникального навершия в виде лошадиной головы, выполненного с большим мастерством и реализмом. В погребениях присутствуют даже золотые изделия, аналогичные тем, что были найдены в известном могильнике, обнаруженном в городе Варна (Болгария). Но где же наборы оружия? Воины-кочевники, постоянная угроза для земледельческих поселений – и без оружия? Почему? Ведь в нашем представлении воинственная психология степняков, милитаризованная организация их общества должны отражаться в идеологии и ритуалах, в частности, в погребальных традициях прежде всего элиты этого общества.

Может быть, бескомпромиссность военного противостояния значительно преувеличена? Возможно, нужно говорить не о противостоянии, а, напротив, о сотрудничестве, взаимовыгодном обмене и, таким образом, о мирном сосуществовании народов? Иначе почему в многочисленных поселениях трипольцев до сих пор не обнаружены следы вражеских вторжений и их разрушительных последствий сродни тем, что имели место в шумерском Уре? Естественно, трудно отрицать сложный характер отношений между двумя мирами, предполагающий и их периодическое обострение, но нет гарантий и того, что подобные отношения не могли возникать и внутри каждого из этих миров.

Что касается погребений, то в раннем Триполье распространено единичное погребение в жилище; в позднем Триполье встречаются свидетельствующие о трупосожжении могильники с инвентарем. Среди вещей, сопровождающих умершего в потусторонний мир, – кремневые серпы, каменные боевые топоры-молоты, медные кинжалы, шилья, ножи, украшения – браслеты, пронизи, каменные бусы. Вероятно, изменение в обряде погребения означает какие-то этнические изменения, чье-то влияние?

Происхождение трипольской культуры до сих пор остается неясным. Некоторые исследователи в связи с этой проблемой затрагивают вопрос об арийском происхождении трипольцев. Ранняя история населения Евразии – одна из дискуссионных проблем в исторической науке. Особенно много споров вызывает вопрос о прародине индоевропейцев. Длительные исследования показали, что невозможно установить точное соответствие между археологической культурой, антропологическим типом и конкретным народом. Поэтому основным источником информации является лингвистический, то есть языковой материал. Исследователи разработали процедуру восстановления, реконструкции словарных единиц, которая позволила определить термины, общие для всех индоевропейских языков. Оказалось, что общая лексика касается прежде всего скотоводства, действий и орудий по обработке земли, природных условий, названий животных – диких и домашних, транспорта – наземного и водного. Исходя из этих данных, историки сформулировали четыре основных гипотезы о прародине индоевропейцев: Балкано-Карпатский регион, евразийские степи, Передняя Азия и циркумпонтийская зона (проще говоря, территория вокруг Черного моря). У каждой из этих гипотез есть сторонники и противники, все они приводят более или менее убедительные доводы в подтверждение своих взглядов.

Начало распада индоевропейской общности обычно относят к рубежу IV–III тыс. до н. э. С этого времени индоевропейские племена расселяются в направлении на запад и юго-запад (на Балканы – греки, фракийцы), на юг (в Малую Азию – хетты) и восток (в Иран и Среднюю Азию – иранцы, а через Иран в Индию – индоарийцы).

В настоящее время почти всю Северную и частично Южную Индию населяют народности, говорящие на индоевропейских языках, в большей части Южной Индии говорят на дравидских языках, в центральной Индии – на языках мунда и в предгорьях Гималаев – на тибето-бирманских. Кроме того, в Южной Индии проживают малочисленные веддоидные племена (от названия одного из них – ведда; к «Ведам», религиозным книгам Древней Индии, оно не имеет отношения). Предки носителей этих языков переселились в Индию в разное время. В Иране в древнейшие времена в южной части нагорья жили эламиты, родственные по языку дравидам, в северной и западной – видимо, племена, родственные по языку кавказцам, и др.

Относительно поздно в Индии и Иране появились так называемые индоиранские племена, язык которых принадлежал к индоевропейской семье. Судя по близости языков древних иранцев и индоарийцев, а также сходным явлениям в культуре и религии, около середины III тыс. до н. э. существовало индоиранское единство какого-то количества племен. Разделение произошло уже после середины II тыс. до н. э., когда одна часть племен осела в Иране, а другая продолжала продвижение в Индию.

Среди индоиранцев (и только среди них) был широко распространен термин «арья» – «благородный». Им называли себя, по-видимому, члены племен, занимавших руководящее положение в существовавших в то время племенных союзах. Поэтому индоиранские по языку племена в науке часто называются и арийскими. Оставшихся в Иране называют иранцами, а переселившихся в Индию – индоариями, или индоарийцами; а языки называют иранскими и индоарийскими соответственно. Таким образом, термин «арий» – скорее лингвистический, а совсем не расовый; никакой арийской расы никогда не существовало ни в Европе, ни вне ее. При передвижении племен происходило усвоение языков индоевропейской семьи местными племенами различных антропологических типов. Неизвестно даже, были ли антропологически однородными первые племена, говорившие на праиндоевропейском языке.

Обе восточные группы индоевропейских племен – иранцы и индоарийцы, несомненно, прошли через Иранское нагорье, т. е. через территорию нынешних государств Иран и Афганистан. К сожалению, не установлено, ни откуда они двигались, ни какими путями они дошли до окраин нагорья; письменных свидетельств об этом нет, а данные памятников материальной культуры и лингвистические данные археологи и лингвисты все еще толкуют по-разному.

Считается, что индоиранцы были пастушеско-земледельческими племенами, причем не только овцеводами, но и коровьими пастухами. Они знали плуг или соху и колесную повозку на сплошных колесах, в которую запрягали, вероятно, главным образом волов. Им, безусловно, была известна и лошадь. Вопрос о том, была ли им известна легкая конная колесница, остается пока спорным, а верховая езда распространилась, по крайней мере, с середины II тыс. до н. э.

Можно ли определить дату переселения пастушеско-земледельческих племен по археологическим памятникам? Часто такие переселения не оставляли о себе никаких материальных данных, поэтому археология тут бессильна. Исключения составляют те переселения, которые сопровождались массовой резней и пожарами. Но чаще новые поселенцы быстро и безболезненно перенимали материальную культуру местного населения, приспособленную к местным условиям. В Иране все попытки определить на археологическом материале дату появления племен арья оказывались напрасными. Вероятно, индоиранцы не внезапным нашествием, а отдельными передвижками, разделенными между собой поколениями, продвигались на юг.

При определении возможных путей их продвижения в Иран совершенно отпадают зоны тогдашних субтропических лесов, непригодных для прогона скота, – Черноморское побережье и южное побережье Каспийского моря, а также высокогорные перевалы, доступные легкому конному войску без обоза, но недоступные для тяжелых примитивных обозных повозок со скарбом, женщинами и детьми и для крупного рогатого скота, т. е. перевалы Большого Кавказа, Гиндукуша и Памира. Отпадают и те районы, где невозможен круглогодичный выпас скота и подсобное земледелие. Вероятно, основной линией проникновения на юг индоарийских и ираноязычных племен следует считать современные Туркмению и Афганистан.

Появление индоарийцев в Индии еще не так давно было принято излагать как завоевательное вторжение племен высшей расы, частично истребившей, а частично поработившей местное население, погрязшее в темноте и бескультурье. Открытие индской цивилизации в 20-х годах XX века доказало, что культура доарийского населения северо-запада страны была выше, чем у пришельцев, к разрушению же индской цивилизации арии, видимо, прямого отношения не имели.

Никаких данных, которые подтверждали бы факт единовременного и массового вторжения ариев в Индию с завоевательными целями, нет. По-видимому, не позже второй половины II тыс. до н. э. действительно началось просачивание индоарийских (по языку) племен в Индию, но оно было медленным и постепенным. Конечно, отношения пришельцев с местным населением (так же как и между собой) далеко не всегда были мирными, но в конце концов в результате этнических перемещений и взаимных контактов происходило поглощение пришельцев коренным населением Индии; в то же время пришельцы передавали этому населению свой язык.

В литературе можно встретить утверждение о том, что носителями арийского духа являются современные украинцы. Каким было арийское общество по мнению сторонников этой теории? Характерной его чертой был дух воинственности. Война рассматривалась как священное занятие. Общество имело трех-сословную структуру: жрецы-брахманы, обладавшие высшим знанием; из среды воинов выходили представители власти – князья, цари, их атрибутом были чубы-оселедцы на головах (они прежде всего означали презрение к смерти, так как тогда был распространен обычай скальпирования); общинники, которые обеспечивали жрецов и воинов всем необходимым. цветом арийских воинов был красный – цвет огня, крови, войны и смерти. Важнейшими элементами арийской военной культуры считают семейный принцип организации, равенство, побратимство, демократизм; высокий престиж ратного дела и низкий – мирного труда. Особенное мужество, кодекс рыцарской чести, готовность к самопожертвованию, солдатский аскетизм (даже целибат), религиозность, почитание бога войны, оружия, коня, Солнца-колеса (то есть свастики) – все это называли и называют отличительными особенностями древних арийцев. Характерной чертой погребального обряда ариев считают курганные насыпи над могилами.

Впрочем, то, чем сейчас располагает наука, никак не подтверждает не только принадлежности трипольцев к ариям, но и обладания ариями какими-то особыми качествами. Трипольская культура до сих пор не раскрыла всех своих тайн, и, наверное, поэтому существует много теорий или даже мифов, целью которых является доказать непосредственную связь этой культуры с современными народами. Обаяние такой глубокой древности не оставляет равнодушными ни историков, ни писателей, ни политиков.

В науке утвердилось мнение, что трипольцы принадлежали к средиземноморскому антропологическому типу. Но это очень обижает сторонников прямого наследования современными украинцами «трипольско-арийского» наследия. «Праукраина» современных по читателей трипольцев лежала в границах современной Украины. Происхождение слова «Украина» поясняется так: это не окраинная земля и не степная область (от тюркского «кра» – степь). Название Украина имеет прочные духовные основания: было среди ариев многочисленное и влиятельное племя укров. Отголосок этого названия остался в современных названиях австрийской и сербской Крайны. Праукраинцы, появляясь в других европейских регионах, оставляли там свои топонимы – например, прусский Уккермарк рядом с городом Бауценом на реке Укре. Название Украина, по версии сторонников его арийского происхождения, не что иное, как Ук-Ор-Ай-Ану, что в приблизительном переводе означает «Владение небесного бога солнцевиков-пахарей». Название это местное и возникло без чьего-либо влияния извне. Трипольская же культура стала мощной праисторической основой украинского народа. С тех пор верования, обычаи, песни, искусство, домашний быт, земледельческий образ жизни как общая ментальность стали для него объединяющим фактором. А вот принадлежность трипольцев к средиземноморскому антропологическому типу не нравится сторонникам этой теории. М. Г. Иванченко пишет: «И все-таки, какими были трипольцы? Малорослыми, «носолобыми», узколицыми? Конечно, были отклонения от вислянского антропологического типа светлочубых и светлооких, высоких и т. д. Но за тысячелетия резкие внешние отличия стирались. Рядом с Майданецким первогородом раскопан почти двухметровый костяк. Трипольцы стали основой украинской нации больше, чем кто-либо иной».

Создатель одной из теорий происхождения современной европейской цивилизации археолог и писатель Ю. Шилов располагает на территории Украины якобы созданные индоевропейцами древнейшее в мире государство Аратта и протогосударство Ариан. В доказательство он приводит некие надписи, найденные на камнях в нижнем течении Днепра. Согласно теории, которую поддерживает Шилов, около 6200 г. до н. э. экспедиция жрецов-правителей малоазийского Шу-эден-на-ки-дуга («Руки-закона степи страны благой», так называлось тогда поселение праиндоевропейцев у современного Чатал-Гююка) якобы достигла святилищ приднепровского Шу-нуна («Руки-закона владычицы», современной Каменной Могилы). С плит святилища странники сняли копии пранадписей. Нашедший эти копии шумеролог А. Г. Кифишин расшифровал надписи так:

4. богиня Гатумдуг, владычица степи [окрестностей Шу-нуна], судит и сражает Ану [бога Небес];

39. по жребию богини Инанны, праматери благой земли и степи, гибнет (также) Сухур-алаль [предтеча Энлиля];

9/6. Месламтаэа [сын Ану] убивает Большую Птицу [Смерть], а семиголовая Ниндара-из-бездны [жена Ану] помогает судом своему мужу, который, обретя [за время пребывания в бездне Большой Птицы] разум Мыши, справляет праздник (своего воскресения) на Поселении;

29. бог-громовик Им или Ишкур – великий судья богини зерна Ашнан – судит богов в «праведные годы»;

10. богиня-медведица Аз, пользуясь лирой, освящает суд.

Так завершается первый календарно-мифологический сюжет. Далее приводятся перечни мифологических и легендарно-исторических правителей Благой Земли и Степи:

25 /А. Думузи, Сухур-алаль, Каскисим, Риалаль, Уту-паиль, Му-ги, Энлиль-паиль, Кисаль, Сальтуш (и еще правителей между Думузи и Сухур-алалем);

25 /В. А-энзу, Касшегбар, Намтар – «творец полей утугов (демонов)», Килим – «разливающая воду», Ибаз – «творец волокуши (?)», Ламар – «древом поразивший мудрецов», Уту – «творящий суд воды» (и еще 4 правителя между А-энзу и Касшегбаром).

Третья часть подобна первой своим календарно-мифологическим содержанием:

37/4—34/А. Бог Энлиль осужден за неправильное бракосочетание с Нинлиль и казнен. Однако позже (отыскав в потустороннем мире Нинлиль вместе с их сыном – богом луны Энзу) Энлиль воскресает.

Богини Триполья

Нужно сказать, что далеко не все исследователи согласны с таким переводом и не все видят в знаках Каменной могилы письменность. Однако, по мнению

Ю. Шилова, можно считать, что наличие двух «экземпляров» древнейшей в мире летописи (оригинала и копии) свидетельствует о заключении мирного договора, означавшего открытие циркумпонтийской зоны формирования индоевропейской общности. Этот древнейший в мире письменный договор ознаменовал собой начало всемирной цивилизации (государственности).

Сообщения о цивилизации Аратта действительно содержатся в шумерских поэмах. Сами шумеры помещали город Аратту на востоке, между Эламом и Индией. Поэма «Энмеркар и верховный жрец Аратты» записана на нескольких более или менее уцелевших глиняных табличках и состоит из 30 разделов. Энмеркар – имя верховного жреца шумерского города-государства Урука, главный храм которого является «домом Энлиля». Аратту же и ее главный храм основала Инанна, а опекает ее возлюбленный Думузи. Сообщается также, что выходцы из Аратты основали Урук, однако его жрец-правитель добивается теперь отвращения Инанны от метрополии и подчинения ее Уруку. В знак покорности жители Аратты должны предоставить для реконструкции его храмов металлы, каменья, строительные материалы, а также ремесленников; за невыполнение Энмеркар угрожает городу разрушением, населению – рабством, главному жрецу – убийством. Тот на угрозы отвечает так:

Я – верховный жрец, назначенный чистой рукою

(Инанны).

Скипетр небесного царя (Ану), владычица вселенной,

«Иннин» всех законов, светлая Инанна

в Аратту, страну чистых обрядов воистину меня

привела,

в горах пред нею поставила словно врата, —

то как же Аратта может покориться Уруку?

Гора(-Аратта) – это герой, напитанный мудростью,

она подобна вечерней заре, идущей к родимому дому

и прогоняющей мрак пред своим (лучезарным) лицом.

Она подобна луне, вздымающейся на небеса,

лик которой блеском исполнен.

Она подобна деревьям, окружающим горы.

Внявшая увещеваниям Энмеркара, Инанна отвернулась было от Аратты и перестала ее защищать… Гонец несколько раз носил грозные приказы из Урука в Аратту, а обратно – неопределенные ответы. Приказы, помимо требований и угроз, включали магические загадки и напоминания о тех временах, когда не только Шумер и прочие страны, а «все благочестивое человечество, вся вселенная общим наречием искренне восхваляли Энлиля», чей храм теперь – главный в Уруке. Ответы тоже апеллируют к истории и сетуют на то, что нынче «Аратта подобна отаре, которая разбрелась; пути ее – враждебная (араттам) земля»; взамен дани, которую вымогает Энмеркар, его коллега-антипод молит прислать зерна своим страждущим от засухи соотечественникам. Не сразу, однако же, удовлетворяется эта просьба. А пока благодарные горожане собирают в ответ караван, нетерпеливый Энмеркар вновь присылает гонца – с новой головоломкой о скипетре, который надлежит принести в храм Энлиля. На это верховный жрец Аратты отвечает достойной загадкой. Такое дипломатическое общение вскоре настолько запутывается, что несчастный гонец уже не в состоянии запоминать поручения. Вот тогда-то Энмеркар будто бы изобретает письменность, которую его «неграмотный» коллега из Аратты почему-то без затруднений прочитывает. А пока обдумывает очередной ответ, Инанна, смилосердясь к родному городу, поливает его поля долгожданным дождем.

Теперь Аратта спасена от жажды и голода, защищена разливами рек! К тому же богиня устраивает здесь праздник в честь воскресающего Думузи… Ввиду таких неблагоприятных для себя перемен Энмеркар решает закончить спор миром – и отправляет в Аратту новую партию зерна, а также скот на предстоящее празднество. В ответ на это жители Аратты посылают-таки дары для храмов Урука… Конец поэмы почти не сохранился, но все же понятно, что некто на празднике поучает Энмеркара: дела следует улаживать не войною, а миром.

В VII тыс. до н. э. земледельцы и скотоводы малоазийского происхождения продвинулись в долины Дуная, Днестра, Буга, Нижнего Днепра, населенные аборигенами-охотниками и собирателями. Постепенно в циркумпонтийской зоне начала формироваться общность племен, которая позднее получит название индоевропейской. Самая большая волна переселенцев из Малой Азии (культура Винча) тронулась на Балканы и в Подунавье во второй половине V тыс. до н. э. Новые пришельцы оттеснили предшественников дальше на север в Среднее Поднепровье. Здесь в IV тыс. до н. э. и расцвела земледельческая цивилизация, условно названная трипольской археологической культурой.

Если вооружиться теорией Шилова, можно сделать вывод, что за тысячелетие до цивилизаций Шумера и Египта трипольцы образовали государство, которое называли Аратта. Она должна была представлять собой содружество государственных образований полисного типа: крупные поселения с сельской округой – те самые, которые разыскали украинские археологи. Города достигали невиданных в Древнем мире размеров – до 500 га и численности населения – до 40 тысяч. Преимущественно деревянные одно– и двухэтажные дома с подвалами, хозяйственными помещениями и мастерскими строились для проживания больших семей, которые даже в условиях города держались своих родов (обычное число родственников, которые жили под одной крышей, достигало 0—60 человек). Города строились одновременно, по единому концентрическому плану – внешние стены домов крайней улицы соединялись и служили защитой, в центре находилась большая площадь, которая была одновременно загоном для скота. Некоторые постройки выполняли роль храмов (древнейшие из святилищ обнаруживают схожесть со зданиями жреческого квартала Чатал-Гююка). Наконец, в каждом доме для отправления молитв отводилась отдельная комната, в которой возле костра находился глиняный алтарь со статуэтками богинь. Почти все статуэтки изображают стоящую женщину – Праматерь. Ее черепашья голова, змеевидная и прочая орнаментика позволяют некоторым специалистам отождествлять ее с шумерской богиней Гатумдуг; Инанне же более отвечают реалистические статуэтки второго этапа развития трипольской цивилизации. Живот и лоно Праматери орнаментировались преимущественно ромбическими символами плодоносящего поля (что усиливалось примесями муки и зерен в глине статуэток), а груди – змеевидными символами мужского начала. Последний образ был особенно характерен для предшествующей буго-днестровской культуры. В роли священника выступал, вероятно, патриарх рода.

Могильники раннего и среднего этапов Триполья до сих пор не обнаружены – их, вероятно, в виде привычных нам кладбищ и не было. Из этнографии различных индоевропейских народов известны захоронения на деревьях (древние черкесы и осетины), на столбах у дорог (славяне); трупосожжения (у индусов) доныне сочетаются с обычаями развеивать пепел над полями, а останки спускать по воде. Такой обычай доминировал, быть может, в Аратте; данным образом можно объяснить распространенность среди индоевропейских народов слов «навь», «наус» и т. п. со значениями не только «судно», но также и «покойник», «смерть». На кремирование умерших указывают также редкие останки человеческих жертвоприношений, которые в виде черепов и отдельных костей по древней, еще ближневосточной традиции располагались в жилищах возле очагов. О сожжениях жертв свидетельствуют и такие надписи из подунайской Аратты:

40-е княжение (?). По велению бога Шауэ старейшина ритуально сожжен. Это 10(-я жертва); «женщина воинов» возвеличила [сожгла как жертвоприношение] воинов-стражей святилища Огня, не дав (им) выйти из (пылающего) святилища; «женщина воинов» (их) в степи возвеличила.

Сожжение, как видим, возвеличивает человека; добровольно-принудительное (узаконенное традицией и неприятием смертности души) самопожертвование является честью. Жрецы и жрицы господствуют в обществе. Воины, помимо защиты родины, прислуживают в храмах и время от времени приносятся в жертву – как и старейшины (вожди, достигающие преклонного возраста)… Так вот, в Аратте были заложены основы присущего индоевропейцам института Спасительства, снятия основного противоречия всех времен и народов – противоречия бытия-и-небытия, жизни-и-смерти. Вполне очевидно, что именно этот институт самопожертвования во имя общего блага являлся стержнем и авторитета, и власти «первобытной интеллигенции» – жрецов-правителей «Солнцеподобной страны».

Среди известных нам надписей Аратты единожды упоминается раб (да и то в шумероведческом понимании соответствующего иероглифа). Сей «раб плуга страны» мог быть и жрецом, обязанным починать пахоту и прочие работы сельскохозяйственного цикла – пережитки чего сохранялись, например, на Руси и в царских обязанностях времен Иоанна Грозного…

II этап развития «трипольской» Аратты начался примерно в 3600 г. до н. э. – где-то за полтысячелетия до возникновения Шумера. На этом этапе хозяйство, быт, территория изменились немного, однако количество поселений и площади их значительно возросли; несколько племен или родов достигли Днепра выше Роси.

Трипольская модель храма

Итак, практически исчезли малые поселения, их площадь составляет теперь 3—40 га. Рядовая планировка сменяется концентрической с майданом – площадью посередине. Оборонительные рвы замещаются соединенными между собою домами внешнего круга. Защищались, по-видимому, не столько от врагов, сколько от хищников – волков, медведей и львов (которые встречались в Северном Причерноморье еще в скифское время). Дома становятся большими и преимущественно двухэтажными; в них обитают, по-видимому, парные семьи трех поколений. В планировке поселений прослеживаются «концы», группирующиеся по ремесленно-профессиональным и, вероятно, родственным признакам. На алтарях нередко встречаются керамические модельки святилищ – в том числе и весьма архаического типа, восходящего к храмам малоазийского Шу-эден-на-ки-дуга.

Из ремесел наиболее развиваются обработки камня и металла (ковка и сварка медных изделий, простейшее бронзовое литье), а также гончарство. Последнее все еще обходилось без круга, но пользовалось горном. Наряду с традиционной «кухонной» посудой распространяется расписная «парадная». Гораздо разнообразнее становятся женские и др. статуэтки, иногда даже с портретными лицами. Хоть они почти исключительно культовые, однако позволяют судить о внешнем виде араттов.

По скульптурным изображениям Ю. Шилов восстанавливает внешний облик трипольских женщин. Они заплетали косы, но преобладала (во всяком случае, при отправлении ритуалов) длинная прическа с прямым пробором посередине; на спине концы волос прятались в сетчатые или сплошные футляры разнообразных форм. На головах носили колпаки, грибовидные шляпы и др. На шеях – монисто, гривны и подобия пекторалей; гривны иногда дополнялись лентами или подвесками. Носили рубахи разной длины и с различными вырезами, а также жилетки. Нижнее белье представлено набедренными повязками. Подпоясывались разнообразными поясами и перевязями – через оба или одно плечо. Лица раскрашивали, а может, и татуировали. Красная и другие краски на черепах «усатовского варианта поздней трипольской культуры» отражают следы не только причесок, но и кастовой принадлежности, аналоги которых доныне бытуют в Индии, а до недавнего времени встречались и в Украине (казачьи «оселедцы» и др.). Обувь в росписи рассматриваемых статуэток представлена сандалиями, черевиками и сапожками – нередко с меховыми отворотами.

Традиционно преобладают фигурки стоящей женщины – однако теперь уже не только Матери, но и Девы. На алтарях и в антропоморфных сосудах их нередко объединяли, как арийских Адити и Ушас или греческих Деметру и Персефону. Распространяется также образ женщины, восседающей на рогатом троне-Тельце. В. Н. Даниленко и Н. А. Чмыхов считали такие комплексы свидетельствами зарождения греческого мифа о Европе и Зевсе, но в рассматриваемой этноисторической обстановке надежнее ограничиться соответствием индоевропейским Притхиви и Дьяусу: матери-Земле и Небу-отцу, которые в гимнах аратто-арийской Ригведы предстают в обличьях людей или крупного рогатого скота.

Образ Притхиви – Дьяуса зародился еще в храмах Чатал-Гююка и Хаджилара, но его распространение было обусловлено, вероятно, появлением довольно специфических святилищ-обсерваторий подунайской культуры Лендьел, сменившей в начале IV тыс. до н. э. предшествующую Винчу. Унаследовав круговую планировку поселений, они строились не у воды, а на удобных для календарно-астрономических наблюдений «лысых горах». Распространившись на протяжении IV – середины II тыс. до н. э. вдоль северной, лесостепной границы тогдашнего земледелия, эти сооружения достигли британского Стоунхенджа и зауральского Аркаима, оставшись для потомков наиболее очевидным свидетельством существовавшей Аратты, высочайшего интеллекта ее правителей и крепчайших общественных связей.

Письменность Кукутени-Триполья представлена «счетными фишками» (подобие наборной азбуки и арифметики, да только из керамических кубиков и т. п.), неясными пока еще знаками на сосудах и вышеуказанными прашумерскими табличками. Упоминаемые на них «близнецы Инанны» обнаруживаются, возможно, уже в барельефных изображениях чатал-гююкских храмов. Можно предположить, что с распространением указанных выше святилищ-обсерваторий эти близнецы перевоплотились в Аполлона и Артемиду (в персонификацию главных созвездий зодиака и зенита, т. е. в Тельца с его Плеядами и Медведиц с их Полярной звездой) – детей Дьяуса (-Дзеуса-Зевса или Дия) и Рато (-Лато-Латону), где последняя воплощала зодиак и закон (Рита аратто-арийской Ригведы).

Если признать ошибочными расшифрованные датировки 702–622 гг. до н. э., указанные в летописи приднепровского Шу-нуна, то завершение рассмотренного этапа «трипольской» Аратты можно соотнести с вышеприведенными строками о возникновении шумерского Ура.

III этап охватил приблизительно 3000–2250 гг. до н. э. (от укоренения Шумера до возникновения Вавилонии). Уже в начале данного этапа центр «Солнцеподобной страны (земледельцев)» утвердился в почти замкнутом междуречье Буга («Бога» не с того ли этапа?), Соба, Роси, Синюхи и достиг здесь максимального за всю историю Аратты развития.

В 1960-х годах пилотом К. В. Шишкиным и археологом Н. М. Шмаглием были открыты грандиозные трипольские (т. е. араттские, как теперь выясняется) города площадью до 00 га. Обладая ранее сложившейся концентрической планировкой и проч., они окружались небольшими селами с преимущественно нерегулярной застройкой, а также святилищами-обсерваториями лендьельского типа. Очевидно, что каждый такой комплекс представлял собой довольно автономный район – подобный одновременным городам-государствам Шумера, последующим полисам Греции, еще более поздним Палуни и полянам, а также «городам и весям» Древней Руси.

Языковеды знают, что древнерусская весь – «вся» обжитая той или иной крестьянской общиной округа – соответствует вис(ш)ям Индии-Бхараты и соприкасается с почитаемым в ней «Всеобъемлющим» Вишну. Наиболее известный атрибут этого бога – стопа третьего шага, с которым гигант в жертвенном пламени возносится на небеса. Такие представления хорошо согласуются и со стопообразными очертаниями наибольшего города приднепровской Аратты (у села Тальянки Тальновского р-на Черкасской обл.), и с удивительным обычаем периодического самосожжения «городов и весей» этого древнейшего в мире индоевропейского государства.

Данный обычай вытекал из переложной системы землепользования, несовершенства агротехники и, по-видимому, стремления жрецов-правителей «Солнцеподобной страны» предотвратить расслабление и деградацию народа. Во всяком случае, примерно через три поколения – когда почва окрестных полей истощалась – неподалеку поднималась целина, строились новые город и села, а старые приводились в ритуальный порядок и поджигались… Так были заложены основы учения о «дне Брахмы» – сохранившегося в Бхарате-Индии и вспоминаемого в Рахманском Велик-дне долины Артаплота и других районов Украины. Ритуальные самосожжения поселений Аратты были сопряжены с институтом Спасительства и сделали его основным инструментом государственных связей.

Трипольские биноклевидные сосуды

Выдающийся археолог В. Н. Даниленко впервые обратил внимание на «азово-черноморскую линию развития степного энеолита» и объяснил ее связями Триполья с ближневосточными цивилизациями. Этот путь начали торить если не чатал-гююкские, то уж, во всяком случае, буго-днестровские путешественники в необжитую тогда Месопотамию. Помимо отдельных находок, захоронений и смешанных пограничных культур, на Чонгарском полуострове (в преддверии Крыма) было обнаружено небольшое зимовье араттской экспедиции. С другой стороны, в районе Каменной Могилы (у с. Надеждино) и даже в междуречье Днепра – Ингульца (в пос. Большая Александровка) обнаружены шумерские захоронения с надписью и зодиакальным изображением; в последнем случае – в паре с араттским захоронением.

Надписи приднепровского Шу-нуна (Каменной Могилы) свидетельствуют, что в 2782 г. до н. э. на нем побывала делегация из одноименного шумерского города на севере Месопотамии и сняла копии с вышеупомянутых надписей на плитах 2–7 для своей едва ли не древнейшей в Шумере библиотеки. По авторитетному мнению московского шумеролога А. Г. Кифишина, именно в данной связи мог сложиться известный шумерологам цикл из пяти поэм «Тайного Святилища», где праматерь Инанна и бог-воитель Нингирсу (один из сыновей бога-творца Энлиля) хранили 7 древнейших в мире кудурру – храмовых подобий так называемых чуринг (священных, чаще всего каменных продолговатых предметов). Кифишин считает, что их-то и нашел Даниленко в каменномогильском «Гроте чуринг», восходящем к XII тыс. до н. э.; они были изукрашены как изображениями мамонтов и т. п., так и шумерскими письменами.

2535 г. до н. э. завершается летопись потомков упоминавшегося выше каменномогильского «дома Имдугуда», который перед этим 10 лет воевал с родственным месопотамским «домом Барагеси». В 2530 г. до н. э. новая шумерская делегация оставила многочисленные надписи на плитах 1 и 52/А, а также обно вила некоторые из старых. Среди них значится «владыка Эшнуна» – города, который именно с этого года 30 лет вместе с Уром, Уруком, Лагашем воевал против Киша.

В 2517 г. до н. э. случилось последнее, быть может, посещение, во время которого на плите 7 была оставлена надпись: «Шара, владыка Страны (Шумера) и Семи». Шарой именовался один из лунных богов, нижняя часть которого была смертной – людскою. Вероятно, эта делегация не только почтила пращурское святилище, но и оставила жертвенное захоронение у Надеждино. Оно содержало кости ног и таза взрослого человека и было перекрыто каменномогильской плитой с шумерской надписью «Шара».

Конец заключительного этапа «трипольской» Аратты отмечен несколькими знаменательными, взаимосвязанными событиями внутреннего и внешнего порядка. Прежде всего сказались геокосмические причины, сопряженные с известным историкам Огиговым потопом конца III тыс. до н. э. К этому времени Аратта уже имела на черноморском побережье (в районе между современными селами Усатово и Маяки на Одесщине) свой южный форпост. Особенности его металлургии неоспоримо свидетельствуют о развитых связях с малоазийской прародиной, которые осуществлялись, несомненно, преимущественно водным путем. Вследствие этого сухопутный путь захирел. Стали угасать и традиции матриархата: усатовско-маяцкие статуэтки преимущественно мужские, фаллические. Исчезают города с населением в 10–40 тысяч человек, распадаются полисы. Часть населения уходит на север, в озерно-лесные низовья правобережной Припяти и левобережной Десны – притоков Днепра. Образованные этими переселенцами культуры связываются исследователями с началом этногенеза славян. Южная же часть населения – до вероятного морского переселения в район малоазийской Троады – все теснее сосуществует с арийскими племенами ямной археологической культуры. Последнее обстоятельство отчетливо отразилось в антропологии останков из кладбищ и курганов возле Усатово и Маяков.

Трипольские дома, алтари, скульптуры, посуда поражают своей эстетичностью; на всем лежит печать особой духовности. В связи с истощением окружающих угодий поселения периодически сжигались и каждый раз восстанавливались на новом месте. Так же в определенные промежутки времени, преследуя космические цели спасительства, сходили на ритуальный костер жрецы-правители. цивилизация Аратты была прежде всего земледельческой и занимала оптимальные для этого лесостепные пространства. Близлежащие степи заселяли скотоводческие племена, тоже индоевропейского происхождения. Ю. Шилов считает, что правители Аратты, проторяя новый путь на малоазийскую родину, повлияли на организацию полукочевой стихии соседей – носителей ямной культуры. Введенные в их общество жрецы-брахманы ускорили формирование специфической общности, известной в Истории под названием ариев. Эта подвижная общность – протогосударство Ариан – стала проводником мигрантов через Кавказ к Малой Азии и к верховьям Месопотамии, где был основан Шумер. Прокладка этого пути известна археологам как «азово-черноморская линия развития степного энеолита».

Установив связи с Шумером и укротив стихию полукочевых скотоводов, Аратта не только создала стрежень и катализатор формирования ариев, но и полюса их дальнейшего развития, причем она сама стала полюсом отталкивания, а рабовладельческий Шумер стал полюсом притягивания.

Принято полагать, что арии заложили основу индоевропейской цивилизации. Но это не так. Пять арийских племен, достигнувших Инда из долин Днепра, Дона, Кубани, Волги, Урала, нарекли свою новую родину Бхаратой – «Божественной Аратой»; есть в Индии и провинция Арата. Все это – в честь прекрасной страны, породившей также шумерскую Аратту, иранскую Аратту-Арту, этрусскую Артану, древнерусскую Арту-Арсанию, легендарный греческий Ортополис и доныне бытующую украинскую Артаплот. Это все воспреемники действительно древнейшей в мире цивилизации (государственности), традиция которой сохранилась в Бхарате-Индии.

Из доиндийских Аратт, «кочевавших» с конца VII тыс. до н. э. центров индоевропейского мира, лучше всего известна шумерская, сопоставленная недавно с городищем Шахри-Сотхе (на границе Ирана и Афганистана). Аратта в низовьях реки Хильмунд представляла собой уру (аналог будущих древнегреческих полисов и древнерусских «городов и весей»). Некогда выходцы из этой Аратты основали известный шумерский Урук, верховный жрец которого Энмеркар попытался затем через своего коллегу из Аратты добиться подчинения былой метрополии. По мнению Ю. Шилова, есть основания полагать, что не только Урук, но и другие города-государства Шумера выводили себя из Аратты. На древнейшее ее местоположение указали глиняные таблички с протошумерскими письменами, более сотни которых найдено уже в Подунавье. Однако наибольшей историко-археологической сенсацией последних лет стало открытие московским шумерологом А. Г. Кифишиным надписей Каменной Могилы в пойме р. Молочной (у Мелитополя). Наряду с десятками строк древней шей в мире летописи, ученый обнаружил также своеобразные географические карты верхнепалеолитической и последующих эпох.

А. Г. Кифишин выдвинул следующую концепцию зарождения Аратты. Примерно к XII тыс. до н. э., еще во времена таяния ледника и существования мамонтов, была освоена благоприятнейшая для охотников территория от Крыма до Карпат, от Подолья до Подунавья. Этот квадрат, праобраз аратто-арийской Вары, был разграничен жрецами наподобие «мальтийского креста»: противолежащие концы поочередно становились то охотничьими угодьями, то заповедными зонами… С этого-то и началось становление «Солнцеподобной» Аратты. Из ее многочисленных святилищ вскоре выделилась Каменная Могила – уникальное, подобное пчелиным сотам, геологическое образование: холм из песчаниковых плит, образующих бесчисленные пещерки, гроты, навесы. На протяжении XII–III тыс. до н. э., а местами и до середины I тыс. н. э., они были едва ли не сплошь покрыты довольно реалистичными изображениями, символами и примерно с середины VII тыс. до н. э. – письменами. А. Г. Кифишину удалось расшифровать календарное обозначение 11 582 г. до н. э., а также указания на мифологические даты начала XX тыс. до н. э.

Трипольская керамика

Между тем, с IX тыс. до н. э. на Ближнем Востоке, особенно на территории «полумесяца плодородных земель» вдоль восточного побережья Средиземного и южных побережий Черного, Каспийского, Аральского морей, началось становление нового хозяйственно-культурного типа. На смену присваивающему (охота и собирательство) все интенсивнее внедрялось производящее хозяйство (скотоводство и земледелие). Разворачивалась так называемая Великая неолитическая революция, породившая земную цивилизацию (государственность).

С начала VII тыс. до н. э. лидером становления древнейшей на Земле цивилизации становится западная оконечность «полумесяца плодородных земель», в особенности малоазийское поселение Шу-эден-на-ки-дуг («Руки-закона степи Земли Всеблагой», по расшифровке Кифишина, современный Чатал-Гююк). Английский археолог Дж. Мелларт раскопал здесь, на прародине индоевропейских племен, «жреческий квартал», где на протяжении тысячелетия было сооружено более 40 храмов. Они представляли собой довольно большие однокомнатные помещения с алтарями и настенными изображениями календарно-зодиакальных сцен; южная стена при этом уподоблялась белому экрану, который совместно с люком в потолке над нею служил для наблюдений за кульминациями небесных светил.

Интенсивное земледелие в совокупности с примитивной мелиорацией привело к демографическому взрыву и засолонцеванию орошаемых полей. На данную катастрофу наложилась и геокосмическая, обусловленная перепадами солнечной активности и вулканическими извержениями в Средиземноморье… И вот, ввиду таких обстоятельств, жрецы-правители Шу-эден-на-ки-дуга около 6200 г. до н. э. совершают разведочную экспедицию вокруг Черного моря с целью выявления районов для расселения. Неизвестно, обошла ли экспедиция все побережья, побывала ли и в других регионах, однако факт посещения Каменной Могилы (Шу-нуна по А. Г. Кифишину) у Ю. Шилова не вызывает сомнений.

К данному открытию отечественные археологи подходили давно и с различных позиций. Еще в 1930-е годы В. Н. Даниленко начал раскопки не только полузасыпанных гротов Каменной Могилы, но и одновременного с ее святилищами многослойного поселения возле нее. Позже исследователь обратил внимание на то, что именно на этом поселении уже в VI тыс. до н. э. впервые в мире появился одомашненный крупный рогатый скот, а специфические каменные сосуды имеют аналоги лишь в Чатал-Гююке. Тогда же, в 1960—1970-х годах, Д. Я. Телегин в содружестве с антропологами показал сосуществование с VII тыс. до н. э. (если не раньше) в низовьях Днепра как европейских потомков охотников за мамонтами, северными оленями (гипотетическая Аратта тех далеких времен), так и восточно-средиземноморских пришельцев. О. Н. Бадер предположил (и безрезультатно тогда попытался склонить к этой мысли А. Г. Кифишина), что среди сотен и тысяч рисунков и знаков Каменной Могилы немало подобий шумерским или же протошумерским письменам. Однако час открытия пробил лишь в 1994–1996 годах, когда Кифишин посетил этот «самый выдающийся памятник Древнего мира, неизмеримо превосходящий своим значением любой из доныне известных нам памятников времен становления земной цивилизации». Ибо здесь, обрамляя древнейшие в мире списки мифических и легендарных правителей Энлиля, Думузи и многих других, впервые рассказано о происхождении сущего…

Странствующие жрецы малоазийского Шу-эден-на-ки-дуга скопировали невиданные доселе письмена (здесь же, в приднепровском Шу-нуне, изобретенные) и, возвратившись на родину, запечатлели их на рельефе Праматери Сущего. Ее нынешняя радиокарбонная дата – 6200 г. до н. э. – может считаться, с известной долей условности, началом всемирной цивилизации-государственности. Ибо спустя короткое время в новом, уже не малоазийском, а придунайском центре расселяющихся индоевропейских племен возникает первая в мире держава, назвавшаяся Араттой. Возможно, в честь более ранней (еще не государства, а только страны, обжитой охотниками постледниковой эпохи), упомянутой выше.

Опираясь на письменность придунайской Аратты и археологические данные, можно судить, что государственность Аратты вырастала из периода не «военной», а «священной демократии», когда не воин, а священнослужитель («первобытный интеллигент») возглавлял своих соплеменников. Кроме того, это государство было не классовым и рабовладельческим, а общинно-иерархическим или же «первобытно-коммунистическим». Не вызывает сомнений, что в Аратте тоже были свои трудности и противоречия, однако же в фольклоре и священных книгах индоевропейских народов Аратта-Бхарата-Арта-Ортополис-Артаплот остается аналогом Золотого Века и Божественного Миропорядка.

Одновременно с возникновением придунайской «Солнцеподобной страны (земледельцев)» Аратты, гораздо более известной ныне под условным названием «археологическая культура Старчево-Кереш, до Шу-нуна (на левобережье низовьев Днепра) протянулись родственные «буго-днестровская», «сурско-днепровская» и «приазовская» археологические культуры. Это были пока еще безгосударственные, первобытно-общинные форпосты индоевропейской Аратты. С середины V тыс. до н. э. они стали базой для перемещения ее центра на правобережье Днепра, особенно на территорию между Бугом, Синюхой и Росью.

Из глиняных табличек подунайской Аратты известно, что в середине V тыс. до н. э. бог земных недр Кулла и богиня степей Гатумдуг (имя которой открывает мифологическую летопись Каменной Могилы, или Шу-нуна, «Руки-закона владычицы») прекратили ссоры и объединились против нашествия с юго-востока «воинов богини Ишхары». Таким образом сменой господствующих археологических культур и засвидетельствован приток в Европу второй значительной волны индоевропейских племен с их малоазийской прародины. Пришельцы утвердились в Подунавье и прилегающих областях, породив культуры Винча – Лендьел, тогда как родственные им предшественники сместились ближе к Поднепровью, породив культуру Кукутени – Триполье, как уже говорилось, по названиям современных населенных пунктов, где впервые были обнаружены археологические памятники соответствующих типов.

Сместившись к Днепру, центр государства Аратты достиг в IV тыс. до н. э. апогея своего развития. Укрепилась система уру-полисов, автономных городов, окруженных полями, угодьями, селами. Площадь этих городов достигала 300– 00 га, они имели по нескольку тысяч одно-трехэтажных домов с хозяйственными пристройками и помещениями, до 20–40 тысяч жителей. В центре находилась большая площадь-майдан, окруженная обычно тремя улицами (причем внешний ряд домов соприкасался и образовывал подобие крепостной стены) и менее регулярными застройками; строения были каркасные, в основном деревянные, обмазанные и раскрашенные в белые и красноватые тона. Каждое жилище имело алтарь – глиняное возвышение округлой, крестообразной или человекоподобной формы, уставлявшееся разнообразной посудой, моделями святилищ чатал-гююкского и других типов, а также статуэтками различных богинь. Судя по надписям, особенно почитались Инанна и некие ее близнецы (предтечи Артемиды и Аполлона?). В аэрофотоснимках и геомагнитных планах некоторых поселений угадываются символы Солнца, Змия-вседержителя и «стопы Вишну». Одесским археологом К. В. Зиньковским выявлен поразительный обычай, о котором уже упоминалось, периодического (очевидно, после истощения окрестных полей и перенесения полиса в иной, более обжитый район) самосожжения араттских городов и сел. Данный мифоритуал был изначально связан с институтом спасительства (ритуального, прилюдного самоубийства престарелых вождей, становившихся таким образом «посланниками к богам» и снимавшими общественные противоречия между бытием-и-небытием), заложив затем основы учения о «дне Брахмы», вселенских циклах самозарождения сущего из «золотого (огненного) зародыша», прохождения через четыре больших периода-юги и сгорания-обновления во имя следующего витка развития.

Надписи приднепровского Шу-нуна и его северомесопотамского тезки засвидетельствовали генетическую связь Аратты и Шумера. Первая из них примерно в то же время, в середине IV тыс. до н. э., стимулировала формирование ариана – общности степных скотоводов-кочевников, через земли которых пролегал путь из «Солнцеподобной» в «Страну», а также на малоазийскую прародину всех этих индоевропейских народов.

Был и другой путь – морской, связующий причерноморскую часть Аратты («усатовская археологическая культура позднего Триполья» современной Одесщины) с Малой Азией. Очевидно, что Огигов потоп конца III тыс. до н. э. стимулировал переселение многих «усатовцев» в малоазийскую Троаду, письменные источники которых засвидетельствовали затем племена лелегов-пеласгов-венедов и других, до и после Троянской войны переселявшихся оттуда в Италию и далее в Прибалтику и Поднепровье. С тех же времен и, быть может, событий сохранились в Украине специфические имена и фамилии, аналоги которым известны лишь в Пеласгии: Палажка, Лелека, Гайман, Гамалия и др. Сохранилась и приуроченная к рахманскому Великдню (от ведического Дня Брахмы) легенда о переселении рахманов «за Синее море». Ежегодную весточку посылают им тем, что бросают скорлупу от великденьских крашенок-писанок в реки, текущие в Черное море, – заморские рахманы собирают, мол, ту скорлупу и ежегодно же воссоздают из нее Праяйцо…

Связь этого уникальнейшего мифоритуала с описываемыми событиями подтверждается, с одной стороны, аратто-«трипольскими», а с другой – крито-микенскими изобразительными аналогами украинских писанок. По народной традиции, изображенные на них свастики, бегущие волны, меандры и проч. называются сваргами, бесконечниками, круторогами; есть здесь и соответствующие теме нашего разговора «черное море», «черногузы» (те же лелеки), «ветрячки», «берегини».

На морской характер этих связей указывают, по мнению Ю. Шилова, изображения парусных кораблей в святилищах Каменной Могилы. Изучивший эти изображения Б. Д. Михайлов указал на критские аналоги 3000–1400 гг. до н. э. Он же допускает наличие здесь соответствующих надписей и мифоритуальных соответствий тем, которые описаны в «Илиаде» Гомера. Исследователь обращает внимание на схождения главного святилища гомеровской Трои с обустройством вершины приднепровского Шу-нуна (по А. Г. Кифишину), на «поразительную согласованность топографии» этой исконной «Руки-закона владычицы» с древнегреческими храмами Деметры и Афродиты, на аналоги среди ее изображений известным древу Диониса и Зевса и двулезвийной секире последнего… Сюда же следует присовокупить жреческие воплощения Зевса Талейского (специфически критского), Аполлона Таргелия (гиперборейского) и Диониса, обнаруживаемые в упоминавшихся уже погребениях ингульской (по наименованию реки между Днепром и Бугом) археологической культуры, производной от усатовской и родственной также среднеднепровской. Но это аналоги уже постараттского времени, XVIII–XVII вв. до н. э. Что же касается отмеченного выше схождения святилищ, то специфические соответствия троянским имеются и в древнеславянской культуре.

Так, в руинах Трои открывший ее Г. Шлиман нашел «клад L», состоявший из янтарной бусины гиперборейского происхождения, шести хрустальных наверший кинжалов, более сорока разнообразных линз из такого же камня, четырех ритуальных топоров из различных пород лазурита и жадеита, а также двух металлических фигурок… А вот свидетельство одного из авторов гораздо более позднего времени и никак с Троадой не связанного: «Были в земле Славянской священные строения. Одно из них находилось на горе – одной из наивысших, как утверждают философы. То строение славно своею архитектурой, каменьями разных пород и цветов, отверстиями вверху надстроек, сделанными в них для наблюдений точек восхода солнца; драгоценными камнями, что в них хранятся; знаками, на нем изображенными, показывающими грядущие дела, напророчествованные теми драгоценными камнями до их свершения…» Ну, как тут не вспомнить Кассандру, предрекшую падение Трои!..

Хотя бы частичному переселению приморских араттов в Троаду несомненно содействовали геокосмические катастрофы, сотрясавшие побережья Черного и Средиземного морей. Установлено, что накануне, а может, и в период Огигова потопа Троя-II была разрушена страшным землетрясением и около полувека пролежала в руинах. Ее восстановление и заселение в начале XXIV в. до н. э. вполне могло осуществляться исчезавшими в то же самое время из Северного Причерноморья араттами.

Заселившие Троаду племена назывались, как уже указывалось, лелегами – «(перелетными) аистами» («лелеками» по-украински). Греки («грачи»; «граки» по-украински) перевели данный этноним на свое наречие как пеласги – и указывали на их (очевидно, привычное) расселение на побережьях и островах, есть и фольклорная параллель женоподобным изображениям среди «уточек», «деревцев» и проч.:

За ворітьми, за приворітьми,

Там стоїть сосна, від срібла ясна,

Від злота красна, —

А в тії сосні корабель пливе,

А в тім кораблі гречна панна…

Троя, конечно, постоянно напоминает об «Илиаде» Гомера. Своим названием «Солнечный» Илион обязан Иллою, которого греки-эллины называли Аполлоном и не зря считали покровителем Трои. Указанное же имя было сугубо лелегским; оно сохранялось затем их италийскими потомками – этрусками, посвятительные надписи которых, вроде «это дето ази Иллояс» («это дано богу Иллою»), указывают и на праславянскую принадлежность данного божества. Действительно, ему родственны не только Ильи древнерусских былин и поверий, но также описанный Геродотом загадочный город Гелон, в котором особо почитали младшего брата Аполлона – Диониса. Археологи отождествляют этот город с гигантским – наибольшим в тогдашней Европе – городищем у современного Вельска над долиной Ворсклы. Возник он уже после падения Трои, в скифское время, но (если верить «Велесовой книге» и ее предложенной выше трактовке) в связи со скитаниями переселившихся в Италию потомков Энея и Антенора («анта Ора»?)… Что же касается творца «Илиады», то исследователи все более склоняются к выводам о его лелегско-пеласгийском происхождении и собирательности этого образа из плеяды омиров (как, кстати, и называют древние авторы уже привычного просвещенному миру Гомера). Омирами лелеги называли сказителей, обычно к иным делам не способных, – как тот же слепец Гомер или слепые лирники и т. п. украинцев.

Здесь следует указать и на другие довольно специфические для троянцев (илионов) особенности, обнаруживающие аналоги в славянской культуре. Сведения об этих особенностях сохранили римляне, долгое время соседствовавшие с такими городами переселенцев из Троады, как Медула, Трикрины, Калатия, Волы, Турана, Конина и др. От них соседи переняли, в частности, такие браки («браки» от брать, вспомним характерное для Руси дохристианских времен «умыкание жен»), которые вошли в историю как «похищение сабинянок». При этом этруски осуждали майские браки и одобряли июньские («…а то будете маяться. Дождитесь Купалы!» – доныне поучают нетерпеливую молодежь на Руси). Перенятые у тех же этрусков особые воинские игры традиционно назывались римлянами троянскилиду («троянские люди»). Другой танец назывался трипадурэ и, судя по описаниям, напоминал украинско-казачьи трепак и гопак. Якобы изобретшие этот воинственный танец этрусские жрецы куреты включаются исследователями в семантический комплекс таких культурных проявлений, как Курес и Кера («городки» недалеко от Артаны), а также куры (из-за причесок в виде «петушиных гребней»); правомернее бы сопоставлять куритов с куренями и характерниками тех же казаков. Тем более что этрусская Артана сродни и древней Аратте, и доныне существующему украинскому Артаплоту (реке и долине на Полтавщине)…

Настал момент указать и на родство названий Триполье и Троя – возможно, действительно породнившихся во времена странствий героев «Велесовой книги» и формирования той воинской касты «веков Трояних», о которых с тоской вспоминает автор «Слова о полку Игореве».

Народная, а за ней и научная этимология ищет в Триполье «Три поля». Однако при взгляде на карту мы видим три «Змиевых вала», расходящиеся от городка и Днепра; кроме того, у Днепра же, на равном расстоянии от основы этого тризуба, расположены кольцевые валы славянских городищ у Зарубинцев и Трахтемрова. Так что куда правомернее сопоставлять Триполье с Артаплотом, Аполлоном и Гопаланом, Купалою и полянами, а также Палунью. Во всех этих случаях имеем дело с «городами-защитами» – о чем выше уже говорилось. К тому же в молдавском наречии фракийцев троян – это «вал». Ю. Шилов ссылается на упоминаемых возле Альп этрусках-триполянах, обитавших в долине Валь Тримпия… У истоков этрусско-римских календ и календаря стоят пеласгийский титан Коя и славянские Коло – «Солнце» и «солнечный Год»; календарь произошел, очевидно, от Кола дара. При этом «Велесова книга» сохраняет традицию аратто-лелег-ских времен:

«И те свята – первое Колядь (зимний солнцеворот), Рождество и второе – Ярь (весеннее равноденствие) и Красна гора, и Овсяна (Езмень, Ясень – осеннее равноденствие) Великая и Малая…» «А Богов купальте («оберегайте») и Даждя чтите (Солнце летнего, Купальского солнцеворота)». Здесь отражен весьма архаический, еще индоевропейский календарь: трехсезонный, с равноденствиями и солнцестояниями. Такой комплекс признаков характерен для эпохи Тельца 4400–1700 гг. до н. э. Затем последует 8-частный солнечно-зодиакальный календарь эпохи Овна – с акцентированием Риздва, Колодия, Великдня (Пасхи), Русалки (Троицы, Зольника), Купалы, Спаса, Врожая, Макоши (разделением лета между весною и осенью; наметившееся четырехсезонье приурочивается к Колиты). Ю. Шилов приводит список некоторых этрусско-русских языковых соответствий: мак – мак, паин – господин (укр. пан), погани – плохой (укр. поганый), пикун – пекти, пелянос – каравай (укр. паляница), перома – паром, патакс – птица (укр. птах), ртеле – тщательно (укр. ретельно), секурис – секира, скрипиум – сундук (укр. скрыня), сопил – сопилка, спака – собака, сутина – полумрак (укр. сутинки), скатера – скатерть, талан – судьба (укр. талан), теремнон – терем, цена – цена.

Разнообразие и частота схождений указывают на несомненное родство лелегско-венедско-этрусского и славянско-украинско-русского языков. При этом наибольшая близость именно украинского подтверждает выдвигаемую концепцию морского переселения из причерноморской (район Одессы) Аратты в Троаду, а оттуда – в Этрурию. На это же указывают и вышеприведенные этнографические данные, также, по большей мере, сконцентрированные в Украине.

Что касается шумерской ветви Аратты, то она была в значительной мере семитизирована и трансформировалась в Вавилонию. А вот арийская (индоиранская, как условно называют ее ученые) ветвь укоренилась на протяжении II тыс. до н. э. в Иране и в Индии, сохранив там доныне пиетет перед дунайско-днепровско-хильмундской Араттой; в Бхарате-Индии она существует поныне.

Ю. Шилов выделяет наиболее очевидные, по его мнению, свидетельства сохранения араттской традиции в восточнославянской культуре.

Итак, потомки араттов (лелеги, известные здесь позже – по Геродоту – как «гиперборейцы», гелоны, сколоты, борисфениты и проч.) отчасти продолжали обитать на своей территории между Днепром и Дунаем, а частично (с конца III тыс. до н. э.; пеласги, илионы, лиды, венеды, этруски, русы и др.) расселились по свету, чтобы затем (в IX в. н. э.) сойтись, в значительной мере, на своей исконной родине под новым именем Русь.

За прошедшие века с кем только не сводила судьба то или иное пра– или славянское племя, чего не набрались и чего не утратили! Однако без рахманов, характерников, волхвов и подобных им мудрецов не обходился никто, а они уж умели постоять за традиции!.. Вот так и хранили веками язык и заветы.

Если уж оседло-земледельческая Аратта (в III тыс. до н. э. с центром на Правобережье Днепра) оказалась в потоке перемещавшихся стран и народов, то скотоводческо-кочевому Ариану (соседу Аратты) и бог велел!.. Однако даже и в скифские времена в низовьях Днепра наряду с «царскими скифами» продолжали обитать дандарии – «жезлоносные арии»; так что традиция арийской прародины не прерывалась. Наряду с этой «старой Синдикой» где-то в середине II тыс. до н. э., в процессе частичного переселения в Индию, в низовьях Кубани сложилась и «новая Синдика». Именно к последней – через армянскую хронику VII в. (а много ранее и через кавказских энетов в районе озера Ван, а также этрусские ассоциации «Велесовой книги») – тянутся нити аратто-арийско-индийско-славянского родства. Нити уже вполне очевидные, но почти не исследованные.

Отдельные роды днепро-кубанских ариев – очевидно, из племен дандариев, чангар, синдов – переселились в Индию в середине II тыс. до н. э.; другие роды тех же и прочих племен остались на месте или были втянуты в иные миграции «народов моря» и киммерийцев. Арийская принадлежность последних, тяготеющая к пеласго-фракийско-индийской ветви, стала довольно определенно проступать после обнаружения в их могильнике у села Кайры, недалеко от Каховки, аналогов основному мифу Ригведы. В ту часть потока, которая оказалась причастной к Троянской войне, попали пращуры создателей «Велесовой книги», начинающей изложение исторических преданий уже после переселения разбитых троянцев в Этрурию. Указания на прапредков Богумира и Ора можно рассматривать как отражение изначального лелегско-арийского союза родов, ославянившегося в период освоения Энеем и Антенором Италии.

Потомки Ора – Кий, Щек и Хоров – побывали в Голуни (Гелоне, производном от Илиона и основанном родом, вернувшимся на прародину из разгромленной Трои?) и близ расположенном Киеве (будущей столице Руси); могли побывать они в IX–VIII вв. до н. э. и на Синдике, что напротив столь чтимого ими Сурожа. Ее Тмутаракань мог основать Лебедян (он же Славер), воспреемник умершего Кия; тогда же, возможно, появились возле озера Ван энеты… То, что эти предания восприняло индусское племя, которое на время переселилось в Армению, свидетельство традиции арийских этноисторических связей, хранимых вплоть до возвращения в Европу из Индии части чангар-чингян-цыган. То, что эти же предания «Велесовой книги» были использованы киевским летописцем Нестором в XII в., свидетельство сохранения славянских этноисторических связей, но уже подгоняемое под хронологию христианства. Воистину «греки стремятся и нас окрестить, чтобы мы забыли богов наших».

Таким образом, историческая связь древнейших славян с ариями времен переселения тех в Индию у Ю. Шилова уже не вызывает сомнений. Не должна вызывать сомнения и гораздо более древняя связь (со времен расцвета приднепровской Аратты и зарождения Ариана), ибо откуда же взяться и Рахманскому Великдню украинцев, и подчеркиваемым Б. А. Рыбаковым славянско-ведически-индийским связям? Остановимся на нескольких примерах последних.

Прежде всего – о кургане Савурюга над Конкой, меж селами Григорьевкою и Юльевкою на Запорожье. Его название родственно ведическому Суварюга – «Золотому веку»; сопоставление подтверждается сходным названием речки – Канка, «Священная река» или «Река празднеств». По ведической традиции, Золотой век завершился в ночь с 17 на 18 февраля 3102 г. до н. э. Случилась тогда катастрофа или сменились календари – курган в честь подобного события насыпать могли; могли и приурочить его к соответствующей махаюге «дня Брахмы». К тому же Сварог, высшее божество древнейших славян, мог произойти не только от Сварги, но и от ведического же С(у)вар-аг(ни) – «Золотого (Солнечного) огня»…

С Савурюгою, или Савур-могилой, и Конкой связаны легенды о Первопредке-всаднике, мудром пращуре Савуре, Казаке-характернике, Золотом коне… Рассказывают о брате-Первопредке, казнившем вероломную сестру за сговор со Змием, – и проступает время формирования ариев-всадников, утверждающих патриархат. Рассказывают о предтечах Казака Мамая (мамаями на Украине называли каменных идолов на курганах-могилах) – и проступает образ арийского Спасителя Гандхарвы. Рассказывают о Городище на месте кургана, о спасшем горожан от нашествия мудром патриархе Савуре – и проступает образ приморской Аратты лелегских времен.

Особую научную ценность имеют сопоставления местных, давно уж опубликованных легенд и преданий, с реалиями недавно раскопанных археологами курганов, фигурирующих в этом фольклоре. Такие исследования были произведены в устье Псела и долине Белозерки, на полуострове Чонгар, над Новосельской переправой через Нижний Дунай. Так возникла гипотеза о сохранении традиций не только изустно и т. п., но также посредством биополей («душ предков»), хранимых энергетикой людей и природы… Вывод, конечно, за пределами «академической науки» и «здравого смысла», однако некоторые из сопряженных с ним фактов столь очевидны, что заставляют работать и в этом направлении тоже. А то ведь как разберешься с истоками йоги и прочими чудесами, сохраненными аратто-арийскими брахманами Индии и угасшими на нашей арийской прародине вместе с рахманами и их воспреемниками…

Княжество Арта-Арсания сохранялось в составе Руси до монгольского нашествия, а Артаплот существует и поныне. Во времена древнегреческого «отца истории» Геродота и запечатленных им преданий середины II–I тыс. до н. э. образ этого государства проступает в именах родоначальников племен Поднепровья: Колаксай (иранский Сколахшайя) и Арпоксай – цари сколотов, Гелон – основоположник одноименного города; отцы первых двух – Таргитай и третьего – Геракл. Колаксай – это «Солнце-царь»; Арпоксай, возможно, несколько искаженное «царь Арты»; Гелон род-ственен Илиону (Трое) – Солнцу. Так что здесь вполне вероятны праславянские и другие кальки с «солнцеподобной» Аратты. Почитание Таргитая (скиф.) и родственных ему Таргелия, пеласгийско-греческий эпитет Иллояса-Аполлона, родственника славянского Купалы, Тарха-Тараховича (рус.) и многих других было широко распространено в индоевропейском мире. То же можно сказать о пеласгийско-греческом Геракле – «Герой прославленный», или же Ярославе. Богиня Гера родственна германскому «Году» – йару, а также славянскому Яриле; особенно близка ей белорусская Ярила, представлявшаяся белой девушкой на белом коне, со снопом и человеческой головой в руках… Все это имеет соответствия в восточнославянской этнографии. В том числе и упомянутые выше лелеги-пеласги. Оба этнонима – само название и греческий перевод – означают «аисты» или «лелеки» (по-украински). А эллины (по имени легендарного родоначальника), отпочковавшиеся все от тех же араттов-лелегов-пеласгов, как уже говорилось, получили от последних прозвище «греков» («гракив», по-украински «грачей») за преобладающий цвет волос. То обстоятельство, что греки считали родоначальника Пеласга гиперборейцем, указывает на тождество легендарной «сверхсеверной» Гипербореи с приднепровской Араттой.

Ю. Шилов, таким образом, ставит вопрос об общем корне Аратты, а также славянской, греческой и скифской (поздней арийской) культур; о наибольшей сохранности этого корня именно в славянской культуре. Тем более что в ее Леле и Ляле с их Красной Горкой хранится живая память о доиндоевропейских Энлиле и Нинлиле, первого из которых шумеры потом называли Кургалем, «Горой великой», предтечей наших курганов, на которых преимущественно и празднуется Красная Горка. К ее, а также Велик-дня атрибутам относятся крашеные и расписные яйца, в орнаментике которых в Украине сохраняется множество специфических композиций, восходящих к Триполью – Аратте.

Помимо обычного Великдня, в Украине сохранились и другие, заведомо дохристианские праздники: навский, или мрецкий, а также упоминаемый выше рахманский Великдень, созвучный аратто-арийскому «дню Брахмы». При этом предания о лучших из пращуров и людей вообще рахманах соответствует брахманам, а «велик» следует понимать не столько как великий, сколько как Белесое (производный от аратто-арийского Валы). Согласно легендам, «рахманы ушли с Украины за Синее море» (скорее, с частью араттов в малоазийскую Троаду, нежели с частью ариев в индийскую Бхарату); поэтому скорлупу крашенок-писанок надлежит бросать в реки, стекающие в Черное море, чтобы заморские брахманы, увидав плывущую по волнам скорлупу, знали о наступлении Великдня на оставленной родине и могли слепить из этой скорлупы одно гигантское яйцо, праобраз «Золотого зародыша мироздания».

Специфической деталью Рахманского Великдня украинцев является блюдо с моделью кургана: земляной холмик загодя засевают овсом или житом, а затем обкладывают красными яйцами по числу поминаемых умерших. Такая модель отвечает именно арийским курганам, покойников которых окрашивали охрой и называли Мартандой – «Мертвым яйцом». Засвидетельствован также обычай (в с. Обиточном на берегу Азовского моря) выхода населения в степь «бить гадюк, за каждую из которых Бог прощает по сорок грехов». В арийские времена, по-видимому, это расценивалось как помощь змиеборцу Индре в его битве с демоном Вритрой за освобождение зародыша мироздания Валу. Известно, что от этих образов произошли славянские Волох (Велес) и Воротар, доныне изображаемые на писанках-яйцах и упоминаемые в фольклоре…

Ярчайшим признаком арийской культуры есть конь: впервые здесь его приручили, впервые создали конницу, всадник Гандхарва стал здесь арийским Спасителем. Случайно ли на украинской прародине ариев конь, по авторитетному заключению фольклористов-этнографов, доныне остается самым любимым и священным животным? (За ним следует корова, а дальше – вол и собака.) При этом почитание коней обнаруживает специфически арийские связи с вершинами (вспомним Валу и птицеподобность Гандхарвы), трехчастным делением мира; иногда даже с голубем – как символом загробного мира (в то время как ворон обнаруживает свою связь с солнцеподобным Аполлоном).

Із-за гори крем’яної голуби літають —

Не зазнала розкошоньки, вже й літа минають.

Запрягайте коні в шори, коні воронії,

Та й поїдем здогоняти літа молодії…

По мнению Ю. Шилова, лексика ведического санскрита соответствует некоторым из наших доныне часто употребляемых слов: кара – кара, карб – заметка (укр. карб), крин – корень (хрен), кшатрий – военачальник (укр. кошовый), лата – латка, любгьяти – любить, Мара – Мара, матар – матерь, мриты – умирать, мира – мера, мур – кладка (каменная, укр. мур), нана – мама (укр. неня), пан – господин (укр. пан), плавана – плавание, потджати – мощный (укр. потужный), прията – приятель.

Есть еще одно объяснение происхождения термина «арии».

Древние тексты позволяют предположить, что название «арийцы», видимо, произошло не от глагола «орати» (пахать), поскольку это более позднее занятие – первоначально они были скотоводами, – а по названию места обитания «о Pai» (на Ра), так как они жили на Рай-реке (Волге) и потому именовались «раями», «райцами» или «орайцами», то есть «арийцами». Отсюда и имя вождя-предводителя славян Орей (первоначально, видимо, Орай).

РА(й) – река – самая главная из всех, впадающих в Каспийское (Фасистое) море. Прикаспийская низменность – действительно зеленый к-РАй, обильные благодатные угодья, места, куда на зимовье прилетают птицы. Для наших предков РА была священной рекой, протекающий по земле и по небу, разделяя Сваргу и Явь, которые мостом связывает семицветная РАй-дуга. Вот почему название Священной реки отражается во многих связанных с ней наименованиях других рек, гор, городов: У-РА-л (горы, находящиеся у РА), Сама-РА, А-РА-л, А-РА-кс, Ку-РА, Су-РА и др.

При впадении Pa-Волга образует огромную дельту, разветвляясь на множество притоков, основных из которых насчитывается семь – священное Семиречье наших предков.

Придя в Индию и обнаружив там Семиречье (Пятиречье) Инда, славяно-арии посчитали это священным знаком богов, осели в этих местах и открыли индусам Веды. И не случайно, видимо, главный бог индо-ариев соединил в себе названия двух величайших и священных рек ИНД-РА.

В священном Семиречье («Пенже») пребывало и семейство Богумира, имевшего жену Славуню, трех дочерей – Скреву, Древу, Полеву и двух сыновей – Севу и Руса, от которых произошли племена кривичей, древлян, полян, северян и русов. «Создались те роды в Семиречье, где мы обитали за морем в Краю Зеленом и где водили скот еще прежде исхода к Карпенским горам».

По данным археологов, обнаруженный в раскопках единый стиль арийской «воротничковой керамики», сходной по форме и орнаменту, встречается в районах Прикаспия, Южного Приуралья, Оренбуржья и Нижнего Поволжья и датируется IV–III тыс. до н. э.

Таким образом прослеживается мощная волна движения протоариев с Подунавья (VIII–VI тыс. до н. э., винчанская и лендьельская культуры), к Днестро-Днепровскому региону (VI–IV тыс. до н. э., кукутень-трипольская культура), затем к Волге (IV–III тыс. до н. э.) и в Индию (II тыс. до н. э.).

Затем началось обратное движение ариев к Волге, в Переднюю Азию – Загрос (Иран), Двуречье (Ирак), Сирию, расселение на Кавказе, движение вновь к Днепру и Дунаю, вплоть до Балтики.

Кому-то эти теории, возможно, и покажутся стройными…

Защищенные морем

Древнейшее прошлое настолько слилось в памяти греков с мифической историей богов и героев, что фактически было забыто, превратившись в легенду… Из богов первым правителем мира был Уран. Он был побежден и свергнут собственным сыном Кроном. Крон, опасаясь быть также свергнутым одним из собственных сыновей, стал пожирать подряд одного за другим всех рождавшихся у него детей. Когда очередь дошла до шестого из них, Зевса, его мать Рея поднесла мужу вместо новорожденного сына завернутый в пеленки камень, который и был проглочен не подозревавшим обмана Кроном.

Зевс, появившийся на свет в одной из горных пещер на Крите, был вскормлен здесь молоком козы Амалтеи (сломанный рог Амалтеи, он же «рог изобилия», способный дать все, что ни пожелаешь, вошел в поговорку), воспитан местными нимфами и жрецами-куретами. Если младенец начинал плакать в своем тайном убежище, жрецы, постоянно охранявшие вход в пещеру, чтобы заглушить его плач, ударяли копьями в щиты. Когда Зевс вырос, он одолел в упорной борьбе своего жестокого отца и, став царем богов, поделил с братьями мир: ему самому вместе с верховной властью досталось небо, Посейдону – море, Аиду – подземное царство.

Европа и Зевс в образе быка

Из всех историй, связанных с Зевсом и другими легендарными героями и богами, нас интересуют те, что непосредственно относятся к острову Крит – одному из крупнейших в Средиземном море. Полюбив финикийскую царевну Европу (древняя страна Финикия располагалась на восточном побережье Средиземного моря, в основном на территории нынешнего Ливана), Зевс явился к ней в образе прекрасного быка, когда она пришла с подругами на берег моря. Прельстившись красотой и кротким нравом животного, мирно улегшегося у ее ног, царевна доверчиво села ему на спину. Вдруг бык вскочил на ноги и, стремглав бросившись в море, быстро поплыл от берегов Финикии на запад. Вскоре они достигли острова Крит. Здесь Европа родила от Зевса трех сыновей – Миноса, Сарпедона и Радаманта, которых воспитал как собственных детей повелитель критян Астерий (в действительности «астериос», что по-гречески значит «звездный», – это эпитет того же Зевса на Крите). По имени же Европы, ставшей критской царицей, была названа одна из трех частей света, известных древним грекам, в которой жили они сами и которая лежала к западу от Азии и к северу от Африки.

Когда братья выросли и возмужали, возникшее между ними соперничество переросло в открытую войну. В этой борьбе победителем вышел Минос, а побежденные Сарпедон и Радамант были изгнаны с острова. После смерти царя Астерия Минос стал правителем Крита. Получить власть над критянами ему помогло утверждение, будто боги могут выполнить любую его просьбу. Желая доказать это, он стал молить владыку моря Посейдона выслать из пучины вод быка, обещая принести затем быка ему в жертву. Но когда бык появился, Миносу стало жаль расставаться с ним, и он подменил его при жертвоприношении другим животным. За это разгневанный Посейдон наслал на своего быка бешенство. Позднее огнедышащего критского быка сумел одолеть величайший герой древнегреческой мифологии Геракл (седьмой из его двенадцати знаменитых подвигов).

Минос не только захватил власть на Крите. Он установил морское господство над всем Восточным Средиземноморьем. Ему подчинились почти все острова Эгейского моря. Со своим флотом он осадил город Мегары на восточном побережье Средней Греции. Правившему там царю Нису было предсказано, что он погибнет тогда, когда будет вырван растущий у него на макушке пурпурный волос. Дочь Ниса, Скилла, воспылав любовной страстью к Миносу, вырвала у отца из головы заветный волос и тем самым погубила его. Захватив Мегары, Минос приказал стены города разрушить, а предательницу Скиллу утопить в море.

После этого критский флот направился к берегам близлежащей области – Аттики, и Минос принялся осаждать ее главный город Афины, мстя его царю Эгею за вероломное убийство своего сына Андрогея (в другом варианте – Аристея, который погиб во время Панафинейских игр). Побежденный афинский царь был вынужден, подобно Мегарам, подчиниться могучему владыке Крита и согласился регулярно выплачивать ему тяжелую дань.

Прославился Минос не только своими успешными морскими походами, но и государственной мудростью и справедливостью. Миносу и Радаманту приписывалось создание первых законов для жителей Крита (именно поэтому, как справедливейшие из людей, они, по представлениям древних греков, стали после смерти судьями в подземном царстве Аида).

В царствование Миноса ни один чужеземный корабль не мог беспрепятственно приблизиться к побережью Крита. Медный гигант Талос каждый день трижды обегал кругом весь остров. Замечая подплывающий к берегу корабль, он бросал огромные камни в непрошеных гостей, а если кто-либо из них осмеливался высадиться на сушу, Талос сначала раскалялся на огне, а потом заключал пришельцев в свои губительные объятия. Среди прочих диковин Миносу принадлежали неутомимый в погоне охотничий пес и не знающее промаха копье.

При Миносе на Крите жил и трудился замечательный изобретатель, искусный зодчий и прославленный скульптор Дедал, который первым ввел в употребление множество полезных инструментов и других ремесленных новшеств, создал искусство ваяния, построил в столице Миноса, городе Кноссе, знаменитый Лабиринт. Это было грандиозное здание с массой запутанных ходов, откуда не мог выбраться никто из вошедших внутрь.

Минотавр

Сражение Тесея с Минотавром

В центре Лабиринта жил Минотавр (буквально – бык Миноса), питавшийся человеческим мясом. Это чудовище было плодом греха, совершенного Пасифаей, женой Миноса. Она отличалась неслыханным сластолюбием. Зная это, бог морей Посейдон подослал к Пасифае белоснежного быка, от которого она и родила Минотавра. К нему попадали на съедение юноши и девушки, определенное число которых присылалось критскому владыке в качестве дани из покоренных им городов материковой Греции, в частности, из Афин и Мегар. Желая освободить свой город от столь страшной и позорной дани, сын афинского царя Эгея, Тесей, добровольно отправился на Крит. Здесь его полюбила дочь Миноса, Ариадна. Чтобы спасти Тесея от неминуемой гибели, она по совету Дедала дала ему клубок ниток. Пробираясь по закоулкам Лабиринта, Тесей разматывал нить, а когда нашел и убил Минотавра, с ее помощью легко отыскал обратную дорогу. Однако, плывя домой в Афины, он забыл заменить черные паруса корабля на белые, как у него было заранее условлено с отцом на случай благополучного возвращения. Увидев корабль сына под черными парусами, старик Эгей в отчаянии бросился в море, которое с тех пор стало называться Эгейским. После него афинским царем стал Тесей, позднее женившийся на другой дочери Миноса, Федре.

Разгневавшись на Дедала за помощь Тесею, Минос заточил его вместе с юным сыном Икаром в Лабиринте. Тогда Дедал смастерил из перьев и воска крылья для себя и для сына, чтобы улететь с Крита. Во время полета Икар неосторожно поднялся слишком высоко, и воск, скреплявший перья, растаял на солнце. Крылья юноши рассыпались, он упал вниз и утонул в волнах моря, получившего название Икарийского (юго-восточная часть нынешнего Эгейского моря). Дедал же сумел добраться до острова Сицилия, где его радушно принял местный царь по имени Кокал.

С целью узнать местопребывание Дедала Минос пошел на хитрость. Он пообещал богатую награду тому, кто сумеет пропустить тонкую нитку через спиральный внутренний ход морской раковины, будучи совершенно уверен, что сделать это будет по силам только Дедалу. Последний по просьбе Кокала без труда решил эту задачу, заставив муравья с привязанной к нему ниткой проползти через раковину насквозь. Таким образом Миносу удалось наконец выяснить, где скрывается разыскиваемый им беглец, и вскоре многочисленный критский флот подошел к сицилийскому городу Камику – столице Кокала. Испуганный Кокал не посмел отказать могущественному владыке Крита в выдаче Дедала. Он принял Миноса как самого дорогого гостя, но во время купания Минос был коварно умерщвлен дочерями Кокала, налившими в ванную с находившимся в ней критским царем крутой кипяток. Флот же критян неожиданно уничтожила сильная буря.

На Крите Миносу наследовал его старший сын Катрей, которому было предсказано, что он будет убит собственным сыном. Единственный сын Катрея, Алтемен, узнав об ужасном предсказании и надеясь избежать такого несчастья, переселился с Крита на остров Родос (у юго-западного побережья полуострова

Малая Азия). Со временем состарившийся Катрей захотел передать царскую власть Алтемену и приплыл за ним с Крита на корабле. Но жители Родоса по ошибке приняли прибывших критян за пиратов и напали на них. В завязавшейся схватке брошенное рукой сына копье поразило Катрея насмерть. Узнав о совершенном им против воли отцеубийстве, Алтемен умолил богов, и его поглотила расступившаяся земля.

После этого власть над Критом перешла ко второму сыну Миноса, Девкалиону, а затем к сыну Девкалиона, Идоменею. Прославившийся во время Троянской войны как храбрый и искусный военачальник, Идоменей вместе со своим племянником Мерионом (сыном Мола, внуком Девкалиона) был одним из главных вождей греческого войска под стенами Трои, после взятия которой он благополучно вернулся на Крит с богатой добычей.

Античные авторы, как и не имеющие авторов мифы, сохранили сведения о могучей критской державе царя Миноса, силе ее флота, когда-то безраздельно господствовавшего в водах Восточного Средиземноморья, о мудром законодательстве критян, послужившем образцом для законодательства одного из самых известных государств Древней Греции – прославленной Спарты.

По словам «отца истории» Геродота, Минос, установив владычество на Эгейском море, подчинил своей власти его многочисленные острова, покоренные жители которых принуждены были служить гребцами на быстроходных критских кораблях, и затем совершил поход в далекую Сицилию. Величайший древнегреческий историк Фукидид сообщает, что на многих из завоеванных Миносом островах были основаны колонии критян. Управление ими было поручено царским сыновьям, а для обеспечения безопасности морских торговых путей велась активная борьба с процветавшим до того пиратством.

Глубоко врезавшиеся в память эллинов представления о могуществе владык Крита и отдельные эпизоды сложных и разнообразных взаимоотношений их с обитателями греческого материка, иногда дружественных или родственных, а иногда и резко враждебных, отразились во многих передававшихся из поколения в поколение исторических преданиях и стихотворных эпических сказаниях. Вот, например, строки, которые посвятил Криту в «Одиссее» гениальный Гомер:

Остров есть Крит посреди виноцветного моря,

прекрасный,

Тучный, отвсюду объятый водами, людьми изобильный;

Там девяносто они городов населяют великих.

Разные слышатся там языки: там находишь ахеян,

С первоплеменной породой воинственных критян;

кидоны

Там обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов,

В городе Кноссе живущих. Минос управлял им

в то время,

В девятилетие раз общаясь с великим Зевесом…

В другой бессмертной гомеровской поэме – «Илиаде» – о внуке легендарного Миноса, предводительствовавшем во время знаменитой Троянской войны 80-ю кораблями с Крита, говорится:

Там, среди критских дружин, возвышается, богу п

одобный

Идоменей, и при нем предводители критян толпятся…

Критян же Идоменей предводил, знаменитый копейщик;

В Кноссе живущих мужей, в укрепленной стенами

Гортине,

Ликт населявших, Милет, и град белокаменный Ликаст,

Ритий обширный и Фест, многолюдные, славные грады,

И других, населяющих Крита стоградного земли,

Был предводителем Идоменей, знаменитый копейщик.

Все эти замечательные образы так и остались бы легендой, если бы на Крит однажды не приехал Артур Эванс.

Остров привлекал внимание и раньше. Уже с XV столетия образованные европейские путешественники, посещавшие Крит, интересовались остатками древних сооружений, которые встречались в разных частях острова. Но первые археологические исследования были проведены здесь лишь в 1876 году. Местный житель, тезка легендарного критского царя Минос Калокеринос, исполнявший обязанности испанского консула, раскопал неподалеку от города Гераклиона часть огромного здания. Спустя пять лет американский ученый Уильям Стилмен «опознал» в этом здании знаменитый кносский Лабиринт.

Раскопками на Крите собирался заняться сам Генрих Шлиман. Он даже почти купил заинтересовавший его участок, но в последний момент разорвал договор о покупке, так как обнаружил, что недобросовестный продавец попытался его обмануть – вместо оговоренных 2500 оливковых деревьев на участке оказалось всего 888. Коммерсант в Шлимане победил. Из-за 1612 оливковых деревьев он лишил себя звания первооткрывателя новой, ранее неизвестной цивилизации. Причем в ее существовании он не сомневался.

С 1884 года на южном побережье Крита начала работать экспедиция итальянских археологов. Ее участники сделали немало важных открытий в Гортине. Здесь была обнаружена надпись, содержащая самый ранний из известных древнегреческих сводов законов. В Фесте и соседней Агиа Триаде были раскопаны дворцы фестских владык. Но все это были единичные находки, пусть даже и замечательные. Они мало что говорили о грозной морской державе греческих мифов. Настоящим первооткрывателем критской цивилизации стал Артур Эванс, сын сэра Джона Эванса, известного своими работами в области первобытной археологии.

Артур Эванс учился в Хэрроу, Оксфорде и Геттингене. В 1884 году он стал хранителем Эшмолейского музея в Оксфорде. Его интересовали монеты, печати и иероглифы. Однажды, всматриваясь в печати (у него была близорукость), привезенные из Микен, он обратил внимание на схожесть знаков на печатях из Греции и с Крита.

Эванс купил участок на Крите, на который когда-то претендовал Шлиман, и 24 марта 1900 года приступил к раскопкам. Он и не предполагал, что они растянутся на десятилетия: вначале Эванс рассчитывал задержаться на острове на пару лет.

Первые же дни принесли впечатляющие результаты. Археологи обнаружили остатки строения площадью в два с половиной гектара. Спустя несколько лет Эванс заявил, что найден Лабиринт – дворец Минотавра, а открытую цивилизацию назвал по имени ее мифического правителя минойской: «Я поверил в Ариаднину нить истории – в мифы».

Критский дворец оказался самым прекрасным сооружением всего Эгейского мира. За годы раскопок были открыты тысячи и тысячи квадратных метров площади: сложные системы комнат, залов, внутренних двориков, световых колодцев, кладовых, водоотводных каналов, банные помещения. Все это складывалось в сложнейшую, тщательно продуманную архитектурную композицию, которая, казалось, отражала саму бесконечность времени.

Центром дворца был Тронный зал. С трех сторон в этой комнате у стен стояли каменные лавки, а возле обращенной на север стены находился высокий алебастровый трон – трон правителя Крита. Трон опирался на высеченные из камня стебли какого-то растения, связанные в узел и образующие дугу. На стене по бокам трона – изображения грифонов, между ними – гибкие стебли и цветы папируса.

Главным украшением покоев была живопись. Стены залов покрывали фрески, краски которых не поблекли и через тысячелетия. Некоторые изображали сцены из жизни природы: растения, птиц, морских животных. На других запечатлены сами обитатели дворца: стройные загорелые мужчины с длинными черными волосами, уложенными прихотливыми вьющимися локонами, с тонкой, «осиной» талией и широкими плечами; их одежда очень проста, чаще всего это лишь набедренные повязки, зато на головах – великолепные уборы из перьев, на шеях и запястьях – ожерелья и браслеты. Дамы – в пышных колоколообразных юбках с множеством оборок и в туго затянутых корсажах, оставляющих грудь совершенно открытой. Все эти люди участвуют в каких-то сложных ритуалах и церемониях. Одни чинно шествуют, неся на вытянутых руках священные сосуды, другие плавно кружатся в танце вокруг дерева, третьи наблюдают за каким-то обрядом или представлением, расположившись на ступеньках «театральной площадки».

Но самые великолепные фрески изображают «игры с быками». Стремительно несется бык, а хрупкий акробат прямо у него на рогах и спине проделывает серию невероятных сальто. Перед быком и позади него стоят девушки в набедренных повязках. Кто они и зачем участвуют в этом смертельно опасном «спорте», мы уже, наверное, никогда не узнаем. Эта сцена – самая тревожная нота в минойской живописи. В ней нет жестоких кровавых сцен войны и охоты, которыми насыщено искусство стран Ближнего Востока и материковой Греции. Судя по фрескам, жизнь обитателей дворцов протекала в радостной атмосфере празднеств и спектаклей. Волны Средиземного моря надежно защищали островных жителей от враждебного внешнего мира. Но не все так ясно и понятно в этой безмятежной жизни.

Артур Эванс восстановил первоначальный образ некоторых кносских предметов и сооружений, разрушенных временем. Сейчас многие ученые не согласны с реконструкциями авторитетного археолога, а в те времена мало кто сомневался в правоте Эванса, особенно многочисленные туристы, хлынувшие на остров. Правда, некоторые коллеги англичанина уже тогда высказывали свое несогласие. Вот что писал австрийский археолог Прашникер: «Недавно мне представилась возможность вновь посетить дворец Миноса, и я должен признать, что самые мои худшие предчувствия оправдались. Столько всего понастроено заново, что старых камней уже и не увидишь. Мы шагаем сквозь гипотезу, построенную из железобетона». Трудно поверить в то, что такой великий ученый и скрупулезный исследователь, как Эванс, превратил реконструкцию в фантазию, но сохранился портрет Эванса на фоне знаменитой фрески «Принц в поле лилий». Оказывается, от подлинной фрески сохранились лишь торс и правая рука, а также деталь левой ноги. Все остальное по просьбе Эванса и под его руководством дорисовал художник Жилерио. Вот тут-то и возникает вопрос о достоверности наших знаний о древности. Но, конечно, так удачно «реконструированы» не все критские древности.

Фрески Критского дворца

Размышления над сюжетами удивительных минойских фресок позволяют сделать весьма интересные выводы. Исследователи критской цивилизации уже давно обратили внимание на характерное для нее смещение «центра тяжести» общества в сторону обычно бесправных и униженных женщин. А. Эванс, изучая открытые им произведения критского искусства, пришел к выводу, что женщины занимали в минойском обществе особое, можно сказать, привилегированное положение. На эту мысль его натолкнули, прежде всего, поражающие своей живой экспрессией изображения «придворных дам» (Эванс называл их «парижанками») на миниатюрных фресках из Кносского дворца. Для них трудно подыскать сколько-нибудь близкие аналогии в искусстве стран Древнего Востока и среди художественных шедевров классической Греции. Многое в этих фресках кажется необычным, не укладывается в привычные представления об отношениях двух противоположных полов. Необычны уже сами по себе большие скопления представительниц «прекрасного пола», изображенных не в замкнутом пространстве дворцового гарема, как на некоторых египетских росписях, а под открытым небом среди возбужденной толпы оживленно переговаривающихся и жестикулирующих участников какого-то празднества. Удивительны свобода и раскованность поведения этих «дам», прекрасно переданные запечатлевшими эти сцены живописцами. На одной из фресок сразу же обращают на себя внимание две группы женщин, по всей видимости, жриц, восседающих в каком-то подобии почетной ложи по обе стороны от небольшого святилища. Другие, видимо, более молодые женщины стоят в проходах на лестничных ступенях. Интересно, что среди этих выписанных с особой тщательностью «почетных гостей» нет ни одного мужчины. Длинные ряды мужских голов, раскрашенные согласно принятому в минойском искусстве канону в кирпично-красный цвет, виднеются перед ложей жриц и позади нее, очевидно, заполняя места, отведенные для публики попроще.

Также и на другой фреске, изображающей ритуальный танец жриц в священной роще, мы видим большую толпу зрителей, наблюдающих за этой красочной церемонией. И здесь женщины расположились в центре, заняв самые лучшие, почетные места, в то время как мужчины, почтительно соблюдая дистанцию, толпятся у них за спиной и по сторонам. В науке давно уже признано, что сцены такого рода изображают не просто увеселения для народа наподобие современных театральных или спортивных представлений. Скорее всего, это важные религиозные обряды, входившие в число календарных празднеств в честь главных божеств минойского пантеона. То, что мы видим на фресках, нельзя расценивать как отражение придворного этикета, следуя которому минойцы-мужчины должны были оказывать знаки внимания своим «дамам» как представительницам «слабого» и одновременно «прекрасного пола». Гораздо более вероятно, что женщина пользовалась в минойском обществе особым почетом и уважением как существо, по самой своей природе тесно связанное с таинственной и священной сферой бытия. Не случайно, что в многочисленных ритуальных сценах, запечатленных в критской фресковой живописи, женщины, жрицы или богини ведут себя намного более активно, чем сопутствующие им мужчины. На долю мужчин обычно достаются лишь второстепенные функции. Наверное, соотношение сил в религиозной сфере жизни минойского общества складывалось явно не в пользу «сильного пола». Женщины занимали здесь все наиболее важные, командные позиции. Естественно, что только из их числа могли избираться жрицы так называемой великой богини и других женских божеств. А поскольку именно великая богиня в ее многообразных воплощениях была центральной фигурой минойского пантеона, постольку и ее служительницы должны были пользоваться совершенно исключительным влиянием и могуществом.

Это можно объяснить следующим образом. Испытывая благоговейный ужас перед землей, которой они поклонялись в образе великого женского божества – дарительницы жизни и в то же время ее губительницы, минойцы какую-то часть этого смешанного со страхом уважения переносили на женщин – своих матерей, сестер и жен. Самой природой женщины были поставлены в положение своего рода «полномочных представительниц» великой богини и всех женских божеств. В них видели как бы смертных дублерш божества, частицы той благодетельной и одновременно смертельно опасной, враждебной человеку силы, присутствие которой минойцы постоянно ощущали в своей повседневной жизни. Рядом с этими загадочными существами миноец-мужчина должен был особенно остро осознавать свою слабость, и этот комплекс неполноценности ставил его в определенную зависимость от женщины, превращая как бы в большого ребенка, всю жизнь остающегося на попечении и под присмотром заботливых, но строгих мамушек и нянюшек.

Конечно, как и в любом другом древнем обществе, мужчины на Крите всегда оставались наиболее активной и предприимчивой его частью. От них зависело развитие минойской цивилизации. Именно они предпринимали далекие морские экспедиции к берегам Сирии и Египта, проектировали и строили дворцовые комплексы, непрерывно экспериментировали, разрабатывая новые, более совершенные технологии в металлургии и других отраслях ремесленного производства. И конечно, мужчинами были созданы все наиболее известные шедевры минойского искусства. Тем не менее, именно женщины, оставаясь все время на месте – у своих очагов, держали в своих руках наиболее важную, с точки зрения самих минойцев, часть системы их жизнеобеспечения – контакты с потусторонним миром и с населяющими его бесчисленными божествами и духами. Именно они были тем неподвижным центром, вокруг которого вращался весь минойский мир.

Можно сказать, что вся минойская культура несет на себе печать феминизма, т. е. типично женских вкусов и склонностей. Минойский художественный вкус несет отпечаток женственности: скульпторы и художники предпочитают миниатюрные формы, мелкие детали, пренебрегают чрезмерно строгими канонами и вообще слишком жесткой дисциплиной художественного творчества, часто используют плавные, льющиеся линии, избегают резко очерченных, угловатых контуров фигур и предметов, любят яркие, даже пестрые тона в настенной и вазовой живописи.

Занимая столь высокое положение в обществе, женщины, по всей видимости, вполне могли заставить считаться со своими вкусами мастеров изобразительного и прикладного искусства. Действуя как своеобразный камертон творческой активности мужчин, эта «женская цензура» могла усиливать или, наоборот, ослаблять, иногда даже полностью пресекать свойственные представителям «сильного пола» склонности к определенного рода сюжетам или мотивам. Может быть, этим объясняется удивительное равнодушие минойских художников к трем самым популярным в искусстве народов Древнего мира темам – войне, охоте, эротике.

Создается впечатление, что какая-то странная, совершенно не характерная для тех времен щепетильность заставляла минойских мастеров избегать в своем творчестве чересчур грубых и непристойных сцен, изображений полностью обнаженного человеческого тела, как мужского, так и женского, фаллических символов и других проявлений откровенного эротизма. Можно подумать, что минойцы то ли совершенно не знали радостей плотской любви, то ли тщательно их скрывали от посторонних глаз. Ведь даже столь распространенный в искусстве стран Восточного Средиземноморья и Передней Азии сюжет «священного брака» великой богини в критском искусстве практически неизвестен. Некоторые исследователи склонны видеть в этом проявление вообще свойственной женщинам стыдливости. Возможно, запрет эротических изображений и символов в минойском искусстве был связан с дискриминацией мужского пола, умаления его значимости. Из искусства было устранено все то, что могло напоминать об основной биологической функции мужчины как производителя, отца и супруга. Его роль сексуального партнера женщины и одного из двух главных участников в процессе детопроизводства была то ли сведена к ничтожному минимуму, то ли вообще поставлена под сомнение. Возможно, с этим связана и символика минойского костюма, как мужского, так и женского. В то время как мужчины тщательно скрывали наиболее важные признаки своего пола под плотно обтягивающим верхнюю часть бедер передником, женщины, как молодые, так и пожилые, демонстративно выставляли на всеобщее обозрение обнаженную грудь. Они будто подчеркивали свое превосходство над представителями противоположного пола, по своей природе не способными ни к рождению, ни к вскармливанию детей.

Мужчины, изображенные на фресках и в других произведениях минойского искусства, имеют довольно-таки женственный вид. В большинстве своем они тщательно выбриты. Их волосы уложены длинными прихотливо вьющимися локонами. У них такие же тонкие талии, как и у женщин. Они почти столь же кокетливы и так же любят украшения. Там, где представители обоих полов оказываются в близком соседстве друг с другом, их можно различить только по расцветке лиц.

Вполне вероятно, что природная мужская драчливость и любовь к авантюрам в минойском обществе искусственно сдерживались. Существовали лишь две возможности демонстрации удали и молодечества – кулачные бои и так называемые игры с быками – тавромахия. Оба эти весьма популярных на Крите и на всей территории, охваченной влиянием минойской цивилизации, вида атлетических состязаний заключали в себе какой-то не доступный нашему пониманию магический «подтекст» и входили в обязательную программу наиболее важных религиозных празднеств. Поэтому их изображения, в особенности сцены тавромахии, представлены почти во всех жанрах минойского искусства. Насколько позволяют судить эти изображения, игры с быками в их минойском варианте были сопряжены со смертельным риском для их участников и едва ли обходились без серьезных человеческих жертв. Вполне вероятно, что их конечной целью было умилостивление божества, которому в процессе состязания предоставлялась возможность выбора угодной ему кровавой жертвы. Тем не менее, трагический исход такого рода представлений, как правило, остается скрытым от нас.

Женщины явно не хотели уступать пальму первенства представителям «сильного пола» даже и в этих своеобразных «корридах», требовавших от их участников огромной физической выносливости, силы, ловкости и отваги. На известной «фреске тореадора» из Кносского дворца мы кроме мужчины-акробата, совершающего рискованный прыжок через быка, видим также двух девушек, одетых по мужской моде в короткие передники с туго стянутыми на талии поясами и легкие полусапожки. Одна из них ухватилась руками за направленные прямо на нее бычьи рога с явным намерением последовать за своим партнером, повторив тот же «смертельный номер». Другая, похоже, уже приземлилась сзади от быка после удачно выполненного сальто и теперь в радостном возбуждении наблюдает за действиями своих товарищей по «команде». Кносская фреска ясно показывает, что в минойской тавромахии женщины отнюдь не довольствовались исполнением чисто вспомогательных функций наподобие ассистентов матадора в испанской корриде. Они отважно вступали в смертельно опасную схватку с разъяренным животным наравне с мужчинами. Уже само по себе это свидетельствует о необычайно высоком, даже непозволительном, по понятиям почти всех древних народов, уровне активности критских женщин, их чрезвычайной уверенности в себе и обостренном чувстве собственного достоинства. Первооткрыватель Кносса А. Эванс не сомневался: «Прыжок через быка олицетворяет неистовый экстаз, характерный именно для религий, где почитают материнские божества».

Однако было бы ошибкой полагать, что единственным стимулом, который заставлял их выходить на арену, было обычное честолюбие или жажда самоутверждения. Поскольку тавромахия представляла собой своего рода священнодействие, было бы логично предположить, что женщины просто не хотели уступать мужчинам это важное средство общения с потусторонним миром.

Платон и Плутарх утверждали, будто критяне называли свою страну не отечеством, землей отцов, а землей матерей. А немецкий историк культуры Э. Корнеман писал: «Кто однажды стоял перед настенными росписями критских дворцов с изображениями массовых сцен, где женщина показана в различных ситуациях на равных правах с мужчиной и, больше того, можно увидеть, как женщины сами в мужской одежде, с одним передником на бедрах активно участвуют в религиозных играх с быком или каких-то гимнастических празднествах, тому уже давно ясно, что здесь жил своей жизнью мир, отличный от тех поздних времен греческой классики, когда женщине под страхом смерти запрещалось смотреть на состязания обнаженных мужчин в Олимпии».

Так, может быть, действительно можно говорить о «минойском» матриархате? Сторонники такого взгляда на особенности критской цивилизации относят ее к категории «несостоявшихся цивилизаций» или к большой древнеевропейской «цивилизации богини».

«Минойский матриархат» может быть понят как защитная реакция древнего общества на слишком быстрые для него перемены. Оно нуждалось в тормозе, который мог бы хоть сколько-нибудь замедлить это движение. Эту потребность могли еще более усилить стихийные катаклизмы вроде великого землетрясения рубежа XVIII–XVII вв. до н. э., обратившего в развалины чуть ли не все критские дворцы и поселения. Такие события обращали вспять, к своим истокам, и без того уже травмированное сознание минойцев, вынуждали его к отказу от сомнительного и опасного будущего во имя надежного, не раз проверенного прошлого.

В этой обстановке женщины, как наиболее консервативная и традиционно мыслящая часть общества, и смогли выдвинуться на первый план жизни. Привязанные к своим домашним очагам и детям, да и чисто физиологически ограниченные в своей деятельности, они пользовались огромным авторитетом как главные блюстительницы культов земных божеств, которые, по понятиям древних, несли основную ответственность за землетрясения и другие стихийные бедствия. Это давало им возможность контролировать поведение своих мужей и братьев, сдерживать их чрезмерный азарт, жажду нового и склонность к авантюрам и тем самым тормозить слишком быстрое движение общества по пути исторического прогресса. Может быть, в этом следует видеть одну из основных причин недоразвитости или неполноценности самой минойской цивилизации. Минойские женщины, стремясь сохранить привычный уклад жизни, сознательно культивировали в обществе инфантильность мужчины. Впрочем, едва ли стоит порицать за это минойских женщин. Ведь именно их мудрой опеке над представителями противоположного пола обязаны мы тем, что созданная ими культура стала едва ли не самым прекрасным из побегов на древе истории древнего Средиземноморья.

Еще об одной особенности минойского искусства следует упомянуть в связи с положением женщины в критском обществе. Минойское искусство знало только один вид движения – движение в пространстве, но почти совершенно не знало движения во времени. Минойские художники почти не замечали или не хотели замечать даже простого чередования событий. Создается впечатление, что ощущение исторического времени было вообще им незнакомо, оставаясь где-то за пределами их жизненного опыта. Если в искусстве стран Древнего Востока фиксирование исторических событий было важнейшей задачей, источником образов и вдохновителем творческого процесса начиная уже с древнейших времен, то в искусстве Крита не встречаем произведений на исторические сюжеты.

Среди фресок Кносского дворца трудно найти хотя бы одну композицию, запечатлевшую какой-нибудь важный или второстепенный эпизод из истории правящей династии и всего государства. По существу, здесь нет ни исторических событий, ни исторических личностей. Изображенные на фресках сцены из так называемой придворной жизни едва ли могут быть привязаны к какому-то определенному хронологическому моменту или периоду. Участвующие в них персонажи («дамы» и «кавалеры») настолько похожи друг на друга, что едва ли могут быть названы по именам. Все происходящее в этих сценах существует как бы вне времени, т. е. вечно и неизменно повторяясь в годичных циклах религиозных празднеств. Здесь явно господствует восприятие времени как замкнутого круга, в котором все постоянно возвращается к исходной точке, прошлое и настоящее как бы слиты в одно застывшее целое, а будущего вообще нет. Очень трудно найти хотя бы намек на какие-то конкретные исторические события также и в других дошедших до нас произведениях минойского искусства. Столь обычные в древневосточном – египетском, шумеро-вавилонском и ассирийском – искусстве сцены битв, осады крепостей, морских экспедиций, царской охоты, прибытия иноземных послов, строительства храмов, транспортировки огромных статуй и т. д. в искусстве Крита практически неизвестны. Исключение составляют только изображения военных и охотничьих эпизодов на вещах, изготовленных минойскими мастерами явно по заказу ахейских правителей Пелопоннеса; найдены они в шахтовых могилах в Микенах.

В связи с этим возникает вопрос о роли царя, монарха, в критском государстве. Минойская монархия остается на удивление безликой. Как бы ее ни представлять: как свирепую и безжалостную тиранию легендарного царя Миноса или же как справедливую и благодетельную власть кносского «царя-жреца», некогда возникшую в воображении А. Эванса, оба этих взгляда при отсутствии по-настоящему «читабельных» письменных источников пока не удается подтвердить с помощью имеющихся археологических данных.

Конечно, известные сейчас дворцы-храмы Кносса, Феста и других минойских центров вполне могли выполнять функцию парадных резиденций «священного царя» или, может быть, нескольких таких царей (если предположить, что Крит еще не успел стать вполне централизованным государством). Выделение так называемых жилых покоев царя и царицы в восточном крыле дворца все еще остается не доказанным реальным фактом. Но ни размеры дворцов, ни величие их архитектуры, ни богатство и великолепие их внутреннего убранства сами по себе еще не могут служить прямым подтверждением дошедших до нас в античной мифологии сведений об исключительном могуществе критского Миноса или Миносов. В действительности мы не знаем, кем был главный обитатель даже самого большого Кносского дворца: самодержавным деспотом наподобие египетских фараонов, «конституционным монархом» вроде царей Угарита или же просто безвольной и безвластной марионеткой в руках клики придворной знати, как японские императоры эпохи сёгуната. Мы все еще не можем с уверенностью сказать, кому на самом деле принадлежали «царские знаки» вроде уникальных образцов парадного оружия, открытых при раскопках дворца в Маллии, кто восседал на алебастровом «троне Миноса» в тронном зале Кносского дворца и кто был похоронен в так называемой храмовой усыпальнице близ Кносса. До нас не дошло ни одного надежного изображения «царствующей особы». По разным причинам переоценке подверглись практически все те произведения искусства, в которых Эванс и другие ученые его поколения склонны были видеть если не настоящие портреты неведомых нам критских царей, то, по крайней мере, их условно обобщенные изображения.

Конечно, трудно смириться с мыслью, что цари Крита были настолько слабы и ничтожны, что даже их придворные художники совершенно ими не интересовались и не пожелали запечатлеть для потомства их облик. К тому же то, что изображения царей в минойском искусстве отсутствуют, можно истолковать и так: особа царя почиталась настолько священной, что простые смертные были лишены возможности ее лицезрения даже в виде картин или статуй. Эта последняя догадка позволяет понять, почему фигура царя не находит места в произведениях фресковой живописи, украшавших дворцовые залы или парадные покои домов богатых горожан и открытых для публичного обозрения. Может быть, такие изображения встречаются на вещах, которые использовал сам царь или близкие ему люди?

Одним из таких предметов может считаться стеатитовый сосуд из «царской виллы» в Айя Триаде, известный в науке под условным обозначением «кубок принца» или – в другом варианте – «кубок вождя». Стенки сосуда украшает рельефная композиция, состоящая из двух сюжетно связанных между собой сцен. Их общий смысл разными авторами объясняется по-разному. Артур Эванс был убежден, что мужская фигура с длинными волосами и жезлом или, может быть, копьем в повелительно вытянутой вперед руке изображает «юного минойского принца», который, стоя перед воротами своей резиденции, отдает распоряжения «офицеру своей гвардии». Почтительно вытянувшийся перед своим повелителем «офицер» держит в одной руке меч, а в другой загадочный предмет, который Эванс квалифицировал как «очистительное кропило». В его понимании меч и кропило были на Крите двумя главными атрибутами и символами верховной власти царя-жреца, одновременно светской и духовной. Эту мысль Эванс удачно подкрепил ссылкой на одну из своих находок – цилиндрическую печать из Кносса. На ней изображена женщина, по всей видимости богиня. В одной руке она держит типично минойский меч в виде рапиры, а в другой – тот же самый предмет, что и в левой руке «офицера» на кубке из Айя Триады, т. е. «кропило». Странное только на первый взгляд присвоение богиней царских регалий, по мысли Эванса, становится вполне объяснимым, если предположить, что она почиталась на Крите как небесная или, может быть, подземная покровительница царя-жреца, а он – как ее представитель на земле.

К сожалению, замечательный английский археолог не счел нужным расставить все точки над «i» и смысл сцены, представленной на сосуде из Айя Триады, остался нераскрытым. Не объяснил он и второй части рельефной композиции, находящейся на другой стороне сосуда и изображающей трех мужчин, облаченных в странные широкие одеяния вроде кавказских бурок. Эванс предположил в свойственной ему экстравагантной манере, что одеяния эти представляют собой не что иное, как шкуры африканских слонов, доставленные юными охотниками на Крит и, видимо, преподнесенные в дар царю.

Есть и другие объяснения сюжетов рельефов кубка из Айя Триады: по мнению некоторых исследователей, они изображают кульминационный момент торжественного жертвоприношения во дворце. Слуги преподносят царю только что содранные шкуры жертвенных быков, причитающиеся ему как персоне, то ли воплощающей в себе божество, то ли являющейся его главным представителем на земле. Бык почитался на Крите как священное животное, может быть, как воплощение одного из главных божеств минойского пантеона, и поэтому его участие в изображенной на кубке сцене, хотя бы только в виде свежесодранной шкуры, наполняет всю композицию особым смыслом. Кроме того, определенным образом обработанные бычьи шкуры использовались для изготовления больших щитов в виде восьмерки. Щиты эти ценились не только сами по себе как важнейшие элементы защитного вооружения минойских воинов, но еще и как очень значимые для набожного критянина священные символы. В минойском искусстве они постоянно сочетаются с двойными топорами-лабрисами, так называемыми рогами посвящения и другими культовыми элементами. Учитывая все это, нетрудно догадаться, что царь в этой сцене выступает одновременно в двух главных своих ипостасях: верховного жреца, выполняющего ключевые роли в общегосударственных религиозных церемониях, и верховного главнокомандующего критской армии, осуществляющего высший надзор над экипировкой своих воинов.

Некоторые из трактовок изображений на кубке просто удивляют. Так, известный греческий археолог Спиридон Маринатос предположил, что изготовивший этот маленький пластический шедевр камнерез имел в виду всего-навсего детскую игру в войну. На эту мысль его натолкнули будто бы отрочески свежие лица изображенных на кубке персонажей. Еще одна интересная гипотеза: сцена, представленная на кубке из Айя Триады, в обеих своих частях изображает церемонию инициации или посвятительный обряд, совершаемый над мальчиками-подростками их предводителем-юношей или молодым мужчиной, старшим и по возрасту, и по статусу. Страбон в «Географии» рассказывает о воспитании подрастающего поколения у критских дорийцев, о жизни мальчиков в так называемых агелах, о курьезном обычае умыкания мальчиков их уже взрослыми возлюбленными. После продолжавшегося около двух месяцев сожительства где-нибудь в лесу за городом похититель должен был подарить похищенному воинское одеяние, чашу и быка. Обряд посвящения, таким образом, состоит в одаривании похищенного мальчика (так называемого офицера) его возлюбленным – молодым аристократом (так называемым принцем). В сцене на кубке такими дарами могут считаться меч и предмет, напоминавший Эвансу кропило, в руках у «офицера», а также шкуры трех, очевидно, уже принесенных в жертву быков, которые несут на своих плечах юноши, изображенные на том же сосуде, но с другой стороны.

На этом эпизоде Страбона построена и вторая версия, более правдоподобная: две фигуры, противостоящие друг другу в основной сцене, изображают, соответственно, юношу – предводителя агелы («офицера») и его непосредственного начальника («принца»), отдающего распоряжения относительно только что принятых в агелу неофитов (фигуры, закутанные в бычьи шкуры, в другой части той же композиции).

Однако искусству минойского Крита изображение бытовых сцен вообще неизвестно. Сюжеты большинства произведений минойского искусства относятся, скорее, к разряду священных или мифологических. В центре внимания художника, как правило, находятся события общегосударственного масштаба, иногда происходящие на земле, иногда в мире богов, но не эпизоды из чьей-то частной жизни. Тем более, «кубок принца» был найден на территории так называемой царской виллы в Айя Триаде, то есть в здании официального характера, как и дворцы Феста или Кносса. Само место находки дает основание предполагать, что мастер, изготовивший кубок, имел в виду нечто более значительное, чем прием новых подростков в компанию «скаутов» или же куртуазную сцену из жизни молодых аристократов.

Это допущение подтверждают два важных момента: во-первых, это характерная поза «принца» и, во-вторых, предметы, которые держит в обеих руках стоящий перед ним «офицер». «Принц» стоит в очень характерной позе: повелительно вытянутая вперед правая рука с жезлом или копьем, согнутая в локте левая рука, фронтально развернутое туловище при показанных в профиль голове и ногах, длинные ниспадающие на спину волосы. Эта поза точно соответствует канону изображения божества или же человека, приравненного к божеству. Предметы в руке «офицера» не могут быть не чем иным, кроме как атрибутами царской власти. Странный предмет в левой руке «офицера», принятый Артуром Эвансом за «очистительное кропило», в действительности может быть истолкован и по-другому: либо как бич, либо как крюкообразный жезл. Оба эти символа власти присутствуют на портретных изображениях египетских фараонов начиная уже с эпохи Древнего царства. Странно, что Артур Эванс, всегда настойчиво искавший и находивший в минойской культуре элементы египетского происхождения, не обратил внимания на это сходство. Ведь ссылка на него могла бы стать гораздо более весомым аргументом в поддержку его египетской гипотезы. Крюкообразный царский жезл (так называемый калмус) был известен также и у хеттов. Он фигурирует в описаниях различных религиозных обрядов в хеттских священных текстах. На хеттских барельефах царь почти всегда изображается с калмусом в руке. Известно, что минойский Крит имел достаточно тесные, хорошо налаженные контакты как с Египтом, так и с царством хеттов, и, следовательно, минойцы могли заимствовать свою религиозную и государственную символику как в той, так и в другой стране. Египетский вариант в данном случае кажется более предпочтительным, так как загадочный предмет в левой руке «офицера», пожалуй, больше напоминает эластичный кожаный бич, чем твердый деревянный или металлический жезл. На уже упоминавшейся цилиндрической печати из Кносса с изображением богини, вооруженной мечом и, по всей видимости, тем же самым «кропилом», его сходство с бичом не вызывает никаких сомнений.

Человек с прямым жезлом в руке должен быть признан царем, хотя совсем не обязательно видеть в нем самого легендарного Миноса. Человек, застывший перед царем в позе, выражающей беспрекословное повиновение, может считаться одним из его приближенных, например придворным сановником. Но почему в таком случае этот персонаж держит в руках два главных атрибута царской власти – меч и бич, находясь не позади царя, что было бы более или менее понятно? Слуга должен нести за своим повелителем принадлежащие ему регалии, либо чтобы просто избавить его от лишней тяжести, либо чтобы освободить его руки для каких-то важных манипуляций. Почему же он стоит прямо перед царем? Объяснение, вероятно, может быть только одно: в следующий момент сановник должен вручить своему монарху его священные знаки, и это будет означать, что именно теперь он становится царем в самом прямом и точном значении этого слова. Иными словами, перед нами – не просто выхваченный наугад эпизод придворной жизни, а сцена вступления на престол нового царя.

В эту схему хорошо вписываются также и бычьи шкуры, изображенные на противоположной стороне кубка. Судя по тому, что группа юношей, несущих эти шкуры на своих плечах, помещена художником на заднем плане, как бы за кулисами этого маленького спектакля, им еще предстоит сыграть некую важную роль в его следующем акте, после вручения царю символов его власти.

В древности было распространенным представление о том, что перед вступлением на престол царь должен прежде всего очиститься от всей накопившейся в нем скверны. В самой церемонии очищения у многих древних народов часто использовались шкуры жертвенных животных – быков или баранов, как правило, только что содранные. Человек, нуждающийся в очищении, должен был встать на шкуры босыми ногами или опять-таки босиком пройти по полу святилища, устланному шкурами. Считалось, что шкуры при этом впитывают в себя скверну, как грязь или влагу.

В 1983 году в Хании (западный Крит) была сделана сенсационная находка. Здесь среди руин минойского поселения, погибшего в огне пожара, был открыт совершенно уникальный слепок с печати с изображением города или, быть может, дворца. На его кровле среди «рогов посвящения» гордо высится монументальная мужская фигура, своей позой и характерным жестом вытянутой вперед руки со сжатым в ней длинным жезлом напоминающая фигуру юного царя на «кубке принца». Мнения ученых, впервые увидевших этот слепок, сразу же резко разделились. Одни готовы были видеть в изображенной на нем загадочной фигуре царя, другие полагали, что это может быть только божество. Как бы то ни было, совершенно очевидно, что это «Владыка города». Простирая вперед руку с жезлом, «Владыка» как бы принимает под свое державное покровительство и опеку лежащий у его ног город, но и сам при этом утверждается в своем праве на высшую власть. Неведомый нам критский резчик сумел на таком ограниченном пространстве впечатляюще передать всю торжественность момента царского апофеоза. Исполненная грозного сверхчеловеческого величия фигура «Владыки города» невольно вызывает в памяти зловещий и трагический образ легендарного Миноса.

Конечно, было бы преждевременно пытаться сделать на основании этой находки сколько-нибудь далеко идущие выводы относительно царской власти на Крите. Трудно удержаться от мысли, что наши представления о ней ограничены крайней скудостью имеющейся в нашем распоряжении информации. Вероятно, не все критские цари были ничего не значащими марионетками, послушно выполнявшими все прихоти и капризы правящей клики придворных жриц. Возможно, и среди них время от времени появлялись люди, наделенные сильным героическим или тираническим темпераментом, сумевшие проявить себя как доблестные воители или как мудрые законодатели. Недаром главными атрибутами царствующей особы на Крите считались меч воина и бич пастуха.

Но нельзя сбрасывать со счета странную анонимность царской власти. Если справедливо предположение о сознательном запрете на изображения царской персоны, то это свидетельствует об осознании минойцами огромной священной значимости личности царя как представителя Великой богини или, по меньшей мере, ее верховного жреца и главного посредника между миром богов и миром людей. Стремление как можно более надежно застраховать этого гаранта всенародного процветания и благоденствия от каких бы то ни было вредоносных влияний могло натолкнуть на мысль о необходимости сокрытия его священной особы от праздного любопытства толпы, что и привело к изъятию этой темы из репертуара минойских художников. В Египте и в некоторых других странах Древнего Востока развитие идеи привело к прямо противоположному результату, т. е. к публичной демонстрации царского величия, в том числе и средствами «монументальной пропаганды». Но на Крите этого не произошло. Почему?

Возможно, будь в нашем распоряжении письменные источники, мы смогли бы ответить и на этот вопрос, и на многие другие. Но без них самые поразительные вещественные памятники безмолвны.

Критская письменность – еще одна загадочная страница истории великой цивилизации.

…Казалось, ничто не предвещало того, что этот день станет столь важной датой в истории изучения прошлого народа, стоявшего у колыбели европейской цивилизации. В летний сезон 1908 года итальянская археологическая экспедиция, с середины 80-х годов XIX столетия работавшая в южной части острова Крит, вела раскопки царского дворца на акрополе древнего города Феста. И вот вечером 3 июля Луиджи Пернье, исследуя культурный слой в одном из подсобных дворцовых помещений, обнаружил вместе с табличкой, исписанной известным уже тогда критским линейным письмом, памятник дотоле неизвестной письменности. Это был небольшой по размерам диск из хорошо обожженной глины, имевший диаметр 1,8—16, см и толщину 1,6–2,1 см. Сформованный вручную без помощи гончарного круга, он имел не совсем правильную геометрическую форму. С обеих сторон подобно причудливому узору его покрывала спирально идущая надпись. Она была составлена из множества аккуратно нанесенных на керамическую поверхность рисуночных знаков. Знаки эти объединялись в группы, выделенные прямоугольными рамками или, точнее, заключенные в отдельные ячейки. Под последними знаками в некоторых группах имелась странная косая черта, напоминавшая вираму – особый значок индийского слогового письма. Богатая древностями земля Крита подарила исследователям новый уникальный памятник и одновременно загадала им очередную загадку, причем пока самую трудную.

Фестский диск сразу породил массу вопросов. И первым был, конечно, вопрос о его происхождении. Специалисты ломали головы над тем, где следует искать место изготовления таинственного диска: на самом острове или за его пределами? Ясно было только одно: исходя из имевшихся к моменту его обнаружения в распоряжении ученых данных, не приходилось сомневаться в том, что этот памятник вполне мог появиться на Крите.

Наибольшее количество критских надписей записано на глиняных табличках так называемым линейным письмом Б. Расшифровать его пытались более сорока лет. Главную трудность в расшифровке создал не кто иной, как сам Артур Эванс. Он сделал очень многое для разгадки минойской письменности: определил слоговой характер некоторых знаков письма Б, распознал в исписанных табличках хозяйственные документы, расшифровал цифровые обозначения на этих табличках, указал на связь критской письменности с другими письменными системами Средиземноморья. Но Эванс предпочитал работать самостоятельно, на правах первооткрывателя задержал публикацию материалов и, таким образом, сделал их недоступными для других ученых. Кроме того, ученый полностью исключал возможность того, что язык надписей линейного письма Б окажется греческим, каковым он на самом деле и был. Авторитет Эванса был так велик, что никто не осмеливался оспорить его мнение. Даже тогда, когда в Пилосе (юго-запад Пелопоннесского полуострова), легендарной столице мудрого старца Нестора, участника Троянской войны, американский археолог Карл Блеген нашел сразу 600 табличек, написанных письмом Б, ученые сочли их привезенными с Крита.

Неудивительно поэтому то, что решение проблемы критской письменности стало возможным, к сожалению, уже после смерти сэра Артура Эванса. Он умер на Крите в 1941 году, накануне немецкой оккупации острова. В 1951 году профессор Беннет опубликовал пилосские таблички, и уже через год молодой английский ученый Майкл Вентрис, архитектор по образованию, дешифровал линейное письмо Б.

Вентрис занимался этой проблемой больше десяти лет. Долгое время он был уверен, что языком этих табличек был этрусский язык. Во всяком случае, он и мысли не допускал (авторитет Эванса!), что им может оказаться греческий. Но этрусский язык никак не хотел вписываться в «сетку» изменяющихся окончаний слов, которую составил Вентрис. И тогда ученый решил посмотреть, как в эту «сетку» впишется греческий. Результат оказался невероятным: греческий язык подошел как нельзя лучше!

Майкл Вентрис погиб в 19 6 году в автомобильной катастрофе в возрасте 34 лет. Его колоссальный труд завершил один из лучших знатоков древнейших греческих диалектов, доктор Кембриджского университета Джон Чэдуик.

Благодаря дешифровке линейного письма Б, многие знаки которого почти или полностью совпадают по начертанию со знаками линейного письма А, удалось прочитать подавляющее большинство надписей последнего. Но понять при этом прочитанные тексты не удается, так как невозможно установить родство языка минойцев ни с одним из известных древних или современных языков. А следовательно, невозможно найти близкие по смыслу и звучанию слова. Кроме того, надписей на языке линейного А мало, в несколько десятков раз меньше, чем на языке линейного Б, а имеющиеся – очень краткие.

На фестском диске представлен третий вариант критской письменности. Десятилетия упорной работы исследователей, трудившихся над его дешифровкой, не пропали даром. Хотя они и не увенчались решающим успехом, но все же позволили значительно продвинуться вперед в изучении этого уникального памятника.

Прежде всего удалось наконец установить истинное происхождение диска и его письменности. Этому особенно помогли две важнейшие находки археологов. Проводивший в 1934—193 годах раскопки пещерного святилища в Аркалохори (центральный Крит) выдающийся греческий ученый Спирос Маринатос нашел здесь медную литую секиру с выгравированной на ней надписью, содержащей знаки, полностью идентичные тем, что встречаются на фестском диске. В 1970 году был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине знака, тождественного знаку 21 (по нумерации, принятой учеными) письменности диска.

Постепенное накопление новых археологических материалов дало возможность утверждать: неразгаданная письменность фестского диска имеет местные критские корни, причем даже те знаки, которые раньше рассматривались как свидетельства иноземного происхождения диска. Например, знак 02 – «голова, украшенная перьями». Артур Эванс сравнивал его с изображениями корон из перьев на шлемах воинов-филистимлян с древнеегипетских рельефов, которые на несколько столетий моложе фестского диска. Но при раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы. Кроме того, имеются изображения фантастических полулюдей-полуживотных, связанных, по-види мому, с солнечным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как и у знака 02. Все это дало возможность сделать вывод о том, что знак «голова, украшенная перьями», есть не что иное, как смешанный образ человека и петуха – священного животного на Крите, бывшего атрибутом верховного божества.

Знак 24 («пагодообразное здание») одно время сопоставляли с деревянными домами жителей Ликии, страны на юго-западе Малой Азии. Однако куда большее сходство с этим знаком обнаруживают критские многоэтажные здания, изображение которых имеется на оттиске печати из Закроса (Восточный Крит).

О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался, как о резко контрастирующем с обычным обликом минойских придворных дам. Но выяснилось, что знак 06 изображает вовсе не человеческое существо, а богиню-бе-гемотиху Таурт (греческая Тоэрис), почитание которой было заимствовано из Египта и существовало на Крите задолго до создания фестского диска, причем богиня на этом рисунке изображена в характерной критской женской одежде.

Так разрешилась проблема знаков письменности диска, считавшихся ранее некритскими по происхождению. Теперь практически для всех знаков, встречающихся на диске, могут быть подобраны прототипы, принадлежащие целиком к несомненно минойским сюжетам. Само спиральное расположение надписи не чуждо и критскому линейному письму А, и напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве древних критян.

Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, справа налево или слева направо, т. е. от края к центру или наоборот, также можно считать решенным окончательно. Уже один из первых исследователей фестского диска, Алессандро делла Сета, указал на то, что развертывание надписи, как нескончаемой череды рисуночных знаков, идет против часовой стрелки: сначала по краю диска, затем лента надписи в конце первого витка спирали «натыкается» на его начало и резко «перепрыгивает» во второй ряд, начиная следующий виток. К тому же на обеих сторонах диска перед крайней ячейкой с внешнего конца спиральной ленты нанесено по пять крупных точек, которые могут быть истолкованы как указывающие на слова, стоящие в начале строки.

Последним и самым убедительным аргументом в пользу чтения надписи справа налево явились рассуждения о том, как чисто технически выполнялось нанесение отдельных знаков на диск. Выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, древнекритский художник-«печатник», штампуя надпись, действовал левой рукой. А работать таким способом было удобно, и даже единственно возможно, только в том случае, если знаки последовательно наносились справа налево. При обратном его направлении мастер, печатавший текст, неизбежно сам создавал бы себе практически непреодолимые трудности в своей тонкой работе. Левой рукой, державшей штамп, он совершенно заслонял бы предыдущие, уже нанесенные на глину знаки и терял бы всякую возможность аккуратно и в правильном порядке ставить новые оттиски в туго скрученную для большей компактности спиральную надпись. А раз написание текста производилось справа налево, то таковым должно было быть и его чтение (иначе пришлось бы допустить, что вопреки всякому здравому смыслу и в пику прочим наборщикам всех времен и народов критский мастер имел обыкновение начинать набор текста с последнего печатного знака).

За годы исследований было предложено множество вариантов прочтения текста фестского диска, но ни один из них не был признан всеми специалистами. Вот один из наиболее аргументированных вариантов: «Сакавипи правитель, в Кноссе царь, собрал? (освятил власть?): Са…нор(а) правителя, в Амнисе a-…-dI (наименование сана); Саяпис(и), правителя Тилисса; Са… – нас(и), правителя Ви…нон(и); Сатетот(а), правителя По…; Апафатоп (и), правителя Дав(и); Сатур(и) правителя, сына Сааси… правителя, [правителя] Лато; Сатур(и) правителя, сына Апафатоп(и) правителя, [правителя] Дав(и); Сатур(и) правителя, сына Саа…тепи(а) правителя, ja-pri-so-na (наименование сана) в Тилиссе; Сакав(и) правителя, to-na-sI (наименование сана) в Фесте; Сааси…правителя, прорицателя в Фесте; Саунон(и), правителя Амниса; тот(и) правителя, u-рrа-а (наименование сана) в Р/Лако…се…»

Толкование этого текста таково: это самая древняя в Европе надпись, посвященная историческим событиям. Содержание ее составляет, скорее всего, священный договор, в основе которого помещен список правителей отдельных городов Крита. Форма диска напоминает солнечный символ, что заставляет вспомнить о происхождении критских царей от бога Солнца. Видимо, каждый участник договора получил свой экземпляр, это объясняет применение метода штамповки надписи. Что же касается письменности, то высказывается предположение, что это специально введенная письменность сакрального, т. е. священного, характера. Конечно, это всего лишь одна из теорий.

* * *

За свою историю Криту пришлось неоднократно испытать разрушительные землетрясения. Главными их результатами поначалу стало строительство на развалинах Старых дворцов еще более грандиозных и величественных – Новых. Как это ни странно, пережитые критянами стихийные бедствия как будто не только не помешали, но и по-своему способствовали дальнейшему расцвету минойской культуры.

Единое Критское государство с центром в Кноссе окончательно сложилось в 1580–1450 гг. до н. э. Именно тогда всю заселенную территорию острова охватывает густая сеть дорог, безопасность которых охраняли устроенные через определенные интервалы сторожевые посты. централизация власти достигает своего максимума. В обширных кладовых Кносского дворца скапливаются колоссальные продовольственные запасы и огромное количество всевозможных ремесленных изделий, которые в виде собираемых с населения натуральных податей поступают сюда из разных уголков острова. Все поступления в царскую казну, по-видимому, строжайшим образом учитывались с помощью большого штата специальных чиновников.

В других крупных критских городах дворцовые кладовые также были наполнены заготовленными впрок съестными припасами и изделиями ремесла. Критяне выращивали пшеницу, просо, ячмень, чечевицу и горох, виноград и оливки, пряности, лен и шафран (из него делали высококачественные красители), занимались садоводством и огородничеством, разводили крупный рогатый скот, овец и коз (лошадь впервые появляется на острове не ранее середины XVI в. до н. э.). Занимались и древнейшими промыслами – рыболовством и охотой, бортничеством.

Подвластные Криту заморские земли, в первую очередь острова Эгейского моря, тоже вносили свою лепту в укрепление могущества гегемона. Значительная часть ценностей поступала в кладовые критских дворцов, вероятно, в качестве дани. Как раз в это время устанавливается знаменитая «талассократия Миноса» – полное господство критского флота в Восточном Средиземноморье, сделавшее Крит мировой державой. Во времена могущественного фараона-завоевателя Тутмоса III (152 —1473 гг. до н. э.) критяне, в отличие от многих других народов, на равных общаются с египтянами, поддерживают с ними регулярные дипломатические отношения.

Очистив воды прилегающих морей от пиратов, кносские владыки открыли своим торговым кораблям свободный путь во все стороны света. Великолепные изделия критских ремесленников проникали на восток до Месопотамии (на территорию нынешнего Ирака), на запад – до Пиренейского полуострова. Они часто встречаются при раскопках на севере Балкан и в Египте. В обращении появились первые примитивные деньги – медные слитки определенного веса в виде бычьей шкуры. Архитектура и изобразительное искусство на Крите достигают наивысшего расцвета.

Кносская держава находилась на вершине своего могущества, когда стихийное бедствие нанесло минойской цивилизации жестокий удар.

Весь густо населенный мифологический мир богов и героев Эллады имел для греков вполне определенные точки отсчета – грандиозные катаклизмы. Первым из них считался потоп, который относили ко времени сына Посейдона Огига, царствовавшего над древнейшими народами Беотии в Фивах еще до появления там легендарного Кадма. После Огигова потопа новое расселение людей началось с Аргоса – города на полуострове Пелопоннес. Постепенно земли, ставшие впоследствии эллинскими, заняли потомки Форонея, сына реки Инаки – «первого человека, владевшего Пелопоннесом». царившие затем потомки Форонея и их подданные были уничтожены, по мнению греков, следующим, Девкалионовым, потопом, названным так по имени сына Прометея Девкалиона. Огигов потоп мало интересовал греческих мифографов и историков, поскольку это была история древнейшего, догреческого населения. Некоторые авторы даже и не узнали об этом потопе, а полагали, что управляемый Огигом народ вымер от чумы. Комментатор Платона, излагая платоновскую теорию повторяющихся катастроф, упоминает об Огиговом потопе как о первой на памяти греков гибели человечества. Никаких подробностей при этом он не приводит. Подробности, хотя и незначительные, мы находим в труде римского антиквара I в. до н. э. Варрона «О римском народе». Передавая содержание этого несохранившегося произведения, христианский автор Августин сообщал, что при Огиге изменила свои размеры, цвет и путь Вечерняя звезда (Венера), видимая в дневное время. Другой христианский автор, Евсевий, располагавший не дошедшим до нас хронографическим сочинением Кастора, датировал Огигов потоп временем за 260 лет до Девкалионова. Вот и все, что донесла до нас греко-римская традиция.

Девкалионов потоп, напротив, вызывал самый живой интерес. Согласно мифу, впервые изложенному Геллаником в сочинении «Девкалиония», весь мир – от долин до горных хребтов – был залит потоками воды, и лишь сына Прометея фессалийца Девкалиона и его жену Пирру пощадили боги, чтобы не прекратилась жизнь на земле и не перестали небожители получать от людей положенные им жертвы. Девять дней и ночей носило по морю плот с этой единственно уцелевшей парой, пока не прибило к одной из горных вершин Средней Греции – Парнасу. Так рассказывали большинство древних, и лишь сицилийские авторы уверяли, что плот пристал к сицилийской Этне.

После того как Девкалион и Пирра принесли благодарственные жертвы (одни утверждали – Зевсу, другие – Фемиде, чей храм уцелел у подножия Парнаса), боги дают им совет, как возродить человеческий род, и, следуя ему, они бросают через голову камни – «кости» матери-земли. Из камней, брошенных рукой Девкалиона, «родилось» новое поколение мужчин, рукой Пирры – женщин.

«То-то и твердый мы род, во всяком труде закаленный,

И доказуем собой, каково было наше начало».

Девкалион и Пирра оставили на земле потомство: дочь Протогенею, о которой греки ничего рассказать не могли, и двоих сыновей – Амфиктиона и Эллина. Амфиктион правил сначала Фермопилами, затем, вступив в брак с дочерью афинского царя Кадма и изгнав его, захватил власть в Афинах, объединил их с Фермопилами и царствовал в течение восьми лет, пока не был свергнут сыном Гефеста и Геи Эрихтонием. После этого греки потеряли его след. Зато Эллина считали родоначальником всех греческих племен, ибо сыновьями его были Эол, от которого пошли эолийцы, Дор, прародитель дорийцев, и Ксуф, чьи сыновья Ион и Ахей дали имя ионийцам и ахейцам.

Греки даже вычислили дату потопа, и в хронике, запечатлевшей знаменательные события с древнейших времен до времени ее составления (так называемой Паросской надписи), он отнесен в переводе на наше летосчисление к 1530 г. до н. э. С этой даты начинается, в представлении греков, не просто новое поколение людей – начинается греческая история с ее многочисленными героями, поставленными у истоков знатнейших аристократических родов. До того мир принадлежал богам, и титанам, и их бессмертному или полубессмертному потомству. Смертные же – все без исключения – «безвестными уходили в мир Аида». Отныне в жизнь вступили поколения, рождавшие героев, соперничавших славой с самими богами. До того на земле с копошившимися на ней ничтожными людьми не совершалось великих событий (разве только в Афинах первому царю Аттики Кекропу довелось стать судьей в известном всем грекам споре между Афиной и Посейдоном за владычество над Аттикой). Отныне же земля превратилась в арену напряженного драматического действия, героями которого были не только и не столько боги, сколько люди, совершавшие совместные походы и индивидуальные подвиги, вступавшие в братские союзы и столкновения друг с другом, с чудовищами и даже с богами.

Опыт Шлимана уже доказал возможность соответствия между мифом и археологическим материалом. Однако трудно было рассчитывать на археологическое подтверждение исторической основы мифа о Девкалионовом потопе, особенно после того, как в 1930-х годах раскопками в долине Евфрата на огромном пространстве (по крайней мере, 150× 00 км) был выявлен пласт песка и глины, разделивший «допотопный» и «послепотопный» слои близ устья реки несколькими метрами. Это был реальный след гигантского наводнения, породившего шумерский миф об Утнапиштиме, впоследствии заимствованный библейскими авторами и переработанный ими в легенду о Всемирном потопе и спасшемся от него Ное. Хотя значительное отличие греческого мифа и от шумерского, и от библейского ни у кого не вызывало сомнения, исследователи усматривали в нем сильно преобразованный вариант «бродячего» древнешумерского сюжета.

Молодой греческий археолог Спирос Маринатос вряд ли задумывался над этой проблемой, когда в 1932 году начинал раскопки километрах в шести к северу от знаменитого Кносса. Пологий холм, спускающийся к самому морю, привлек внимание тогда еще никому не известного ученого, надеявшегося найти памятники, подобные тем, которые обнаружил в Кноссе Эванс: ведь, по сообщению греческого географа Страбона, именно здесь, у моря, находился Амнисс – порт могущественного владыки Крита Миноса, чья столица Кносс располагалась в глубине острова.

Раскопки оказались успешными: и на вершине холма, и на его склонах стали находить остатки стен, домов, алтарей, расписные глиняные сосуды. Полностью раскопав виллу, украшенную тончайшей работы фресками с изображениями лилий, приступили к работам на северной стороне холма. Начали освобождать от земли обнаруженную у самого моря довольно значительную постройку, относившуюся к концу XVI в. до н. э. Короче говоря, вырисовывался еще один центр времен морского могущества Крита, реальность которого уже доказали блестящие открытия Эванса в Кноссе. Такое открытие само по себе было большой удачей для начинающего археолога. Но если бы Спирос ею и ограничился, его имя затерялось бы в тени славы первооткрывателя критской цивилизации, подобно именам многих других археологов, работавших вместе с Эвансом и после него. Этому помешала находка, связавшая всю дальнейшую судьбу археолога с небольшим островком Фера, лежавшим в 120 кило метрах к северо-востоку от Крита. Открытия на этом островке принесли Маринатосу в конце жизни не менее громкую славу, чем Эвансу раскопки на Крите.

На первый взгляд это даже нельзя было назвать археологической находкой: всего лишь осыпь камней в одном из обращенных к морю помещений северной постройки. Археологи ищут следы деятельности людей, а здесь свой след оставила природа. Камни, не тронутые человеком, обычно сбрасывают в отвал. Так, видимо, и поступил бы рядовой археолог. Но в руках Маринатоса кусок пемзы оказался ключом к одному из самых крупных открытий века.

Пемза – вулканическая порода, а на Крите и в непосредственной близости от него нет ни одного не только действующего, но и потухшего вулкана. Как же попала эта груда камней на северное побережье острова? Если открытия Артура Эванса показали, что в основе мифов о Миносе лежало воспоминание о прошлом могуществе Крита, то почему бы, рассуждал Маринатос, не обрести реальность и мифу о Девкалионовом потопе. Ведь древние относили его как раз к концу того XVI в. до н. э., в слое которого и была сделана необычная находка.

Ближайший вулкан удален от Крита более чем на сто километров. И если воздушная волна могла перенести выброшенную вулканом породу на такое расстояние, какова же была мощь извержения?! Какова была сила землетрясения и величина поднятого им вала, обрушившегося на острова и побережья Эгеиды?!

Когда на небольшом островке Кракатау, лежащем в Тихом океане между Явой и Суматрой, в августе 1883 года произошло извержение, о нем долго писали газеты и журналы всего мира как о самой крупной катастрофе века. Пар, образованный хлынувшей в кратер водой, разорвал остров и взметнул 50 тысяч кубометров раскаленных каменных обломков и песка на тридцатикилометровую высоту. Остатки острова разбросало на расстояние до 2 тыс. км. Земля и море на многие километры покрылись метровым слоем пепла и были окутаны мраком, а гигантская волна-цунами докатилась до Южной Америки, принеся гибель почти 40 тысячам человек. От Кракатау до Америки несколько тысяч километров. Что же должно было твориться на островках Эгейского моря, когда похожим образом пробудился вулкан Феры! Ведь до самого дальнего из островов Эгеиды, Крита, было всего 420 километров, а до Фессалии, которую мифы связывали с именем Девкалиона, немногим менее двухсот.

В 1934 году, через два года после находки на критском побережье пемзовых камней, Спирос Маринатос впервые высказал идею, что катастрофу, в результате которой в конце XVI в. до н. э. погибли критские

дворцы, вызвало извержение вулкана на Фере. Пока это была только гипотеза. Чтобы проверить ее правильность и убедить других, ему следовало, временно переквалифицировавшись в геолога, изучить вулканическую деятельность Кракатау и сопоставить ее с геологическими условиями Феры. К тому же нужно было доказать, что жизнь на Фере прервалась именно в конце XVI в. до н. э., то есть одновременно с разрушениями на Крите, известными по раскопкам А. Эванса. Следы этой жизни в конце прошлого века обнаружили французские, а затем и немецкие археологи, но не сумели датировать случайно открывшийся слой – они отнесли его к значительно более позднему времени. Находки французов и немцев не вызвали интереса в научном мире. Даже точное место французских раскопок было забыто. Все пришлось бы начинать сначала… Но для этого С. Маринатос должен был выбить средства, убедить научный мир, спонсоров, власти в том, что раскопки на безвестном вулканическом островке важны и могут пролить свет на древнейшую историю знаменитого Крита.

Греческое правительство охотно выделяло средства для работ на Балканском полуострове, Крите или на островах Эгейского моря, считавшихся перспективными. Но оно совсем не стремилось поощрять «фантазии» начинающего археолога. Однако Маринатос не сдавался. Он тщательно изучил еще несколько вулканов, напоминавших ферский, что позволило ему с большей уверенностью сопоставлять последствия извержения на Кракатау и на Фере. Он детально ознакомился со всеми археологическими отчетами, связанными с раскопками на Крите и Фере, после чего счел себя вправе опубликовать в 1939 году в одном из ведущих научных журналов Англии статью «Вулканическое разрушение минойского Крита», в которой обобщил археологический и геологический материал, касавшийся гибели критских дворцов в конце XVI в. до н. э. Маринатос доказывал прямую связь между извержением вулкана на Фере и критской катастрофой.

Ученому удалось не только рассчитать, что мощь извержения на Фере вчетверо превышала мощь извержения на Кракатау, но, главное, восстановить геологическую картину катастрофы. Дополненная и уточненная впоследствии греко-американскими геологическими изысканиями, она такова.

Когда началось извержение и раскалившийся кратер вулкана заполнился водой, взрывом пара выбросило чуть ли не втрое больше камней и пепла, чем это было на Кракатау. На месте горного массива с вулканом, на 2 километра возвышавшимся над уровнем моря, осталась плоская коса протяженностью 11 километров. Бо́льшая часть острова превратилась в кратер гигантских размеров. И этот кратер, и то, что осталось от острова после катастрофы, покрылись многометровым слоем белой пемзы и красноватого пепла. Удушливые газы, пепел и пожары почти полностью уничтожили жизнь, по крайней мере, в радиусе до 170 километров. Взрыв острова сопровождался к тому же двадцати-тридцатиметровой волной-цунами, которая, довершив разрушения, смела крупные города восточной и северной части Крита, не говоря уже о мелких портовых городках Кикладских островов.

Было невероятной смелостью выступать на родине Эванса с гипотезой, по-новому осветившей одну из самых загадочных страниц критской истории. Первооткрыватель критской цивилизации, чей авторитет для англичан был незыблем, ревниво относился ко всем публикациям о Крите. Может быть, поэтому редактор счел необходимым предварить статью С. Маринатоса комментарием, в котором подчеркивалось, что редакция не разделяет точки зрения ее автора, идущей вразрез с мнением Эванса.

Археологи и историки встретили статью о гибели Феры с равнодушным недоверием. Зато геологи проявили к ней живой интерес. Действительно, на вулканическую деятельность Феры никогда не обращали особого внимания, тогда как несравнимо менее мощные вулканы Везувия, Этны и даже крошечного островка Стромболи близ берегов Сицилии были изучены тщательнейшим образом. Возможно, так случилось потому, что кратер древнего вулкана с поднимающимися из моря отвесными краями ни формой, ни размером не был похож на кратер: диаметр этой огромной чаши достигал 11 километров (между тем вулкан Кракатау, считавшийся до тех пор одним из наиболее грандиозных в мире, имел пятикилометровый кратер).

Греческие, американские, шведские геологи подхватили идею Маринатоса. Исследования, прерванные Второй мировой войной, возобновились сразу же после ее окончания. В 1946–1947 годах шведская подводная экспедиция обнаружила на дне моря у северного берега Крита мощный слой пепла. Химический анализ показал, что он аналогичен пеплу вулкана Феры.

Теперь уже и многим историкам мысль о связи извержения вулкана Феры с критскими разрушениями перестала казаться фантастической. Они внимательнее присмотрелись к руинам критских дворцов и поселений. Под новым углом зрения было исследовано несколько близлежащих островков Эгейского моря. В результате обнаружилось, что одновременно на Крите и островах Эгейского моря угасло более сорока очагов жизни. Эта серия катастроф, казавшихся раньше изолированными, совпадала по времени с катастрофой на Фере.

Когда в 1967 году Маринатос приступил наконец к раскопкам Феры, от них уже ждали успеха. Ученый высадился на острове до начала археологического сезона, чтобы наметить место для предстоящих работ. Предстояло решить, где искать столицу этого небольшого островка. На мысу Акротири, близ крошечной современной деревушки Феры, где вяло и безрезультатно вели раньше раскопки французские археологи, или восточнее, где немецкая экспедиция открыла руины какого-то дома? До прибытия на остров, готовя план экспедиции, Маринатос склонялся ко второму варианту. Однако после тщательного исследования острова его мнение изменилось, и он решил начинать с Акротири. «Непосредственное изучение местности, когда красноречиво говорит сама природа, гораздо полезнее и надежнее, чем “археология письменного стола”», – писал он много лет спустя в дневнике. Интуиция археолога подсказала ему, что главный город острова должен лежать на южном побережье.

Раскопки начались в мае 1967 года, а уже через два года было ясно, что Фера может стать эгейскими Помпеями. Маринатос организовал на острове международный конгресс, посвященный вулкану, и вынес свое открытие на суд археологов, историков и геологов. Из-под двойного слоя пемзы и пепла на глубине от трех до семи метров перед глазами участников конгресса показался город, жизнь в котором оборвалась около 1520 г. до н. э.

На пятый год раскопок перед археологами уже лежал город эпохи бронзы, современный минойскому Кноссу, Маллии, Фесту. И хотя город был небольшой, его постройки оказались в основном двух– и даже трехэтажные. Самая значительная из них, скорее всего святилище, состояла из ряда помещений разной величины, некоторые из них были сплошь заполнены культовыми предметами – жертвенными расписными столиками исключительно тонкой работы, сосудами, амулетами. Открылись и великолепные фрески.

В домах раскопанного города обнаружено большое количество сосудов, в основном местного производства, реже критских. По художественному уровню местная керамика не уступает критской. Так же, как критяне, жители Феры украшали свои сосуды растительным орнаментом, но был у них и собственный излюбленный сюжет – ласточка, приносящая на своих крыльях весну. Найдены в городе и предметы домашнего обихода, вернее, пустоты, образовавшиеся в пепле на месте истлевшего дерева, которые после заливки их гипсом дают точные слепки кроватей, табуретов и другой мебели, служившей жителям острова до дня катастрофы.

С самого начала раскопок археологи стремились оставить после себя музей, а не разграбленные руины. Все сохраняли по возможности на местах, чтобы создать впечатление живого города. А между тем условия работы связывали ученых дополнительными трудностями. Город нельзя было раскапывать, как обычно: сверху можно было расчищать лишь те здания, которые сохранились до двух-трех этажей и находились на глубине не более трех метров. Остальная часть города лежала на глубине 9—11 метров. Метра на два ее покрывал слой пемзы, а затем на 7–9 метров шла масса вулканического пепла. В этом пепле, очень эластичном и прочном, археологи прокладывали шахты и тоннели и таким образом находили улицы, переулки, дома. В шахты, окружавшие раскапываемые строения, вставляли металлические опоры, на которых закрепляли крышу. Частично секции такого рода крыш делались прозрачными. Поскольку к концу каждого сезона раскопанная часть города оказывалась под крышей, это обеспечивало сохранность фресок – их можно было оставлять на месте. Фрески этого здания ничуть не менее выразительны, чем во дворцах Крита, и даже более разнообразны по сюжетам. Здесь и стадо голубых обезьян, карабкающихся в гору, и испуганно озирающиеся антилопы, и панорама весны с парящими в воздухе ласточками, и торжественное шествие празднично одетых женщин с дарами в вытянутых руках, и дети, занятые кулачным боем. Удивительны росписи так называемого Западного дома, особенно поражает техника фрески-миниатюры. На шестиметровой полосе развернуто целое действие. Перед нами три города – один из них критский, судя по типичным для критских дворцов рогам. Здесь же изображены две реки и флотилия из множества кораблей, украшенных гирляндами, видимо, в знак победы. Флотилия входит в гавань. Женщины и дети с балконов и крыш домов приветствуют корабли высоко поднятыми руками.

С техникой фрески-миниатюры археологи встречались и раньше, в критских дворцах, но та, что найдена на Фере, не только самая крупная из всех нам известных, но, может быть, и самая совершенная. Особенной тонкостью и точностью отличалась рука одного из мастеров, трудившихся над ее созданием, ведь некоторые рисунки имеют линии толщиной с волос. А по углам комнаты, украшенной этой фреской, почти в натуральную величину изображены два рыбака. Один из них сохранился полностью. Это юноша с тонкой, как на критских изображениях, талией и с широкими, повернутыми в фас плечами, с некоторым удивлением рассматривающий свой улов.

К 1972 году стало ясно, что на некогда процветающий центр в течение полувека обрушились две катастрофы. В середине XVI в. до н. э. город пострадал от сильнейшего землетрясения и превратился в руины, его отстраивали заново. Во многих домах к старым полуразрушенным стенам были пристроены новые, намного более тонкие; иногда новую стену возводили рядом со старой.

Разрушенный город быстро возрождался. По тому, как много его обитатели построили добротных домов сразу после землетрясения, можно судить о процветании острова. Большой военный флот тоже говорит о его могуществе. В случае необходимости корабли использовались в торговых целях – недаром археологи находят вместительные сосуды, какие обычно размещали на палубах торговых судов. Флот этот представлен не только на упоминавшейся уже фреске-миниатюре. На одной из фресок из того же Западного дома изображен большой военный корабль с шестью каютами. Над их люками высятся шесты, поддерживающие шлемы, украшенные бычьими рогами. Художник тщательно выписал фигуру кормчего с огромным веслом в руках, гребцов, капитана, выглядывающего из каюты, над которой поднято вместо одного два шлема. Судя по размерам корабля, он совершал дальние плавания. Фрески дают представление о маршрутах таких плаваний. Среди городов, изображенных на фреске-миниатюре, есть критский (археологи узнали его по характерному украшению архитектуры – двойным бычьим рогам) и африканский (с пальмами возле домов). О тесных контактах с городами дельты Нила говорят изображенные на обеих фресках шесты с символами египетской богини Буто – пучками переплетенных лилий. Такой же символ – и над каютой капитана на фреске с кораблем. Идет ли речь о каком-то политическом союзе Феры с Египтом или только об определенном религиозном влиянии, сказать трудно. Непонятно и то, почему предпочтение отдано символике Египта, а не Крита, с которым Фера была связана намного теснее.

Итак, жизнь Феры только вошла в обычную колею, как вновь проснулся вулкан. После новой катастрофы уже некому было возрождать город. Да это было бы и невозможно: многометровый слой пемзы полностью скрыл следы жизни.

После землетрясения, которое можно было бы датировать примерно 1580 г. до н. э., и после обрушившейся на Феру катастрофы (около 1520 г. до н. э.), основные критские центры с их великолепными дворцами возродились. Полное запустение Закры, Маллии, Феста, Кносса произошло не одновременно, а приблизительно полстолетия спустя после извержения вулкана на Фере и гибели ее населения – между 1470 и 1450 гг. до н. э. Именно тогда все города северного и восточного Крита оказались разрушенными настолько, что подняться из руин смог только Кносс. Остальные же центры, покинутые жителями, впоследствии превратились в платформы для новых поселений, где обитали уже другие народы.

Сначала такое несовпадение было воспринято большинством исследователей как противоречие, разрушающее теорию Маринатоса. Однако после внимательного изучения пепла на Фере выяснилось, что он покрывает остров двумя одинаковыми по химическому составу слоями. На нижнем слое успела появиться эрозия. Значит, между двумя событиями – прекращением жизни на острове и последним пробуждением вулкана – прошло не менее полувека. Правда, многие исследователи не были убеждены этим доводом и обращали внимание на то, что в руинах критских городов никакого пепла не оказалось. Но это легко объяснить, если учесть, что раскопки велись главным образом в то время, когда никому не приходило в голову связывать критское разрушение с извержением далекого вулкана Феры. Зато «молчание» критских руин полностью компенсировали многочисленные пробы вулканического пепла, поднятые со дна моря в ходе морских геологических экспедиций. Экспедиции обследовали морское дно в радиусе примерно 150 км к северу, западу и югу от Феры и по крайней мере на расстоянии 600 км к востоку от нее. Ни к северу, ни к западу, ни к югу от острова ни один лот не поднял пепла, зато к востоку результаты превзошли самые смелые ожидания. Наиболее мощный слой залегания пепла (212 сантиметров!) был обнаружен в 150 км к востоку от Феры, на расстоянии 50 км от Родоса. И почти на той же долготе, в 50 км от восточной оконечности Крита, толщина пепельного слоя уменьшилась до 78 см, а на расстоянии 100 км к югу, по другую сторону от Крита, слой пепла, став тоньше почти в 20 раз по сравнению с максимальным залеганием, составил всего лишь 4 см.

Вероятнее всего, пепельный ураган несся на восток. Только этим можно объяснить то, что в 500 километрах восточнее Феры слой пепла достигал 4,5 сантиметра и лишь в 600 километрах уменьшился до 0,5 сантиметра.

Радиокарбонным методом установлено, что пепел, который залегал возле Крита и Родоса, и тот, что на 600 км был удален от места катастрофы, образовался в одно и то же время – около 1390 (с погрешностью в 60 лет) года до н. э. Значит, относить его следует не к первому, гибельному для Феры, а ко второму извержению, сопровождавшемуся более разрушительным уже для более крупного Крита землетрясением. Тем же временем была датирована пемза, обнаруженная в послевоенные годы на островах Эгейского моря, на побережье Малой Азии и даже на территории Македонии. Более того, выяснилось, что пемзу, найденную Маринатосом в 1932 году в Амниссе, следует отнести к первой половине XV в. до н. э.

Эти три катастрофы, произошедшие с интервалом в 50 лет – около 1580, около 1520, около 1460 гг. до н. э., – для греков Балкан должны были слиться в единое воспоминание. А может быть, в Балканской Греции действительно катастрофические последствия имела лишь одна из них.

В созданной греками картине Девкалионова потопа навстречу обрушившемуся с неба ливню устремились вышедшие из берегов потоки. Видимо, тридцатиметровая, как подсчитал Маринатос, волна, сопровождавшая извержение вулкана около 1520 г. до н. э., двигалась в сторону Балканского полуострова – цунами обычно имеет одно направление. Будь это направление «критским», небольшой остров был бы сметен.

К тому же волна была неизмеримо ниже, чем во время гибели Феры, и не могла вызвать ощущения глобальной катастрофы ни у населения Крита, ни тем более у населения Балкан. Зато более сильным был пепельный ураган. Но туча вулканического пепла неслась не в сторону Греции, а на восток, задевая краем египетское побережье. Поэтому не случайно исследователи стали усматривать в библейском предании о «тьме», окутавшей землю, отголосок реальных последствий ферской катастрофы. Это та самая «тьма египетская», которую библейские авторы связывали с так называемым исходом евреев из Египта. «Осязаемая тьма», «густая тьма», в которой «не видели друг друга, и никто не вставал с места своего три дня», – подобная картина, рисуемая библейским автором, не могла быть вызвана солнечным затмением, зато она живо напоминает описание очевидцем намного более слабого извержения Везувия, погубившего в августе 79 г. н. э. близлежащие Геркуланум, Помпеи и Стабии. Очевидец – Плиний Младший, известный писатель и политический деятель Рима, друг знаменитого историка Тацита.

Семнадцатилетним юношей он пережил катастрофу, находясь километрах в тридцати от вулкана, в небольшом городке Мизен, расположенном на мысу близ Неаполя. В зрелые годы он по просьбе Тацита в письме к нему описал свои впечатления. Сначала, по его словам, над Везувием нависла огромная черная туча, прорезаемая гигантскими зигзагами и лентами пламени. Опустившись на землю, она окутала море и скрыла от глаз перепуганных жителей Мизена соседний остров Капри и сам мизенский мыс. Людей, пытавшихся покинуть сотрясаемый подземными толчками город, настигал густой мрак, разливавшийся по земле подобно потоку. «Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закры том помещении, когда огни потушены… Пепел сыпался частым, тяжелым дождем. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью». Когда мрак начал понемногу рассеиваться, «превращаясь как бы в дым и туман», «все предстало изменившимся глазам еще трепетавших людей. Все было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом». И от этой огромной массы пепла, покрывшего в Помпеях слой обрушившихся на город пемзовых камней двухметровой пеленой, на дне Неаполитанского залива нет и следа. В Мизене же пепел не обнаружен не только на морском дне, но и в земле. Значит, пепельный ураган, вызванный извержением на Фере, был неизмеримо сильнее даже на расстоянии сотен километров от вулкана.

Во время извержения Везувия тучи смешанного с пылью пепла носились в Риме, застилая солнце, и достигли берегов Африки. Можно себе представить, какими для Египта были последствия катастрофы на Фере! Впрочем, коснулись они, скорее всего, только дельты Нила. К тому же пепельный дождь был устрашающим, но отнюдь не гибельным. Даже Крит, лежащий гораздо ближе к вулкану, чем Египет, пострадал в основном от землетрясений и пожаров, вызванных долетавшими с Феры раскаленными камнями. Похоже, что лишь на северном берегу, в Амниссе, здания были не только разрушены подземными толчками, но и раздавлены тяжестью навалившихся на них пемзовых камней и пепла.

Именно после этого последнего разрушения происходит на Крите смена населения. Данные археологических исследований на островах Эгейского моря говорят о том, что XVI–XV вв. до н. э. были временем, когда ахейские племена Балканского полуострова пришли в движение. Они постепенно расселяются – сначала на северную часть Кикладских островов, затем до самого Кипра; центры ахейской культуры обнаружены на Делосе, Кеосе, Паросе, Наксосе, Мелосе.

Бедствие, обрушившееся на Крит, благоприятствовало проникновению туда ахейцев, поскольку ослабило население острова, сделав его неспособным к активному сопротивлению. Уничтожение критской державы с ее могущественным флотом образовало вакуум, который вскоре заполнили обитатели юга Балканского полуострова, значительно менее пострадавшие от бедствия. Они переправились на Крит и заняли его разрушенные и опустевшие города и дворцы. Об изменении состава населения на Крите мы знаем из предания, которое записано Геродотом со слов пресиев, считавших себя потомками первых обитателей острова и бывших свидетелями переселения новых народов, главным образом эллинских. Геродот также сообщает, что Крит дважды опустошался катастрофами и долгое время оставался безлюдным.

При ахейцах дворцовые комплексы Феста и Маллии превратились в сельские поселения. Обширные залы кносского дворца с помощью внутренних перегородок были превращены в небольшие комнаты, а двери замурованы. Значительно примитивнее стала керамика. На смену линейному письму А, которым пользовались минойцы, пришло линейное письмо Б, передавшее древнейший диалект греческого ахейского языка. Изменился погребальный обряд: вместо захоронений в глиняных саркофагах появились скальные гробницы.

Те же перемены, судя по историческим преданиям, коснулись и другого острова Эгеиды – Родоса. Диодор Сицилийский, использовавший родосскую легендарную традицию, сообщает о трех периодах в истории острова. До первого катастрофического наводнения Родос был заселен «детьми моря» тельхинами, прославившимися многими полезными изобретениями, ревностным почитанием статуй богов и умением предугадывать природные бедствия. Предвидя катаклизм, тельхины заблаговременно покинули остров и поселились в Малой Азии. Остальное население погибло, ибо Родос был полностью покрыт водой. Когда вода отступила, обнажились горы, а низменная часть острова превратилась в сплошное болото. Тем временем Гелиос, совершавший по небу свой каждодневный путь, направил на Родос свой пылающий взгляд. Болото высохло, и возродилась жизнь. Наряду с птицами и животными появились семеро юношей и их сестра Электриона. Это были гелиады, «дети солнца», второе, «послепотопное» население Родоса. С них на острове началось почитание отца всего живого Гелиоса. «Дети солнца», согласно Диодору, превзошли «детей моря» в познании тайн природы – они постигли звездное небо, а кроме того, разделили сутки на часы, усовершенствовали мореплавание, открыли письменность. Всему этому, в отличие от тельхинов, скрывавших свои знания, гелиады научили людей. Но и эта культура была уничтожена гигантским наводнением, случившимся после непрерывных дождей. И вновь пришлось начинать все сначала. Греки даже забыли, что при «детях солнца» владели письмом, и были уверены, что грамотой они обязаны финикийцу Кадму.

Взгляды современных ученых совпадают с картиной, которую рисуют мифы в обработке авторов эллинистической эпохи. Некоторые удивительные совпадения археологических данных с мифами говорят о том, что в античности знали о крито-микенской культуре больше, чем это принято думать. Например, постоянные «морские» мотивы, характерные для росписей сосудов минойской эпохи, отражающие роль моря в жизни обитателей доахейского Крита, могут служить иллюстрацией к рассказу о «детях моря», а письменность «детей солнца», впоследствии забытая греками, предвосхищает открытие документов линейного письма в Кноссе.

Конечно, античным авторам, пользовавшимся мифами как историческим источником, минойская эпоха представлялась лишь в общих чертах. Но благодаря подвижникам археологии древнейшая история эгейского мира предстала перед нами в той полноте, о какой не смели и мечтать древние мифографы.

Катастрофа, уничтожившая минойскую цивилизацию, давно перестала быть легендой. А что случилось с населением острова? Погибло ли оно или уступило место новым хозяевам Кносского дворца? А может быть, кто-то успел спастись и начал новую жизнь на одном из бесчисленных островов Эгейского моря? Из тумана веков появляется другой большой остров – не в Эгейском, а в Тирренском море, Сицилия.

С Сицилией связано несколько легенд, свидетельствовавших о контактах ее древнейших жителей с населением Восточного Средиземноморья: бегство с Крита в Сицилию Дедала и преследование его Миносом, погибающим в выстроенном Дедалом неприступном Камике; путь Геракла из далекой Иберии с быками Гериона; высадка на крайнем западном берегу Сицилии беглецов из Трои. Часть из них, смешавшись с местными жителями, сиканами, положила начало народу элимов, другая – во главе с Энеем, пройдя через Сицилию, осела в Италии. Одиссей плавал в омывающих Сицилию морях, побывал в стране лестригонов и на островах циклопов, Кирки, Каллипсо, Эола.

Первая из этих легенд, связывающая Крит с Сицилией, стоит особняком среди преданий, созданных греческой фантазией о Крите. Ведь в большинстве легенд критского цикла мы видим отражение самой блестящей поры в древнейшей истории острова. А к тому времени, о котором начинает повествовать история Дедала, Крит уже стал малопримечательным регионом эллинского мира.

Миф о Тесее – первый намек на приближающийся закат критского морского владычества. К нему примыкают и другие предания о критских неудачах. Геракл по пути в страну амазонок побеждает на Паросе правящих там сыновей Миноса и забирает двух его внуков взамен двух своих спутников, убитых на этом острове. Примерно тогда же аргонавты, проплывая мимо Крита, уничтожают медного великана Талоса, забрасывавшего камнями всех, кто приближался к острову с враждебными намерениями. Один из малоизвестных вариантов мифа, трактующий сюжет освобождения Афин от власти Миноса, прямо связывал конец критского морского могущества с созданием флота в Афинах. Согласно этой версии, которую Плутарх взял у какого-то более раннего автора, в Афины с Крита бежал на корабле Дедал, и Минос пустился за ним в погоню на больших кораблях. Но буря занесла Миноса в Сицилию, где он и закончил свои дни, а его сын потребовал от афинян выдачи Дедала, грозя умертвить взятых отцом афинских заложников. Правивший тогда Афинами Тесей пошел на хитрость. Вступив в переговоры с новым царем Крита, он построил, между тем, флот и двинул его к берегам острова. Критяне, не подозревавшие о существовании кораблей у соперников, приняли их за дружественный флот и не препятствовали высадке. Заняв гавань, Тесей устремился к критской столице Кноссу и там, у ворот Лабиринта, убил в сражении царя и его телохранителей. Власть перешла в руки Ариадны, и Тесей, заключив с ней мир и вечный союз, освободил находившихся на Крите сограждан.

Согласно общепринятому варианту мифа, в период правления Миноса держава его, несмотря на отдельные неудачи, не утратила своей мощи. Не случайно художник и строитель Дедал, которого насильственно удерживал Минос, не мог покинуть остров, и лишь воздух – единственная неподвластная людям стихия – открыл ему путь к свободе. Это было последнее свидетельство о силе Миноса. А дальше наступает конец могущества Крита. О нем повествует предание о походе Миноса в Сицилию вслед за непокорным художником и его гибели в неприступном Камике, возведенном Дедалом для местного царя Кокала.

Первый дошедший до нас пересказ этой легенды сохранился в труде Геродота в неожиданной связи с Саламинским сражением: афиняне обратились к критянам с призывом к участию в общеэллинской борьбе с персами; те, прежде чем дать ответ, отправили послов в Дельфы, и пифия напомнила жителям острова, что эллины в свое время не помогли отомстить им, за смерть их царя Миноса на Сицилии. Приведя ответ оракула, историк комментирует его рассказом о сицилийской истории критского царя. Минос достигает в поисках Дедала Сицилии (носившей тогда еще название Сикания по населявшему ее народу сиканов), а через некоторое время за ним в ту же Сиканию отправляются почти все критяне, кроме полихнитов и пресиев, и осаждают Камик. Не сумев, несмотря на пятилетнюю осаду, взять город, критяне покидают остров. Смерть Миноса, подробности которой Геродот не сообщает, он датирует третьим поколением до Троянской войны. Продолжая рассказ о дальнейшей судьбе попавших на Сицилию критян, историк пишет, что критские корабли были уничтожены бурей и вместо родины уцелевшие участники похода оказались в Южной Италии, где дали начало роду мессапиев.

Фукидид, считавший критскую талассократию Миноса реальным историческим фактом, ничего не сообщает о Миносе в Сикании, как и о Дедале и Кокале. Это не означает, что Фукидид не знал предания. При нем постановка на афинской сцене трагедии Софокла «Камикейцы», вызывавшая самые живые ассоциации с катастрофической неудачей сицилийского похода самих афинян, сделала сюжет популярным. Поэтому игнорирование его афинским историком показывает, что он не считал поход Миноса реальностью.

Другие греческие авторы отнеслись к мифу с бо́льшим доверием. О прибытии Дедала к царю сиканов Кокалу рассказывают Филист и Эфор. Гераклид Понтийский в своей «Минойской политии» связывает изменение старого названия сицилийского города Мака на новое – Миноя с тем, что в этом городе высадился Минос и побежденные варвары приняли здесь критские законы. Аристотель, разбирая критское государственное устройство, сообщает о нападении Миноса на Сицилию и о его гибели в Камике. Филостефан, а также Каллимах в «Причинах» повествуют о том, что Дедал, прибыв в Камик, ожидал сына у дочерей Кокала, которые и убили с помощью кипятка явившегося туда в погоне за Дедалом Миноса.

В I в. до н. э. к этому сюжету обращается Диодор в посвященных Сицилии главах своего труда. Он рассказывает о бегстве Дедала с Крита, о его деятельности в земле сиканов и о гибели настигшего его там Миноса, перечисляет приписываемые гению Дедала островные сооружения. Среди них – возведенный для Кокала неприступный город Камик, узкий и извилистый вход в который могли охранять три-четыре воина; туда, в царский дворец, Кокал смог перенести свои богатства. Из остальных творений, сохранившихся, по словам Диодора, до его дней, он называет бассейн в окрестностях города Мегары, через который несла свои воды в море река Алабон; пещеру в области Селинунта, куда отводились пары горячих подземных источников, дававших целебное тепло; изваяние барана из золота, посвященное Афродите Эрицинской, а также, добавляет историк, «много… других искусных сооружений в Сицилии, которые разрушились за давностью лет». Минос же, по словам Диодора, узнав, что Дедал находится в Сицилии, двинулся туда со значительным войском и, причалив в районе Акраганта, потребовал выдачи мастера. Кокал, пригласив Миноса, обещал выполнить это требование, но во время разговора с гостем вылил на него кипяток, после чего передал тело критянам, объяснив смерть несчастным случаем. Воины торжественно погребли своего царя, которому была воздвигнута монументальная гробница, соединенная с храмом Афродиты, где многими поколениями ему воздавались почести, пока при расширении Акраганта в V в. до н. э. ее не разрушил Ферон, отдавший затем критянам обнаруженные внутри останки.

Излагает историк и судьбу оставшегося без предводителя критского войска: поскольку служившими у Кокала сиканами были сожжены критские корабли, критяне, лишенные надежды вернуться на родину, остались на Сицилии. Часть из них осела в городе, названном по имени царя Миноей, часть, продвинувшись в глубь острова, заняла укрепленное место, основав там город Энгий, в дальнейшем прославившийся храмом Матерей, культ которых напоминал критский. Правда, другие греческие авторы столицу Кокала называют не Камиком, а Иником.

При всех отличиях деталей мифа в изложении сохраняется костяк, сводящийся к простому сюжету: Дедал бежит от Миноса и прибывает в царство Кокала; Минос, настигнув беглеца в столице Кокала Камике (или Инике), погибает. Кроме того, Геродотом и Диодором к этому сюжету добавлен рассказ о судьбе критского войска, прибывшего на Сицилию вслед за критским царем (согласно Геродоту) или вместе с ним (согласно Диодору) и вынужденного остаться в западных землях (в Южной Италии – по Геродоту, в Сицилии – по Диодору) из-за гибели кораблей (по версии Геродота, уничтоженных бурей, по версии Диодора – местными жителями).

Что касается судьбы Крита после гибели Миноса, то о ней сообщает Геродот, излагая предание, услышанное им от потомков тех самых пресиев, которые не участвовали в сицилийском походе: на опустевший остров переселились другие народы, главным образом эллины. И датирует он это событие временем за три поколения до Троянской войны. Близкую хронологию дают и другие легенды, единодушно связывая конец критской талассократии с концом жизни Миноса, отодвинутой от Троянской войны на те же три поколения (Приам и Нестор, бывшие совсем юными в момент победы Геракла над сыновьями Миноса, стали глубокими старцами ко времени Троянской войны; современники старости Миноса – отцы или деды участников сражений под стенами Трои).

После возвращения критян, бывших союзниками Менелая, утверждает Геродот, остров вторично опустел из-за начавшегося там мора, и современное Геродоту население Крита, по его мнению, – это уже третий поток переселенцев, объединившийся с остатками прежних обитателей острова. Они ничем не напоминали сподвижников Миноса или героев Троянской войны и были известны как жители острова, ничем не при мечательного, кроме разве что некоторой отсталости по сравнению с остальным эллинским миром.

Когда в ходе раскопок Артура Эванса далекое прошлое Крита начало «возвращаться» из легенды в реальную историю, связанные с ним мифы, вписавшись в общую картину крито-микенской эпохи, прекрасно дополнили археологический материал. Это позволило в самих этих мифах увидеть своеобразный исторический источник, хотя и нелегкий для понимания. И общая картина, воссозданная творцами мифов, и отдельные вплетающиеся в нее предания оказались стоящими на твердой почве фактов.

Итак, Сицилия дала приют осколку того, что осталось от критского могущества. Это могло быть в начале XIV в. до н. э., когда Крит вступил в новую фазу своего существования – фазу ахейскую; и вместе с остальными ахейцами, как повествует предание, три поколения спустя новое критское население участвовало в грандиозном по тем временам совместном предприятии греков – Троянской войне, которую аэды украсили столькими невероятными подробностями.

Основным условием благополучного развития цивилизации на Крите было его островное положение. Именно оно обеспечило минойцам долгие годы спокойствия – Крит не подвергался вторжениям извне. Египтяне, возможно, были слишком заняты; с севера долгое время вероятность вторжения была исключена. Но все изменилось в смутные времена окончания бронзового века. На материке пришли в движение индоевропейские племена. Некоторые из них проникли на Крит уже после упадка Кносса; они оказались прилежными поселенцами и занялись земледелием в долинах, a коренных жителей загнали в небольшие одиночные поселения, где они со временем навсегда покинули подмостки мировой истории. Ирония судьбы – лишь за два или три столетия до этого культура Крита оказывала огромное влияние на греческую, и остров навсегда остался в представлении греков таинственным затерянным золотым краем. Сведения о минойской культуре проникли на материковую Грецию вместе с ахейцами, которые вторглись в XVIII–XVII вв. до н. э. на территорию Аттики и Пелопоннеса и основали там селения и города. До наших времен сохранились материальные символы критского влияния на ахейскую культуру – укрепления на возвышенных частях городов (акрополи). По уровню своего развития ахейцы изначально были намного ниже покоренных ими народов, хотя у них и были боевые колесницы. На собственном опыте познавшие насилие и войны, в отличие от жителей острова (в частности и потому, что они не были защищены морем и испытали притеснение со стороны других племен на своей родине, откуда пришли), ахейцы надежно укрепили города и возвели своеобразные замки. Это была военизированная цивилизация. Время от времени пришельцы выбирали места для городов, которые спустя много лет превратились в центры греческих городов-государств. Среди них были Афины и Пилос. Это были небольшие города, самые крупные из них насчитывали не более нескольких тысяч жителей. Один из самых могущественных центров – Микены – дал имя цивилизации, которая в конечном счете продолжила свое существование в середине II тыс. до н. э. в бронзовом веке.

Микенская цивилизация оставила после себя великолепные золотые реликвии. Записи на кносских и других табличках, найденных в Пилосе на западе Пелопоннеса и датируемых 1200 г. до н. э., наводят на мысль об очень сильном критском влиянии. Но, хотя многое в ахейской Греции и напоминало Крит, это был совсем другой мир. Микенская цивилизация была патриархальной, что характерно для многих индоевропейских племен. Каждый сколько-нибудь значительный город имел царя. Один из них царствовал в Микенах, правя обществом воинов-землевладельцев, в подчинении которых находились арендаторы земель и рабы из числа автохтонного населения. Возможно, он возглавлял своего рода федерацию царей. На эту мысль наводят сведения, полученные из дипломатических записей Хеттского царства, в которых есть указания на существование в микенской Греции подобия политического объединения.

Кроме сведений о царях пилосские таблички содержат материал, позволяющий говорить о существовании жесткого надзора центрального управления над общинной жизнью, а также о наличии четкой иерархии официальных должностных лиц. Не вызывает сомнения, что имелись различия между положением рабов и свободных общинников. Нам только не дано узнать, как эти различия проявлялись в повседневной жизни. Не очень много мы знаем и об экономической жизни, которая своими корнями уходит в микенскую культуру, традиционно ориентированную на полное подчинение всей экономики царскому «дворцу», как это было на Крите.

К 1400 г. до н. э. влияние Микен было очень заметно и в материковой Греции, и на островах. Можно даже говорить о единой культуре, хотя существовали языковые различия в виде племенных диалектов, сохранившихся вплоть до времен классической Греции. Микены сменили Крит, утвердив свое торговое превосходство в Средиземноморье. Они основали торговые центры в Восточном Средиземноморье, и с ними считались хеттские правители. Со временем микенские керамические изделия вытеснили критскую керамику, а основанные критянами фактории отошли к микенцам. Микенская империя достигла вершины своего расцвета в XV и XIV вв. до н. э. Кроме всего прочего, этому благоприятствовали ослабление Египта и крушение Хеттского царства. На берегах Малой Азии были основаны колонии Микен, процветала торговля с азиатскими городами, особенно с Троей. Примерно с 1300 г. до н. э. начало нарастать напряжение между последней и греческими городами, и единственным выходом из этого состояния могла быть война. Ахейцы составили основную ударную силу коалиции племен, вторгшихся в Египет в конце столетия, и, по-видимому, это грандиозное вторжение завершилось примерно в 1200 г. до н. э., навеки оставшись в памяти как осада Трои.

То, что обозначается термином «смутные времена Эгейского мира», закрыто от нас и так же неясно, как и то, что происходило приблизительно в этот же период на Ближнем Востоке. Когда Троя пала, в материковую Грецию уже началось вторжение новых племен варваров. В конце XIII в. до н. э. крупные центры микенской цивилизации были, по-видимому, разрушены в результате землетрясения, и греков разбросало по разным местам. Так наступил конец микенской цивилизации, хотя и не все ее центры были уничтожены. Но их существование продолжилось уже на гораздо более низком уровне развития. Исчезли царские сокровища, дворцы так и остались не восстановленными. В уцелевших городах обосновались тогда еще менее цивилизованные племена, которые успешно просуществовали тут еще целые столетия; в некоторых местностях коренные жители были изгнаны или превратились в рабов новых завоевателей, индоевропейских племен с севера, продвижение которых началось примерно за столетие до падения Трои. Это нашествие совершенно не походило на прежние, когда завоеватели просто заселяли опустошенные ими земли; на этот раз они принесли с собой уже существующие у них порядки, никак не связанные с микенцами. Эгейский мир распадался, наступал период хаоса. Только перед самым наступлением 1000 г. до н. э. стали вырисовываться смутные очертания нового высококультурного образования – классической Греции.

Этрусские химеры

История на многих примерах показывает, что развитие каждого народа, каждой культуры идет в соответствии с определенными законами. Почему так получается, пытались объяснить многие, но безуспешно.

Одно из проявлений этой тайны – история древней Этрурии – цивилизации, что расцвела в северной Италии в начале I тыс. до н. э.

Открытие Этрурии, как и многих других государств, произошло совершенно случайно. Весной 1828 года тосканский крестьянин вышел пахать землю. Неожиданно бык, тянувший плуг, провалился в глубокую яму. Вытаскивая быка, крестьянин обратил внимание на то, что провал был чрезвычайно глубоким и расходился куда-то в стороны. Заинтересовавшись, крестьянин взялся за лопату. К вечеру в его руках была целая гора драгоценностей: золотые вазы, кубки, массивные серьги, кольца, браслеты. Яма оказалась древним захоронением. В Тоскане и раньше случались подобные находки, хотя захоронения, как правило, оказывались разграбленными еще в древности.

Находка послужила толчком к вспышке настоящей «золотой лихорадки». Открытием заинтересовался сам Люсьен Бонапарт, князь Канино, родной брата Наполеона Бонапарта. Он разогнал кладоискателей и взял дело в свои руки. Из нескольких сотен гробниц извлекли около двух тысяч античных ваз, сотни золотых украшений, статуэток, сосудов, кубков, браслетов. Раскопки в Тоскане вызвали интерес не только при европейских дворах, но и в среде ученых. Люсьен Бонапарт продал часть своей коллекции ряду музеев Франции, Англии, Германии, Италии. С этого, по сути, началось научное изучение древностей этрусков – народа, чья культура во многом стала предшественницей культуры Древнего Рима.

Первым был найден некрополь Вульчи, одного из самых богатых и значительных городов древней Этрурии. В последующие годы были открыты другие центры этрусской цивилизации – Тарквинии, Черветери, Кьюзи. Позднее археологи отыскали знаменитые гробницы Барберини и Бернардини в Пренесте, потрясшие мир роскошью найденных здесь золотых изделий и тончайших украшений из слоновой кости. Французский археолог Ноэль де Вержер так описывал открытие одной из гробниц: «С последним ударом кирки камень, закрывавший вход в склеп, разлетелся на куски, и при свете наших факелов мы увидели уходящие вглубь своды, чей покой на протяжении двадцати веков не был никем потревожен. Все здесь находилось еще в том самом виде, как в тот давний день, когда склеп был замурован. Античная Этрурия предстала перед нами такой, какой она была во времена своего величия. На погребальных ложах воины в доспехах, казалось, отдыхали от боев, участниками которых им пришло быть – против римлян или наших предков галлов. Очертания тел, одежды, материи, краски были видны несколько минут, затем все исчезло по мере того, как свежий воздух проникал в склеп, где наши мерцающие факелы едва не погасли из-за отсутствия кислорода. Прошлое восстало перед нами и тут же исчезло, подобно сновидению, исчезло, словно для того, чтобы наказать нас за наше дерзкое любопытство… По мере того как эти хрупкие останки превращались в прах, воздух становился более прозрачным. И тогда мы увидели себя в компании других воинов, на этот раз детищ художников Этрурии. Казалось, в колеблющемся свете наших факелов ожили на всех четырех стенах огромные фрески, украшавшие склеп. Они вскоре привлекли все мое внимание, ибо показались мне самым значительным в нашем открытии…»

Об этрусках сохранились очень скудные сведения. Разные причины привели к тому. Многое из того, что писали древние греки и римляне, погибло. Этрусский язык до сих пор остается «тайной за семью печатями», и о содержании тех немногих этрусских текстов, что чудом сохранились, приходится только догадываться. И главное, этрусская цивилизация, которая постепенно раскрывается перед учеными, оказывается настолько непохожей на другие, уже известные, что не приходится удивляться ни множеству ошибок, допущенных при ее описании греками и римлянами, современниками этрусков, ни нашему нынешнему, чрезвычайно замедленному проникновению в этрусские тайны.

Об этрусках упоминали античные и средневековые авторы. Римский император Клавдий написал историю этого народа. В XV веке монах-доминиканец Аннио де Виттербе создал «Историю этрусских древностей», в XVI – ирландец Томас Демпстер выпустил в свет фундаментальный труд, содержащий свод всех сохранившихся от античности сведений об этрусках, перечень и описание известных в то время этрусских древностей. Об этрусках писали ученые XVIII века. Но только после открытий в Тоскане этрусская цивилизация стала объектом серьезных исследований. И все же, несмотря на десятки лет изучения городов и некрополей, сотни научных работ, история этого народа во многом остается загадочной и непонятной.

Вопрос о происхождении этрусков интересовал еще античных авторов. В V в. до н. э., когда слава этрусков еще не закатилась, греческий историк Геродот, которого называют «отцом истории», записал интересные сведения. В одном из произведений он, описывая главным образом столкновения между греками и персами в первой половине V в. до н. э., сообщил много ценных данных о жизни других современных ему народов, и в том числе о малоазийских лидийцах: «…в царствование Атиса, сына Манея, была большая нужда в хлебе по всей Лидии. Вначале лидийцы терпеливо

сносили голод; потом, когда голод не прекращался, они стали измышлять средства против него, причем каждый придумывал свое особое. Тогда-то, говорят они, и были изобретены игры в кубы, в кости, в мяч и другие, кроме шахматной игры; изобретение шахмат лидийцы себе не приписывают. Изобретения эти служили для них средством против голода: один день они играли непрерывно, чтобы не думать о пище, на другой день ели и оставляли игру. Таким способом они жили восемнадцать лет. Однако голод не только не ослабевал, но все усиливался; тогда царь разделил весь народ на две части и бросил жребий с тем, чтобы одной из них остаться на родине, а другой выселиться; царем той части, которая по жребию оставалась на месте, он назначил себя, а над выселявшейся поставил сына своего, по имени Тиррен. Те из них, которым выпал жребий выселиться, отправились в Смирну, соорудили там суда, положили на них нужные им предметы и отплыли отыскивать себе пропитание и местожительство. Миновав многие народы, они прибыли наконец к омбрикам, где основали города и живут до настоящего времени. Вместо лидийцев они стали называться по имени сына того царя, который заставил их выселиться; имя его они присвоили себе, и названы были тирренами».

Так звучит самый древний рассказ античного историка о происхождении этрусков. Геродот считал, что этот народ не принадлежал к местному италийскому населению. Тот факт, что именно Геродот упоминает о происхождении этрусков, сам по себе не является чем-то исключительным и не может служить доказательством исторической достоверности версии греческого историка. В древнее время было принято интересоваться происхождением самых различных явлений. Люди хотели знать, кто основал их город, кто был пра-отцем их народа, кто установил те или иные порядки, и придумывали легендарных героев или объясняли все вмешательством богов. Откуда Геродот почерпнул сведения, которые он излагает? Сам он источника не указывает. Вполне возможно, что он пересказал предание, распространенное в его время.

В древности долгое время господствовала точка зрения, что этруски пришли в Италию с востока. Она подтверждается тем, что практически на протяжении всего античного периода писатели и историки придерживались единого взгляда на происхождение этрусков. Во всех случаях прямым или косвенным источником их сведений был Геродот.

«В этот период в Лидии правили два брата, Лидий и Тиррен; и они после того, как были принуждены к этому неурожаем, бросили жребий, кто из них должен вместе с частью населения покинуть родину. Жребий пал на Тиррена. Он доплыл до Италии и дал земле и ее населению и морю свое имя, которое стало известным и до сих пор сохраняется», – пишет Веллей Патеркул, историк эпохи императора Тиберия (14–37 гг. н. э.).

Корнелий Тацит, живший на рубеже I и II вв. н. э., также использовал сообщение Геродота: «ибо Тиррен и Лид, от царя Атиса рожденные, по причине умножившегося народа разделили его между собою. Лид остался в отеческих землях, а Тиррену предоставлено основать новые селения, и по именам предводителей народ, в Азии поселившийся, наименован Лидянами, а в Италии – Тирренами…»

Лишь Дионисий из малоазийского города Галикарнаса выступил против версии Геродота. Дионисий жил в Риме в конце I в. до н. э., входил во влиятельную литературную группу и оказал большое влияние на литературную деятельность своего времени. Он написал исторический трактат «Римские древности», в котором проанализировал самую древнюю фазу римской истории от основания Рима до его первого столкновения с Карфагеном, когда римское государство впервые выступило на международной арене как серьезный претендент на гегемонию в западной части Средиземноморья.

Дионисий Галикарнасский подробно описал в своем труде легендарный период римской истории. Он стремился доказать, что родословную римского народа следует вести прямо от греков. Этрусков он упоминает поэтому, только рассматривая историю Греции и Рима и сопоставляя параллельные явления, характерные для развития обоих государств. Тем не менее, приводимые им сведения об этрусках, в том числе об их происхождении, до сих пор представляют немалый интерес.

Дионисий отрицает точку зрения Геродота, ибо, утверждает он, у этрусков не было с лидийцами ни общего языка, ни общих богов, законов или традиций. «Поэтому, кажется мне, правы скорее те, кто считает их местным населением, а вовсе не пришельцами». Споря с Геродотом, Дионисий ссылается и на то, что современник Геродота Ксанф, автор четырехтомной «Истории лидийцев», вообще не упоминает об их переселении в Италию. По версии Ксанфа, сына царя Атиса звали вовсе не Тиррен, а Тореб, и он остался в Малой Азии, где владел частью царства своего отца. По имени Тореба его подданные якобы назывались торебяне, а один из малоазийских городов стал именоваться Тореб.

Свидетельство Дионисия представляет особый интерес, потому что Дионисий знал этрусков и мог слышать их речь. Кроме того, он сам происходил из местности, которая считалась прародиной этрусков. Некоторые современные исследователи называют Дионисия Галикарнасского создателем так называемой «этрусской проблемы». Но если бы отрывок из произведения Дионисия и не дошел до нас, «этрусская проблема» все равно возникла бы – своеобразие этрусского языка, этрусского искусства и всей этрусской цивилизации пробуждает интерес к источнику ее зарождения.

Когда ученые стали собирать и анализировать свидетельства античных авторов, которые могли бы пролить свет на происхождение этрусков, их внимание привлекло одно место в произведении Тита Ливия, позволяющее думать, что в древности, возможно, существовала еще одна точка зрения на этот вопрос: «И альпийские племена, бесспорно, тоже по происхождению этруски, особенно ретии, которые, однако, под влиянием окружающей природы одичали до такой степени, что они не сохранили от старых обычаев ничего, кроме языка, но даже и язык они не сумели сохранить без искажения».

Ретия – область, простирающаяся от Боденского озера до Дуная и включающая нынешний Тироль и часть Швейцарии. Отрывок из Ливия не проясняет вопроса и допускает различные толкования. Одно из них заключается в том, что еще в древности считали, что этруски проникли в Италию с севера по суше и что Ретия была своеобразным промежуточным пунктом на их пути. В отличие от предыдущих теорий, это уже гипотеза современных исследователей.

Прошло много столетий, прежде чем мир снова открыл этрусков, а вместе с древностями этого народа и загадку его происхождения. Наибольшее число сторонников вначале имела теория или, скорее, гипотеза о том, что этруски пришли в Италию с севера.

В XVIII и начале XIX века ученые не располагали широкими познаниями об этрусском народе. Стремясь раскрыть тайну его происхождения, они в основном начинали с того места, где обрывались свидетельства Геродота, Дионисия и Ливия. Высказывание Дионисия казалось им достаточно убедительным и поколебало веру в историческую достоверность рассказа знаменитого Геродота, но в то же время не было столь бесспорным, чтобы устранить все сомнения. Поэтому главным источником сведений, к которому обращались при поисках родины этрусков, стал Ливий.

Сторонники его точки зрения подчеркивали два обстоятельства. Первое – это сходство звучания слов «Ретия» и «расенна» – так называли себя этруски. Второе – тот факт, что в придунайской ретийской области были обнаружены надписи, сделанные этрусскими буквами на языке, похожем на язык этрусков. Авторитет Ливия, казалось, возрос еще больше, а теория северного происхождения этрусков, похоже, была доказана.

На самом деле проблема была решена далеко не окончательно, и точка зрения Ливия торжествовала недолго. Ее с самого начала опровергали данные другого античного историка. Им был не кто иной, как Плиний Старший, который пишет, что ретами называли этрусков, которых в IV в. до н. э. вытеснили из долины реки По вторгшиеся туда кельты. Эта гипотеза объясняет и происхождение этрусских находок в придунайской области.

Точка зрения Геродота все же имеет сторонников. Новые открытия как бы помогли Геродоту вновь обрести утраченную репутацию. Один такой спасательный круг был брошен египтологами. В египетских надписях, сделанных в XII в. до н. э., говорится о врагах, приплывших из-за моря и угрожавших тогдашней Египетской империи. Это были «морские народы», обитавшие, по всей вероятности, на островах Эгейского моря или на побережье Малой Азии. Выяснилось, что один из этих народов назывался турша, что имело особое значение для этрускологов: название «турша», встречающееся в египетских надписях, они отождествили с греческим названием этрусков «тиррены» и приписали этрусским мореплавателям неудавшуюся попытку вторжения в Египет.

В 188 году было сделано важное открытие на острове Лемнос в Эгейском море. Французские археологи нашли близ деревни Каминия надгробную стелу, на которой штрихами был изображен воин с копьем и круглым щитом. Рядом с рисунком на стеле была выбита греческими буквами надпись, но не на греческом языке, хотя основное население острова составляли греки. При сравнении текста с этрусскими письменными памятниками было доказано, что язык, на котором он написан, имеет общие черты с этрусским.

Лемносская стела, как и сами этрусские надписи, до сих пор не поддается расшифровке, но возможно, что стела все-таки имеет отношение к этрускам. Может быть, они некоторое время жили на острове, а это значит, что они пришли в Италию из-за моря. Лемнос мог быть временным пристанищем, где этруски останавливались на пути с востока на запад, или даже исходной точкой, откуда начала свое продвижение одна из групп этрусских мореплавателей. Правда, еще нужно доказать, что надпись действительно сделана на этрусском языке.

Теория малоазийского происхождения этрусков получила подтверждение в дальнейшем, когда было обнаружено, что между некоторыми малоазийскими и этрусскими именами существует удивительное сходство.

Современные ученые приводят еще некоторые аргументы в поддержку теории о восточной прародине этрусков: сходство некоторых этрусских захоронений с теми, что были обнаружены на Востоке, в особенности с захоронениями царского дома Лидии; высокое положение женщины в обществе, традиция писать имя матери наравне с именем отца в надгробных надписях, гадания, которые использовались этрусками для толкования воли богов, особенно гадание на внутренностях животных, известное вавилонянам и другим народам Востока.

Но как бы ни интересны были все эти построения, как бы ни убедительны были аргументы, приводимые сторонниками той или иной теории, по мнению некоторых современных этрускологов, проблема происхождения этрусков не самое важное. Главное не в том, пришли ли этруски в Италию и если пришли, то откуда, а в том, как сложился на территории Италии этрусский народ и благодаря чему достиг таких успехов.

В этрусских городах почти не проводились археологические исследования. Все, что осталось от их поселений, в основном покоится в земле. В последующие века на этих местах выросли города или поселения, окруженные плодородными полями. Чтобы вести раскопки, надо сначала выкупить землю. Естественно, что этрускологи предпочли вскрывать другие – лучше сохранившиеся и сулившие больше надежд на успех – объекты, например склепы и целые некрополи, которые были и до сих пор остаются наиболее богатым источником наших знаний о жизни этрусков.

Этрурия не была единым государством. В ней процветали отдельные города-государства, напоминающие полисные образования Греции. Ежегодно представители двенадцати городов Этрурии собирались в храме Вольтумна, который был расположен на территории древних Вольсиний. Здесь представители полисов обсуждали военные и политические вопросы. В этом этрусские города, вероятно, следовали примеру союза двенадцати греческих городов в Малой Азии. На протяжении столетий ситуация менялась, тот или иной этрусский город достигал расцвета или, напротив, приходил в упадок. Политическое лидерство переходило от города к городу. Связь между этрусскими государствами должна была быть прежде всего религиозной; можно предположить, что, подобно грекам, собиравшимся в Дельфах или Олимпии для проведения общегреческих празднеств, этруски также собирались в Вольсиниях, чтобы принять участие в играх и большой ярмарке, а представители городов-государств обменивались здесь мнениями и вырабатывали планы общих действий. На этих собраниях избирались некие общеэтрусские официальные лица. Некогда здесь, возможно, выбирали и царя, а позднее жрецов.

Вряд ли между этрусскими полисами существовало такое острое соперничество, какое бытовало между греческими городами-государствами, но они все же с трудом объединялись для совместных действий. В большинстве войн этрусские полисы сражались в одиночку или же заключали временные союзы с другими государствами, независимо друг от друга вступали в соглашения с Римом, заключая с ним перемирия. Можно сказать, что этрусские полисы образовывали свободную конфедерацию независимых городов-государств, связанных религиозными узами, общим языком и в некоторых случаях обоюдными интересами.

Хотя в античных источниках и упоминается двенадцать городов Этрурии, точный список этих городов неизвестен. Скорее всего, он не оставался постоянным на протяжении столетий. В этот список могли входить Цере, Тарквинии, Вульчи, Рузеллы, Ветулония, Вольсинии, Клузий, Перузия, Кортона, Арретий и Волатерры, а когда пали Вейи, их место заняла Популония.

Римляне переняли некоторые наиболее яркие этрусские традиции, включая инсигнии – символы царской власти, которые впоследствии стали символами римских магистратов. По утверждению Ливия, принимая царский сан от двенадцати ликторов, Ромул следовал этрусским традициям. После установления республики у жрецов-ликторов появились фасции – пучки прутьев с воткнутыми в них топориками, которые они несли перед консулами. Дионисий Галикарнасский рассказывает, как Луций Тарквиний Старший одержал победу над этрусками и те преподнесли ему символы царской власти – «золотую корону, трон из слоновой кости, скипетр с орлом на набалдашнике, пурпурную тунику, украшенную золотом, и расшитую пурпурную мантию». Археологические раскопки наглядно подтверждают, что этруски в самом деле использовали многие из приписываемых им регалий.

Из рассказов античных авторов известно, что закладка города была для этрусков не только технической проблемой. Их мировоззрение основывалось на представлении, что жизнь человека предопределена богами. Поэтому прежде всего они стремились узнать волю неба по полету птиц. Затем определялось священное место – центр города, по-латыни mundus. Через него проводились две главные оси, одна с востока на запад – decumanus, вторая с севера на юг – cardo. Впоследствии эту традицию унаследовали римляне. Этот обычай описан с весьма интересными подробностями составителем словарей римлянином Фестом, жившим во II в. н. э.

Основатель города, покрыв голову углом платка, прокладывал плугом с бронзовым лемехом вокруг территории будущего города борозду. Поднятый пласт земли должен был лечь внутрь круга, чтобы в будущий город текло богатство. Плуг тянули бык и нетель. Бык – с внешней стороны круга, чтобы город был сильным по отношению к внешним врагам, нетель, как символ будущего изобилия в городе, – с внутренней. Борозда в представлении людей того времени играла ту же роль, что и крепкие стены. Она разделяла два мира – тот, что находился под защитой богов, и тот, который был ее лишен. Однако спустя короткое время жители города, как правило, уже обносили очерченный круг не только символической, но и настоящей стеной. Если верить легенде, точно так же был основан и Рим.

Когда археологи заинтересовались ранними этрусскими городами, они были удивлены тем, что планировка многих из них не соответствует идеальным принципам градостроительства. Обнаружилось, что эти города застраивались хаотично, а многочисленные изгибы и повороты их улиц обусловлены рельефом местности. Лишь в городах, основанных позже, около VI–V вв. до н. э., стала применяться строгая планировка с системой взаимоперпендикулярных улиц и кварталов. В тот период эти принципы применялись не только в Этрурии, но и во всем цивилизованном Средиземноморье, и пальма первенства в этой области принадлежит совсем не этрускам. Однако римляне считали, что планированное градостроительство – заслуга этрусков.

Шахматный принцип планировки был применен при строительстве этрусского города, заложенного в VI в. до н. э. Это город Миса недалеко от Болоньи, и просуществовал он недолго. Уже в IV в. до н. э. на него напали кельты. Судьба обошлась с жителями города безжалостно, но для археологов это обернулось удачей. Они обнаружили настоящий этрусский город, в котором внезапно оборвалась жизнь, и поэтому все, что дошло до нас, сохранилось в первозданном виде. На Мису не повлияли последующие исторические перемены, перестройка и расширение города – это были этрусские Помпеи.

Перед глазами археологов предстали остатки небольшого поселения, расположенного на важном торговом пути. Главные улицы Мисы были на удивление широкими – с мостовой и тротуарами они достигали 1 метров. Параллельно и перпендикулярно им тянулись более узкие улочки. От стоявших когда-то вдоль них домов сохранились каменные фундаменты. Остальные строительные материалы – дерево и необожженный кирпич – оказались менее долговечными. Над городом возвышался акрополь, в котором нашли остатки храмов и алтарей. Улицы, по всей вероятности, были мощеные, и город имел свою кана лизационную сеть. По аналогии с Марцаботто можно представить себе систему обеспечения города питьевой водой. В акрополе, вблизи от источника, находился крытый водный резервуар из туфа. От него отходили четыре трубопровода, также выложенные туфом. Трубопровод, по которому вода из резервуара поступала в город, удалось обнаружить сравнительно недавно – в 1954 году, хотя отдельные его части были найдены раньше. Трубы сделаны из терракоты, один их конец немного шире, другой – у же, так что они вставляются один в другой.

В Этрурии были не только свои Помпеи, но и своя Венеция – расположенный неподалеку от Мисы город Спина. Об этом крупном городе-порте на Адриатическом море упоминали многие источники, например, Страбон подробно описал местность, где он располагался. Но раскопки 1922 года в предполагаемых окрестностях Спины не дали результатов. Обнаружить город не удалось.

В 1954 году итальянские археологи Н. Альфиери и П. Е. Ариас обнаружили в этом районе множество захоронений и на этом основании заключили, что Спина находится недалеко, но определить точное местоположение города на побережье, изрезанном лагунами, было трудно.

В свое время стало известно, что христианский храм Девы Марии, построенный в VI в. н. э., расположен на месте языческого святилища. Оно находилось вблизи одного из рукавов реки По, названного Старая По. Это важное для этрускологов сообщение, однако, надо было проверить, прежде чем начинать раскопки. Археологи засели за архивы, и действительно в 1956 году им удалось найти документ, который подтвердил эти сведения.

Кроме того, Альфиери и Ариас воспользовались данными аэрофотосъемки. Она дала неожиданные результаты. На фотографиях запечатлелся древний канал длиной 3 километра и шириной 30 метров, который соединял Спину с морем. В соответствии с градостроительными принципами этрусков канал был сориентирован с востока на запад, а часть его представляла собой decumanus Спины. Параллельно и перпендикулярно главному шли более узкие каналы. Так археологи узнали, что Спина была городом каналов. Ее дома строились на сваях, а жители передвигались по воде.

Значение Спины как порта особенно возросло во второй половине V в. до н. э., после того как сиракузцы разгромили этрусков в Тирренском море и фактически закрыли им туда доступ. В Спину корабли доставляли из Аттики керамические изделия, а из Спины вывозили главным образом зерно, выращенное в долине По, янтарь, поступавший с севера, и другие товары.

Порт находился на перекрестке дорог, соединявших Этрурию с Грецией. Греки занимали в Спине не менее влиятельное положение, чем знатные этруски. Об этом говорят богатые греческие могилы. В некрополе города можно встретить и бедные могилы, и роскошные склепы, не оставляющие сомнений в том, что в них захоронены богачи. Спина, город с очень пестрым населением, как и любой морской порт, рассказала о себе еще далеко не все. Некоторые археологи считают, что именно здесь, где существовала греко-этрусская среда, скорее всего, может быть найдена греко-этрусская двуязычная надпись, которая даст ключ к расшифровке этрусского языка.

Раскапывая остатки этрусских городов, археологи находят «города без домов». По остаткам фундаментов бывших строений очень трудно судить о том, как выглядел этрусский дом. Тем не менее, некоторое представление о нем составить можно. Путеводителем при этом служит форма склепов: многие из них строились по аналогии со зданием, которое человек занимал при жизни, но были намного прочнее. Кроме того, в этрусских захоронениях встречаются урны, по виду напоминающие дома или хижины. Некоторые из них имеют двухскатную крышку, в которой сделано отверстие. Такое же отверстие встречается и в некоторых склепах. Это не что иное, как копия окна в крыше жилищ, через которое в центральное помещение проникал свет и стекала дождевая вода в бассейн, устроенный в полу. Конструкция крыши с отверстием в ней была не простой, ее подсказал, очевидно, многолетний опыт. Этруски, ценившие воду, сумели найти оптимальное решение, которое заимствовали и римляне.

Судя по всему, немало элементов римских домов унаследовано от этрусков. Это тоже помогает реконструировать этрусское жилище. Если положить рядом планы этрусского склепа и римского дома, то в глаза бросится разительное сходство между ними. Это относится, например, к склепу, который был обнаружен в середине прошлого века недалеко от Перузии. Он довольно большой, к каменным входным дверям ведут крутые ступени. Сразу за входом находится самое просторное помещение, которое напоминает римский двор-атрий. По правую и левую стороны от центрального зала расположены комнаты меньшего размера – точно так же, как по бокам атриев в жилых домах. Атрий гробницы ведет в таблинум. В римских и этрусских домах таблинум был комнатой главы семейства. В таблинуме гробницы стояла урна Арнта Велимны, главы многочисленного рода Велимнов – Волумниев. Рядом находились урны других членов его семьи. Склеп Волумниев, относящийся к III в. до н. э., – точная копия жилого дома.

Благодаря находкам из этрусских склепов нам известна также и обстановка этрусского дома. В Клузии была даже найдена коллекция миниатюрной посуды, которой пользовались этрусские хозяйки.

Мебель у этрусков была простая и состояла, как правило, из немногих предметов. Для сна служили лежанки. Но ими с успехом пользовались и во время трапез: этруски возлежали на них, опираясь на один локоть, а пищу брали с низких прямоугольных столиков на трех ножках. Кроме того, были распространены и более высокие столы на четырех ножках. Полагают, что этруски пользовались креслами. Во всяком случае, кресла из терракоты и бронзы встречаются в могилах клузийского некрополя. На них стояли канопы – урны в форме человеческого тела. В нескольких могилах обнаружены каменные кресла, но при жизни этруски, скорее всего, сидели на плетеных креслах. Позже их сменили легкие греческие сиденья. Платяного шкафа в этрусском доме не найдешь – в то время одежду хранили в сундуках. Из предметов домашнего обихода тогда больше всего ценили не мебель, а подсвечники, треножники, жаровни, нередко представлявшие собой настоящие произведения искусства.

Мы знаем также, как этруски одевались. Источником этих сведений являются произведения этрусских скульпторов, а также фрески на стенах могил. Мужское платье довершал короткий плащ, надевавшийся через голову. Он ниспадал с левого плеча, оставляя правое открытым. На рисунке, относящемся к VI в. до н. э., в такой плащ – тебенну – одет царь. Тебенна, обычно пурпурная, по краям была отделана вышивкой. От этрусков этот предмет одежды заимствовали римляне. У них тебенну носили жрецы и воины. Значительно больше в Риме была распространена удлиненная тебенна – тога.

Женщины носили свободно ниспадающие льняные туники. Туника, состоявшая из двух частей, скалывалась на плече. Рукава были не обязательны. Поверх туники, ниспадавшей многочисленными складками, – часто ее перехватывал пояс, – накидывали белый плащ. Наряду с повседневной одеждой существовали и более изысканные наряды. На этрусских фресках изображены танцовщики и музыканты в ярких платьях, поражающих своими линиями и покроем. Возможно, однако, что это были специальные туалеты, предназначенные для особо торжественных случаев. Что касается обуви, то тут этруски имели довольно большой выбор. Они могли, например, носить кожаные остроносые туфли, перепоясанные ремешками, кожаные или матерчатые сапоги с вышивкой, шнуровавшиеся спереди, сандалии без каблука, иногда на деревянной подошве.

Скульптурное надгробие знатного этруска. IV в. до н. э.

Этруски любили роскошь. Знать наслаждалась ею не только в домашней обстановке, но даже и в военных лагерях. Вот что говорит об этом Дионисий: «Вкусы у тирренов самые изысканные, они всюду носят с собой не только необходимые им вещи, но также и драгоценные предметы разного рода, предназначенные для удовольствия и роскоши». А вот оценка этрусков, прозвучавшая из уст Диодора, жившего в I в. до н. э. «Этруски, – писал он, – утратили доблестную стойкость, столь высоко ценимую ранее, а вследствие своего пристрастия к пиршествам и изнеженным удовольствиям они лишились славы, которую их предки завоевали на поле брани».

Украшения очень любили богатые женщины. Раскопки говорят не только об их изысканном вкусе, но и о невоздержанности некоторых из них, кичившихся многочисленными драгоценностями. Например, тело Лартии, похороненной в цере, в могиле, названной по имени нашедших ее Реголини и Галасси, было в буквальном смысле слова завернуто в золотые и серебряные украшения. В одной из гробниц в Марсильяне найдена очень красивая золотая пряжка, украшенная уточками, меандровыми узорами и парой золотых львят. Много драгоценностей, особенно пряжек, найдено и в Ветулонии. Во многих видах ремесел этруски были непревзойденными мастерами.

Если погребения этрусских женщин так богаты, то какое же положение занимали женщины в обществе?

Этрускологи сходятся во мнении, что главой этрусской семьи, как и римской, был мужчина. Однако этрусские женщины, в отличие от римлянок и гречанок, пользовались в семье большим авторитетом и принимали активное участие в общественной деятельности. Поведение этрусских женщин даже вызывало сомнение в их нравственности – настолько оно отличалось от привычек других представительниц слабого пола античности, интересы которых в основном ограничивались семьей и домом. Аристотель, ссылаясь на утверждения историка Феопомпа, обвиняет этрусских женщин в том, что они пировали вместе с мужчинами, лежа под одним плащом. Вспомним Лартию, погребенную в гробнице Реголини – Галасси в середине VII в. до н. э.; для нее в гробнице было отведено почетное место. Римские авторы записали несколько историй об этрусских женщинах – в основном это жены знатных этрусков Тарквиниев. Римлянам чрезвычайно трудно было представить себе поведение женщин, настолько расходившееся с их собственными представлениями о морали.

Танаквиль, этрусская высокорожденная особа, супруга Луция Тарквиния Старшего, была весьма искусна в толковании предзнаменований и предсказала своему мужу блестящее будущее. После смерти супруга она отстранила своего сына от власти с тем, чтобы царем стал ее зять, Сервий Туллий. Истории, рассказанные о молодых Тарквиниях и их женах, поистине удивительны. Жена Тарквиния Великолепного, упрямая и жестокая Туллия, не только направила свою колесницу на Форум, переехав при этом тело своего мертвого отца, но и первая провозгласила Тарквиния Великолепного царем.

Отличия в нравах этрусских и римских женщин видны и из рассказа-легенды Тита Ливия. Ливий повествует о событии, которое произошло в тот период, когда Римом правил этрусский царь Тарквиний Гордый. Под его предводительством римляне пытались овладеть городом Ардеи. Сначала им это не удалось, и они приступили к длительной осаде. Во время осады, как рассказывает Ливий, царские сыновья устраивали пиршества и попойки. На одном из таких сборищ у Тарквиния Коллатина разговор зашел о женах. Каждый стал хвалить свою супругу. Тарквиний Коллатин сказал, что не нужно лишних слов, и предложил всем убедиться, что его жена Лукреция лучше остальных. Мужчины, не долго думая, повскакивали на коней и в ту же ночь домчались до города, где оставались их жены. Они обнаружили, что Лукреция сидит дома и прядет, а ее невестки проводят время в обществе, наслаждаясь роскошными трапезами. По рассказу Ливия, самой достойной оказалась Лукреция, в образе которой воплощен римский идеал женщины и жены. Но среди этих женщин Лукреция была единственной римлянкой, в жилах жен других Тарквиниев текла этрусская кровь. Об этой важной подробности Ливий умалчивает.

То, что этрусские женщины пользовались в обществе относительной свободой, хорошо видно из настенных росписей в гробницах. Женщины изображались обедающими со своими супругами (при этом чета возлежала на одном ложе), они нередко присутствовали на играх, занимая иногда почетные места. Подобные вольности шокировали греков, которые не уставали рассказывать самые непристойные анекдоты об этрусской распущенности. Античный автор Феопомп, славившийся своим злоязычием, рассказывал о прекрасных этрусских женщинах, выполнявших упражнения обнаженными. Они обедали с мужчинами, которые не являлись их мужьями, были невоздержанны в употреблении крепких напитков и столь неразборчивы в связях, что производили на свет детей, не зная при этом, кто является отцом. Этрусские мужчины, по Феопомпу, не стыдились совершать половые акты публично, открыто вступали и в гомосексуальные отношения. Плавт также писал, что этрусские женщины не стыдятся зарабатывать себе приданое проституцией. Однако дошедшие до нас этрусские памятники свидетельствуют о том, что обвинения Феопомпа не более чем пересказ сплетен. Надгробные надписи полны гордости за семью, а изваяния любящих пар на саркофагах олицетворяют чистый идеал супружеской любви.

Каков был истинный идеал этрусской женщины, мы не знаем. Известно лишь, как представляли себе совершенную женщину римляне: pudica, lanifica, domiseda, т. е. она должна была быть целомудренной, уметь ткать, сидеть дома. Естественно, многие римлянки восставали против этого шаблона. Из «Жизнеописания императора Августа» Светония мы знаем, что Август носил одежду, которую ему изготовила жена Ливия вместе с дочерью Юлией и внучкой, тоже Юлией. Но обе Юлии охотнее пряли и ткали, чем исполняли обет целомудрия. Августу, который очень ценил в семье добропорядочность, не оставалось ничего иного, как в конце концов выгнать обеих.

Известно, что принимались меры, направленные на ограничение свободы нравов римских женщин. Тот же император Август разрешал замужним римлянкам смотреть сражения гладиаторов только с верхних ярусов. На состязания атлетов их вовсе не допускали. А гречанки? За исключением жрицы богини Деметры они не имели права принимать участия в олимпийских играх. Этрусским же женщинам не возбранялось участвовать в играх и танцах. Роскошно одетые, они могли присутствовать на всех состязаниях и даже исполнять роль распорядителя.

Развлекающимися и пирующими с мужчинами этрусские женщины изображены и на стенных фресках в склепах. На фресках более позднего периода они, правда, помещены сзади мужчин и едят сидя, видимо научившись у римлянок скромности.

Этрусских женщин нельзя было запереть в четырех стенах дома. Влиятельных представительниц аристократических семей привлекала общественная деятельность. На этом поприще они могли проявить инициативу и оказаться в гуще событий. Сохранились предания о том, как женщины решали судьбу общества.

Атлеты. Фрески из Гробницы Колесниц в Тарквиниях

Одно из них – легенда о Танаквиль, жене этрусского царя Тарквиния Приска. Он стал римским царем благодаря своей жене. Однако Танаквиль была не только тщеславна. Предание приписывает ей и другие качества. Как многие этруски, она умела толковать предзнаменования и воспользовалась этим искусством в своих интересах. Однажды у Сервия Туллия, грудного ребенка рабыни из Тарквинийского дворца, загорелась голова. Поднялся крик, все бросились тушить пламя, но Танаквиль, привлеченная шумом, распорядилась, чтобы никто не касался ребенка, пока он сам не проснется. И действительно, как только младенец открыл глаза, сверхъестественное знамение исчезло. Танаквиль тайно сообщила своему мужу, царю Тарквинию, что этот мальчик станет его преемником. Они взяли его на воспитание и, когда он вырос, обручили со своей дочерью, показав тем самым, что прочат юношу в наследники трона. Предсказание Танаквиль сбылось, причем она активно содействовала этому: когда Тарквиний Приск был убит своими врагами, жаждавшими власти, она помогла Сервию Туллию занять престол.

В римской среде некоторые влиятельные женщины этрусского происхождения сохранили энергию и привычки, присущие миру этрусков. Этрусская кровь проявляла себя спустя столетия и после упадка могущества этрусков. Одна из таких женщин, Ургулания, пользовалась влиянием при императорском дворе. Дружба с императрицей Ливией, женой Августа, вознесла ее, по словам Тацита, «выше законов… Впрочем, сила Ургулании столь была безмерна, что когда в сенате по одному делу нужно было ее свидетельство, то она в сенат прийти отказалась, и для его получения послан был к ней претор…» Решительность эта влиятельная женщина проявила, например, в таком случае. Как пишет Тацит, ее внук, претор Плавт Сильваний, убил свою жену Апронию, но перед императором утверждал, что спал и ничего не помнит и что Апрония сама себя убила. Император Тиберий этой выдумке не поверил и пришел к убеждению в виновности Плавта. Его ждало суровое наказание. Однако решительная бабушка послала внуку кинжал, чтобы он покончил с собой и избежал судебного преследования.

Кстати, родственные связи этой семьи довольно интересны. Сын Ургулании женился на Лартии, женщине этрусского происхождения. Примеру отца последовали сыновья. Уже упомянутый М. Плавт Сильваний женился на Апронии – девушке с этрусским именем. Другой внук Ургулании, П. Плавт Сильваний, был женат на Вибии, предки которой также были этрусками. У Ургулании оставалось еще двое внуков – Авл Плавт Ургуланий и девочка Ургуланила, которую Ургулания выдала замуж не за этруска, а за будущего императора Клавдия, увлекавшегося этрусской историей. Вполне возможно, что эта полуримская, полуэтрусская атмосфера в семье и побуждала Клавдия проявлять интерес к истории этрусков.

Видное положение этрусских женщин в семье и их активное участие в общественной жизни породили точку зрения, будто этрусское общество было матриархальным. Впрочем, надгробных надписей, в которых родословная этрусков велась по материнской линии, немного. И если рядом с именем умершего стоит имя его матери, то, как правило, приводится и имя отца. И стоит оно перед материнским именем. Пояснить эту двойственность можно тем, что такие надписи встречаются, в основном, в III и II вв. до н. э., то есть в тот период, когда этруски потеряли уже все или почти все и подчинились Риму. Этрусская аристократия стремилась сохранить и выставить напоказ привилегии, которыми она еще пользовалась, и с этой целью действовала так же, как во все времена поступали представители аристократических семей: подчеркивала чистоту этрусской крови. Именно этим можно объяснить этрусский обычай указывать на происхождение и по отцовской, и по материнской линиям. А в труде Геродота есть замечание о малоазийских ликийцах из Анатолии: «Они называют себя по матерям, а не по отцам. Если вы спросите мужчину, кто он, он ответит, назвав свою мать и мать своей матери». Греческий историк Феопомп нечто подобное говорил и об этрусках – они якобы имели общих жен и их дети не знали отцов. Эти сообщения особенно подчеркивают сторонники восточного происхождения этрусков.

Этруски были истинными жизнелюбами. Они предавались всем возможным жизненным удовольствиям, в том числе общественным играм. И в этом этруски нашли верных учеников и последователей в лице римлян, которые интересовались играми, если верить преданию, еще во времена основания Вечного города.

Когда Луций Тарквиний Старший пожелал провести игры в Риме куда более торжественно, чем его предшественники, он повелел возвести деревянные трибуны для публики, которую развлекали «лошади и кулачные борцы, выписанные из Этрурии». Подобные деревянные трибуны можно увидеть на росписях гробницы Колесниц в Тарквинии: группы мужчин и женщин сидят на скамьях, защищенных от непогоды навесом, в то время как на арене внизу разворачиваются состязания. Некоторых лошадей еще только запрягают, три колесницы уже готовы, и их проводят мимо трибун. Одна роспись гробницы из Клузии показывает возничего, сброшенного с колесницы, а в гробнице Олимпийских игр в Тарквинии изображена упавшая лошадь. Ее ноги запутались в вожжах, а возничий с кнутом в руке оглядывается назад, чтобы оценить расстояние, отделяющее его от соперника. В античных источниках встречается короткое упоминание о гонках колесниц в Вейях. Тарквиний Гордый заказал мастерам этого города терракотовую колесницу, запряженную четверкой лошадей, предназначенную для установки на крыше нового великолепного храма в Риме. Скульпторы из города Вейи выполнили заказ, но когда терракотовое изваяние уже было в печи, оно вдруг раздулось и затвердело так странно, что мастера, испугавшись, незамедлительно позвали прорицателей. Слава ждет того, сказали те, кто будет владеть этой колесницей. Услышав это, жители Вей решили не отправлять терракотовую колесницу в Рим, и вскоре после этого в городе состоялись гонки колесниц, призом в которых и было терракотовое изваяние. Победителем вышел возничий знатного происхождения. Получив приз, возничий уже выводил своих лошадей с арены, когда они вдруг взвились на дыбы и понесли, не останавливаясь, до самого Рима и Капитолийского холма. Это предзнаменование убедило жителей города Вейи передать терракотовую колесницу в Рим, и все, что было предсказано прорицателями, сбылось.

На арене, изображенной на стенах гробницы Колесниц, происходят другие состязания. Вот кулачные бойцы, кисти их рук защищены ремешками. Один атлет сгибает колено, другой готовится к прыжку, ждут своей очереди метатели дисков, прочие атлеты готовятся к гонке или к исполнению танца. На других изображениях – конские скачки и состязания в ходьбе, метании копья и по прыжкам в длину, выполняемых в греческой манере – с грузами в каждой руке. Все эти виды легкоатлетических соревнований пришли из Греции.

Наглядно рассказывают об играх фрески на стенах одной из этрусских могил в Тарквиниях – «Склепа авгуров», названной так потому, что на ее стенах изображены две фигуры, которые исследователи принимают за авгуров – предсказателей будущего, угадывавших волю богов по полету птиц. Фигуры стоят по разным сторонам закрытой двери, их жесты можно истолковать как ритуальные. В том, что это, скорее всего, авгуры, нас убеждают нарисованные в нескольких местах птицы.

Фрески «Склепа авгуров» открывают жестокие обычаи этрусков, которые соблюдались в первую очередь при похоронах знати. В честь умершего обычно проводились бои, чаще всего между пленными. Это была кровавая борьба не на жизнь, а на смерть, с применением различных садистских приемов.

На одной фреске показана наиболее жестокая сцена: полукомичный, полудемонический человек по имени Ферсу в фантастическом наряде, с уродливой маской на лице следит за кровопролитной схваткой собаки с человеком. Борющийся обнажен, но голова его закутана тканью или кожей, так что он должен вслепую биться с разъяренным голодным псом. Правда, он вооружен палкой, но пользоваться ею может лишь ограниченно, так как она обмотана веревкой, которая захлестнута петлей вокруг его левой ноги. Один конец веревки привязан к запястью его правой руки, которой он сжимает палку, другой держит в руке Ферсу. Сражающийся может сам себя повалить на землю, если слишком сильно дернет за веревку, обмотанную вокруг ноги. В другой руке Ферсу держит еще одну веревку, привязанную к шее собаки, и может подстегивать, раздражать пса, если тот успокоится. Ферсу, таким образом, выступает в роли кровавого дирижера, который обеспечивает зрителям более длительное и острое зрелище.

Этруски также выполняли ритуал, или упражнение, которое впоследствии было перенято римлянами, назвавшими его Троянской игрой; они и придумали историю, связавшую ритуал с древней Троей. Этрусская ваза VII в. до н. э. украшена изображением лабиринта, помеченного словом truia. Точное значение этого слова неизвестно – оно может означать танец вооруженных воинов или место, где он исполнялся. Из лабиринта на изображении выходят вооруженные танцоры и два всадника. Возможно, танец этот был связан с умением владеть оружием и искусством верховой езды.

Наряду с легкоатлетическими состязаниями были и другие, подобные тем, что изображены на росписях гробницы Жонглеров в Тарквинии или гробницы Обезьяны в Клузии. Главная фигура на рисунках – тот, для кого и сооружена гробница. Он наблюдает за представлением, устроенным в его честь. Гробница Обезьяны названа так по изображению маленькой обезьянки, сидящей на дереве с цепью на шее. Другой рисунок изображает сидящую на высоком стуле женщину в накидке, ее ноги стоят на скамеечке, а над головой она держит зонтик. Женщина наблюдает за состязаниями девушки-жонглера и человека ростом с младенца, но с бородой – вероятно, комического актера. На изображении же в гробнице Жонглеров девушка балансирует с зажженной жаровней для благовоний на голове, а юноша стоит наготове с диском или мячом в руках. Они исполняют свой номер под аккомпанемент флейтиста, под эту же музыку танцует женщина в яркой одежде и с нарумяненными щеками.

Упряжка лошадей. Фреска VI в до н. э., Кьюзи

Этрусские мужчины проводили много времени, охотясь на диких зверей, которые в Этрурии водились в изобилии. Художники часто изображали сцену погони за оленем или кабаном, зайцем или птицей, при этом охотники могли быть как пешими, так и конными, а помогала им свора собак. На оленей охотились с луками, кабанов травили собаками, забивали копьями, а иногда и топорами. Зайцев преследовали с собаками и забивали толстыми палками, а птиц сбивали камнями, пущенными из пращи. Закрепленные на шестах сети служили ловушками и для загнанной дичи. Кстати, вот любопытный способ загона зверей в расставленные сети: «Говорят, что в Этрурии наряду с обычными способами охоты на кабанов и оленей, при которых используются сети и собаки, применяется и другой, куда более успешный метод – в качестве приманки используется музыка. Сети натянуты, и ловушки расставлены. И вот появляется музыкант, играющий на свирели. Он старается избегать громких и резких звуков, его свирель издает самые нежные мелодии, на которые она способна. В тишине волшебные звуки разносятся по лесу, долетая до горных вершин, проникая в ущелья и заросли, во все звериные норы и гнезда. Сначала, когда звуки музыки долетают до них, звери пугаются, но затем они невольно поддаются очарованию свирели. Околдованные музыкой, звери покидают своих детенышей и свои логова. Дикие животные тирренских лесов, привлеченные певучими звуками свирели, постепенно подходят все ближе и ближе к охотникам, пока не попадутся в расставленные тенета».

Росписи показывают различные этрусские занятия. На фреске «Склеп охоты и рыбной ловли» можно увидеть этрусков на берегу моря. Вот мальчик карабкается на поросший травой холм, а другой в это время ныряет в море. Вот мужчины ловят рыбу. На волнах качаются маленькие весельные лодки, а кормчие крепко сжимают рулевые весла. На одной лодке мужчина целится копьем в рыбу, на другой – мальчик бросает в воду леску с крючком. Это был не единственный метод рыбной ловли, известный в Этрурии. Мальчик, изображенный на оборотной стороне зеркала, в одной руке держит удочку, а в другой – только что пойманную рыбу. Другая сцена показывает возвращение охотников в удачный день: впереди бегут собаки, за ними следуют верхом охотники, за охотниками идут слуги, несущие на шестах добытую дичь.

Этрусские пиршества иногда проводились под открытым небом. Об этом можно судить по изображенным в некоторых гробницах ярким навесам, защищающим пирующих от непогоды. Пиры были не только частью погребальных ритуалов, но и неотъемлемым элементом общественной жизни. Вот что говорит об этом Диодор: «…дважды в день они [этруски] накрывали великолепные столы, на которых было все для роскошного пиршества, ставили ярко расписанные ложа и серебряные чаши разного рода, тут же присутствовало немалое количество слуг…» Обычай устраивать пиршества дважды в день казался грекам столь же странным, как и присутствие на ужинах жен пирующих. На настенных росписях женщины либо возлежат на одном ложе с супругами, либо сидят возле ложа своих мужей. Этруски, подобно грекам, ели руками. Столы уставлялись яствами, рядом располагались пиршественные ложа, а глиняные сосуды и бронзовые жаровни стояли на буфетах, залы освещались свечами в бронзовых канделябрах.

Когда присутствовало большое количество пирующих, мальчики-слуги торопились добавить вина в чаши гостей, снуя между ними со своими кувшинами. Музыка и танцы – неотъемлемая часть пира, а под ложами видны собаки, кошки и птицы, подбирающие крошки. Вся сцена наполнена веселым оживлением, несмотря на то, что она изображена на стене гробницы.

На пирах играли в коттабос – археологами найдены бронзовые подставки, которые использовались для этой игры. Они имели тяжелое круглое основание и тонкий вертикальный стержень высотой около двух метров. Большой диск фиксировался примерно на середине шеста, а второй, меньший по размеру, балансировал на верхушке. целью этой застольной игры было вылить остатки из чаши с вином так, чтобы они попали в верхний диск, заставив его упасть на нижний. На одной из этрусских чаш мы видим менаду, меняющую диск на шесте коттабоса, в то время как Бахус, уже изрядно захмелевший, наблюдает за ней.

Этруски играли и в кости, а кроме того, кости могли использоваться для предсказаний. Обычно игральные кости помечались точками, как и современные, но на одной паре есть этрусские слова – это названия первых шести цифр. Модель игровой доски, вместе с маленьким мешочком, в котором хранились кости или фишки, изображена на стене гробницы Рельефов. Зеркало из Палестрины показывает, как использовалась эта доска. Молодой человек и женщина сидят в помещении, перед ними лежит доска с отчетливо видимыми параллельными линиями. Короткий разговор записан рядом с ними на архаической латыни. «Думаю, что я выиграю», – говорит молодая женщина, а юноша отвечает: «Надеюсь!»

Одной из характерных особенностей этрусков, которую особо отмечали античные писатели, была их любовь к музыке. Этрускам или лидийцам приписывалось изобретение военной трубы. У них было несколько разновидностей бронзовых инструментов, которые использовались при торжественных шествиях или выпасе стада. Особенно же славились этруски своим пристрастием к игре на флейте. Флейтист – одна из наиболее часто встречающихся фигур на этрусских изображениях. Эти музыканты появлялись на религиозных празднествах, военных парадах, на играх, пирах, на кухне и якобы умели очаровывать своей игрой даже животных, выманивая их из нор. Греки говорили, что этруски занимались кулачными боями, месили тесто и даже секли своих слуг под звуки флейты.

Излюбленный тип флейты у этрусков имел две трубки. Флейтисты часто изображались в форбеях – полосках кожи или ткани, прикреплявших мундштук ко рту музыканта. Известны были и флейты с одной трубкой, подобные современным. Иногда можно увидеть флейты Пана, с ними, как правило, изображались сатиры или сирены. Часто флейте аккомпанировала лира. Форма лиры менялась на протяжении столетий, но, как правило, этот инструмент имел семь или более струн, по которым ударяли плектроном, удерживаемым в правой руке. Иногда флейтисты и музыканты, игравшие на лире, танцевали под свою собственную музыку, но чаще всего приглашались другие танцоры, которые могли держать в руках инструменты, подобные кастаньетам.

На играх исполнялись воинственные танцы. Хотя мы не знаем ни мелодий, ни ритма, есть предположение, что размер был трехдольным, то есть танцевали нечто вроде трипудия, танца, исполнявшегося жрецами одной из древних коллегий Рима. Характерным элементом этого танца был троекратный удар ногой о землю.

Источники донесли до нас рассказ о событиях 364 г. до н. э. в Риме. В том году разразилась чума, и когда все жертвы были принесены, но избавления от напасти не последовало, из Этрурии пригласили артистов, которые должны были смилостивить богов с помощью сакральных танцев. «Без песен, даже не имитируя действия певцов, артисты, вызванные из Этрурии, танцевали под мелодии флейтистов, и движения их были грациозны. Молодые римляне стали подражать им и впоследствии стали называться гистрионами (от этрусского слова «истер» – актер)». Гистрионы из Рима сопровождали свои представления песнями. Странно, однако, что сами этруски, судя по всему, не пели даже под аккомпанемент лиры, как это было принято у греков. Нет ни одного изображения этрусских певцов.

Древние авторы утверждают, что высокого уровня этруски достигли и в искусстве врачевания, что даже нашло отражение в намного переживших саму этрусскую цивилизацию античных пословицах и поговорках. Известно, что этруски знали целебные свойства источников и некоторых растений. Теофраст, греческий ученый, живший в IV–III вв. до н. э., в сочинении о растениях пишет: «…народ этрусков – это народ, знающий лекарства». Римский историк Марциан Капелла, живший в IV–V вв. н. э., подтверждает это мнение: «Этрурия, прославленная открытием лекарств». Этрусские произведения изобразительного искусства дают представление о том, как хорошо их авторам была известна анатомия человека.

В развалинах храмов, а также в специальных ямах рядом с ними было обнаружено множество глиняных, мраморных и бронзовых моделей – так называемых вотивов – рук, ушей, ног, а также внутренних орга нов животных и человека. Этруски приносили эти изображения в жертву божествам, заботящимся о здоровье людей и животных, и просили их помощи, чтобы излечиться от болезни или сохранить от падежа скот, а также благодарили за выздоровление. Вотивы прикреплялись к стенам в святилищах. Когда на стенах больше не оставалось места, вотивы снимали и складывали в особые священные ямы.

В первые десятилетия XX века ученые придавали этим моделям внутренностей очень большое значение, считая их уникальными древними свидетельствами анатомических познаний этрусков. Со временем стало ясно, что многие вотивы содержат грубые ошибки. Поэтому сейчас исследователи оценивают эти предметы намного более сдержанно.

Этруски занимались предсказаниями по внутренностям животных – гаруспицией. Поэтому они должны были бы в совершенстве знать строение их тела. Но и этот вопрос до сих пор не совсем ясен. Конечно, гаруспики, угадывавшие волю богов по внутренним органам, в общих чертах знали, где они расположены, какую имеют форму и окраску. Но анатомия животных интересовала их не с научной точки зрения, так что гаруспики не слишком серьезно обогатили познания своих соплеменников в этой области..

Большего уважения этруски заслуживают как стоматологи. В их могилах найдены зубные протезы. Один протез представляет собой четыре золотых кольца, которые стягивали четыре зуба. Сохранились лишь два крайних здоровых зуба, искусственные выпали. Во втором протезе, наоборот, два искусственных средних зуба пережили века. Каждый из четырех зубов был стянут золотым кольцом, а искусственные зубы, кроме того, были еще и приклепаны. Некоторые протезы были сделаны так умело, что служили своим владельцам до самой их смерти. По всей вероятности, вблизи Старой Фалерии, где найден череп с сохранившимся зубным мостом, когда-то работал опытный протезист. Другой вид протеза предназначался для укрепления шатающихся зубов. Чтобы устранить этот недостаток, этрусские дантисты тонкой золотой проволочкой, словно спиралью, опоясывали основание зубов. Кроме того, этруски надевали на испорченные зубы золотые и терракотовые коронки.

Погребальная стелла и этрусский саркофаг. VI в. до н. э..

Нелегко узнать, о чем думали люди, жившие в древности, что чувствовали и переживали. И все же кое-что мы знаем о ментальности этрусков благодаря их своеобразной религии и удивительным произведениям искусства, созданным мастерами Этрурии. В древнем мире религия была не только личным делом каждого человека. Она пронизывала все области жизни, в том числе важнейшие сферы общественной и государственной деятельности. В этом отношении этруски не были исключением. Они были не только религиозным, но и суеверным народом. Тит Ливий писал о набожности этрусков: «Народ, который посвятил себя религии больше других народов, потому что он отличался иcкусством религию культивировать». А в IV в. н. э. Арнобий, апологет христианства, назвал Этрурию «родиной и матерью суеверий».

Греки признавали силу всемогущей судьбы и любили по всякому поводу советоваться с оракулами, занимались прорицательством и обыватели. Однако эллины все же давали человеку определенную свободу воли, возможность противостоять слепому року. Этрускам же был присущ абсолютный фатализм, глубокая вера в непреложность божественной воли, в предопределенность жизни людей и целых народов. По мнению этрусков, высшим предназначением человека было истолковывать волю богов и жить в полном соответствии с нею.

Ритуалы должны были выполняться скрупулезно, поскольку этруски верили, что воля богов выражается с помощью предзнаменований; обязанностью человека было эти предзнаменования отслеживать и правильно их толковать. Об отношении этрусков к предзнаменованиям говорил Сенека: «В то время как мы (римляне) верим, что молния есть следствие столкновения туч, они (этруски) убеждены, что тучи сталкиваются с целью произвести молнию, поскольку этруски приписывают все происходящее богам. Они верят не в то, что вещи имеют значение, поскольку они случаются, а, наоборот, что они происходят, потому что обязательно должны иметь некое значение». В самом деле, большая часть интеллектуальных усилий этрусков была направлена на то, чтобы найти правильные вопросы, которые можно задать божествам, а затем правильно истолковать знаки судьбы.

Ученые с большим трудом воссоздают общую картину этрусской религии, и краскам ее по яркости и колориту еще далеко до оригинала. Мы знакомимся с этим миром по изображениям, созданным живописцами или граверами на декоративных изделиях и зеркалах. Перед нами встают боги и герои этрусских мифов и легенд. Рядом с изображениями богов приведены их имена, обычно на этрусском языке. Некоторые из них по звучанию близки к греческим и римским. Например, этрусская Аритими – это, вероятно, греческая Артемида, этрусская Уни похожа на римскую Юнону. Богов и легендарных героев, чьи имена не имеют соответствия в греческой или римской мифологии, нетрудно отождествить с античными «коллегами» по традиционным атрибутам, внешнему виду, роли, которую данное божество, по всей видимости, играло в жизни человека и природе. Так, например, нетрудно установить, что этрусская богиня Туран – это греческая Афродита или римская Венера, этрусский Тиния – греческий Зевс или римский Юпитер. Фрески на стенах гробниц дают возможность познакомиться и с представлениями этрусков о загробной жизни.

Для религии этрусков (как и для большинства древних религий) характерен политеизм – множественность божеств, меняющих от легенды к легенде, от изображения к изображению свои функции и эпитеты.

Конечно, это затрудняет задачу изучения этрусского пантеона. Кроме того, первоначальные верования этрусков подпали под сильное влияние греческих и древнеиталийских, и сейчас не всегда удается выделить из того или иного культа его истинно этрусскую составляющую.

Мы не имеем цельного представления о мире этрусских богов и многих из них знаем только по именам. Этот мир представлял собой иерархическую лестницу, на вершине которой вначале находилось одно всемогущее божество, а позже двое богов – Тин, или Тиния, – бог молний, и Туран – владычица всего живого. Эту божественную двоицу этруски вскоре отождествили с высшим греческим богом Зевсом и богиней Афродитой или римскими Юпитером и Венерой. Как пишет Сенека, Тин повелевал молниями трех видов. Одними он мог предостерегать людей; вторые представляли собой большую опасность, и их Тин мог послать, только посоветовавшись с двенадцатью другими богами; третьими – самыми страшными – Тин карал смертных по совету избранных богов. Сила удара этих молний была столь велика, что они безжалостно уничтожали все живое на своем пути.

Имя высшего этрусского божества – Тин, или Тиния, – выгравировано на зеркалах, изображено на посуде, на модели овечьей печени, найденной в Плаценции. Не совсем ясно, как этруски его себе представляли. Правда, найдены бронзовые статуэтки, самые ранние из которых относятся к V в. до н. э., похожие на изображения высшего греческого божества Зевса, но другие сохранившиеся фигурки с молниями совсем не похожи на греческого громовержца или римского Юпитера. На зеркалах Тин также изображен то как Зевс, то как юноша, не имеющий ни малейшего сходства с Зевсом, и лишь надпись «Тиния» не позволяет принять этого молодого бога за Аплу (этрусская версия греческого Аполлона) или другое божество.

Так как Этрурия была морской державой, среди богов не могло не быть могущественного морского бога. Он назывался Нетун. Здесь явно чувствуется сходство с именем, которым назвали бога морей римляне. Нетун изображался с трезубцем, так же как и его греческий прототип Посейдон. Этрусский бог войны Марис походил на статного и моложавого римского Марса. В Этрурии также поклонялись богу вина, олицетворявшему, подобно греческому Дионису, веселье и жизнелюбие. Его особенно чтили в городе Популонии, по-этрусски Пуплуне или Фуфлуне, в честь которого бога веселья назвали Фуфлус. С подземным царством связан бог Турмс. Он приводил души умерших в загробный мир, как греческий Гермес или римский Меркурий. Его культ был важнейшим для города Арреции.

Многие другие этрусские божества также были тесно связаны с определенными городами. Жители Перузии, например, были горячими поклонниками бога огня Сефланса. Но кроме Сефланса существовал другой бог огня, изображение которого напоминает греческого Гефеста или римского Вулкана. В Популонии чеканилась монета с изображением бога огня и покровителя кузнецов – Велканса.

Один из этрусских богов (или одна из этрусских богинь?), которого даже иногда называют главным этрусским божеством, удостоился великой чести. Его поместили в римский пантеон, где называли Вортумн или Вертумн. Скульптура бога стояла на Этрусской улице, и римский поэт Проперций писал о ней:

В теле едином моем, что дивишься ты образам многим?

Отчие признаки ты бога Вертумна узнай.

Родом и племенем я – этруск, но нимало не горько

Было мне в бегстве от войн бросить вольсинский очаг.

По мнению некоторых ученых, это божество является этрусской богиней Вольтумной. В ее святилище в Вольсинии проходили, по сведениям античных историков, религиозные празднества. Именно в этом храме каждый год собирались представители двенадцати этрусских городов. Римляне, вероятно, присвоили это божество, но в мужском варианте. Они были убеждены, что, похитив чужих богов, добьются их благосклонности и легко одержат победу над врагами, лишившимися поддержки свыше.

Бог войны Марис вызывает у этрускологов затруднения. Его имя созвучно с именем римского бога Марса, но на этрусских зеркалах Марис часто изображается безоружным, что вовсе не подобает богу войны. Зато на зеркалах же встречаются три других вооруженных бога – Ларан, царслан и Летан, которых тоже считают богами войны. Кое-кто из ученых, глядя на этот список «военных министров», с сомнением качает головой, считая, что слишком много выходит «коллег» для одного пантеона. Таких споров при определении специализации отдельных богов немало. Так что, пока лишь в немногих случаях можно говорить об особенностях этрусской религии с большой долей уверенности.

В честь своих богов этруски строили святилища и храмы. Однако наши знания об этих постройках тоже очень отрывочны. Дело в том, что этрусские храмы создавались из непрочных материалов. Кроме того, археологи долгое время мало ими интересовались, уделяя главное внимание раскопкам богатых этрусских могил. А когда очередь дошла до исследования городов, от храмов остались лишь необожженные кирпичи, каменные фундаменты и кое-где лепка из обожженной глины. И все-таки даже по этим остаткам мы можем представить себе, как выглядели внутри и снаружи храмы этрусков.

Храмы этрусков, как правило, разделены на две или три части. Точно так же была разделена святыня римской капитолийской триады – Юпитера, Юноны и Минервы, строительство которой, по преданию, было начато в тот период, когда Римом правила этрусская династия Тарквиниев. До сих пор вызывает споры вопрос, чтили ли в храмах, разделенных на две или три части, двух, трех или нескольких богов. Еще более усложнилась эта проблема сейчас, когда выяснилось, что божественная триада, собственно, была у этрусков одна, известная и римлянам: Тин (Юпитер), Уни (Юнона), Менрва (Минерва). Раньше считали, что триаде богов небесных соответствует триада богов подземных, но оказалось, что это не так. Вместо триад богов гораздо чаще на рисунках или зеркалах встречаются пары богов – таких как Аплу – Аритими (Аполлон – Артемида), Аит – Персипуай (Аид – Персефона) и т. д.

Мы почти ничего не знаем о ритуалах, проводимых в храмах, но редкие изображения жертвенных животных, которых ведут к алтарю, где пылает огонь, очень похожи на греческие и римские изображения. Подобные жертвы призваны были умилостивить богов, с их помощью выспрашивали божественную волю. Этруски уделяли жертвоприношениям большое внимание, похоже, что существовал особый календарь для подобных ритуалов.

На тысячах найденных этрусских зеркал и на могильных фресках часто встречаются также изображения легендарных героев. Темой для подобных сюжетов их создателям служили свои и чужеземные, в частности греческие, мифы о жизни богов и полубожественных героев. Некоторые мифологические сюжеты пользовались особым успехом. Очень часто на зеркалах изображен Геркл, по-гречески Геракл, известный у римлян под именем Геркулеса. Этот герой, по греческой мифологии, сын бога Зевса и смертной Алкмены, был вынужден служить ревнивой Гере, которая подвергала его многочисленным опасностям и заставляла совершать сверхчеловеческие подвиги. Однако, несмотря на все усилия, Гера не смогла добиться своей цели. Геракл каждый раз выходил победителем и таким образом стал прославленным героем.

На одном зеркале V в. до н. э., найденном в Вульчи, Геракл стоит рядом с Атласом. Эта сцена взята из мифа об одном из знаменитых подвигов Геракла. Эти подвиги герой совершал, когда по приказу Геры был вынужден служить Эврисфею, царю Тиринфа. Тот велел Гераклу принести три золотых яблока из садов Гесперид. Когда царь задал эту почти невыполнимую за дачу, Геракл не знал, куда идти и где искать яблоки. Он бродил по земле, пока не добрался до Атласа, великого титана, державшего на плечах небесный свод. Геракл уговорил Атласа, чтобы тот помог ему достать золотые яблоки, и пообещал, пока Атлас будет ходить, взять на себя его тяжкое бремя. Атлас действительно принес яблоки, которые охраняли нимфы Геспериды, но решил сам отнести их Эврисфею и навсегда оставить Геракла держать небосвод. Однако умный Геракл перехитрил титана. Он не стал возражать Атласу, а попросил того на минуту подержать ношу: ему якобы хотелось положить на плечи подушку, чтобы небесный свод не так на них давил. Ничего не подозревавший Атлас согласился, а Геракл, избежавший ловушки, сразу же пустился в обратный путь. Художник запечатлел их в тот момент, когда Геракл уходит. Он сделал шаг в сторону, в правой руке у него палица, в левой – золотые яблоки, и видно, что он не намерен мешкать.

Другой мифологический сюжет, часто повторяющийся на гравюрах, – суд Париса. В древних Тарквиниях было найдено поврежденное зеркало, относящееся к III в. до н. э. На нем можно разглядеть трех богинь, из которых пастух Парис должен был выбрать самую красивую. Гравер подписал под каждой фигурой имена – Менрва (на зеркале осталась лишь часть «нрва»), Уни, Туран и Элахснтр, т. е. Александр, как еще называли Париса.

На зеркале из Пренесте (III в. до н. э.) Юпитер творит суд над Венерой и Прозерпиной. Предметом раздора стал прекрасный Адонис, который в этот момент спрятан в ящике. Этим ящиком очень энергично стремится завладеть Прозерпина, а Юпитер, небрежно держа в левой руке свои молнии, со строгим видом выговаривает капризной повелительнице любви. По греческому мифу, Венера доверила воспитание Адониса богине подземного мира Прозерпине, которая так полюбила юношу, что отказалась отпустить его из своего царства. Юпитер рассудил, что Адонис должен одну треть года находиться у Прозерпины, другую – у Венеры, а третью там, где он пожелает. Естественно, Адонис решил две трети года проводить у богини красоты Венеры, но об этом уже зеркало не сообщает. Имена богинь Венос, Прозепна и бога Юпитера (Дия) написаны на древней латыни. Почему-то каждое из них стоит в другом падеже.

На шкатулках, так называемых цистах, и на зеркалах, особенно эллинистического периода (с конца IV в. до н. э.), часто изображена богиня Туран со своей свитой – прелестными девами, иногда крылатыми, одеяние которых состоит лишь из сандалий и диадемы. Их украшают бусы, в руках они держат коробочки с благовониями. Это Ласы, демонические полубожественные персонажи, которые сопровождали не только Туран, но и других богинь.

Иногда на зеркалах и цистах воспроизведены эпизоды из греческой мифологии, которые не встречаются в других произведениях изобразительного искусства. При этом гравер, который либо плохо знал греческий миф, либо не совсем понимал его, нередко кое-что изменял в сюжете. Так, например, на одной гравюре показана Медуза Горгона, из тела которой, после того как Персей отрубил ей голову, появляются два чудовища. А в греческом мифе говорится, что из крови Медузы родились два ее сына – Пегас и Хрисаор. Некоторые мифические сюжеты на зеркалах нельзя считать новой версией уже известного мифа, вероятнее, их создатели просто допустили ошибку.

Однако этрусков прославили не столько их боги, частично известные нам из греческого и римского пантеонов, сколько жрецы-прорицатели и религиозное учение – Этрусское учение, как его называли римляне. Его важной составной частью было умение предсказывать будущее по внутренностям животных и объяснять значение молний, посылаемых богами.

Этрускам эти знания якобы передали сами боги. По легенде, рассказанной Цицероном, этрусский землепашец, работавший на поле возле Тарквиний, случайно провел более глубокую, чем обычно, борозду. Из нее вылез божок Тагес с детским лицом, но мудрый, как старец, и обратился к пахарю с речью. Тот испугался и поднял крик. На его зов сбежались люди. Они выслушали Тагеса, который умел предсказывать будущее по внутренностям животных, и вожди этрусков записали слова Тагеса в священные книги. Искусству прорицания якобы учила этрусков и нимфа, именуемая по-латыни Бегое, Вегое или Вегоя, а по-этрусски – Вецуи. Она преподала им сложную науку толкования молний, которые считались божественными знамениями, и дала кое-какие практические знания, например, научила Аррунта Велтимна измерять поля. Изложенные Бегое принципы также были занесены в священные книги. В дальнейшем оба учения – Тагеса и Бегое – постоянно обогащались опытом жрецов, наблюдавших за жертвенными животными и молниями.

Священные книги были трех видов. В одних давались подробные указания, как узнавать волю богов по внутренностям жертвенных животных. В других истолковывались божественные знамения, посылаемые с помощью молний. В третьих – наиболее многочисленных – говорилось, как закладывать города и строить храмы, как управлять государством. К третьей категории относятся и книги мертвых, рассказывающие о смерти и посмертной жизни, а также специальные книги, объясняющие некоторые предзнаменования. Священные по своему характеру, они не были лишь чисто практическим руководством. Судя по сообщениям античных историков, в них излагались взгляды на сотворение мира, его судьбу и другие основополагающие вопросы бытия мира и человека.

Римлян интересовали религиозные книги этрусков, многие из них были переведены на латынь. Один такой перевод – до нас он не дошел – сделал в первой половине I в. до н. э. Тарквиний Приск. Однако римляне начали интересоваться этрусской религией слишком поздно, в тот период, когда уже имели о ней не более ясное представление, чем о собственных древних религиозных культах. Хотя римляне были современниками этрусков, образ мышления последних был им чужд, поэтому вряд ли они могли правильно понять их религию.

Из всего религиозного «опыта» и обрядов этрусков римлян больше всего интересовала гаруспиция, т. е. предсказания по внутренностям жертвенных животных. Значение самого термина «гаруспиция» спорно. Вторую часть его лингвисты связывают с латинским словом spicio, встречающимся лишь в словосочетаниях и означающим «смотрю, наблюдаю». Первая же часть слова труднообъяснима, и ее толкуют по-разному. Одни исследователи связывают ее со словами некоторых европейских языков, обозначающими внутренности. Другие отождествляют «гару» с ассирийским словом har, что означает – печень. Эта старая гипотеза долгое время имела много приверженцев, но затем от нее отказались. Теперь же она снова получила распространение, так как обнаружилось, что между гаруспициями этрусков и вавилонян (соседей ассирийцев) есть сходство. Подобное объяснение слова «гаруспиция» особенно привлекательно для сторонников восточной теории происхождения этрусков.

Печень жертвенных животных действительно была предметом самого пристального внимания гаруспиков. Среди этрусских памятников есть один любопытный предмет – бронзовая печень овцы с именами богов, найденная в 1877 году в окрестностях Плаценции, нынешней Пьяченцы. С самого начала было ясно, что «печень» служила «шпаргалкой» гаруспикам или тем, кто только учился искусству предсказаний. Форма букв свидетельствует о том, что это изделие относится к III в. до н. э., а может быть, и к более позднему времени. Поверхность печени тщательно разделена на секторы, на которых выгравированы имена богов, как добрых, так и злых. Одни из них уже известны по надписям, другие встречаются впервые, третьи пока даже невозможно правильно прочесть. Похожие глиняные модели печени были обнаружены в одном из центров царства хеттов и в других странах Востока.

Этрусские жрецы выбирались из числа знати, из надгробных надписей мы знаем о продвижении этих людей по служебной лестнице. На саркофаге из Волатерры помещено изваяние гаруспика. Он облачен в мантию с каймой, застегнутую фибулой, и высокую коническую шапку. Иногда жрецы держат в руке изогнутый посох. Некогда гаруспики обладали грозной репутацией, но ко II в. до н. э. в Риме к их способностям начали относиться скептически. Катон заметил, что не может понять, почему один «прорицатель не смеется, когда видит другого прорицателя». И все же римский сенат принял меры к сохранению Этрусского учения, а в I в. до н. э. члены знатных этрусских семей, таких как Тарквинии, переводили этрусские тексты на латынь и передавали свои знания от отца к сыну. Знатные римляне имели этрусских гаруспиков в своем личном окружении, один из них, Спуринна, предупреждал Юлия Цезаря о Мартовских идах. К I в. н. э. была основана коллегия, в состав которой входили шестьдесят гаруспиков. Еще в правление Константина, в начале IV в. н. э., в храме Вольтумна продолжались собрания жрецов. А в 410 г. н. э., когда умолкли оракулы Греции и империя вот уже сто лет как приняла христианство, этрусские гаруспики предложили призвать божественную молнию, чтобы отбросить вестгота Алариха от стен Рима.

Функции гаруспика можно себе представить благодаря гравюре на зеркале, найденном в Вульчи. Художник IV в. до н. э. изобразил этрусского жреца склонившимся над столиком с остатками внутренностей, в которых легко распознать трахею и легкие. В левой руке гаруспик держит печень и внимательно ее рассматривает.

Жрец, предсказывавший по внутренностям судьбу человека или целого государства, должен был в совершенстве знать цвет и форму печени, ибо малейшее их изменение предопределяло будущее, выявляя волю богов. Гаруспики особое внимание уделяли пирамидальному отростку, который бросается в глаза и на «плацентской печени». Большой отросток предвещал человеку, который обратился к гаруспику, радость и процветание, маленький – несчастье и даже смерть. Расчлененный отросток угрожал городу войной и расколом. Нарост на его вершине, подобный венцу, толковался как недвусмысленное предзнаменование победы в войне. Понятно, почему гаруспики именно пирамидальному отростку придавали такое большое значение: разнообразие его форм открывало широкие возможности для их фантазии.

Но гаруспики не ограничивались этим отростком. Они изучали верхнюю – «неблагоприятную» и нижнюю – «благоприятную» стороны печени. Если некие знаки на верхней стороне говорили о счастье для того, кто интересовался своей судьбой, то такие же знаки на нижней – счастье для его врага.

Как правило, гаруспики рассматривали печень и желчь жертвенного животного, реже – его сердце и легкие. Имело значение также, какому животному принадлежали внутренности. Предписания, касающиеся этого пункта, были довольно строгими. Животные, предназначенные для жертвоприношения, в основном крупный рогатый скот, должны были быть совершенно здоровыми и не оказывать сопротивления, когда их вели к жертвенному алтарю.

Гаруспики также толковали знамения, посылаемые богами посредством молний. Это была нелегкая «наука», которую тоже часто называли гаруспицией. Толкователь молний изучал небосвод. Марциан Капелла пишет, что этруски делили небесный свод на шестнадцать частей, в каждой из которых помещался один из богов. Восточная сторона при этом считалась благоприятной, западная – неблагоприятной. Жрец, наблюдавший за молниями, став лицом к югу, старался точно определить, откуда молния вышла и куда была нацелена. При этом он определял не только, какой бог послал молнию, но и почему он это сделал, как надо выполнять его волю или в более широком смысле толковать предзнаменование, ибо, с точки зрения гаруспиков, молнии были разные. Одни советовали или, наоборот, не советовали приниматься за дело, в успехе которого вопрошающий не был уверен, другие посылались уже после того, как смертный совершил поступок, и показывали, был ли этот поступок хорошим или плохим. Были, наконец, молнии, предназначавшиеся для тех, кто в данный момент ничего не делал и не намерен был делать, и являвшиеся напоминанием или прямой угрозой.

Самые грозные молнии шли с северо-запада, самые благоприятные вспыхивали на северо-востоке. Определенное значение при этом имели цвет и форма молнии, дата, когда ее наблюдал жрец, место, куда она ударила. Если молния попадала в общественное здание или на общественную территорию, значит, поселению угрожали внутренние раздоры или государственный переворот. Если же она ударяла в городскую стену, то гаруспики предсказывали нападение врага, и именно с той стороны, куда ударила молния. Если уж она ударяла в святилище, знамение толковалось в зависимости от того, кому святилище было посвящено.

Ливий описывает церемонии, которые устраивали римляне, когда происходило нечто подобное:

«Молния ударила в храм царицы Юноны на Авентине. Так как предсказатели объяснили, что это знамение имеет отношение к матронам и что богиню следует умилостивить дарами, то, согласно эдикту курульных эдилов, были созваны на Капитолий женщины, живущие в самом городе и не далее (расстояния) 10 камней от города; здесь они сами из своей среды выбрали 2, к которым остальные должны были доставлять пожертвования из своего приданого. На эти деньги был сделан дар – золотая чаша – и отнесен на Авентин; матроны чисто и непорочно принесли жертву. Тотчас был назначен децемвирами день для другого жертвоприношения той же богине; порядок его был таков: от храма Аполлона повели через Карментальские ворота двух белых коров; за ними несли две кипарисных статуи богини Юноны; затем шли 27 девиц в длинных одеждах и пели в честь царицы Юноны гимн, который в то время для людей, стоявших на довольно низкой ступени развития, казался, может быть, достойным похвалы, а теперь, если передать его, негармоничным и нескладным; за рядом девиц шли децемвиры, увенчанные лавровыми венками и в обшитых пурпуром тогах; от ворот они пришли по Югарской улице на форум; здесь процессия остановилась, и, взявшись руками за веревку, девицы шли мерным шагом в такт гимна. Затем они двинулись далее по Этрусской и Велабрской улицам через Бычью площадь на Публициев холм и к храму царицы Юноны. Здесь децемвиры заклали двух жертвенных животных, а кипарисные изображения были внесены в храм».

По убеждению этрусков и римлян, во власти гаруспиков было отвести угрозу бога или, по крайней мере, смягчить ее. С этой целью жрецы совершали магические ритуалы и обряды, призванные умилостивить божество. Место, куда попадала молния, гаруспики тщательно очищали, устраняли следы удара молнии и закапывали все, что было при этом повреждено. Затем они окружали пострадавший участок оградой и посвящали его божеству, а для смягчения его гнева приносили жертву. На месте «погребения» молнии делали соответствующую надпись. В Риме очистительными жертвоприношениями, как правило, занимались гаруспики, получавшие свои полномочия от сената. Иногда сенат поручал выполнение подобных обрядов римским жрецам. Их ритуальные действия несколько отличались от ритуала этрусков.

Этруски и римляне верили, что гаруспики способны молитвами и жертвоприношениями добиться того, чтобы боги посылали или, наоборот, не посылали молнии. Сначала римляне обращались к этрусским гаруспикам лишь в случае крайней необходимости, так как считали их учение чуждым своим верованиям. Лишь позже, когда римляне подчинили себе этрусков, гаруспиция постепенно стала частью официальной римской религии.

Один из первых случаев, в связи с которым гаруспики были приглашены из Этрурии в Рим, описан Титом Ливием: «Мысли людей ужаснуло сообщение, что во Фрусине (город в Лации) родился ребенок, выглядевший как четырехлетний. Немалое удивление возбудил его рост, но намного большее волнение вызвало то, что невозможно было определить, мальчик это или девочка. Гаруспики, вызванные из Этрурии, провозгласили, что это неблагоприятное знамение, и распорядились вывезти дитя за территорию Рима, удалиться с ним от суши и утопить его посреди моря. И положили дитя в ящик, и заживо бросили его в море».

Во времена Республики и в начале Империи (примерно до середины I в. н. э.) гаруспицией занимались жрецы этрусского происхождения. Впрочем, и позже римляне принуждали юношей из привилегированных этрусских семей давать пророчества. Римская знать стремилась к тому, чтобы учение гаруспиков сохраняло свои аристократические черты. И действительно, пророчества гаруспиков в период Республики играли на руку аристократии Рима. Они были направлены против демократических движений, с одной стороны, и против попыток отдельных влиятельных лиц захватить в свои руки власть – с другой. Этрусские гаруспики, например, приложили усилия, чтобы воспрепятствовать народному трибуну 123–121 гг. до н. э. Гаю Гракху, предложившему расселить безземельных римлян в Африке, там, где раньше стоял Карфаген. Они заявили, что при основании колонии волки якобы подрыли межевые столбы, отмечавшие ее границы, и что это неблагоприятное знамение, знак несогласия богов с предложением Гракха. Гаруспики ссылались главным образом на то, что после победы над Карфагеном в 146 г. до н. э. римляне прокляли его территорию и запретили строить на ней поселения. Позже жрецы старались воспрепятствовать установлению диктатуры Суллы и Цезаря, опиравшихся на низшие слои населения.

Со временем гаруспики стали неотъемлемой частью жизни Рима. В период Империи они объединились в коллегию, или корпус, центром которого были Тарквинии. Римляне обращались к гаруспикам и по личным вопросам, и по делам, имевшим важное государственное значение. Когда в 70 г. н. э. обновлялся Капитолийский храм, гаруспики имели решающий голос при обсуждении вопросов, связанных с выбором строительных материалов и способа строительства. Кстати, в I в. н. э. спекуляции на тему предсказаний гаруспиков стали так популярны, что император Тиберий распорядился, чтобы жрецы гадали для частных лиц лишь в присутствии свидетелей. Император же Клавдий, идеализировавший историческое прошлое этрусков, естественно, благоволил и к их религии.

Доверчивостью людей начали злоупотреблять предприимчивые дельцы, для которых гаруспиция стала золотым дном. Они предлагали свои услуги, разумеется, не бескорыстно, в основном солдатам и крестьянам. «…Гаруспики, весталки – все они заставляют простых, необразованных людей тратить деньги ради лживых суеверий», – пишет Колумелла. О мнимых гаруспиках говорит и Катон: «Пусть не спрашивает совета у гаруспиков, авгуров, весталок и звездочетов». Интересна точка зрения на гаруспицию Цицерона. В своей книге о предсказаниях он в дискуссии с братом говорит:

«Принимая во внимание государство и общественную значимость религии, я думаю, мы должны ее уважать. Но здесь мы одни и, следовательно, можем, ничем не рискуя, оценивать вещи, особенно я, который в большинстве вещей сомневается. Рассмотрим, если хочешь, сначала внутренности. Может ли кто-либо кого-либо убедить, что гаруспики вследствие длительного опыта знают, что якобы предсказано во внутренностях? Но как долго этот опыт мог накапливаться и как давно его стали использовать? Или каким образом они сообща договорились о том, какая сторона неблагоприятна и какая благоприятна, какая извилина предвещает несчастье, а какая успех и благополучие? Чтобы обо всех этих вещах могли договориться гаруспики этрусские, элидские, египетские и пунические? Но они не могли этого сделать, да и вряд ли это сделать мыслимо.

Ведь каждый, как известно, предсказывает по внутренностям по-разному, и у них нет единой общей науки. Кроме того, если внутренности обладают свойством предсказывать будущее, они должны быть связаны с естественной сущностью вещей или должны быть подвержены воздействию и воле богов. Но что может иметь общего с сущностью вещей, могущественной и прославленной, определяющей все частности и все движение, – я даже не беру желчь, хотя некоторые считают эту часть внутренностей, видимо, важнейшей, – но печень могучего быка, или его сердце, или легкие? Что имеют в себе эти внутренности столь значительного, чтобы по ним можно было бы предсказывать будущее?»

Легенду о Тагесе, которого нашел в борозде некий тарквинийский пахарь, Цицерон сопровождает полным иронии комментарием: «Будет ли кто-нибудь так глуп, чтобы поверить, что был вырыт – бог ли, человек? Если бог, почему он вопреки своему естеству скрывался в земле, чтобы появиться на свет выкопанным? Как же так, разве не мог этот бог познакомить людей со своим учением с места более возвышенного? Если же был этот Тагес человеком, то как он мог жить под землей? И далее, где он мог научиться тому, чему учил других? Право же, сам я глупей тех, кто такому болтуну верит, если против них так долго говорю».

Нет, Цицерон не верил гаруспикам: «Хорошо известно высказывание Катона, который удивляется, почему гаруспик не смеется каждый раз, когда увидит гаруспика. Сколько их предсказаний исполнилось? Или, если исполнилось какое-нибудь их предсказание, где доказательство, что это не произошло случайно? Когда Ганнибал, живший в изгнании у царя Прусия, предлагал ему сражаться до конца, царь ответил, что он не осмеливается, ибо якобы этого не позволяют сделать предзнаменования внутренностей. В ответ Ганнибал воскликнул: “Смотрите-ка! Неужели ты поверишь скорее куску телятины, чем опытному полководцу?”»

Но, несмотря на то что Цицерон и многие другие выдающиеся люди относились к искусству гаруспиков скептически, тем не менее, вера в их предсказания жила еще долго. Даже в IV в. н. э. император Константин, в правление которого были прекращены гонения на христиан, вынужден был издать строжайшее распоряжение, запрещавшее гаруспикам приносить жертвы у общественных алтарей и в храмах, и в конце концов приказал им прекратить под страхом смерти свою деятельность. Однако попытка императора уничтожить гаруспицию не увенчалась успехом. При его наследниках, в период заката римского могущества, гаруспики продолжали заниматься предсказаниями. Правда, фортуна не всегда поворачивалась к ним лицом: порой власти смотрели на их действия сквозь пальцы, а порой сжигали их книги. Но вырвать корни этого учения было почти невозможно, и христианским священникам и государям приходилось вести с наследниками этрусских мудрецов постоянную борьбу. Еще в VII в. н. э. издавались указы о том, чтобы гаруспики не занимались пророчеством.

Этруски, как и другие древние народы Средиземноморья, верили в загробную жизнь. Этим можно объяснить обычай этрусков строить склепы наподобие домов, снабжать их предметами первой необходимости, украшать стены фресками и хоронить мертвых в одежде и с драгоценностями. Это был даже не акт уважения, но прямая обязанность живых по отношению к мертвому. С давних пор в Этрурии была известна и кремация тел. Можно предположить, что, по представлениям этрусков, душа и тело не связаны тесными узами и сожжение тела освобождает душу. Примечательно, что пепел сожженных ссыпали в урны, напоминавшие формой дом или тело человека.

Но в общем у этрусков были настолько сложные представления о загробной жизни, что пройдет еще, вероятно, немало времени, прежде чем ученые смогут внести ясность в этот вопрос. На основании сохранившихся могильных фресок и сопоставления греческих и этрусских религиозных культов можно сделать вывод, что у этрусков, вероятно, существовало несколько совершенно отличных друг от друга представлений о загробной жизни. Так, например, этрускам было не совсем ясно, живут ли умершие в самой могиле или переселяются в подземное царство. Обе эти точки зрения мирно уживались в этрусском обществе.

Сведения о том, как представляли себе этруски загробную жизнь, мы черпаем в основном из фресок богатых склепов. На них часто изображалось путешествие в подземное царство. Усопший отправляется туда пешком, верхом или на колеснице, иногда на руках крылатого гения. А какова сама загробная жизнь? На некоторых картинах она изображена полной радости, веселья и гармонии; умершие участвуют в богатых пирах, устроенных в их честь, во время которых все присутствующие наслаждаются музыкой и танцами. На других фресках мы видим богов подземного царства из греческой мифологии – Аида, которого этруски называли Аита или Эита, с волчьей шкурой на голове, и Персефону, по-этрусски – Персипуай. Популярным сюжетом в этих фресках является также трапеза, но проходит она в совсем другой обстановке. Лица демонов, прислужников бога мрачного подземного царства, не выражают умиротворения, характерного для персонажей предыдущих картин. Эти демонические существа, порожденные представлениями самих этрусков, внушают страх. Таков, например, Харун, хотя и названный, как Харон – у греков мифический перевозчик через реку Стикс, – но не имеющий со своим греческим прототипом ничего общего, кроме имени. Крючковатый нос, оскаленный рот и синее, словно гниющее, тело производят отталкивающее впечатление получеловека, полузверя. Другой, уже чисто этрусский, демон – Тухулха в своем безобразии не уступает Харуну. Лошадиные уши и нос, напоминающий клюв грифа, обезображивают лицо, крылья нетопыря, поднимающиеся над его головой и обвивающие талию и ноги, дополняют образ.

Немаловажен тот факт, что фрески, на которых изображены радостные пиры и празднества, относятся к более раннему периоду – к VI и V вв. до н. э., тогда как тревожные, зловещие изображения стали появляться в IV в. до н. э. Большинство исследователей полагает, что это изменение было вызвано начинавшимся закатом этрусского могущества.

Считается, что религия этрусков изучена лучше других областей этрускологии. Тем не менее, как мы видим, ученые и здесь часто разводят руками. Хотя источников, пополняющих наши сведения об этрусской религии, немало, все же дает о себе знать то обстоятельство, что священные этрусские тексты и надписи пока молчат. Возможно, однако, что, даже если они заговорят, мы и тогда не узнаем многого, так как подавляющая часть этрусской религиозной литературы до нас не дошла.

Одной из загадок этрусской истории являются некие «лукумоны». Ученые до сих пор не знают, за что именно тот или иной человек мог быть назван этим титулом. Римский грамматик IV–V вв. н. э. Сервий в комментариях к Вергилию писал: «Лукумоны на языке этрусков это цари». На этом суждении исследователи построили массу гипотез о значении термина. Одни считали лукумонов просто царями, другие уточняли – «цари, наделенные сакральной властью». Третьи полагали лукумонов родовыми старейшинами, четвертые – выборными царями, пятые – сословием аристократов, а шестые – особой должностью.

Источники о лукумонах можно распределить по группам данных. Во-первых, это информация из первых рук: этрусские памятники. Во-вторых, разнообразные предания о лукумонах, дошедшие до нас с помощью греческих и римских авторов. Из таких свидетельств выстраивается довольно длинная цепочка фактов, последнее звено которой относится к IV в. до н. э., а первое теряется в туманной древности.

Этрусские памятники дают возможность познакомиться с одним из лукумонов. Каменный саркофаг, крышка которого сделана в виде фигуры грузного пожилого мужчины: он возлежит на мягком ложе, опираясь левой согнутой в локте рукой на две подушки. Этот мужчина, имя которого Ларс Пулена, разворачивает свиток. В довольно пространной надписи сообщается, какие Ларс Пулена занимал должности, а также перечисляются линии родства. Ларс Пулена был лукумоном. И еще – жрецом этрусского аналога бога Диониса. Прадед Ларса Пулены, судя по прозвищу «greice», был греком.

Саркофаг относится к первой половине III в. до н. э. и происходит из Тарквинийского государства. Второй источник более поздний (в пределах 150—30 гг. до н. э.). Это самый длинный из известных на сегодняшний день этрусских текстов. Запись сделана на пеленах для бинтования мумии. Мумия молодой женщины – творение египетских специалистов и обработана в полном соответствии с законами этой страны. Но на пеленах записан этрусский текст, нечто вроде религиозного календаря с указанием необходимых ритуалов в честь того или иного божества в течение года. И вот среди специальных религиозно-культовых терминов возникает этрусская форма «Lauxumneti». Учитывая грамматическую форму, возможно, речь идет о некоем месте, связанном с лукумонами.

Одно и то же предание о лукумонах пересказывают античные историки – Полибий, Тит Ливий, Плутарх. Все они излагают важный, с точки зрения римлян, эпизод: осада галлами сначала этрусского города Клузия, а затем уничтожение ими самого Рима в 390 г. до н. э. Оказывается, галлы под стенами Клузия появились благодаря именно лукумону. Он был сыном очень знатного и богатого этруска, который, умирая, поручил Аррунту, жителю Клузия (по-видимому, торговцу – он возил в Галлию вино), воспитание своего ребенка. Однако воспитанник отплатил Аррунту черной неблагодарностью. Чтобы наказать лукумона, Аррунт обратился за помощью к галлам. Как пишет Ливий, «за то, что тот соблазнил его жену, а поскольку сей юноша обладал большой властью, то невозможно было наказать его иначе, как прибегнув к чужеземной силе».

Судя по этому эпизоду, лукумон находился над всеми структурами управления, хотя и не был наделен какой-либо должностью, просто сказано, что «обладал большой властью». Правда, античные авторы не знают точно – лукумон в этой истории – это звание или имя. В одних источниках лукумоном назван умирающий отец, в других – его сын. Может, «титул» передавался по наследству?

История лукумонов в Риме, согласно античной традиции, начинается с Ромула, то есть с середины VIII в. до н. э. Лукумоны из Этрурии направляются на помощь первому римскому царю, но, оказавшись на новом месте, они перестают быть тем, кем являлись на родине. Об их деятельности ничего не известно. След лукумонов пытаются увидеть лишь в термине «луцеры». Появляется легенда о том, что некто Лукумон, или иначе Луцер, дал имя одной из триб Рима. Триба в городе – особое административно-социальное подразделение. Поскольку Рим был многонациональным поселением, здесь существовало три трибы: рамнов, титиев и луцеров. Рамны назывались так по имени Ромула, а титии – сабинского царя Тита Татия. Полагали, что в трибе рамнов преобладают коренные римляне, среди титиев – сабиняне и их потомки, среди луцеров – этруски.

Но это легенды. В более же или менее достоверной истории этрусков особого внимания заслуживает судьба Тарквиния Древнего. Он был родоначальником этрусской царской династии в Риме (616– 10/ 09 гг. до н. э.). При этом Тарквиний сохранил за собой статус или титул лукумона, который получил еще в Этрурии. Относительно же его преемников – Сервия Туллия и Тарквиния Гордого – такой определенности нет. Надо сказать, что Тарквиний Древний по происхождению вовсе не этруск, а грек, сын коринфянина Демарата. Некоторые древнеримские авторы утверждают, что Этрурия с ее жесткими сословными барьерами не позволяла эмигранту сделать достойную карьеру. Но, читая Ливия, легко убедиться, что данное, в общем-то верно подмеченное, правило применительно к лукумону не имело силы. В самом деле, этот чужак находит себе удивительную жену – знаменитую прорицательницу Танаквиль, он баснословно богат. Он лукумон, и что бы это ни значило, для этрусков данного факта вполне достаточно, чтобы проявлять особое уважение даже к иноземцу.

Откуда у ученых возникло представление о лукумонах как о царях, наделенных сакральной властью, царях-шаманах? Дело в том, что почитание царя у этрусков тесно связано с культом подземных божеств. царь-чародей воспринимается как средоточие связей с потусторонним миром, а его дворец, его столица – как своеобразный портал из мира мертвых в мир живых и наоборот. В царском дворце (Региуме) постоянно совершались чудеса, о которых рассказывали леденящие душу истории. цари этрусков уже при жизни строили себе усыпальницы, учредили чудовищный праздник, в ходе которого следовало умертвить младенца. В римском пересказе порядки, заведенные этрусскими царями (в том числе представителями соответствующей династии в самом Риме), неизменно представали в виде мерзких в религиозном и унизительных в социальном отношении. Принесение ребенка в жертву богам загробного мира для римлян было таким же несусветным и ужасным деянием, как и мобилизация всех жителей без различия сана и возраста для прокладки под землей дренажной системы. Собственно, эти рассказы увязывались в один цикл – отношения этрусских царей-деспотов с Подземельем. Мы же можем сделать вывод о явном сходстве древнеэтрусских обычаев с теми, что существовали, например, в Древнем Египте – как в отношении представлений о жизни после смерти, так и в отношении полного подчинения населения правителю страны.

Одно из сказаний связано с освоением этрусками новых земель. Тархон – легендарный основатель города Тарквинии и многих других городов в Этрурии – с войском перешел Апеннины и «заложил в первую очередь город, который тогда назвал Мантуей, что по-этрусски означает имя отца Дита. Затем посвятил отцу Диту еще одиннадцать городов и праздник, а также освятил место, где постановил сходиться двенадцати городам на совещание». Дит – великий бог подземного мира. Таким образом, Тархон делает то же, что и Тарквиний Древний: переселяясь в чужие края, он как бы перевозит сюда и подземных богов из родных мест. Недаром ведь центральным пунктом в законе об основании городов «Этрусского учения», знаменитого свода этрусских религиозных книг, переведенных в I в. до н. э. на латинский язык (благодаря чему и известных нам), становится ограждение от внешнего мира городской чертой – бороздой в земле. Правильно устроенный город должен иметь в своих стенах особое углубление («мундус»), через которое наземный мир мог бы общаться с подземным.

Очередная легенда о лукумонах дошла до нас в большом числе вариантов начиная с I в. до н. э. и кончая VI в. н. э. Вспомним о Тагесе, младенце-старце. Очень интересна мотивация его появления из-под земли: пахарь провел борозду глубже обычного, поэтому и появляется демон, показывая, что живущие на поверхности не знают законов богов. Лукумоны оказываются в числе тех, кому Тагес передает свои знания. Послушать его собираются представители «двенадцати городов Этрурии». Правда, для поездки в Тарквинии лукумону, скажем, из североэтрусского города Волтерр потребовалось бы много времени, ведь надо было преодолеть 160 километров. А до Арреция (современный Ареццо) от Тарквинии – 140 км. Между тем, античная традиция говорит о быстротечности пребывания Тагеса на земле. Это выразительно звучит в «Метаморфозах» Овидия:

…некогда пахарь тирренский,

В поле увидевший вдруг ту глыбу земли, что внезапно,

Хоть не касался никто, шевельнулась сама для начала,

Вскоре же, сбросив свой вид земляной, приняла

человечий,

После отверзла уста для вещания будущих судеб.

Лукумоны, по определению, сохранившемся в словаре Феста, – «некие люди, называвшиеся так за их безумие, потому что места, к которым они подходили, становились опасны». Такое определение не исключает, однако, что лукумон только на определенное время мог впадать в экстаз, а обычно был вполне нормален. Итак, судя по вышеприведенной цитате, лукумон обладает особенной (магической) силой, которая распространяется на окружающее пространство и смертельна для обывателей. Лукумоны же, перебиравшиеся в земли далеко от родных мест (где они черпали свою сверхъестественную энергию), утрачивали свои способности. Сказание о Тагесе отнесено этрусской легендарной историей к глубокой древности. «Этрусское учение», провозвестником которого якобы был Тагес, было популярно в эпоху уже достаточно развитой цивилизации, которая создала города, открыла плужное земледелие, пользовалась письменностью. Значит, время появления на земле Тагеса следует отнести к более раннему времени, к бронзовому веку. Именно в том времени, вероятно, следует искать корни особого отношения к лукумонам.

Возможно, сама природа Этрурии заставляла местных жителей выделить из своей среды кого-то вроде посредников между миром богов и миром людей – лукумонов. Недра таили в себе множество разнообразных полезных ископаемых. Это способствовало развитию в этих краях всевозможных ремесел, торгового обмена с весьма отдаленными народами, которые нуждались в железной и медной руде, цинке, квасцах и многом другом, чем оказалась богата земля Этрурии. Подземные богатства притягивали сюда людей. Значительная часть этрусской территории оказалась покрыта вулканическими выбросами, поверх которых постепенно образовывался плодородный слой земли. В районе Этрурии Апеннины образуют дугу, как бы прогибаясь под натиском влажных ветров Атлантического океана. Высота гор здесь весьма солидная, и они задерживали влагу. Вода стремилась обратно – к морю – и становилась одним из главных факторов, влияющих на историю Этрурии. Потоки буквально пропиливали вулканическую основу почвы. И если взглянуть на область сверху, можно увидеть, что вся она прорезана глубокими каньонами. Часто вода пряталась в толще земли, просверливая каналы, создавая озера. Вода и солнце сделали «этрусский амфитеатр» настоящим раем для растительного и животного мира, но не для человека, во всяком случае до тех пор, пока он не понял и не поставил себе на службу особенности природы этой области.

Для тех же, кто бездумно пытался изменить окружающую среду, этрусская природа приготовила немало сюрпризов. Попытки человека наладить регулярное земледелие – например, вскапывать землю или выкорчевывать лес – вызывали негативные последствия. Нарушался водный баланс, а это означало: засоление земель – они делались непригодными для земледелия; образование новых болот – распространялась малярия; мелели реки, прибрежные лагуны затягивались илом, судоходству и торговле наносился страшный удар…

История проникновения человека в этрусский амфитеатр и его приспособления к местной природе – это история борьбы с водной стихией. Вот из этого напряженного противостояния и мог родиться феномен лукумонства.

Следует отметить, что человек не спешил забираться в этрусский амфитеатр. Уже к IV–III тыс. до н. э. Апеннинский полуостров мог похвастать рядом весьма продвинутых в культурном отношении регионов. На севере, в Паданской равнине, развивалась так называемая культура террамар – земледельцев, скотоводов, металлургов. И весь юг полуострова был охвачен очагами подобных культурных образований. Явное проникновение человека в этрусский амфитеатр прослеживается археологами только с первой половины II тыс. до н. э. Тогда вся территория Этрурии оказалась во власти скотоводов. Показательно, что именно пастухи с относительно небольшими стадами благополучно интегрируются в местное природное окружение, вероятно, нанося ему минимальный вред. Представители других культур появлялись тогда время от времени, чтобы извлечь из этрусских недр спрятанные там природой минеральные богатства. То были «охотники за металлом», которых посылали в Этрурию народы Апеннинского полуострова, развивавшие свои культуры к северу, югу, западу и востоку от нее. Они добывали руду, переплавляли ее в слитки и уносили домой. Наверное, не всякий раз такие экспедиции кончались благополучно, они пресекались воинственными пастухами. Приходилось оставлять тяжелый груз, пряча его в надежные места, и не всегда удавалось за ним вернуться. До сих пор в земле Этрурии находят довольно много таких слитков.

Так продолжалось, вероятно, много веков, однако в XVII–XVI вв. до н. э. в этрусском амфитеатре появляются оседлые поселения. Жители занимаются здесь переработкой полезных ископаемых, производством из них нужных в хозяйстве предметов. И не то удивительно, что такие поселки появляются, что они прячутся в глухих местах, опасаясь своих могучих соседей… Удивительно то, что люди сумели понять местную природу, приспособиться к ее капризам. Работать на местной земле было возможно только с помощью дренажных систем. Наверное, на первых порах они были предельно примитивными. Но со временем накапливался опыт, и в эпоху развитой этрусской цивилизации местные ирригаторы умели уже практически все: строили подземные водоотводные каналы, пробивали скалы, сооружая наземные рукотворные реки, делали и многое другое. С водой они были теперь на «ты». Не было в Италии других таких специалистов, которые могли бы поспорить с этрусскими знатоками в умении находить подземные воды по внешним признакам. Для этих и других практических целей в Этрурии существовали специальные травники. Но таким премудростям надо было еще очень долго учиться, поскольку они основывались на многолетнем наблюдении уникальных особенностей этрусской природы. Вероятно, носителями знаний об этрусских водах, травах и многих других природных явлениях и становятся лукумоны.

XII в. до н. э. стал для всего Средиземноморья эпохой катастроф. Огромные массы людей, населявших центральную Европу, двинулись на юг, сокрушая на своем пути высокоразвитые цивилизации. Погибла Ахейская Греция, воспетая Гомером страна Агамемнона и Одиссея. И на Апеннинском полуострове все было разрушено и сожжено. Однако эти толпы переселенцев так и не решились вторгнуться в этрусский амфитеатр. Снова путь им, как и много веков назад их предшественникам, преградила здешняя коварная природа.

Этруски пребывали еще в бронзовом веке, а пришельцы принесли с собой умение обращаться с железом. Они уже были земледельцами. Еще, судя по археологическим данным, пришельцы были исключительно воинственны, но, несмотря на это, остановились у границ Этрурии и оставались там длительное время – с XII по IX в. до н. э. Да и потом, когда они, очевидно, сумели приспособиться к новым условиям и начали движение внутрь амфитеатра, это движение не привело к насилию. Напротив, возник союз культур. Обитатели оседлых поселений и воинственные жители пограничных районов Этрурии образуют тандем. Некогда бесстрашные свободные пастухи, очевидно, составили базу низших слоев населения, чье положение мало чем отличалось от рабского. В результате стремительных преобразований фигура древнего лукумона в новом обществе как бы скрывается в тени. Носителем высшей власти становится правитель. Особый статус лукумона теперь присваивается им. По характерным изменениям в погребальном обряде на протяжении VIII–VII вв. до н. э. видно, как новая власть постепенно находит свое лицо в системе не только общественных отношений, но и мифологической картине мира древних этрусков. На основании изучения похоронной практики этрусков специалисты делают выводы и о представлениях, которые царили в этом обществе, в отношении смерти и возможности жизни после нее. Здесь следует обратиться к истории соседей этрусков – древних италийцев и греков, которые разработали стройную систему взглядов на эту проблему. Оказывается, что между взглядами этрусков и, к примеру, италийских греков-колонизаторов существует множество параллелей.

Традиционно считается, что именно юг Италии, колонизованный греками, был зоной распространения орфико-пифагорейских представлений. Ключевым пунктом и орфического, и пифагорейского учений была вера в переселение душ и загробный суд, после которого душа либо возвышалась над своим прежним положением, либо низводилась ниже. Имея общий «фонд идей», орфики и пифагорейцы обращались с ним по-разному. Орфики, подобно многим другим представителям тайных, мистических учений, противопоставляли себя всем остальным людям, помышляя прежде всего о личном спасении. У пифагорейцев же пассивная вера в бессмертие, характерная для орфиков, преобразуется в уверенность в том, что на цепочки переселения души можно оказать воздействие еще в процессе преображения душ, влияя таким образом и на конечный итог функционирования Вселенной.

Было ли в греческой Италии нечто орфическое до появления здесь Пифагора (ок. 40–00 гг. до н. э.)? Всеми античными авторами признавалось, что Пифагор, чужак для Италии, появляется здесь уже как сложившийся реформатор. Все версии античных биографов знаменитого мыслителя описывают его путешествия по белу свету вплоть до поселения в Италии. Но вот относительно маршрутов этих странствий мнения биографов расходятся. Наибольший интерес представляют те источники, которые связывают Пифагора с Этрурией.

Источники часто противоречат друг другу. Одни склонны считать Пифагора пропагандистом своих идей в Этрурии. Так, у Пифагора, оказывается, были ученики, выходцы из Этрурии и центральной Италии. Самый знаменитый из них – второй римский царь Нума Помпилий. Кстати, устанавливаемые им порядки в собственном государстве очень сильно напоминали этрусские.

Другие стремятся самого Пифагора сделать этруском. Так, например, говорили о тирренском происхождении Пифагора, а в грекоязычных источниках тирренами, как мы уже знаем, именовали этрусков. В этрусском городе Кортоне показывали «Гробницу Пифагора» – некое архитектурное сооружение, вокруг которого невесть как возникли соответствующие легенды. Но самую интересную информацию такого рода донес до нас римский поэт IV в. н. э. Авзоний, назвав Пифагора лукумоном.

Надо сказать, что легенды об этрусском происхождении Пифагора возникли не на пустом месте. Современные ученые давно обратили внимание на достаточно необычное поведение греков, переселившихся в Италию. По мнению некоторых историков, здесь можно говорить об изменении этнической психологии. Италийские греки становились суеверными, у них появлялся комплекс неполноценности перед лицом встретившей их на Апеннинском полуострове природы. Развитие орфико-пифагорейских представлений здесь – один из показателей такого феномена. Интересно, что, помимо всего прочего, италийские греки, выступавшие в роли философов, законодателей и наставников иного рода, старались внушить почитателям, что способны творить чудеса. Достаточно напомнить о легендах, связанных с именами Пифагора и Эмпедокла, многие из которых имели реальную основу. Например, вполне правдоподобно выглядит самоубийство Эмпедокла, бросившегося в жерло вулкана, чтобы люди не могли найти его тела и верили в божественность происхождения. В греческой Италии резко возрастает значение богов подземного мира. Так, зеркала, в которых не видели ничего особенного жители метрополии, в колониях окружаются всяческими небылицами и превращаются в инструмент, с помощью которого этот мир общается с преисподней. Такое отношение к предметам характерно для Этрурии.

Еще одна параллель между обычаями италийских греков и этрусков связана с так называемыми «пишущими демонами» Этрурии. Они довольно часто изображались на памятниках, связанных с заупокойным культом, что-то записывающими на досках, диптихах, свитках. Эти изображения в совокупности с некоторыми литературными свидетельствами указывают на существование в Этрурии представлений об особой «Книге жизни», загробном суде и тому подобных сюжетах. Известно, что и в греческой Италии подобные представления получили широкое распространение.

Следующий сюжет связан с духовной литературой этрусков. Корнелий Лабеон, писатель III в. н. э., специализировавшийся на разного рода демонологических проблемах, в одном из своих многочисленных сочинений, обратившись к вопросам бессмертия в орфическом ключе, процитировал этрусков. В передаче Сервия это звучит так: «…есть некие священные средства, с помощью которых человеческие души обращаются в богов, которые называются animales, потому что возникают из душ». Чтобы понять, что имел в виду Лабеон, обратимся к одному этрусскому памятнику, хранящемуся в Эрмитаже. Он позволяет довольно детально проанализировать процедуру, которую должны были пройти персоны ранга лукумона или близкие ему. Это небольшое (примерно вполовину меньше натуральной величины) изображение возлежащего на пиршественном ложе молодого мужчины. Отчасти данный памятник напоминает саркофаг Ларса Пулены. Все детали бронзового изваяния подчинены продуманной до мелочей программе. Бронзовый этруск – полый. Фигура располагалась на каменной плите, с которой соединялась с помощью особых крючков по бокам прямоугольного ложа. Конструкция обеспечивала сохранность помещаемого внутрь фигуры праха. Кроме сожженных останков человека внутри находились несколько предметов, каждый из которых имел символическое значение, определяя важнейшие этапы в жизни человека. Золотая булла – маленький шарик, охранявший мальчика в детстве, – украшена изображением бегущего воина со щитом. Рядом – ожерелье с фигуркой фантастического сфинкса-мутанта с двумя туловищами, сросшимися у основания одной-единственной головы. Сфинкс, очевидно, обозначал средний отрезок жизненного пути, когда умерший являл свою истинную сущность, обладая необыкновенной силой воздействия на общество. Наконец, золотой венок – символ перехода усопшего в состояние потустороннего бытия. Венок украшен двумя одинаковыми рельефами с изображением сцен, напоминающих греческий миф о Тезее и Минотавре: мужчина убивает монстра с телом человека и головой быка. Этруски своеобразно воспринимали даже заимствованные у греков мифы, поэтому не стоит ставить знак равенства между двумя схожими сюжетами. Здесь есть намек на грядущее возрождение, здесь заложена идея, хорошо знакомая нам по христианству, – попрание смертью смерти. Она возникает из объединения всех трех предметов, хранимых бронзовым этруском. Человеческое, воинственное начало, воплощенное в фигурах воина и «Тезея», преодолевает свою животную сущность, убивая монстра.

Уникальность бронзового этруска в том, что создавший его мастер стремился передать внутреннее, духовное преображение человека. Когда мы смотрим на фигуру, то сразу чувствуем резкий диссонанс между головой и телом. Тело производит сложнейшее движение, а голова ведет себя так, будто и нет под нею никакого тела. Дело в том, что мастер включает в образный строй своего произведения понятие так называемой «вотивной религии».

Вкратце суть этой религии такова. Этруски верили, что кроме известных им по именам богов и богинь должны существовать и неизвестные. Они так и назывались «боги неизвестные» и считались самыми могущественными. Вот почему, когда происходило что-то очень серьезное и казалось невозможным поправить дело обычными молитвами, ритуалами, гаданиями, этруск задумывался о «богах неизвестных». В особых святилищах обнаружены изображения практически всех членов тела и внутренних органов. Такие изображения были необходимы для общения с богами, а смысл подобных символов хорошо иллюстрируется традиционной формулой древнего права: «Я даю тебе, чтобы ты дал мне». Применительно к конкретной просьбе, адресованной к «богам неизвестным», это значило следующее: «Я даю тебе, о бог, свое тело, пораженное недугом, чтобы ты вернул мне его здоровым». То, что подносилось богам в виде изображений разных органов, и было больным. Процесс оздоров ления понимался обычно как рождение заново. Больное умирало, здоровое рождалось. Вот почему, когда речь шла о здоровье в целом, а не конкретной болезни, больной приносил в святилище собственный портрет. При этом невидимое жителям мира сего преображение мужчины (из больного в здорового, из живого в мертвого) обязательно должно было пройти фазу превращения его в женщину. До нашего времени дошла целая группа памятников, которые показывают эту метаморфозу.

Так, проблема преобразований человека нашла свое отражение и в памятнике из Эрмитажа. Создатель бронзового этруска передает внутреннее преображение следующим образом. Шея изображенного не имеет кадыка («адамова яблока»). Она рассечена продольными складками («Венериными»). Так этруски изображали женскую шею, подчеркивая ее характерные анатомические особенности. Нам хотят показать процесс преображения, развивающийся в сторону временного воплощения в тело женского божества.

Этрусская культура подобна стране чудес, где каждая тропинка уводит в бесконечность. Еще один источник знаний об этом удивительном народе – памятники искусства. Этрускам принадлежит ряд великолепных шедевров, свидетельствующих о техническом совершенстве и художественном мастерстве их создателей. Но к искусству этрусков долгое время относились недостаточно внимательно. Исследователи, которые изучали эту цивилизацию, признавали, что у них были великолепные мастера, создавшие замечательные глиняные, каменные и металлические изделия, восхищались строителями этрусских городов, соглашались, что творившие там скульпторы и живописцы оставили произведения исключительной художественной ценности, но тем не менее, не признавали самобытность этрусского искусства.

Это убеждение порождено формальной точкой зрения на произведения этрусских авторов. Эталоном художественного творчества античности длительное время считалось искусство греческое, с которым сопоставлялись шедевры других народов. Подобный принцип был применен и по отношению к этрусскому искусству. Между греческими и этрусскими памятниками обнаружились удивительные параллели и совпадения, которые объясняли тем, что этруски лишь копировали греческие образцы. Так укоренилось мнение, что этрусское искусство – явление второразрядное, что оно лишь отблеск и тень искусства блестящей Эллады. Этот взгляд господствовал в науке в XIX веке.

Однако маститые ученые (среди которых были и выдающиеся этрускологи своего времени), отказавшие этрускам в самостоятельном художественном творчестве, не смогли принизить этим истинное значение и величие искусства древней Этрурии. С увеличением интереса к этрускам стали громче раздаваться голоса, утверждавшие самостоятельность этрусского искусства. Одним из исследователей, которые стремились поставить этрусских творцов на их законное высокое место на пъедестале почета античного арта, был немецкий историк искусства Винкельман.

Он родился в 1717 году. С памятниками римского и греческого искусства Винкельман мог не только познакомиться по книгам, но и увидеть их воочию. Этот ученый, которого иногда называют основоположником современной истории искусства, наиболее систематически изложил свои взгляды на античное искусство в 1764 году в знаменитой «Истории искусства древности». Для Винкельмана не существовало вопроса, можно ли вообще говорить об этрусском искусстве. Этрусское искусство было для него таким же бесспорным фактом, как искусство греческое, римское или египетское. И то, что этрусское искусство не достигло уровня греческого, не заставило его презрительно отмахнуться от этрусских художественных произведений. Наоборот, он стремился выделить исконно этрусский элемент в искусстве Этрурии, справедливо полагая, что решение этой проблемы можно найти в истории этого народа.

Никто не отрицает, что греческое влияние в этрусском искусстве действительно было очень велико. Настолько велико, что специалисты не без основания считают авторами многих творений не этрусков, а греков, живших в этрусских городах. Вместе с тем в художественных произведениях этрусков можно различить типично восточные элементы. В этом черпают свои доказательства сторонники теории восточного происхождения этрусков. Однако в этрусском искусстве есть и черты, определяющие его подлинную индивидуальность, выражающие типические особенности этрусской среды.

Истинную красоту, скрытую в этрусских произведениях искусства, в большинстве случаев трудно заметить при поверхностном осмотре. При первом взгляде на этрусские памятники они производят впечатление непривычной суровости, иногда даже жестокости. Лишь длительное изучение их содержания и формы позволяет понять, в чем сила их эмоционального воздействия.

Наряду с реализмом, характерным для этрусского искусства, необходимо подчеркнуть его тесную связь с мифологическим миром религиозных представлений. Его герои были хорошо знакомы каждому этруску, они сопровождали его на протяжении всего жизненного пути. Боги, демоны, легендарные титаны представляли собой такую же реальность, как собственная жизнь обывателей Этрурии. Наряду с бытовыми сценами и веселыми пиршествами мифология и религия были наиболее обильным источником сюжетов для этрусского искусства.

Его началом считается VIII в. до н. э. В памятниках того времени чувствуется влияние ранних италийских и средиземноморских культур железного века. Так, простой геометрический орнамент встречается не только на древнейшей греческой керамике, но также на изделиях мастеров Италии.

Второй период – ориенталистский – продолжался с VII до начала VI в. до н. э. Он характеризуется появлением в искусстве восточных элементов. Тут сказались связи этрусков с Востоком. Некоторые изделия свидетельствуют об особенно тесных контактах с Египтом и Финикией. Посредником между Этрурией и Востоком был Кипр, занимавший в Средиземноморье важное положение. О сильном восточном влиянии на этрусское искусство говорят увлечение изображением демонических существ, обработкой изделий из слоновой кости, а также архитектура склепов.

В третьем периоде, охватывавшем примерно VI и первую половину V в. до н. э., в этрусском искусстве чувствовалось влияние греческих центров в Ионии, Малой Азии и Аттике. Греческие художественные изделия, особенно вазы, явились образцами, которым следовали этрусские художники. Часто они учились у греческих мастеров, переселившихся в Этрурию. Вначале этруски просто копировали тематику и технику греков, но постепенно сами стали выдающимися мастерами.

Творческий дух этрусков проявился в таком прикладном виде искусства, как архитектура. Для строительства городов и уникальных зданий, особенно храмов, естественно, нужны были опытные архитекторы и инженеры. Сохранившиеся укрепления в некоторых этрусских городах свидетельствуют о том, что этруски умели решать довольно сложные технические задачи.

Для творчества этрусских зодчих наиболее типичны склепы. Многие из них поражают размерами, например гробницы из обширных некрополей в окрестностях цере и других городов. Известный римский энциклопедист Плиний Старший, живший в I в. н. э., привел в своем труде описание могилы клузийского владыки Порсены, сделанное в I в. до н. э. римлянином Варроном: «Порсена похоронен недалеко от Клузия, где оставил четырехгранный памятник из каменных плит; длина его сторон составляет 300 стоп (88,8 метра), высота 50 стоп (14,8 метра). В этом квадратном постаменте расположен непроходимый лабиринт; если кто-нибудь в него войдет без клубка шерсти, то не сможет найти выход. На этом четырехгранном основании стоят пять пирамид, четыре в углу и одна в центре. У основания они шириной 7 стоп (22,2 метра), а высотой 150 стоп (44,4 метра). Они сужаются в высоту так, что сверху покрыты металлическим кругом, с которого свисают колокола на цепях. Их раскачивает ветер, и их звук слышен вдали, так же, как это было в Додоне. На этом круге стоят четыре пирамиды, каждая высотой 100 стоп (29,6 метра). Над ними на общем основании стоят пять пирамид, высоту которых Варрон не сумел привести; этрусские предания, однако, утверждают, что они были так же высоки, как вся постройка до них».

Для этрусских некрополей типичны внушительного вида склепы, так называемые тумулы, обнаруженные в окрестностях нескольких этрусских городов. Особенно известны тумулы, расположенные вблизи от цере. Строился тумул так: вокруг большого склепа или нескольких небольших могил сооружали круговой фундамент, на который насыпали глиняный куполообразный холм. Тумулы производят величественное впечатление благодаря строгой простоте и большим размерам – самый крупный тумул в цере имеет в диаметре 48 м, т. е. по площади равен небольшому городскому кварталу. Строительство таких могил, разумеется, обходилось недешево.

Города мертвых сооружались этрусками столь же добротно, как и города живых, а может быть, еще тщательнее. Жилые дома в этрусских городах чаще всего представляли собой легкие здания, а обширные некрополи, эти выдающиеся творения этрусских инженеров, строились прочно, на века.

Некрополи располагались вблизи от городов и представляли собой замкнутый комплекс, своеобразный мир в себе. Города мертвых были настоящими двойниками и спутниками мира живых, как и сама смерть, незаметно, но постоянно сопровождающая человека на его жизненном пути. царские гробницы строились не хаотически одна возле другой, общий план некрополя был продуман, в нем чувствуется та же целеустремленность, что и в планировке городов. Традиции не позволяли хоронить мертвых в стенах города, но их останки, особенно богачей, все равно покоились в обстановке, во всем напоминающей ту, что окружала их при жизни.

Поистине уникальна стенная живопись склепов в окрестностях Тарквиний. Первые значительные открытия были сделаны здесь в XV веке, и с тех пор интерес к этому городу постоянно растет. Раскопанные могилы неизменно вызывают восхищение. Перед теми, кто видел картины на их стенах, открылся мир этрусков во всем его многообразии и красочности. Здешние находки относятся к разным периодам. Самые ранние могилы датируются второй половиной VI в. до н. э., самые поздние – II в. до н. э., они являются свидетелями почти всей истории взлета и падения этрусского народа. Стенная роспись позволяет бросить лишь беглый взгляд на мир, изображенный на фресках, но и этого достаточно, чтобы убедиться в необычайном даровании художников, чьи произведения воздействуют на современного человека, быть может, несколько иначе, но с не меньшей силой, чем на людей, для которых они предназначались.

Как и в склепах, находящихся в других частях Этрурии, стенная живопись в Тарквиниях должна была создавать иллюзию, что место вечного отдыха этрусских вельмож – их дом, полный жизни, и что смерть не лишила его обитателей связи с миром.

К самым ранним склепам, украшенным фресками, относится «Могила с быками» (вторая половина VI в. до н. э.), названная так потому, что на ее стенах изображены быки. Их стилизованные контуры нанесены простыми, даже грубоватыми штрихами. Это упрощение не режет глаз, несмотря на то, что художник не сохранил пропорций тел животных, удлинив и сузив их. Смысл этого изображения до сих пор неясен. Возможно, этрусский художник находился под влиянием распространенного в Средиземноморье представления о быке как о символе плодородия. Если это действительно так, то, видимо, художник хотел противопоставить бренности бытия, о которой не может не думать каждый, кто входит в склеп, идею постоянно обновляющейся жизни.

Из фресок, сохранившихся в «Могиле с быками», особенно интересна сцена, изображающая последнее мгновение перед смертью троянского героя Троила, сына царя Приама. Троил скачет к водоему, чтобы напоить своего коня, но из засады выглядывает греческий герой Ахилл. Через секунду Ахилл выскочит – и Троил падет на землю мертвым.

Весь комплекс фресок вызывает мысли о роковой неотвратимости судьбы и внезапности смерти. Она настигает человека в тот момент, когда он ее меньше всего ждет. Однако герои не просто умирают. Они гибнут в бою, покрывая себя славой, благодаря которой продолжают жить и после смерти в мыслях и сердцах будущих поколений. Источником, вдохновившим художника на создание этих росписей, был хорошо известный этрускам цикл легенд о Троянской войне.

Этрусская живопись относится к наиболее замечательным сторонам этрусского искусства. Художники, украшавшие стены склепов, умели передавать свои замыслы с особым лаконизмом и простотой. Их произведения поражают также цветовыми контрастами.

Наше восхищение их мастерством увеличивается при мысли, что они вынуждены были творить при слабом искусственном свете, в полутьме могил.

Большинству этрусских живописцев присуще умение изобразить героев в движении или за мгновение до его начала. Танцовщицы, схваченные в момент резкого поворота, кажется, вот-вот закончат пируэт, при исполнении которого они застыли, повинуясь волшебной кисти художника. Противники на стене «Склепа авгуров» в следующую секунду бросятся друг на друга… Реализм изображения порождает даже звуковую иллюзию: нам кажется, что с фрески «Склепа охоты и рыбной ловли» доносится шум птичьих крыльев или звук музыкального инструмента, сопровождающего хоровод. Только люди на картинах безмолвствуют, ни одна сцена не оставляет впечатления беседы. Гордое молчание персонажей надгробных фресок усиливает впечатление монументальности.

Этруски издавна стремились подчеркнуть индивидуальность человека. Замечательные изделия этрусских мастеров, так называемые антропоморфные канопы, в большом количестве найдены в окрестностях древнего Клузия (некоторые из них относятся к VII в. до н. э.). Это овальные урны, стилизованные под человеческое тело, с ручками в виде человеческих рук. Урна закрывалась крышкой с изображением головы умершего.

При изготовлении крышек проявилось умение этрусков передавать портретное сходство. Отдельные изделия отличаются друг от друга не меньше, чем сами люди при жизни, но выражение их лиц говорит о том, что они смотрят на нас не из мира живых. Эти портреты напоминают посмертные маски. Урну с крышкой помещали на подставку, имевшую форму трона или парадного кресла с широкими подлокотниками, подобно креслу из «Склепа со щитами», обнаруженному в окрестностях цере. Смысл этого обычая ясен – тот, кто занимал при жизни высокое положение, хотел и после смерти сохранить свои привилегии и давал это понять потомкам.

В свою очередь, и этрусские скульпторы создали выдающиеся произведения, совершенство которых не может не вызывать восхищения. Самое знаменитое из них – статуя Аполлона, найденная в Вейях вместе с обломками скульптуры бога Меркурия. Аполлон и Меркурий из Вей, созданные около 00 г. до н. э., являются шедеврами этрусского изобразительного искусства. Они изваяны замечательным мастером, имя которого случайно сохранилось: Вулка прославился терракотовыми скульптурами, предназначавшимися как для Вей, так и для Рима, которым тогда правили этрусские цари.

Оба эти памятника раскопал в 1916 году итальянский археолог Джилиоли. Они были частью оформления храма Аполлона, являясь персонажами сцен борьбы Аполлона с Геркулесом за лань. От всей сцены остались лишь обломки, но ученым удалось реконструировать ее, так что она, пусть не полностью, все же соответствует первоначальной композиции. Статую Аполлона, к счастью, время почти не тронуло. В ней мы можем наблюдать черты, типичные для этрусской скульптуры конца VI в. до н. э., – характерное выражение лица, реалистическое отображение пропорций тела, легкость, с которой ваятель передал движение. Благодаря этому мы вправе назвать статую Аполлона уникальным памятником этрусского искусства.

Не меньшего восхищения заслуживает бронзовая статуя воина из Тоди, известная под названием «Марс из Тоди». Это произведение искусства, найденное в 183 году, относится к IV в. до н. э., когда на этрусков уже оказала сильное влияние классическая греческая скульптура. Мягкое и мечтательное выражение лица изображенного юноши контрастирует с прочным панцирем и копьем, недвусмысленно свидетельствующими о том, что его профессия – война. Шлем с высоким гребнем, который можно увидеть на старых фотографиях древней скульптуры, представлял собой дополнение XIX века. В наше время шлем с головы воина снят. Марс из Тоди, жемчужина этрусской коллекции Ватиканского музея, стоит с непокрытой головой, гордый и безучастный, равнодушно внимая спорам своих поклонников, из которых одни досадуют, что великий воин стоит без шлема, а другие возмущаются тем, что на него могли одеть шлем.

К началу I в. до н. э. относится бронзовая скульптура Оратора, найденная в Санквинете в окрестностях Тразименского озера. Из надписи на постаменте явствует, что это статуя Авла Метеллы. Скульптура была создана в то время, когда в Этрурии усиливалось влияние Рима. Собственно, этого этруска нелегко отличить от римлянина. Спокойным жестом правой руки он призывает к тишине слушателей, к которым хочет обратиться с речью. Скульптурой Оратора этрусский мир как бы прощается со своим прошлым, ибо неумолимый ход истории уже показал, что этрусской культуре суждено умереть.

Химера, Этрусская бронзовая статуя V в. до н. э.

Тематика этрусской скульптуры не исчерпывается изображением человека. Здесь, как и в живописи, проявилось увлечение этрусков изображениями животных. Скульпторы не отступили даже перед нелегкой задачей воспроизвести мифологическое чудовище химеру. К не менее известным творениям относится и Капитолийская волчица, датируемая концом VI – началом V в. до н. э. Полагают, что она была создана скульптором, работавшим или обучавшимся в известной мастерской в Вейях, где была изваяна статуя Аполлона. Однако утверждать наверняка, что Капитолийская волчица вышла из Вей, нельзя, в этом вопросе еще немало темных мест, которые ждут своего исследователя. Благодаря прямым передним лапам животного и шее, являющейся продолжением корпуса, кажется, что волчица оцепенела. Тем не менее, изображение не производит впечатления окаменелости, застывшей неподвижности. Выполненная в реалистической манере голова волчицы словно оживляет схематичные тело и лапы и приковывает к себе внимание зрителя, благодаря чему второстепенные детали ускользают из его поля зрения. Капитолийская волчица относится к циклу мифов о легендарных основателях Рима – Ромуле и Реме, которых их дядя приказал утопить в Тибре. Благодаря счастливому стечению обстоятельств им удалось избежать уготованной печальной участи. На помощь детям, плакавшим на берегу Тибра, якобы пришла волчица, лишившаяся своих волчат. Она на кормила Ромула и Рема своим молоком и тем самым спасла от голодной смерти.

В эпоху Возрождения к изображению волчицы были присоединены фигуры Ромула и Рема. Предполагалось, что тем самым скульптуре будет придан ее первоначальный вид. Однако в настоящее время волчица демонстрируется в том виде, в каком была найдена. Она притягивает зрителя своим взглядом, несколько презрительным и устремленным мимо него в мир неведомых зверей, к которому она сама принадлежала без Ромула и Рема, спрятавшихся в ее тени.

Статуя V в. до н. э. мифического существа Химеры была найдена в 153 году в Ареццо. Ее восстановил знаменитый Бенвенуто Челлини. Эта бронзовая фигура вначале вызвала немало споров. Ученые, не слишком верившие в творческие способности этрусков, считали, что она либо ввезена из эллинизированных регионов, либо создана греческим мастером, творившим в Этрурии. В наши дни сомнения отпали, и Химера считается одним из высших достижений художественного гения этрусков. И действительно, немногие из этрусских

памятников так наглядно и убедительно, как Химера, демонстрируют характерное для этрусского искусства сочетание изысканности и простоты. В целом эта скульптура создает впечатление сказочного существа. Но если вглядеться в отдельные ее части, исполненные в реалистической манере, это впечатление исчезает, ибо сами по себе они не кажутся страшными и необычными. Восхищение вызывает не только художественная композиция мифологического существа, но и мастерство исполнения, ибо отдельные части скульптуры – на первый взгляд несовместимые – слиты в единое целое удивительной впечатляющей силы. Достигается это благодаря поистине математической точности и совершенству исполнения.

Возможно, наивысшее достижение этрусских мастеров – их ювелирные изделия, отличающиеся великолепной техникой исполнения, изяществом, изысканностью форм. Особенно успешно этруски обрабатывали золото, причем нередко в качестве образца они пользовались чужеземными ювелирными изделиями, в частности восточными. Изяществом поражают ювелирные изделия этрусков из ажурной проволоки, так называемая филигрань, и гранулированные украшения. Грануляция, то есть припаивание мельчайших золотых шариков к медному основанию, пользовалась большой популярностью у этрусских ювелиров. Золотые крупинки были очень малы, почти микроскопичны – на этрусских украшениях они достигают 0,14 мм в диаметре. Естественно, для каждого изделия их требовалось огромное множество. На некоторых, особенно дорогих украшениях, их число достигало нескольких тысяч.

Искусство грануляции, достигшее высокого уровня в Древнем мире, около 1000 г. н. э. было забыто. Только в XIX веке были сделаны попытки восстановить технику грануляции, но они не дали результатов. Тайну удалось открыть лишь намного позже – в 1933 году. Раньше никто не мог объяснить, как золотых дел мастера в древности припаивали золотые крупинки к меди, не расплавляя их при этом. Технология оказалась довольно сложной. Золотые шарики особым способом приклеивали к папирусу, который затем накладывали на медную основу и постепенно нагревали. При температуре 890 градусов шарики припаивались, так как при нагревании меди в контакте с золотом их общая температура плавления ниже, чем при нагревании каждого металла в отдельности. В этом и заключается секрет припаивания золота к меди. Однако тайна грануляции до сих пор не раскрыта до конца. Загадкой, например, остается, как древние ювелиры изготавливали сами золотые шарики.

До сих пор не прочитаны этрусские надписи. Этрусский язык не принадлежал к индоевропейской семье языков. Единственный из известных нам похожих языков обнаружен в нескольких надписях с острова Лемнос и из западной Малой Азии. Затруднения у тех, кто пытается расшифровать этрусский язык, вызывает почти полное отсутствие сравнительного материала и двуязычных надписей. Этрусский язык не похож ни на один из известных нам языков. Тем не менее, предпринимаются все новые и новые попытки соотнести его с греческим, латынью, древнееврейским; древнеэфиопским; египетским, арабским, коптским, китайским, кельтским, баскским, англосаксонским, тевтонским языками, руническим письмом и даже с русским и украинским.

Расшифровка языка трудна не потому, что невозможно прочитать тексты. Каждая буква этрусского алфавита сейчас хорошо известна. Нельзя понять составляемые из этих букв слова. Чтобы начать расшифровку книг, ученый должен отыскать слова – сначала, возможно, имена или титулы, – которые можно распознать, перенеся их из известного языка в неизвестный, попытаться найти повторяющиеся группы слов и грамматических форм, чтобы постичь лексический состав и синтаксис неизвестного языка.

Письменностью этруски овладели к середине VII в. до н. э. На некоторых особенно ценных предметах, обнаруженных в гробнице Реголини – Галасси, было написано имя их владелицы – Лартия; также были обнаружены буквы, нацарапанные на сосудах. Наиболее древним примером полного алфавита из Этрурии является тот, что был написан на маленькой табличке из слоновой кости, обнаруженной в Марсилиане. Здесь записаны двадцать две буквы финикийского алфавита с четырьмя греческими дополнениями в конце. Греки заимствовали свои буквы из семитского языка, и марсилианский алфавит был получен из греческого источника.

Язык предъявляет свои требования к письму, поэтому на протяжении столетий в этрусском алфавите происходили изменения. Например, этрусский язык нуждался в букве, которая могла бы выражать звук «ф», – и заимствовал для этого символ «8». Жителям Этрурии не требовались все финикийские и греческие буквы, так что к IV в. до н. э. этрусский алфавит сократился до двадцати букв. Одним из ценнейших даров, переданных этрусками своим соседям, было искусство письма. Народы Северной Италии получили письменность именно от них, и среди получивших таким образом письменность были и римляне.

Этрусские надписи можно прочесть, но как их понять, не имея под рукой сравнительного языка? Существует ряд подходов к решению этой проблемы. Мы располагаем несколькими толкованиями или переводами этрусских слов, упомянутых в работах греческих и римских авторов. Известны названия некоторых этрусских месяцев, всего расшифровано около шестидесяти значений отдельных слов.

Вот одна из историй, дающая толкование слова, которую поведал Светоний. Незадолго до смерти Цезаря Августа молния ударила в памятник, на котором было написано его имя – Саеsаr – и стерла первую букву «С». Поскольку эта буква также означала и число «сто», это знамение было истолковано так, что Август проживет на сто дней больше, а затем присоединится к богам, поскольку слово аеsаr имело в этрусском языке значение «боги».

Очевидно, что собственные имена людей или названий мест в целом остаются неизменными в ряде языков. Следовательно, мы можем прочесть названия городов в этрусских надписях и узнать, например, что Вольтерра (латинские Волатерры) писалась в этрусском языке как Vetlatri, а Популония – Pulpuna. Сохранившиеся названия мест иногда помогают нам подтвердить значение этрусского слова. Так, в нескольких надписях было вычленено слово tular, означающее «граница». Любопытно, что это слово, вероятно, отражается в современном названии городка Толлара, близ Пьяченцы.

Существуют также двуязычные надписи, преимущественно этрусско-латинские, но их крайне мало, и они очень коротки. Если бы отыскалась длинная надпись на двух языках, это помогло бы делу расшифровки этрусского языка.

Часто повторяющиеся тексты можно расшифровать благодаря простым умозаключениям. Существуют надписи на предметах, приношениях или погребальные тексты. В надписях обычно дается имя владельца, часто с формулой «Я принадлежу…». Надписи на посвятительных приношениях фиксируют имя того, кто совершил приношение, а иногда и имя бога. Погребальные надписи сообщают имена и семейные связи, возраст покойного и часто должности, которые он занимал. Из всего этого мы знаем, что слово puia означает «жена», sec или seX – «дочь», а atI – «мать».

Можно воспользоваться и другими методами. В этрусских надписях встречаются одни и те же группы слов, их можно сопоставить с похожими группами слов из аналогичных контекстов на латыни. Слово phersu, написанное рядом с фигурой в маске и имеющее латинский эквивалент – persona, может иметь то же основное значение. Другой пример – слово hinthial, написанное рядом с именем Тиресия в сцене в подземном царстве из гробницы Орка. На основании известного упоминания в тексте Гомера «тени Тиресия» в подземном царстве было сделано заключение, что это слово означает в этрусском языке «тень» или «душа».

Известны греческие слова, заимствованные этрусками и перешедшие через них в латынь. Особенно важны имена греческих богов и героев, нередко написанные на зеркалах. Эти слова и имена позволяют нам проникнуть в суть этрусского языка. До наших дней сохранилось много надписей, позволяющих воссоздать элементарную грамматику на основании наблюдаемых изменений в окончаниях существительных и времен глаголов. Но проблема расшифровки языка слишком трудна без достаточного количества сравнительного материала.

Существует около десяти тысяч этрусских надписей, сделанных в период с VII до I в. до н. э. Большая часть надписей представляет собой погребальные тексты, написанные на каменных или терракотовых памятниках, на стенах гробниц. Существуют надписи, сделанные на различных материалах, как, например, на Капуанской черепице, пограничном камне близ Перуджи, свинцовом диске Мальяно со спиралевидной надписью, бронзовой модели печени из Пьяченцы, а также на зеркалах, на гончарных изделиях, на свинцовых шариках для пращи, на монетах и даже на игральных костях. Все эти предметы имеют одно общее свойство: надписи были сделаны на прочных материалах. Обычные письменные принадлежности были иными. Подобно грекам и римлянам, этруски пользовались вощеными деревянными табличками. Эти таблички могли быть простыми или складными. Буквы писались на воске острием или стилосом. В большинстве этрусских текстов письмо идет справа налево; поэтому таблички иногда держали развернутыми на коленях.

Кроме того, для письма этруски использовали свитки. Один из таких свитков, наполовину развернутый, можно увидеть в руках Ларса Пулена на его саркофаге в Тарквиниях. Это римский свиток (volumen), который представлял собой длинную полосу ткани, часто льняной. Слова писались в столбик тростинкой или пером черными или красными чернилами. Есть предположение, что маленький сосуд с узким горлышком, выполненный в виде петуха и с написанным на нем алфавитом, мог служить чернильницей. Свитки хранили свернутыми, часто в ящиках. Это был не слишком удобный материал для письма и чтения. По счастливой случайности часть этрусских льняных свитков дошла до нашего времени. Каким-то образом в свое время эти свитки попали в Египет и там были использованы в качестве бинтов для мумии. В XIX веке мумию приобрел путешественник, привезший ее домой, в Югославию, она и сейчас находится в музее Загреба. Письмена сохранились достаточно хорошо, чтобы можно было установить, что это этрусский религиозный текст, перечисляющий ритуалы, которые следовало совершать в определенные дни.

Хотя греческие и латинские тексты, как и этрусские, были написаны на материалах, подверженных тлению, многие письменные памятники сохранились. Греческий и латынь были хорошо известны и в средние века, а многие тексты ценились и монахами, поэтому ряд античных произведений неоднократно переписывался и таким образом дошел до нас. Этрусский же язык к I в. до н. э. устарел, и, если текст не был переведен на латынь, его не копировали и позже, а документ, таким образом, исчезал. Античные источники говорят о разных сферах литературной деятельности этрусков, примеры чего, к сожалению, не сохранились. Можно привести известный отрывок из Ливия, который, поведав об образовании, полученном братом римского консула в цере в IV в. до н. э., говорит: «У меня есть все основания полагать, что в то время римские юноши… изучали этрусскую литературу, подобно тому, как ныне они постигают греческую». Нельзя сказать точно, какую именно литературу имел в виду Ливий, однако его слова позволяют говорить об этрусской учености, а памятники подтверждают, что этруски знали произведения Гомера и работы других греческих авторов.

До нас дошли исторические повествования об этрусках, некоторые из них иллюстрированы. Воспоминания об античной истории городов, которые сохранились в Тарквиниях и Вульчи, возможно, базируются на письменных источниках, положенных в основу двадцати томов, или свитков, которые написал император Клавдий об этрусках. Нам известно также об авторе с этрусским именем, писавшем на сельские темы, и об этрусском драматурге, жившем во II в. до н. э.

Дошедшие до нас памятники и все, что мы узнали об этрусках, говорит о том, что этруски были известны в античности благодаря своей религиозной литературе. В этом контексте упоминания об этрусках встречаются чаще. Мы знаем о Книгах, содержащих откровения Тагеса и Бегое, о Книгах Гаруспиков, повествующих о прорицании; о Книгах Ритуалов, содержащих регламент отправления обрядов, а также информацию о ритуальном членении времени и пространства. Но ни эти письменные труды, ни памятники не раскрывают нам особенности уклада жизни этрусков. Мы не знаем, были ли у этрусков писаное право, административные нормы, коммерческие реестры и контракты и

т. д. Конечно, то, что мы лишены в силу исторических обстоятельств многих видов письменных источников, влияет на наше суждение об этом народе: мы слышим лишь слабое, возможно, искаженное эхо живого голоса этрусков.

Походы викингов

Корабль – жилище скандинава.

Из стихотворения средневекового франкского поэта

Кто такие викинги?

В наши дни мы называем викингами средневековых мореплавателей, уроженцев тех земель, где находятся современные Норвегия, Дания и Швеция.

Происхождение слова «викинг» – загадка для ученых. Самая ранняя версия связывает его с областью Вик (Viken) в юго-восточной части Норвегии. Якобы когда-то «викинг» означало «человек из Вика», а впоследствии это название распространилось на других скандинавов. Тем не менее, в Средние века жителей Вика именовали отнюдь не викингами, а vikverjar или vestfaldingI (от Вестфолля, исторической провинции в области Вик).

Согласно другой теории, слово «викинг» восходит к древнеанглийскому wic. Здесь мы видим тот же корень, что и в латинском слове vicus. Так называли торговый пункт, город или укрепленный лагерь. В то же время в Англии XI века викингов называли аскеманнами – людьми, плывущими на ясенях (ascs), поскольку из ясеня была обшивка их судов.

Если верить шведскому ученому Ф. Аскебергу, существительное «викинг» произошло от глагола vikja – «поворачивать», «отклоняться», то есть викинг – это воин или пират, который покинул дом и отправился в поход за добычей. И действительно, викинг из исландских саг – пират.

Еще одна гипотеза, которая имеет много сторонников по сей день, связывает слово «викинг» с vi’k (бухта, залив). Но противники этой гипотезы указывают на несоответствие: в заливах и бухтах бывали и мирные купцы, но, в отличие от разбойников, викингами их никто не называл.

В Испании викинги были известны как «мадхус», что означает «языческие чудовища». В Ирландии их звали финнгаллами («светлыми чужеземцами»), если имели в виду норвежцев, или же дубгаллами («темными чужеземцами»), когда речь шла о датчанах. Французы же именовали неустрашимых морских разбойников «людьми с севера» – норсманнами или нортманнами. Но как бы их ни называли, повсюду в Западной Европе викинги заслужили недобрую славу.

Непобедимые драконы и берсерки-оборотни

«Послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников – данов, норвегов, готов и свеев; они опустошают грешную землю Англии от одного берега до другого, убивают народ и скот и не щадят ни женщин, ни детей», – так написано в одной из англосаксонских хроник. Несчастья начались на английской земле с 793 года, когда викинги напали на остров Линдисфарне и разграбили монастырь Святого Кутберта.

В 83–86 годах от викингов не было спасения – они опустошали южные и восточные берега Англии. Случалось, к берегу одновременно подходили до 3 0 датских судов-драккаров. Корнуэлл, Эксетер, Винчестер, Кентербери и даже Лондон страдали от их набегов. Но до 851 года ситуация все же была терпимой – викинги не зимовали в Англии. Поздней осенью, отягощенные добычей, они отправлялись домой.

Надо сказать, что довольно долгое время не решались «свирепые язычники» и отходить далеко от берега – поначалу они пробирались в глубь острова всего километров на пятнадцать. Но храбрые и кровожадные викинги наводили на англичан такой ужас, что те сами давали захватчикам все шансы на успех – казалось, викингам нет смысла сопротивляться. К тому же корабли морских разбойников появлялись на горизонте внезапно и молниеносно достигали берега.

Как же выглядели знаменитые драккары, и почему их так называют? Впервые они упоминаются в «Германии» Тацита. Речь идет о ладьях предков викингов, имевших необычную форму. Есть описание драккаров и у араба Ибн-Фадлана. Изображения знаменитых судов сохранились на гобелене королевы Матильды – супруги Вильгельма Завоевателя. Однако увидеть морское «чудище» живьем удалось лишь в 1862 году, когда проводили раскопки в болотах под Шлезвигом. Нос и корма судна были одинаковыми – эта удивительная конструкция позволяла викингам идти на веслах в любом направлении, не разворачиваясь. Еще несколько кораблей обнаружили чуть позже. Среди них самыми знаменитыми находками считаются драккары из Гокстада (1880) и Усеберга (1904).

Ученые реконструировали скандинавские суда. Они установили, что драккары имели киль, к которому крепились шпангоуты, выполненные из одного дерева. Обшивка драккара выполнялась внакрой. Ее прикрепляли к шпангоутам при помощи штырей, а доски соединяли друг с другом железными гвоздями. Чтобы уплотнить швы между досками, викинги использовали своеобразную прокладку – пропитанный смолой шнур из свиной щетины или коровьего волоса, скрученный в три нитки. В верхней части обшивки средневековые корабельщики делали уключины.

Корабли викингов достигали 30–40 метров в длину и ходили под парусом. Единственный парус – в красную и белую полоску – чаще всего делали из шерсти. Управляли драккаром не с помощью руля. Его заменяло огромное весло. Всего весел было от 60 до 120.

Драккаром судно называлось потому, что его нос украшала резная фигура дракона. Норвежское слово «Drakkar» происходит от древнескандинавских Drage – «дракон» и Kar – «корабль». Разинутая пасть дракона устрашала противников, а когда викинги возвращались домой, они снимали голову чудовища, чтобы не напугать добрых духов своей земли.

Ужас вселяло и «знамя ворона» – треугольный стяг с изображением черной птицы, вызывавшей у врагов вполне понятные ассоциации. В скандинавской мифологии пара воронов, которых звали Хугин и Мунин, почиталась как птицы Одина. Хугин (по-древнеисландски это означает «думающий») и Мунин (с древнеисландского «помнящий») летают по всему миру Мидгарду и сообщают Одину о происходящем. Однако ворон не только мудрая птица, он клюет трупы. Знамя ворона поднимали во время набегов. Под ним, например, сражался доблестный правитель Дании, Англии и Норвегии Кнуд Великий. Если знамя весело трепетало на ветру, это считалось доброй приметой: значит, победа обеспечена. Независимо от того, что изображалось на флаге, под которым шел драккар, его вышивала лично жена или сестра предводителя викингов.

Суда викингов были очень быстроходными: 1200 км, которые отделяют Англию от Исландии, скандинавы покрывали всего за 9 суток. Искусные мореходы учитывали характер облачности и силу волн, ориентировались по солнцу, луне и звездам, следили за птицами. На побережье они устанавливали маяки, которые Адам Бременский называл «горном вулкана».

Кроме драккаров, викинги строили и торговые корабли. Чем же торговали средневековые скандинавы?

Драккар на гобелене из Байе

Оружием, пушниной, шкурами и кожей, рыбой, китовым усом и моржовой костью, медом и воском, а также, что называется, всякой всячиной: деревянными и костяными гребешками, серебряными копоушками, краской для глаз. И, конечно, рабами. Торговые суда назывались когги, кнарры и шняки. Корпуса коггов были круглыми. Такой тип кораблей знали еще фризы. Во время отлива днища коггов опускались на дно и суда было легко разгрузить, а когда начинался прилив, хитроумные ладьи сами всплывали наверх.

Кнарры были большими торговыми судами, шняки – маленькими и мало чем отличались от военных кораблей. Их бак и квартердек зачастую использовали как боевые площадки – если нападали враги, то «мирные торговцы» принимали бой. Викинги нередко брали в плавание кузнечные инструменты и наковальни – это позволяло чинить оружие в походных условиях.

Настоящие морские сражения викингов бывали весьма масштабны: так, в битве в Хьерунгавоге в Норвегии участвовало 400 кораблей. В бою драккары подходили бортами друг к другу и сцеплялись с помощью абордажных крючьев. Воины дрались на палубах, и битва продолжалась до тех пор, пока большая часть команды одного из кораблей не погибнет: сдаваться в плен было не принято. Драккар побежденных доставался победителям, и такой бой викинги цинично называли «чисткой корабля».

На суше викинги проявляли не меньшую храбрость, чем на море. Их традиционным оружием были меч, секира, лук со стрелами, копье и щит. Что же можно сказать о доспехах средневековых скандинавов? Кинематографический образ викинга – бородатый полуодетый мужик в рогатом шлеме. А как было на самом деле? Викинги носили короткую тунику, облегающие штаны и плащ, который закрепляли фибулой на правом плече – такая одежда не стесняла движений и давала возможность моментально обнажить меч. Обувь – башмаки из мягкой кожи – викинги завязывали на икрах ремнями. Археолог Анника Ларссон из Уппсальского университета, изучая фрагменты тканей, найденных при раскопках древнего города викингов Бирка, сделала удивительное открытие: «Среди одежды викингов часто встречается красный шелк, легкие развевающиеся банты, много блесток, разных украшений», – заявила она. Если верить Ларссон, изначально викинги носили жизнерадостную одежду и пестротой наряда напоминали современных хиппи. По мнению исследовательницы, строгим и аскетичным костюм викингов стал лишь под влиянием христианских миссионеров, которые впервые появились в Швеции в 829 году.

Конечно, скандинавы защищали тело кольчугой. В боевых походах они носили бирни – защитные кольчужные рубахи, сделанные из тысяч переплетенных колец. Но позволить себе такую роскошь мог далеко не каждый. Бирни считались огромной ценностью и даже передавались по наследству. Простые же викинги, идя в бой, надевали кожаные подбитые куртки, в которые зачастую просто вшивались металлические пластины. Руки воинов предохраняли наручи – кожаные или с металлическими пластинами. И удивительно, но факт: викинги не носили рогатых шлемов.

На самом деле шлемы викингов были совсем другими: либо с закругленной верхушкой и щитками для защиты носа и глаз, либо с верхушкой, заостренной в виде гребня. Шлемы с гребнем обычно называют «шлемами вендельского типа». Это наследие вендельской культуры, которая предшествовала эпохе викингов – она датируется 400–600 годами. Многие простые воины и вовсе носили не металлические, а кожаные шлемы. Накладные планки, щитки, надбровья скандинавов украшали чеканки из бронзы или серебра. Конечно, это были не просто украшения, а магические изображения, защищавшие воина.

Так откуда же взялись пресловутые рога? Изображение рогатого шлема действительно имеется – его обнаружили на Осебергском корабле IX века. Такие шлемы на самом деле относятся к бронзовому веку (1500– 00 годы до н. э.). Они служили головными уборами жрецов. Исследователи полагают, что викинги тоже вполне могли использовать их в ритуальных целях, но воевать в рогатом шлеме невозможно – его легко сбить, лишь немного задев при ударе.

Сейчас бытует мнение, что миф о «рогатых» викингах появился во многом благодаря католической церкви. Поскольку викинги долго сопротивлялись принятию христианства и вдобавок часто нападали на церкви и монастыри, христиане их ненавидели, считали «дьявольским отродьем» и, вполне естественно, увенчали их головы рогами. Эта идеологически обоснованная ложь и утвердилась потом в общественном сознании.

Щиты викинги, как правило, делали из дерева. Обычно их красили в яркие цвета – чаще всего в красный, который символизировал власть (или кровь?). Конечно, и здесь не обошлось без магии – различные узоры и рисунки на щитах должны были уберечь воина от поражения. Щиты носили на спине. Когда начинался бой, викинги закрывались щитами, выстраивая непробиваемую стену. А поднятые вверх щиты считались знаком мира.

К оружию и доспехам викинги относились как к живым существам, давая им прозвища, зачастую не менее славные и известные, чем имена их обладателей. Так, например, кольчуга могла зваться Одеждой Одина, шлем – Вепрем Войны, топор – Грызущим Рану Волком, копье – Жалящей Гадюкой, а меч мог носить имя Пламя Битвы или Рвущий Кольчуги.

Но не только мечи, копья и луки даровали бесстрашным викингам многочисленные победы. Скальды – скандинавские поэты и певцы – повествовали о тех, кого «не кусала сталь». Речь идет о берсерках. Из дошедших до нас источников самый ранний – это песня Торбьерна Хорнклови о победе Харальда Прекрасноволосого в битве при Хафсфьорде, которая предположительно произошла в 872 году. «Берсерки, – говорится в ней, – облаченные в медвежьи шкуры, рычали, потрясали мечами, кусали в ярости край своего щита и бросались на своих врагов. Они были одержимы и не чувствовали боли, даже если их поражало копье. Когда битва была выиграна, воины падали без сил и погружались в глубокий сон».

Слово «берсерк» происходит от старонорвежского berserkr и переводится как «медвежья шкура» (корень ber – означает «медведь», в то время как – serkr – это «шкура»). Согласно поверьям, во время сражения берсерки сами превращались в медведей.

Именно берсерки составляли передовой отряд, который начинал бой. Одним своим видом они наводили ужас на врагов. Но долго сражаться они не могли – боевой транс проходил быстро, поэтому, смяв ряды врагов и заложив основу общей победы, они покидали поле брани, предоставив обычным бойцам завершить разгром противника.

Берсерки были воинами, посвятившими себя Одину – верховному богу скандинавов, к которому отправляются души героев, павших в бою. Согласно верованиям, они попадали в Вальгаллу – загробное жилище убитых воинов. Там покойные пируют, пьют неиссякающее медовое молоко козы Хейдрун и едят неиссякающее мясо вепря Сэхримнира. Вместо огня Вальгалла освещается блестящими мечами, а павшим воинам и Одину прислуживают девы-воительницы – валькирии. Один – покровитель берсерков – и помогал берсеркам в бою. Скальд (он же историограф) Снорри Стурлусон в «Круге земном» пишет: «Один умел делать так, что в битве его враги слепли или глохли, или их охватывал страх, или их мечи становились не острее, чем палки, а его люди шли в бой без доспехов и были словно бешеные собаки и волки, кусали щиты и сравнивались силой с медведями и быками. Они убивали людей, и их было не взять ни огнем, ни железом. Это называется впасть в ярость берсерка».

Современные ученые не сомневаются в реальности берсерков, но вопрос о том, как же они достигали экстаза, и сегодня остается открытым. Одни исследователи полагают, что берсерками становились люди с подвижной психикой, невротики или психопаты, которые во время сражений приходили в крайнее возбуждение. Оно-то и позволяло берсеркам проявлять качества, не свойственные человеку в обычном состоянии: обостренную реакцию, расширенное периферическое зрение, нечувствительность к боли. Сражаясь, берсерк шестым чувством угадывал летящие в него стрелы и копья, предвидел, откуда последуют удары мечей и топоров, а следовательно, мог прикрыться щитом или уклониться. Возможно, берсерки были представителями особой касты профессиональных воинов, которых готовили к боям с детских лет, посвящая не только в тонкости воинского мастерства, но и обучая искусству входить в транс, который обострял все чувства и активизировал скрытые возможности организма. Однако многие исследователи предполагают, что экстаз берсерков имел более прозаические причины. Они могли пользоваться какими-то психотропными средствами – например, отваром из ядовитых грибов. У многих народов известно «оборотничество», наступавшее в результате болезни или приема специальных препаратов – человек отождествлял себя со зверем и даже копировал некоторые черты его поведения.

Скандинавских оборотней боялись даже их товарищи. Сыновья датского конунга Кнуда – берсерки – даже плавали на отдельном драккаре, так как другие викинги опасались их. Эти уникальные воины могли пригодиться только в бою, а к мирной жизни они приспособлены не были. Берсерки представляли опасность для общества, и как только скандинавы стали переходить к более спокойной жизни, берсерки оказались не у дел. И поэтому с конца XI века саги называют берсерков не героями, а грабителями и злодеями, которым объявлена война. В начале XII века в скандинавских странах даже существовали особые законы, направленные на борьбу с берсерками. Их изгоняли или убивали без жалости. Суеверный страх побуждал убивать берсерков почти как вампиров – деревянными кольями, поскольку для железа они неуязвимы. Немногие из воинов Одина приспособились к новой жизни. Им полагалось принять христианство – считалось, что вера в нового Бога избавит их от боевого безумия. Часть бывшей воинской элиты даже бежала в чужие края.

Но в IX–XI веках, когда викинги на быстроходных драккарах наводили ужас на народы Европы, берсерки еще были в чести. Казалось, что перед ними не может устоять никто. Крупные города, городки и деревни скандинавы опустошали в считаные дни. Ни одной приморской стране не было пощады от «свирепых язычников». В 30–50 годы IX века норвежцы напали на Ирландию. Согласно древним ирландским хроникам, в 832 году Тургейс захватил сначала Ольстер, а потом чуть ли не всю Ирландию и стал ее королем. В 84 году ирландцам наконец удалось избавиться от ненавистного правителя – Тургейс был убит. И тем не менее Ирландия осталась добычей норвежцев. Викинги сражались за нее между собой – данам остров тоже казался лакомым кусочком. В какой-то момент данам удалось договориться с ирландцами, но в 8 3 году норвежец Олав Белый захватил Дублин и создал на этих землях собственное государство, которое существовало более двухсот лет. Так Дублин стал плацдармом, с которого норвежцы продвигались дальше, в западные области Англии.

Но даны решили взять реванш и осенью 86 года, если верить сагам, высадились на восточном побережье Англии. Отважных викингов вели Ивар Бескостный и Хальвдан – сыновья легендарного Рагнара Лодброка, а отца этого отпрыска рода Инглингов звали, в свою очередь, Сигурдом Кольцом. Время не сохранило достоверных сведений о том, действительно ли жил на земле такой человек, но саги рассказывают о том, что свое прозвище (Рагнар Волосатые Штаны) знаменитый военный вождь получил благодаря экзотическому амулету – штанам, которые собственноручно сшила его жена. Есть и другая легендарная версия: в детстве он упал в змеиное логово, но остался цел благодаря тому, что змеи не прокусили надетые на него кожаные «брюки». Однако змеи все-таки погубили конунга: в 86 году он во главе со своим войском вторгся в Нортумбрию, но король Элла II победил его и бросил в змеиный колодец. Сыновья Рагнара отомстили за отца: 21 марта 867 года датские воины в битве одолели англичан, король Элла II попал в плен и был предан мучительной казни. Ему рассекли ребра на спине, развели их в стороны наподобие крыльев и вытащили наружу легкие. Большинство историков ставит эту жуткую историю под сомнение: скорее всего, такой казни не существовало – так выглядело ритуальное глумление над трупами врагов. Но как бы там ни было, Западная Англия оказалась под властью норвежских викингов, а Восточная – датских.

Датчане продержались до 871 года, пока к власти не пришел Альфред Великий – первый из королей Уэссекса, который использовал в официальных документах титул «король Англии». Все гениальное просто: после долгих лет безуспешной борьбы с викингами Альфред понял, что скандинавы предпочитают морские сражения, и повелел отстроить крепости. В 878 году он выиграл крупное сражение на суше и изгнал чужеземцев из Уэссекса. Вождь датчан Гутрум был крещен. Однако захватчики остались на землях Англии, и к концу IX века на карте существовала «Область датского права» – Денло. Лишь в Х столетии она покорилась власти английских королей. Но в 1013 году в правление Этельреда Нерешительного, чье имя говорит само за себя, в Англию вторглось войско датчанина Свейна Вилобородого (Норвегия к этому времени уже была под властью данов). Вилобородым Свейна называли отнюдь не из-за формы бороды: напоминали вилы его усы. Свейн быстро захватил английские города и селения, и лишь у стен Лондона датчане понесли тяжелые потери. Но и Лондон в конце концов капитулировал: викинги окружили его, Этельред сбежал в Нормандию, и национальное собрание – витенагемот – провозгласило Свейна королем. Всего через недель он умер, и власть наследовал его сын Кнут, который сумел удержать страну в повиновении. Однако в 1036 году после смерти Кнута трон достался внуку Свейна. Новый король – Хардакнут вызвал всеобщее неодобрение своей непомерной жадностью. Он обложил англосаксов такими податями, что вынудил многих бежать в леса. Отношения побежденных и победителей накалились до предела, но в 1042 году во время пира по случаю женитьбы знаменосца Хардакнут поднял кубок за здоровье новобрачных, сделал глоток и упал замертво. Англосаксы были спасены, и власть вернулась к старой англосаксонской династии: королем стал сын Этельреда Нерешительного Эдуард Исповедник. А в 1066 году Англию захватит Вильгельм Завоеватель – потомок датчанина Хрольва Пешехода, основавшего герцогство Нормандия во Франции, на земли которой скандинавы впервые попали в IХ веке, еще в правление Карла Великого. «Предвижу, сколько зла наделают эти люди моим преемникам и их подданным», – сказал могущественный император – и не ошибся. После его смерти государство распалось и правители погрязли в междоусобицах. Противостоять «драконам» уже никто не мог, и викинги вошли в Сену и Луару. Они разорили Руан, ограбили знаменитые монастыри, убили монахов, а простых людей, попавших в плен, обратили в рабов.

Бронзовая пластинка XIII в. с изображением воина-берсерка

Французские хроники повествуют, что около 8 0 года викинги во главе с Хастингсом подошли к стенам Нанта. Они покорили его и предали огню. Вблизи павшего Нанта победители разбили лагерь и оттуда совершали набеги на города и монастыри по всей Франции. Лишь ненадолго викинги уплыли в Испанию, но, потерпев там фиаско, вернулись обратно и напали на Париж. Они разграбили город, а король Карл Лысый бежал в монастырь Сен-Дени. Скандинавы не знали пощады, но им мешал непривычный климат Франции. Захватчиков сразили жара и фрукты, которые они по неведению ели зелеными. Измученные викинги потребовали, чтобы король выплатил им дань и, получив немалую сумму серебром, наконец убрались вон. Но ненадолго…

Вскоре в Северную Францию явился изгнанный из Норвегии Хрольв Пешеход, или Роллон, сын Рогнвальда. На берегу моря Хрольв поклялся, что он умрет или станет властелином любой земли, которую сможет завоевать. Он сражался храбро, и в 912 году по договору в Сент-Клере французский король Карл Простоватый уступил ему часть Нейстрии, между рекой Эпт и морем. Так появилось герцогство Нормандия, то есть страна норманнов. Решительный Хрольв был все же слабее Карла, и тот поставил ему условие: признать себя вассалом короля и принять христианство. Хрольв крестился и получил бонус – руку дочери Карла Гизелы. Потом викинг взял в жены Поупу, дочь другого короля – Эда, которому наследовал Карл Простоватый. Она стала его второй женой – после смерти Гизелы. Хрольв раздавал земли своим соратникам, число которых росло, поскольку с севера прибывали все новые и новые отряды. Многие норманны принимали христианство по примеру своего правителя. Потомки викингов быстро усвоили французский язык, но кровь воинственных предков еще долго давала о себе знать – об этом свидетельствует история средневековой Европы.

Уже в IХ веке Франция стала плацдармом, с которого викингам удобно было продвигаться дальше на юг. Около 860 года под предводительством Хастингса они пытались завоевать Рим. Однако до Вечного города викинги не добрались, приняв за него Лункс. Жители Лункса были прекрасно вооружены, а сам город укреплен. Увидев, что взять крепость силой тяжело, Хастингс пошел на хитрость. Он отправил в Лункс посла, которому приказал обмануть епископа и графа – владельца замка: дескать, его повелитель умирает и просит горожан продать чужестранцам еду и пиво. А главное, он хочет стать перед смертью христианином. Коварного Хастингса действительно принесли на щите в городскую церковь, где епископ крестил его. На следующий день в город вновь прибыли послы: теперь они просили похоронить Хастингса в церковной земле и сулили за это богатые дары.

Доверчивый епископ дал согласие и погубил Лункс: мнимого покойника сопровождали все викинги – должны же они проститься со своим вождем! Тот возлежал на носилках в полном боевом вооружении, но и это не смутило епископа – ведь при жизни Хастингс был воином. Похоронная процессия в сопровождении первых лиц города направилась в храм, где епископ отпел авантюриста. Когда «тело» стали опускать в могилу, Хастингс вскочил с носилок. «Хладный труп» зарубил и епископа, и графа. Викинги захватили Лункс. Но ведь Хастингс хотел покорить Рим! Корабли, груженные добычей, снова отправились в путь, однако в Рим викинги так и не попали – их остановила сильная буря. Спасая свою жизнь, разбойники бросали за борт награбленное. Даже рабынь они сочли балластом, и красавиц поглотила морская пучина.

Поход Хастингса окончился бесславно, но через двести лет скандинавы уже хозяйничали в Италии. Сначала в 1016 году небольшой отряд норманнов-пилигримов, возвращавшихся из Святой земли, помог князю Салернскому победить сарацинов. Итальянцы подивились храбрости викингов и стали приглашать их к себе на службу. Скандинавы «вписались» в итальянский пейзаж и даже основали маленькое норманнское владение. А в 1046 году на Апеннинский полуостров прибыл норманн Роберт Гюискар. Со старофранцузского прозвище Роберта переводится как Хитрый или Лукавый. «Его прозвали Гюискар, ибо в лукавстве не могли сравниться с ним ни мудрый Цицерон, ни хитрый Улисс», – писал о Роберте его биограф, хронист норманнов Вильгельм из Апулии. Шестой сын Танкреда Готвильского, он последовал в Италию за своими старшими братьями. В 1050–1053 годах Роберт пребывал в Калабрии, где норманны воевали с византийцами и, кроме того, под командованием Хитрого грабили монастыри и мирных обывателей. Соплеменники уважали Роберта и после смерти его брата Гумфреда, обойдя законного наследника – сына Гумфреда, провозгласили Гюискара графом Апулии. Более того, за ежегодную дань и обещание помощи папа Николай II признал Роберта герцогом. Папа утвердил за ним как за вассалом святого престола власть над странами Южной Италии, которые он уже покорил и которые в будущем еще покорит. Гюискар завоевал всю Апулию и Калабрию, а в 1071 году пал Бари – последнее убежище византийского владычества. Брат Роберта тем временем отнял Сицилию у сарацин. Могущество Роберта пугало нового папу – Григория VII. В 1074 году он отлучил Гюискара от церкви, но в 1080-м помирился с ним в поисках защиты от императора Генриха IV. Сняв с него отлучение, папа отдал Роберту в лен все его владения, в том числе вновь занятые им Салерно и Амальфи. В 1081 году несгибаемый Роберт отправился в поход против Византийской империи. Он победил Алексея Комнина при Дураццо и дошел до Салоник. Папе он отплатил добром: в 1084 году Роберт взял Рим, разграбил его и освободил Григория VII, которого император Генрих IV заключил в замок Святого Ангела. Вместе с папой Гюискар удалился в Салерно и снова начал войну с Византийской империей. Роберт разбил соединенный византийско-венецианский флот при Корфу и отправился в Ионическое море, но умер на острове Кефалении. Владения Гюискара разделили между собой его сыновья: Богемунд получил Тарент, а тезка отца Роберт – Апулию. В 1127 году Апулия объединилась с Сицилией, и норманнская династия правила Сицилийским королевством до 90-х годов XII века. Да и в жилах сменившей ее династии Гогенштауфенов тоже текла норманнская кровь.

Потомками скандинавов – варягов – считали себя и Рюриковичи. Но вопрос о том, кто такие варяги, до сих пор открыт.

Князья земли русской?

Первые упоминания о варанках, верингах или варангах (слова, созвучные русскому «варяг») относятся к XI веку. Так около 1029 года знаменитый ученый из Хорезма Аль-Бируни писал: «От океана отделяется большой залив на севере у саклабов[24] и простирается близко к земле булгар, страны мусульман; они знают его как море варанков, а это народ на его берегу». В исландских сагах встречается слово vaeringjar – так называли скандинавских воинов, которые служили византийскому императору. Как мы помним, викинги воевали с Византийской империей, но потрясающая сила и храбрость служила им великолепной рекламой, и те же византийцы охотно нанимали воинов-северян. О «варангах» пишет и византийский хронист второй половины XI века Скилица: в 1034 году их отряд сражался в Малой Азии.

В правовом кодексе Руси – «Русской правде», относящейся ко времени правления Ярослава Мудрого (1019–1054), определен статус неких «варягов». Современные исследователи чаще всего отождествляют их со скандинавскими викингами. Однако есть и другие версии этнической принадлежности варягов: они могли быть финнами, немцами-пруссами, балтийскими славянами или выходцами из Южного Приильменья. Ученые не имеют единого мнения как о происхождении самих варягов, так и их названия. Но самое больное место – легендарное призвание варяжских князей на Русь.

Существует так называемая «норманнская теория», сторонники которой считают скандинавов основателями первых государств восточных славян – Новгородской, а затем Киевской Руси. Они ссылаются на летописи, где говорится, что племена восточных славян (кривичи и ильменские словене) и финно-угров (весь и чудь) решили прекратить междоусобицы и в 862 году обратились к неким варягам-руси с предложением занять княжеский престол. Откуда именно призвали варягов, в летописях прямо не говорится, но известно, что они пришли «из-за моря», и «путь к варягам» лежал по Двине. Вот отрывок из «Повести временных лет»: «И сказали себе словене: “Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти».

Из летописей известно, какие имена носили варяги-русь. Конечно, имена эти записаны так, как их произносили восточные славяне, но все же большинство ученых считают, что они имеют германское происхождение: Рюрик, Аскольд, Дир, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид и другие. В свою очередь, имена князя Игоря и его жены Ольги близки по звучанию к скандинавским Ингор и Хелга. А первые имена со славянскими или иными корнями встречаются лишь в списке договора 944 года.

Византийский император Константин Багрянородный[25] – один из самых образованных людей своего времени, автор нескольких сочинений – сообщает, что славяне являются данниками росов, и, кроме того, приводит названия днепровских порогов на двух языках: росском и славянском. Росские названия пяти порогов имеют скандинавское происхождение, по крайней мере, по мнению норманистов.

Шведами называют руссов Бертинские анналы – летописный свод Сен-Бертенского монастыря на севере Франции, относящийся к IX веку.

Очень любопытно свидетельство Ибн-Фадлана – одного из немногих арабов, побывавших в Восточной Европе. В 921–922 годах он был секретарем посольства аббасидского халифа ал-Муктадира в Волжскую Булгарию. В своем отчете «Рисале», оформленном в виде путевых заметок, Ибн-Фадлан подробно описал обряд погребения знатного руса, очень похожий на скандинавский. Покойного сожгли в погребальной ладье, а затем возвели курган. Подобные захоронения действительно обнаружены под Ладогой и в Гнездово. Похоронные обычаи, безусловно, наименее подвержены изменениям. В любой культуре к ним относятся гораздо более серьезно, чем к другим, поскольку речь идет о ритуалах, которые обеспечивают усопшему благополучие на том свете, и в случае каких-либо экспериментов нет никакой возможности проверить, хорошо ли ему там.

Надо сказать, что подавляющее большинство арабских источников свидетельствует, что славяне и русы – народы разные.

Казалось бы, все понятно: русь-русы-росы не славяне, а скандинавы. Но с помощью средневековых источников можно доказать и обратное. Так, например, в той же «Повести временных лет» есть фрагмент, который противоречит тому, что мы привели выше: «… из тех же славян – и мы, русь… А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне; хоть и полянами назывались, но речь была славянской».

Еще один памятник IX века – «Житие Кирилла», написанное в Паннонии (Подунавье), повествует о том, как Кирилл приобрел в Корсуне «Евангелие» и «Псалтырь», написанные «русскими письменами», понять которые ему помог русин. Под «русскими письменами» здесь подразумевается одна из славянских азбук – глаголица.

Как мы видим, что средневековые источники не дают однозначного ответа на вопрос, какова же этническая принадлежность людей, которых призвали на княжение в 862 году. Но если даже и так, почему же эта проблема волнует умы уже более двухсот лет. Дело тут не только в том, что ученые жаждут узнать истину: норманнская теория имеет идеологическое значение. Сформулировал ее в XVIII веке немецкий историк в Российской академии наук – З. Байер и его последователи – Г. Миллер и А. Л. Шлецер. Конечно, русские тут же увидели в ней намек на отсталость славян и их неспособность образовать государство. Против немецкой «инсинуации» выступил

М. В. Ломоносов: он полагал, что Рюрик был родом из полабских славян. Нашелся другой ученый, который попробовал примирить русскую и немецкую точки зрения – В. Н. Татищев. Основываясь на Иоакимовской летописи, он утверждал, что варяг Рюрик происходил от норманнского князя, правящего в Финляндии, и дочери славянского старейшины Гостомысла. Однако позже норманнскую теорию принял автор «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин, а вслед за ним другие русские историки XIX века. «Слово Vaere, Vara есть древнее готфское, – писал Карамзин, – и значит союз: толпы скандинавских витязей, отправляясь в Россию и Грецию искать счастья, могли именовать себя варягами в смысле союзников или товарищей». Но Карамзину противоречил писатель и ученый С. А. Гедеонов. Он считал, что русы были балтийскими славянами, а название «варяги» произошло от слова warang (меч, мечник, защитник), которое исследователь нашел в балтийско-славянском словаре древанского наречия.

Противником норманнской теории был также известный историк Д. И. Иловайский. Он считал летописный рассказ о призвании варягов легендарным, а имена князей и дружинников, так же как и названия днепровских порогов, скорее славянскими, чем скандинавскими. Иловайский предполагал, что племя русь имело южное происхождение и отождествлял русь с роксоланами, которых ошибочно считал славянами (современная наука говорит о сарматском происхождении роксолан).

В Советском Союзе к норманнской теории относились с подозрением. Основным аргументом против нее служила убежденность Энгельса в том, что «государство не может быть навязано извне». Поэтому советские историки должны были изо всех сил доказывать, что племя «русь» – славянское. Вот выдержка из публичной лекции доктора исторических наук Мавродина, которую тот читал во времена Сталина: «…тысячелетней давности предание о «призвании варягов» Рюрика, Синеуса и Трувора «из-за моря», которое давным-давно следовало сдать в архив вместе с преданием об Адаме, Еве и змие-искусителе, Всемирном потопе, Ное и его сыновьях, возрождается зарубежными буржуазными историками для того, чтобы послужить орудием в борьбе реакционных кругов с нашим мировоззрением, нашей идеологией…»

Тем не менее, далеко не все советские ученые – антинорманисты не верили в то, о чем писали. В это время появилось несколько довольно интересных гипотез, авторов которых никак нельзя назвать конъюнктурщиками, карьеристами или же просто трусами. Так, например, академик Б. А. Рыбаков отождествлял русов и славян, помещая первое древнеславянское государство, предшествовавшее Киевской Руси, в лесостепь Среднего Поднепровья.

В 1960-е годы ученые, которые были в душе норманистами, изобрели уловку: они считали, что призванные князья были скандинавами, но в то же время признавали, что и до Рюрика существовало некое славянское протогосударство во главе с русью. Предметом дискуссии стало местонахождение этого протогосударства, которое получило условное название «Русский каганат». Так, востоковед А. П. Новосельцев считал, что оно располагалось на севере, а археологи М. И. Артамонов и В. В. Седов помещали каганат на юге, в районе от Среднего Поднепровья до Дона. Норманизм в 1980-е годы вновь стал популярным, но следует заметить, что многие ученые придерживались его именно из соображений моды, а в моде тогда было научное диссидентство.

В наше время вопрос о норманнах на Руси остается открытым. Запреты сняты, и ученые спорят от всей души, но не стоит забывать о том, что норманнская теория была и остается лакомым кусочком для идеологов от науки. В качестве примера любопытной версии, высказанной не «идейным», а действительно грамотным исследователем, можно привести теорию профессора кафедры истории России Московского педагогического государственного университета А. Г. Кузьмина: «“Русы” – это славянизированные, но изначально неславянские племена, причем разного происхождения. При этом разные в этническом отношении «русы» участвовали в образовании Древнерусского государства в качестве господствующего слоя.

Известно, что в древних источниках само название народа с именем «русь» было различно – руги, роги, рутены, руйи, руяны, раны, рены, русь, русы, росы, росомоны, роксоланы. Оказалось, что и значение слова «русь» неоднозначно. В одном случае это слово переводят как «красный», «рыжий» (из кельтских языков). В другом случае – как «светлый» (из иранских языков).

В то же время слово «рус» очень древнее и существовало у разных индоевропейских народов, обозначая, как правило, господствующее племя или род. В раннем средневековье сохранилось три не связанных между собой народа, носившие имя «рус». Средневековые арабские авторы знают их как «три вида русов». Первые – это руги, происходившие от северных иллирийцев. Вторые – это рутены, возможно, кельтское племя. Третьи – это «русы-тюрки», сармато-аланы Русского каганата в степях Подонья».

Что же мы можем сказать в итоге? Кем были загадочные варяги-русь, о которых рассказывает «Повесть временных лет»? На самом деле никто не знает. Норманнская теория в наши дни скорее напоминает религию: можно верить, что Русское государство было основано скандинавами, а можно и не верить.

Неизведанные земли

Итак, викинги хозяйничали в Европе, и если Западную они покорили силой оружия, то в Европе Восточной скандинавы пролили гораздо меньше крови (правда, есть и печальные страницы истории, как, например, вторжение шведов в земли куршей, о котором говорится в житии Ансгара). На востоке викингов скорее интересовали речные торговые пути: в IX веке они освоили Волгу и наладили отношения с хазарами, в Х веке – Днепр, и теперь их главным торговым партнером стала могущественная Византийская империя. В Х – XI веках скандинавы вышли даже к Каспию. Где только ни побывали драконы морей! И не только чужие земли манили отважных воинов и торговцев. Интересовались они и землями «ничейными». Так около 860 года викинги открыли Исландию: независимо друг от друга у ее берегов побывали норвежец, Наддод и швед Гардар Сваварссон. Поскольку в родных краях скандинавам было тесно, другой норвежец по имени Равен Флоки направил туда свои стопы, чтобы основать колонию. Остров оказался неприветливым: «Ледяная земля», как назвали ее переселенцы. С трудом пережив суровую зиму, колонисты все же дождались теплой погоды. Леса, богатые дичью и живописные фьорды пришлись им по душе. Викинги потянулись в Исландию, и к 70-м годам X века там было около 50 тысяч колонистов.

Исландия – не единственный «необитаемый остров», который обнаружили скандинавы. Путешественники поневоле, они выходили в море снова и снова, даже не предполагая, что обретут бессмертную славу.

Кто открыл Гренландию?

На рубеже XV–XVI веков португальские мореходы братья Мигель и Гашпар Кортириалы на трех каравеллах отправились на поиски северо-западного пути в Азию. В один из дней они наткнулись на остров, лежащий на «пересечении» Северного Ледовитого и Атлантического океанов. Так европейцы открыли Гренландию… второй раз. А в 1721 году началась колонизация этого экзотического кусочка суши. Скандинавы, правда, на сей раз датчане, вновь осваивали земли, которые задолго до них открыли викинги. Кому же принадлежит слава первооткрывателя самого большого острова в мире?

Если верить сагам, это был норвежец Гунбьерн. Где-то между 870-ми и 920-ми годами он плыл в Исландию, но буря отбросила его на запад к небольшим островам у 6 °30′ с. ш. 36° з. д. За ними была высокая, покрытая снегом и льдом земля, к которой моряки не смогли подойти из-за тяжелых льдов. Сегодня высшая точка Арктики, которая расположена в Гренландии, названа в честь храброго морехода горой Гунбьерн.

Бронзовый викинг взирает на Тренхеймский фьорд

Около 980 года группа исландцев, плывя на запад, зимовала на шхерах[26], которые приняла за острова, открытые Гунбьерном. Вернувшись на родину, исландцы тоже рассказывали о большой земле за шхерами. А летом 982 года у здешних берегов уже маячила огненная шевелюра Эрика Торвальдсона, который вошел в историю под прозвищем Эрик Рыжий.

Эрик родился в Норвегии, но его отца – Торвальда – вместе с семьей изгнали оттуда за убийство. Так Эрик очутился в Исландии, но и оттуда ему пришлось убираться восвояси: на этот раз за два убийства изгнали его самого. Если верить источникам, гнев Эрика был справедлив: одной из жертв пал его сосед, не вернувший лодку, которую взял в долг. Второе преступление Эрик совершил из мести – он покарал викинга, убившего его рабов. Однако даже жестокие законы того времени самосуд не одобряли, и теперь рыжему буяну предстояло три года провести на чужбине. Эрик не унывал: он решил добраться до загадочной земли, которая в ясную погоду была видна с горных вершин западной Исландии. Эрик решил попытать счастья: он купил корабль, собрал ватагу друзей и ринулся навстречу приключениям. Он взял с собой семью и слуг. Даже свой скот Эрик погрузил на корабль. Остров, большая часть которого сегодня покрыта льдом, как ни странно, показался викингам пригодным для жизни. Толщина ледяного покрова достигает в некоторых местах трех километров, и поэтому только самые неприхотливые растения и животные способны выжить на границе земли и льда. Лета в здешних краях практически нет – оно заканчивается, так и не успев начаться, да и летние дни в Гренландии ненамного теплее зимних. Почему же этот остров так понравился Эрику и его спутникам? Почему же он получил столь абсурдное название – «Зеленая земля»? Дело в том, что в конце Х века климат Гренландии был гораздо мягче, чем в наши дни, и, обогнув южную оконечность острова, моряки высадились около Юлианехоб (Какорток), где вблизи фьордов зеленела трава и воздух был напоен ароматами цветов. Есть, правда, и другая версия: некоторые исследователи считают, что название «Гренландия» было в первую очередь рекламой – Эрик хотел привлечь сюда как можно больше поселенцев. Однако имя, которое этим землям дал Эрик, изначально относилось лишь к приветливым уголкам юго-западного побережья и распространилось на весь остров лишь в XV веке.

За те три года, которые Эрик должен был провести в Гренландии безвылазно, – таков был срок его изгнания – поселенцы обработали достаточно земли, чтобы прокормить себя, и развели скот. Они охотились на моржей, заготавливали жир, моржовую кость и бивни нарвалов.

Однажды, как повествует сказание, Эрик забрался на одну из прибрежных вершин и увидел на западе высокие горы. Современные исследователи предполагают, что это была Баффинова Земля: в ясный день ее можно увидеть за Девисовым проливом. Как считает канадский писатель Ф. Моуэт, Эрик был первым, кто пересек пролив и доплыл до Камберленда. Он исследовал все гористое восточное побережье этого полуострова и зашел в залив Камберленд.

Летом 983 года Эрик прошел от Северного полярного круга на север, открыл залив Диско, остров Диско, полуострова Нугссуак, Свартенхук, а, возможно, добрался и до залива Мелвилла, у 76° северной широты. Он изучил еще 1200 км западного побережья Гренландии. Викинга восхитило обилие животных и птиц, на которых можно охотиться: белых медведей, песцов, северных оленей, китов, нарвалов, моржей, гаг и кречетов. А ведь были еще и разные породы рыб.

После двухлетних поисков Эрик присмотрел несколько мест – равнинных, но хорошо защищенных от холодных ветров. В 98 году он вернулся в Исландию, но не для того, чтобы остаться там навсегда, а чтобы завербовать будущих колонистов. Желающих нашлось много – около 700 человек.

Они вышли в море на 25 кораблях, но началась буря, и 11 из них пошли ко дну. До Гренландии добрались лишь 400 храбрецов. Они основали на южном побережье острова так называемое Восточное поселение. В течение десяти лет появилось еще одно поселение – Западное. Его построили новые колонисты, которые приплыли позже.

Конечно, переселенцам приходилось нелегко: уж очень суровы были зимы. Тем не менее колония викингов в Гренландии процветала. Как говорят археологи, число колонистов неуклонно росло и достигло в конце концов пика – три тысячи человек.

Поселения викингов тянулись вдоль фьордов. Построить дом на острове было не так просто – здесь не росли большие деревья. Приходилось довольствоваться плавником или дерном. Ученые подсчитали, что на постройку одного из больших зданий пошло около квадратного километра дерна – сколько же труда вложили викинги, пока сдирали его! Были и каменные строения. Чтобы здание сохраняло тепло, стены делали очень толстыми – иногда больше двух метров.

Поскольку лето было очень коротким, зерновые росли плохо, а ведь в традиционном рационе викингов были хлеб и каша. Добавляли зерно и в похлебки – рыбные и мясные. Мясо домашних животных – коз, овец и коров ценилось очень высоко. Скот забивали крайне редко, довольствуясь молоком. Поселенцы ловили сетями рыбу, охотились на тюленей и оленей.

В XIV столетии в Гренландии началось похолодание. Ледники наползали на земли викингов, постепенно лишая их пастбищ. Торговля со Скандинавией, приносившая колонистам немалый доход, пришла в упадок – в Норвегии и Исландии свирепствовала чума. Пришлось приспосабливаться к новым условиям: ученые утверждают, что викингов спасло море, а именно морепродукты. Их доля в рационе составляла теперь более 80 %.

Около 1350 года куда-то исчезли все жители Западного поселения – около 1000 человек. Об этом стало известно, поскольку священник из Восточного поселения, придя к соседям, не обнаружил никого. Только одичавший домашний скот бродил между пустыми домами. Не видел он и мертвецов – как будто викинги внезапно испарились. Разгадки нет до сих пор. Напади на поселение пираты, остались бы тела погибших. То же было бы, доберись до колонистов чума. Переселиться куда-то люди не могли: никто не бросил бы свои пожитки и животных.

Восточное поселение дожило до начала XVI века. Но в 1540 году исландские мореходы, приставшие к берегам Гренландии, не нашли ни одного колониста. Они обнаружили лишь тело мужчины в плаще с капюшоном. Кто был этот человек? И куда делись остальные? Историки полагают, что люди уплыли назад в Исландию – ведь климат стал значительно холоднее и возможностей заниматься земледелием и скотоводством больше не было. Если верить преданиям эскимосов, на жителей Восточного поселения напали пираты. Археологические раскопки в Гренландии эту версию не подтверждают, но любопытно, почему же эскимосов так интересовала судьба викингов?

Эрик Рыжий

Поначалу остров показался викингам необитаемым. Но так ли это было? Дело в том, что первыми Гренландию «освоили» не викинги, а эскимосы. Ученые утверждают, что история древней Гренландии – это история повторяющихся миграций палео-эскимосов. Они приплывали сюда с арктических островов Северной Америки. Палео-эскимосы приспособились к чрезвычайно неблагоприятному климату и выживали на самой границе ареала, пригодного для существования человека. Но даже совсем небольшие климатические изменения могли погубить недостаточно приспособленную культуру.

Фрагмент Carta Marina, на которой изображен остров Туле

Ученые выделяют в Гренландии четыре древних палео-эскимосских культуры, представители которых жили на острове задолго до появления викингов. Это саккакская культура, культура Индепенденс I, культура Индепенденс II и ранняя дорсетская культура. Позже всех исчезла последняя, она существовала приблизительно до 200 года нашей эры.

Но кого же застали в Гренландии викинги, если последний эскимос покинул эту землю за семьсот лет до их появления? Мнения исследователей расходятся. Некоторые считают, что все же представителей культуры Дорсет. Эта культура (начало I тысячелетия до н. э. – начало I тысячелетия н. э.) была открыта в 192 году на мысе Дорсет (Баффинова Земля). Она была распространена на крайнем северо-востоке Канады, Канадском Арктическом архипелаге и в западной и северо-восточной Гренландии. Племена дорсет были охотниками. Их добычей были тюлени, моржи и северные олени.

Возможно, скандинавские колонисты, прибывшие вместе с Эриком Рыжим, оказались не единственными обитателями острова. Новая миграция эскимосов – представителей поздней дорсетской культуры – предположительно состоялась незадолго до их появления. Но эскимосы поселились на далеком северо-западе острова, на очень большом расстоянии от поселений викингов. И действительно, при раскопках стоянок культуры Дорсет не нашли никаких предметов скандинавского производства. Тем не менее, существуют непрямые свидетельства контактов, так называемые «экзотичные элементы», которые не характерны для этой культуры: винтовая резьба на костяных орудиях труда и резные фигурки людей с бородой.

Другая культура, с представителями которой викинги столкнулись совершенно точно, называется Туле. Она существовала между 900-ми и 1700-ми годами по обоим берегам Берингова пролива, арктическому побережью и на островах Канады. Некоторые исследователи полагают, что в Гренландии Дорсет и Туле некоторое время соседствовали. Это было между 800-ми и 1200-ми годами, после чего Туле сменила Дорсет. Племена Туле хорошо приспосабливались к местным условиям, их кормила охота на животных, как морских, так и наземных. В центральной части американской Арктики тулийцы строили округлые жилища из китовых костей и камня, ездили на собачьих упряжках. Те же представители Туле, которые обитали в области Берингова пролива, жили в домах из плавника. Археологи находят там грузила, каменные лампы, ножи, фигурки людей, животных и водоплавающих птиц. Тулийцы в основном жили оседло. Они копили запасы пищи, и благодаря им могли пережить голодные зимние месяцы.

Как же уживались эскимосы Туле со своими соседями-викингами? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Археологи нашли при раскопках эскимосских стоянок множество предметов норвежской работы. Но как они попали к тулийцам?

В связи с похолоданием эскимосы мигрировали ближе к территориям, которые принадлежали викингам. Ряд исследователей считает, что викинги не только встречались с эскимосами, но даже жили среди них. Но сторонников этой версии немного. Согласно легендам эскимосов, скандинавы конфликтовали с тулийцами. О вооруженных столкновениях с эскимосами рассказывают также саги. Вполне возможно, тулийцы мешали викингам, вытесняя их с охотничьих территорий центральной части западного побережья. Торговали ли эти столь разные народы между собой? Неизвестно. Вещи, изготовленные скандинавами, могли попасть к тулийцам и другим путем: из оставленных викингами поселений. Как ни странно, колонисты не воспользовались опытом своих соседей, чья одежда была более приспособлена к условиям севера, и не переняли даже отдельные элементы их костюма. Это удивляет ученых, но история Гренландии времен викингов вообще полна загадок, и кто знает, найдет ли наука на них ответ.

Таинственный камень

В 1898 году американец шведского происхождения Олаф Оман корчевал пни на своей ферме и на небольшом холме, под корнями тополя, обнаружил грубо отесанный камень. Довольно большой – 76 × 41 × 15 см и весом примерно в 90 кг – он был покрыт странными письменами. Поначалу предполагалось, что надпись сделана на древнегреческом языке, поэтому плиту отправили в Греческий отдел Университета Миннесоты. Но там ученые пришли к неожиданному выводу: перед ними настоящий рунический камень. Как известно, скандинавы писали рунами – латинский алфавит проник на Север лишь с распространением христианства. Происхождение рун остается загадкой. Ученые связывают их с финикийским, этрусским и греческим письмом, однако к единому мнению исследователи до сих пор не пришли. Различают старшие (общегерманские) руны – их двадцать четыре, ими пользовались до IX века – и младшие. Младших рун, собственно скандинавских, шестнадцать.

Скандинавы воспринимали руны как магические знаки. Само название «руна» связывают сейчас с готским словом runa – «тайна». Люди верили, что руны обладают волшебными свойствами: с их помощью можно выздороветь, завоевать любовь женщины, лишить силы оружие врага или защититься от мертвеца.

Руны традиционно вырезали на дереве, металле, кости или камне. Возможно, именно поэтому они имеют столь неровные и заостренные очертания.

Камни, на которых вырезаны руны, можно найти на территории Скандинавии повсюду. Есть находки и за пределами Скандинавии. Но это в европейских странах, где присутствие викингов – очевидный исторический факт. А откуда рунический камень в Америке?

В Университете Миннесоты надпись прочитал и попытался перевести профессор скандинавских языков и литературы Олаус Дж. Бреда. Он пришел к выводу, что камень – подделка и передал копию надписи скандинавским ученым. Норвежский археолог Олуф Риг подтвердил, что никакого отношения к средневековью находка не имеет. Затем артефакт отправили в северо-западный университет в Чикаго, где ученые вновь не отнеслись к нему всерьез, а может, просто не смогли перевести надпись. Плиту вернули Олафу Оману. Разочарованный фермер использовал ее не то как навес, не то как порог у дверей амбара. О кенсингтонском камне на некоторое время забыли, но…

В наше время мало кто сомневается в том, что в Северной Америке викинги побывали задолго до Христофора Колумба. Что же известно об этом сейчас?

Летом 986 года норвежец Бьярни Херюльфсон плыл со своими товарищами в Гренландию, но сбился в тумане с пути. Северный ветер понес его корабль в неизвестном направлении. Долго блуждал он в тумане, и вдруг на горизонте появилась земля. Берег был холмистый, покрытый лесом. Викинги не знали, что это за край, но поняли, что уж никак не Гренландия. Выйти на сушу Бьярни не рискнул, а через два дня, севернее, увидел новую землю, тоже покрытую лесом, но равнинную. Викинги просили своего предводителя разрешить им обследовать таинственную страну, но Бьярни вновь побоялся. Через три дня юго-западный ветер отнес его к высокому гористому берегу с ледником. И лишь спустя еще четыре дня Бьярни наконец добрался до цели своего путешествия – норманнского поселка в Южной Гренландии.

Конечно, он тут же рассказал об увиденном, а через пятнадцать лет «побасенки» вспомнил Лейф Счастливый. Как мы уже писали, в Гренландии не было дерева, столь необходимого для строительства. Поэтому Лейф велел разыскать Бьярни, чтобы выяснить, действительно ли в западном направлении лежат земли, покрытые лесами. Лейф купил у Бьярни судно и набрал команду в 35 человек. Весной 1004 года он тронулся в путь. Первый раз викинги высадились на бесплодном гористом и каменистом берегу, и увидели вдали ледники. Современные ученые считают, что Хеллуланд («Земля плоских камней», как назвал ее Лейф) – это полуостров Камберленд, южная оконечность Баффиновой Земли, где ранее побывал Эрик Рыжий. Следуя далее курсом на юг, викинги через несколько дней добрались до лесистой земли с белыми песчаными отлогими пляжами. Они дали ей имя Маркланд («Лесная земля»). Это было восточное побережье полуострова Лабрадор, у 54° северной широты. Два дня спустя корабль Лейфа сел на мель у незнакомого берега. Ныне большинство ученых считают, что это был остров Ньюфаундленд, а точнее, северное окончание его узкого полуострова, который отделен от материка проливом Белл-Айл. Эту землю назвали Винланд. Упоминание о Винланде можно найти в сочинении «Descriptio insularum Aquilonis», которое принадлежит перу северогерманского хрониста Адама Бременского. Этот ученый муж в XI веке писал, что название «Винланд» происходит от слова «виноград», поскольку именно он в огромном количестве рос на открытой викингами земле. Но винограда на острове Ньюфаундленд нет. Зато есть несколько теорий, объясняющих это несовпадение. Во-первых, викинги могли найти не виноград, а крыжовник и чернику, из которых впоследствии делали вино. Во-вторых, как и в случае с «Зеленой землей» – Гренландией, возможно имел место рекламный трюк, чтобы привлечь в эти края побольше колонистов. А вот некоторые исследователи предполагают, что в те времена виноград мог расти и на Ньюфаундленде, но с тех пор изменился климат. Существует также теория, гласящая, что некоторые поселенцы Винланда плавали еще дальше на юг и видели там виноград «конкорд», а позднее их рассказы переплелись с рассказами о самом Винланде.

Землю, которая в сагах называлась Винландом, много лет пытался найти норвежский исследователь Хельге Маркус Ингстад. Ареал поисков был очень широк: от Гудзонова пролива на севере до залива Святого Лаврентия на юге и даже еще южнее – до нью-Йоркского Лонг-Айленда. В конце концов в 1960 году Ингстада ждал успех. В небольшом рыбацком поселке Л’Анс-о-Медоуз на территории провинции Ньюфаундленд и Лабрадор (Канада) он обнаружил скандинавское поселение, датируемое по радиоуглеродному методу 1000 годом. В XVI–XVII веках его заново обживали французы, затем их сменили британцы. Археологи обнаружили в Л’Анс-о-Медоуз восемь землянок и кузницу. Бронзовые застежки, железные заклепки и другие предметы, найденные в ходе раскопок, отправили на выставку в Вашингтон и Нью-Йорк.

Винланд ли это, до сих пор остается загадкой. Но вполне вероятно, что Ингстад действительно обнаружил легендарное поселение, которое основал Лейф Счастливый.

В Винланде викинги решили перезимовать и построили деревянные избы – леса было хоть отбавляй. Зима оказалась довольно мягкой, а самый короткий день в году чрезвычайно длинным по меркам северян.

Летом 100 года Лейф приказал нагрузить корабль вожделенным деревом и отправился домой. В 1006–1012 годах гренландские колонисты еще несколько раз плавали к берегам Винланда и зимовали там на благодатной земле. Они познакомились с местными жителями, одетыми в звериные шкуры – скрелингами. Скандинавы привезли с собой несколько коров, которых скрелинги ужасно боялись: в Северной Америке понятия не имели о том, что скот можно приручить и одомашнить. Оказалось, что со скрелингами можно торговать: они охотно меняли драгоценные меха на красные ленты. Но вскоре выяснилось, что туземцы небезобидны. Скрелинги прекрасно управлялись с пращами, каменными топорами и луками. Конечно, викинги были вооружены гораздо лучше – их оружие было железным, но враг превышал числом. Пришлось убираться восвояси. Так говорят саги, прославляющие Лейфа и его современников.

В наши дни имя Лейфа Эриксона носит исландский международный аэропорт в Кефлавике, а памятник знаменитому викингу с 1887 года является одной из достопримечательностей города Бостона.

Средневековые мореплаватели, конечно, не знали, что «открыли Америку». И вплоть до XIX века ученые даже не предполагали, что викинги побывали на американской земле. Первым эту версию выдвинул датский историк и антиквар Карл Христиан Рафн. В 1837 году вышла его работа «Antiquitates Americanae». Рафн изучил саги – он считал, что страна Винланд, открытая викингами, действительно существовала, – а также исследовал возможные места стоянок. Ученый обратился за помощью к своим американским коллегам: он просил поискать следы пребывания колонистов на атлантическом побережье материка. Тут-то и началась мода на викингов. Штаты Род-Айленд и Массачусетс, где, как предполагал Рафн, они побывали с наибольшей вероятностью, стали ареной поисков скандинавского наследия. Находки не заставили себя ждать. Сначала на скалах в Дайтоне были обнаружены «рунические надписи», которые на самом деле оказались индейскими. Затем в Ньюпорте обратили внимание на старинную каменную башню и где-то по соседству с ней даже нашли останки «викинга». Вскоре выяснилось, что башню в 1675 году построил английский губернатор Род-Айленда, а «викинг» был индейцем. Конечно, «охотники за викингами» разочаровали научную общественность, и поэтому рунический камень, который Олаф Оман откопал у себя на ферме, казался подозрительным. И тем не менее, в 1907 году нашелся образованный человек, который его купил. Это был Хьялмар Холанд – выпускник Университета Висконсина. Холанду удалось заинтересовать двоих ученых – геолога Ньютона Х. Уинчелла и лингвиста Джорджа Флома. В 1910 году они опубликовали результаты своего исследования.

Если верить Уинчеллу, выветривание камня позволяет датировать надпись XIV веком. Однако Флом, в свою очередь, указал на несоответствие между рунами на камне и теми, которыми писали в XIV веке, да и язык, по мнению ученого, был более современным. Чтобы выяснить истину, Уинчелл поинтересовался возрастом тополей по соседству с тем, под которым Олаф нашел камень. Ученый посчитал годовые кольца деревьев, которые, по оценкам свидетелей, были того же размера. Судя по количеству колец, знаменитому тополю было 30–40 лет. Если камень – подделка, то почему он пролежал в земле так долго? Во-вторых, в то время в районе Кенсингтона жили только простые фермеры, и кажется невероятным, что кто-то из них мог сделать руническую надпись.

Упрямый Холанд отвез загадочный артефакт в Европу, где его в очередной раз признали подделкой – на сей раз ученые из Швеции. Тогда Холанд попытался защитить камень самостоятельно. Он написал о нем несколько статей и книг, и в 1949 году камень выставили на обозрение в американском комплексе музеев Смитсоновского института. О таинственной надписи снова заговорили. Одни ученые – У. Талбитцер и С. Р. Хаген – приняли сторону Холанда, другие – С. Янссон, Э. Молтк, Г. Андерсон и K. М. Нильсен – высказали противоположное мнение.

Казалось бы, спорщики зашли в тупик, но в 1976 году некий Уолтер Гран засвидетельствовал, что еще в 1927 году слышал от своего отца, что Олаф Оман сам сделал знаменитую надпись. Правда, отцу Уолтера Грана Оман лично ничего подобного не говорил, так что речь шла скорее о слухах и сплетнях. Возможно, Гран-старший просто завидовал Оману.

В начале 1980-х, когда о скандинавах уже было известно гораздо больше, чем во времена Омана, лингвист Роберт Хол из Корнуэльского университета подверг критике методологии, с помощью которых до сих пор исследовали надпись. Хол предположил, что сомнительные с точки зрения филологов места – всего лишь результат диалектических отклонений в старошведском языке. Кроме того, он настаивал на несовершенстве методов, которыми пользовались представители естественных наук, изучавшие плиту.

В 1983 году инженер и исследователь языка из Хьюстона по имени Ричард Нильсен опротестовал доводы скептиков, сомневавшихся в подлинности загадочного камня. Так, например, руну, которую интерпретировали как букву J, на самом деле могла быть редкой формой руны L. Такое написание действительно встречается в нескольких рукописях XIV столетия. Нильсен выяснил также, что «неведомый диалект» использовался в области Bohuslän на юге Швеции, рядом с границами Дании и Норвегии. Так что же написано на кенсингтонском камне? Вот какой перевод сделал Нильсен: «8 гетов и 22 норманна во время разведочного путешествия из Винланда через Запад разбили лагерь у двух утесистых островов на расстоянии однодневного перехода к северу от этого камня. Мы вышли из лагеря и ловили рыбу один день. Когда мы вернулись, то нашли 10 людей красными от крови и мертвыми. Аве Мария, спаси от зла». А на ребре камня, по мнению Нильсена, можно прочесть следующее: «У нас есть 10 человек из нашей партии у моря для наблюдения за нашим кораблем в 14 днях пути от этого острова. Год 1362».

В декабре 1998 года впервые с 1910-го был, наконец, проведен физический анализ находки. Камень фотографировали в отраженном свете, сканировали с помощью электронного микроскопа, а также тщательно изучили состав минералов, которые он содержит. Через два года геолог Скотт Ф. Уолтер обратил внимание на полную потерю слюды на надписанной поверхности камня. Уолтер сравнил плиту со сланцевыми могильными камнями в штате Мэн, которым около двухсот лет. Эти образцы демонстрируют значительную, но не полную потерю пирита. Тем не менее, сами руны видны вполне отчетливо, и столь удивительная стойкость материала смущала многих исследователей. Да и не все лингвисты, несмотря на аргументацию Хола и Нильсена, согласны с тем, что надпись подлинная.

Но если надписи действительно 500 лет, кто же ее сделал? Ведь, как мы помним, Лейф Счастливый побывал на американском континенте отнюдь не в XIV, а в XI веке.

Фанат камня X. Холанд, тот самый, который в свое время купил артефакт у Олафа Омана, считал, что надпись сделали норвежцы из экспедиции Пауля Кнутсона, которых король Магнусс Эйриксон отправил в Гренландию в 1335 году, чтобы укрепить там пошатнувшуюся христианскую веру. Как полагал Холанд, экспедиция Кнутсона, не обнаружив жителей Западного поселения в Гренландии, отправилась за ними в Винланд. Исчезнувших сородичей моряки так и не нашли и, потеряв часть людей в стычках с индейцами, вернулись в Норвегию.

Экспедиция УЛьмана

Бытует мнение, что победоносному шествию Кортеса по мексиканской земле способствовала туземная мифология, так как ацтекский бог Кецалькоатль был белокожим и бородатым. Он научил людей ремеслам, установил законы и обряды, а потом ушел за море, предсказав, что однажды вернется.

Мог ли Кецалькоатль быть обожествленным человеком? Вот отрывок из книги «Сообщение о делах в Юкатане», написанной в XVI веке епископом Диего де Ландой: «По мнению индейцев, с ицами, которые поселились в Чичен-Ице[27], пришел великий сеньор Кукулькан. Что это истина, показывает главное здание, которое называется Кукулькан. Говорят, что он пришел с запада, но они расходятся друг с другом, пришел ли он ранее или позже ица или вместе с ними. Говорят, что он был благосклонным, не имел ни жены, ни детей и после своего ухода считался в Мексике одним из их богов – Кецалькоатлем. В Юкатане его также считали богом…» На самом деле речь, по-видимому, идет о правителе, который принял имя божества, которому поклонялся («Кецалькоатль» на языке нагуа, как и «Кукулькан» на языке майя, означает «Пернатый Змей»).

Что же касается белой кожи, то, как считают ученые, настоящие индейские мифы ничего о ней не сообщают, и «европейский» облик Кецалькоатля – выдумка конкистадоров-испанцев, псевдолегенда, которая прижилась и распространилась на территории Латинской Америки. Тем не менее, множество исследователей не сомневаются в ее подлинности. В то, что белые побывали в Америке задолго до Колумба, верило и верит множество людей. Этому способствуют и весьма загадочные находки. Самая известная из них – рисунки на скале Сьерра-Полилья в Перу. Даже не будучи специалистом-рунологом, можно заметить, что странные знаки на поверхности камня действительно очень напоминают руны и арабские цифры, а изображенные корабли похожи на ладьи викингов.

Ученого, который первым исследовал рисунки на скале, звали Жак де Майю. Он был человеком, если так можно выразиться, неоднозначным. С одной стороны, он получил две докторские степени – в области экономики и политических наук, а кроме того, стал почетным доктором медицины. Будучи к тому же профессором антропологии, он преподавал экономику, этнографию и французский язык в Национальном университете Куйо и университете дель Сальвадор в Буэнос-Айресе. С другой стороны, во время Второй мировой войны де Майю служил в 33-й гренадерской дивизии СС «Шарлеман». После освобождения Франции он бежал в Аргентину, присоединился к перонистам, а потом в 1960-х годах возглавлял националистическую молодежную группу римских католиков. Своих убеждений де Майю не скрывал и занимался «научным расизмом», что, безусловно, его не красило.

Де Майю полагал, что «белого бога» из мексиканских преданий звали Ульман. Он был викингом – уроженцем Южной Дании. Около 967 года Ульман сошел с корабля на берег залива Пануко в Мексике. Отвратительный климат заставил Ульмана двигаться дальше. Он покинул низинные земли и поднялся на плато Анахуака. Здесь туземцы отнеслись к нему с почтением – они сделали его вождем и учились у него уму-разуму. Позже он жил на юге Мексики, среди индейцев майя, и ассоциировался у них с богом Кукульканом. Ульмана предали собратья-викинги: женившись на туземных женщинах и обзаведясь множеством детей-метисов, они выступили против него. «Белый бог» покинул Мексику и отправился дальше на юг. Потомки викингов якобы побывали в Венесуэле, Колумбии, Боливии и Перу.

Де Майю снарядил экспедицию и побывал в нескольких странах Южной Америки: он искал доказательства своей версии. Что касается скалы Сьерра-Полилья, то рисунки на ней были обнаружены раньше, чем до нее добрался де Майю. Приблизившись к заветному месту, профессор столкнулся с экзотическим препятствием: Сьерра-Полилью облюбовали сотни тысяч бордовых тропических ос – огромных и донельзя агрессивных. Эти невольные стражи в сущности уберегли загадочную скалу от нашествия туристов, которые могли разбавить надписи и рисунки собственными граффити. Усыпив ос, участники экспедиции исследовали таинственные знаки и изображения. Сомнений у де Майю не было: где-то здесь было поселение викингов, руины которого покрыл лес.

В Перуанских Андах де Майю заинтересовался народностью гуайяков – индейцев с относительно светлой кожей. Гуайяки – кочевое племя охотников-собирателей. Традиционно они изготовляют музыкальные инструменты – костяные и бамбуковые свистульки и трехструнные «гитары» или «мандолины», выдолбленные из дерева и не имеющие грифа. Гуайяки славятся также своей глиняной посудой. На одном из черепков и увидел де Майю то, что привело его в трепет: сложный геометрический рисунок соседствовал с десятью знаками, один из которых показался ученому руническим. Исследователь попросил перуанского унтер-офицера, который сопровождал экспедицию, помочь: необходимо было найти автора загадочного рисунка. Художником оказалась туземная женщина. Она пояснила, что просто покрыла глиняный горшок знаками, испокон веков принятыми у гуайяков. Де Майю выяснил, что гуайяки не имели письменности в европейском понимании этого слова. Руна или то, что де Майю за нее принял, была магическим символом, но не буквой.

Тогда исследователь обратился к двоим представителям племени с просьбой изобразить знаками еще что-нибудь. Индейцы с удовольствием водили по бумаге шариковыми ручками. Очень быстро они чертили какие-то символы, смысла которых не знали, но последовательность их была явно заучена на память. Профессор пришел к выводу, что речь идет о какой-то забытой графической традиции.

Вскоре исследователя обрадовал начальник лагеря. Он принес еще три черепка, на двух из которых тоже были «надписи» и пояснил, что осколки были найдены за несколько дней на краю деревни до того, когда индейцы выкорчевывали лес под кукурузное поле. Примечательно, что черепки были очень старыми. Позже исследователи нашли еще более сотни фрагментов, относившихся к семи вазам, слепленным вручную из грубой охристой глины. Вазы были испещрены загадочными письменами. По-видимому, их владельцами были предки современных гуайяков. Когда пришли колониальные войска, индейцы закопали вазы в яму – они почтительно хранили реликвии, вероятно, уже не понимая смысла таинственных надписей.

На одном из черепков можно было различить дату, написанную арабскими цифрами. Их очертания в виде кривой турецкой сабли были характерны для европейцев, находившихся в зоне арабского влияния.

Экспедиция обнаружила также фрагмент сосуда, на котором была нарисована лама. Это животное было неизвестно жителям Парагвая до испанского завоевания и не прижилось, поскольку ламы не выдерживали тропического климата – гораздо больше им подходили высокогорные районы. Де Майю сделал вывод, что гравер, изобразивший ламу, спустился с Андского нагорья. Как выяснил де Майю, фрагменты сосудов, покрытые насечками, похожими на ряды рунических знаков, встречались не только у гуайяков, но и у других племен, живших по соседству. А вот на севере Парагвая о рунах не имели никакого понятия.

В четырнадцати километрах от Сьерра-Мороти – этой «урожайной» деревни – профессора ждал еще один сюрприз: под аркой моста на камнях была обнаружена еще одна надпись, включавшая руны и арабские цифры.

В общем, де Майю считал, что нашел убедительное доказательство того, что викинги в Южной Америке побывали. А некоторое антропологическое сходство гуайяков с европеоидами позволило ему высказать предположение, что они действительно потомки викингов, которых ассимилировали индейцы. В здешние края, по мнению ученого, они пришли с Андского нагорья. Тут бы де Майю и остановиться. Но описывая свои находки, он пустился в рассуждения о превосходстве арийской расы и отпугнул научную общественность от своего открытия. Рисунки на скале Сьерра-Полилья, так же как и керамика гуайяков, нуждаются в непредвзятом исследовании. Действительно ли перед нами руны и цифры или же речь идет о случайном сходстве?

Дракула: герой или вампир?

Граф Дракула… Уже само имя героя нашего повествования должно внушать ужас. Практически каждый знает, что Дракула – это вампир, жуткий персонаж известной книги Брема Стокера, кочующий по театральным подмосткам и голливудским фильмам. Вспомните, например, «классику» жанра ужасов – снятый еще в 1922 году фильм «Носферату – симфония ужаса» или впечатляющий фильм Френсиса Форда Копполы «Дракула Брема Стокера», снятый в 1992 году. Граф Дракула, безжалостный и жестокий, стал «прародителем» и нескольких других, похожих на него экранных монстров. Дракулу без всякого преувеличения можно назвать самым известным румыном на свете (хотя персонаж Брема Стокера был вовсе не румыном, а венгром).

Кем был граф Дракула на самом деле – безумной фантазией малоизвестного писателя с комплексом неудачника? Вампиром? Или реальным историческим персонажем, чье имя теперь окутано зловещими легендами? Что же, не будем держать в неведении читателя – Дракула не просто выдумка писателя, у литературного героя был исторический прототип, не имевший к демоническому предводителю вампиров, которого знают все, почти никакого отношения. Но, как говорится, нет дыма без огня и не бывает так, чтобы мирного и неприметного человека вдруг беспричинно превратили в монстра! Действительно, Влад Цепеш (так звали в действительности того, кто теперь известен нам под именем Дракулы) был фигурой заметной и неоднозначной: устрашающие легенды о нем появились еще при его жизни. Постепенно эти легенды становились все более кровавыми и все больше отрывались от реальности. Они сохранились до сих пор в народном фольклоре Венгрии и Румынии и вдохновили Стокера на создание знаменитого романа о графе Дракуле.

Влад III Цепеш, господарь Валахии

Поэтому и рассказ наш будет состоять из нескольких частей. Вы узнаете подлинную биографию Влада Цепеша – видного румынского политического деятеля, жившего в XV веке, и то, каким он предстает в легендах, произведениях литературы и многочисленных «ужастиках».

Влад, сын Влада

Благоразумие отца есть самое действительное наставление для детей.

Демокрит

Человек, который что-либо слышал о Дракуле, знает, что тот творил свои злодеяния в Трансильвании, так что теперь, с легкой руки уже многократно упомянутого Брема Стокера, слова «Трансильвания» и «Дракула» неразрывно связаны (хотя это и несколько противоречит реальным историческим событиям). Этот край расположен поблизости от Украины: если мы пересечем Буковину, а затем Карпатские горы, то окажемся в Трансильвании – стране замков, крепостей, немецких городов, венгерских и румынских сел, вина, паприки, чеснока и… осиновых кольев. Эта область – обширное холмистое плато, частью покрытое лесами и густыми кустарниками, частью представляющее собой голую степь, – находится на северо-западе современной Румынии, там, где смыкаются отроги Восточных и Южных Карпат.

Если же мы перейдем через Южные Карпаты, то окажемся в Валахии, еще одной исторической области Румынии. На территории Валахии находится, в частности, и столица современной Румынии – Бухарест. Южной границей Валахии служит Дунай, а северной – Карпатские горы.

В глубокой древности на территории Трансильвании и Валахии жили многочисленные и воинственные племена даков. В конце I века н. э. энергичный военный вождь Децебал сумел объединить под своей властью дотоле разрозненные дакские племена и создать некое подобие государства. Его держава настолько усилилась, что даки стали соперничать с римлянами, нападая на пограничные укрепления империи. Война с римлянами шла так успешно, что император Домициан заключил с даками мирный договор, согласно которому Рим обязывался выплачивать им ежегодный денежный «подарок», по сути – дань. Однако римляне, естественно, не собирались вечно мириться с такими унизительными условиями. Разразились знаменитые Дакийские войны. Талантливый полководец император Траян после продолжительной войны сумел подойти к столице даков – Сармизегетузе. Осада была тяжелой. Практически все население города – как мужчины, так и женщины – оказывало сопротивление. Поняв, что отстоять город не удастся, многие из них покончили с собой. Сам Децебал бежал и попытался укрыться в покрытых густыми лиственными и хвойными лесами мрачных трансильванских горах. Но некоторые из его приближенных предпочли пойти на сговор с победителями и выдали убежище Децебала римлянам. Опасаясь жестоких преследований, он не стал дожидаться пока его схватят и бросился на меч…

Так, со 106 года н. э. Дакия оказалась под властью Римской империи. Кстати, по поводу победы над непокорными даками Траян устроил роскошный триумф и воздвиг на римском Форуме колонну высотой в 40 метров, покрытую барельефами, изображающими события войны. Венчала колонну статуя победоносного императора.

Под властью римлян эти территории превратились в процветающий край, где за многие столетия перемешались и римляне, и даки – так появился новый народ, называвший себя либо румынами (то есть римлянами), либо же валахами, что на языке южных славян означало «латиняне». Удивительно, но ровно 1800 лет спустя после присоединения Дакии к Римской империи, в 1906 году, итальянское правительство признало романское происхождение румын. Сейчас в Бухаресте возвышается подаренная Италией в 1906 году статуя Капитолийской волчицы – той самой, что, по преданию, вскормила основателей Рима – Ромула и Рема – и стала символом Вечного города.

На протяжении средних веков Трансильвания не раз подвергалась нашествиям. На эту землю претендовали как ближайшие соседи, так и воинственные кочевые племена, приходившие из Азии. С XII века Трансильвания оказалась под властью венгерского короля. После нашествия монголов, поскольку население области сильно сократилось, венгерский правитель Бела IV пригласил заселить опустевшие земли жителей других стран. Так в Трансильвании поселились германские колонисты, сохранившие свою политическую автономию (они сами выбирали себе судей и дали стране германское название – Зибенбюрген – Семиградье).

Но недолго продолжался мир. В XIV–XV веках пришла новая беда – турецкое нашествие, которое всколыхнуло всю Европу. Именно в эти времена – времена противостояния Запада и Востока, христианского и исламского мира, времена Османских завоеваний и падения Константинополя – и жил валахский господарь, ставший прототипом вампира Дракулы – Влад Цепеш.

В XV веке территория современной Румынии, несмотря на культурное и языковое единство, политически была разделена на несколько частей. Трансильванией, как уже было сказано, владели венгры, а Валахия была отдельным княжеством, зажатым между грозной Османской империей и охватывавшим тогда значительную часть Восточной Европы Венгерским королевством. На северо-востоке Валахия граничила с другим средневековым румынским княжеством – Молдовой.

Наш герой родился и провел свои детские годы в небольшом трансильванском городке Сигишоаре, расположенном неподалеку от границы с Валахией. Этот городок сохранился до наших дней практически в том самом виде, в каком его застал Дракула. Тот же готический монастырь, в котором Дракула стоял заутреню. Те же часы на 64-метровой башне бьют каждые пятнадцать минут. Те же кривые улочки, мрачноватые дворики и требующие вот уже пятьсот лет ремонта домишки. В этих домах все еще живут люди. Сохранился и дом, в котором родился Влад Цепеш. Правда, сейчас там находится ресторанчик – место паломничества множества туристов…

Точная дата рождения Влада не известна, но мы можем уверенно сказать, что он появился на свет зимой, в промежутке между 1428-м и 1431 годами (последняя дата вызывает наибольшее доверие). Мальчика назвали Владом в честь отца. За свою не столь уж долгую жизнь (он прожил меньше пятидесяти лет) исторический прототип графа Дракулы успел получить несколько прозвищ, в которых легко запутаться, да и значения их (такие как «сын дьявола» и «сажатель на кол») без должного разъяснения могут сбить с толку.

Итак, нашего героя звали Влад. Это его настоящее имя, все остальные – прозвища, прижизненные и посмертные. Влад три раза занимал престол господаря (или – володаря) Валахии, поэтому известен историкам как Влад III (хотя некоторые считают его четвертым валашским монархом, носившим это имя). Именно Валахия стала той сценой, на которой разыгрывал свой кровавый спектакль Влад III, которого народ помнил как защитника родины, не побоявшегося турок, справедливого, но до безумия жестокого правителя, по приказу которого были казнены многие тысячи людей. Провинившихся Влад предпочитал сажать на кол, поэтому турки прозвали его Казыклы-бей, то есть «князь-кольщик». После смерти такое же прозвище Влад получил и от румынского народа: Цепеш на русский язык можно перевести как «колосажатель», «любитель сажать на кол».

Объяснить возникновение другого прозвища – Дракула – несколько сложнее. Отцом нашего героя был Влад II, сын господаря Валахии Мирчи Старого. В молодости он отправился ко двору короля Венгрии и императора Священной Римской империи Сигизмунда. Тот был последним правителем Священной Римской империи из Люксембургской династии и известен, в частности, как человек, который положил конец Великому расколу католической церкви. Дело в том, что в XIV – начале XV века католический мир разделился на враждующие партии: на престоле находились одновременно несколько пап, что вносило путаницу в дела церкви. К тому же постепенно набирали силу и популярность учения реформаторов, таких как Ян Гус. Чтобы разрешить эти проблемы, в 1414–1418 годах императором Сигизмундом был созван собор в Констанце. Туда приехали представители всех враждующих группировок, прибыл и мятежный Гус, которому император дал гарантии безопасности. Когда на соборе Гус был осужден и признан еретиком, Сигизмунд произнес знаменитую фразу: «Я гарантировал тебе свободный проезд до Констанца, но не возвращение из него». Папой стал Мартин V. Так расколу был положен конец, а Ян Гус в 1415 году был сожжен на костре, что вызвало возмущение среди его многочисленных приверженцев в Чехии и дало начало кровопролитным гуситским войнам.

Молодой румынский рыцарь Влад заслужил дружеское расположение Сигизмунда, самого могущественного монарха в Европе, и потому был назначен маркграфом Трансильвании, а потом пользовался поддержкой императора и в борьбе за валашский престол.

В 1431 году император пожаловал Владу членство в так называемом Ордене дракона, в котором состояли тогда и польский король Ягайло, и сербский деспот (правитель) Стефан Лазаревич. Созданный по указу Сигизмунда, этот орден был очень престижной организацией. Своей основной целью он ставил объединение монархов и других влиятельных людей Восточной Европы в мощный союз для борьбы с врагами христианства, прежде всего турками. Члены ордена Патроном ордена считали святого Георгия. Рыцари, состоявшие в ордене, носили на одежде изображение побежденного святым Георгием дракона, висящего на кресте с перебитой спиной и раскинутыми крыльями. Для них дракон был олицетворением страшного зла – турецких полчищ, которые угрожали Европе.

В соответствии с орденским уставом и Влад взял на вооружение образ дракона, но несколько перестарался. Дракон украсил не только его одежду, флаги, но попал и на монеты, которые чеканил валашский господарь, и даже на стены церквей, построенных по его распоряжению. Вот поэтому Влад II и получил от румынского народа прозвище Дракул, то есть «дракон», под которым и вошел в историю.

Мало того, что это слово само по себе вызывает противоречивые ассоциации, с течением времени оно получило совершенно не относящийся к Владу II, но «удачный» для странной и страшной биографии его сына смысл. Слово dracul, в языке XV века обозначавшее дракона, в современном румынском превратилось в разговорное наименование черта. Любителям ужасов это может показаться четким указанием на дьявольскую природу отпрыска Влада II – Влада Дракулы («сына черта» согласно значению этого слова в современном румынском языке), но такое толкование нельзя считать научным. Историки все же сходятся в том, что прозвище отца нисколько не намекало на его связь с темными силами.

Таким образом, Влад II известен нам как Влад Дракул, а его сын – как Влад Дракула. Сам же Влад III чаще всего именовал себя «Владом, сыном Влада», но два письма он подписал именно этим прозвищем (впрочем, его можно считать и фамилией). Использовали его и иностранные государи, писавшие Владу III. Собственно, по-румынски оно звучит немного по-другому, а именно «Дрэкуля», то есть «драконенок», «сын дракона».

Итак, герой нашего рассказа остался в истории под тремя именами: Влад III, Влад Дрэкуля (Дракула) и Влад Цепеш. На этом заканчивается наш филологический экскурс.

Юные годы

Детство – счастливейшие годы жизни, но только не для детей.

Майкл Муркок

Холодным зимним днем в городке Сигишоаре на свет появился сын властителя Валахии, которого назвали Влад, а позже к этому имени прибавилось и другое – Цепеш. Согласно легендам, это событие произошло в тот самый момент, когда его отца принимали в Орден дракона в Нюрнберге – 8 февраля 1431 года. Любители во всем видеть перст судьбы подчеркивают это совпадение (хотя скорее всего это более поздняя выдумка).

Влад не был единственным ребенком в семье, у него было еще трое братьев: старший – Мирча и младшие – Раду, позже прозванный Красивым, и еще один Влад. Что ж, это имя в то время было очень популярным, только непонятно, как же родители умудрились дать одно и то же имя сразу двум своим сыновьям. И это, увы, вносит еще большую путаницу в и так непростое дело «расследования» о Владе Цепеше. Была у Влада и сестра по имени Александра.

Если об отце нашего героя немало рассказали сохранившиеся исторические источники, потому что он был маркграфом Трансильвании и володарем Валахии, то о матери Дракулы нам известно немного. В исторических источниках ее либо никак не именуют, либо называют Княжной. Не известно нам ни то, как она выглядела, ни каким был ее характер. Но мы можем утверждать, что она была знатного происхождения и ее родственники (а, следовательно, и родственники Влада Цепеша) были влиятельными людьми в Литве и Молдове, ибо ее отец – Александр Добрый – был господарем княжества Молдова.

Отец Влада происходил из рода правителей Валахии – легендарных Басарабов. Несмотря на то что он был младшим сыном, а свою юность провел в турецком плену в качестве заложника, именно он стал претендовать на престол господаря после смерти отца – Мирчи Старого (в 1418 году), брата Михая (в 1419 году) и Александра (в 1431 году).

Жизнь государей эпохи Возрождения была полна интригами, заговорами, убийствами и наветами. Надо было очень постараться, чтобы удержаться у власти, особенно в такой стране как Валахия.

Валахия, несмотря на то, что была зажата между двумя сильными державами – Османской империей и Венгерским королевством, – являлась суверенным государством. Как заметил мудрый лорд Болингброк из пьесы «Стакан воды», маленькое государство получает шансы на независимость в том случае, если на его территорию претендуют сразу два больших. Валахии ее суверенитет достался непросто – правивший в начале XIV века Басараб Великий в тяжелой борьбе отстоял независимость своей страны от Венгрии.

Называя правителя Валахии Дракулу лишь графом, Брем Стокер уклонился от истины. Пусть вас не обманывает слово господарь, от которого веет чем-то домашним и, казалось бы, безобидным. Статус господаря и князя-воеводы предполагал все прерогативы полноправного монарха: то есть и с послами общаться, и договоры заключать, и ни перед кем в своих действиях не отчитываться.

И все-таки, несмотря на независимость, Валахия оказалась перед серьезным выбором – на какое государство «сделать ставку», какую из империй избрать в союзницы? Собственно, пример современной Украины показывает, что «вектор политики» может меняться, но полностью не зависеть от соседей невозможно. Напрашивается и другая аналогия с Украиной, правда уже с XVII веком. Валахия, как и Украина, была православным государством, и выбор перед ней стоял нелегкий: попасть под влияние Венгрии – значило подвергнуться окатоличиванию. Османская же империя в вопросах вероисповедания была более толерантной, и потому дед Цепеша, Мирча Старый – мудрый стратег и политик, который по праву заслужил славу румынского Карла Великого, – из двух зол выбрал, на его взгляд, меньшее и заключил союз с османами.

Валашский престол в XV веке напоминал баскетбольный мяч, который мотался между «корзинами» двух супердержав, а господари вели себя как знаменитый слуга двух господ Труфальдино из Бергамо, оказываясь попеременно данниками то Порты, то венгерских правителей. Борьбу могущественных государств валашские господари использовали в своих целях, заручаясь поддержкой одного из них, чтобы с очередным дворцовым переворотом свергнуть ставленника другого.

К тому же в семье Басарабов были довольно сложные отношения между ее членами. Дело в том, что валашская корона не переходила по наследству автоматически – от отца к старшему сыну. Господаря выбирали бояре из числа претендентов, в жилах которых текла кровь прошлых господарей. Кандидатами могли стать и незаконнорожденные сыновья властителей (естественно, если они были признаны своими отцами). Само собой разумеется, что выборы монарха приводили к постоянным междоусобицам, нередко сопровождавшимся убийствами. Жизнь в Валахии не отличалась спокойствием, случалось всякое.

Так, с 1418-го по 1436 год (всего за 18 лет) в Валахии сменилось четыре правителя. В 1418 году умер дед Влада Цепеша – Мирча Старый и престол был отдан его старшему сыну Михаю І. Его правление было недолгим, в 1419 году он умер, а трон занял сын валашского господаря Дана І, правившего еще до Мирчи, – Дан ІІ. После его смерти володарем стал средний сын Мирчи – Александр. Затем началась неразбериха. Ведь и потомки Мирчи, и потомки Дана имели равные права на престол. Но ни Михай, ни Александр не оставили потомства. Из прямых же наследников Мирчи жив был только Влад Дракул, отец Цепеша. Однако были живы и потомки Дана. Дальнейшие события напоминали отношения Монтекки и Капулетти – в борьбе схлестнулись два валашских семейства, «равных знатностью и славой»: семья Дрэкулешти (потомки Мирчи) и Дэнешти (потомки господаря Дана II). И увы, не нашлось Ромео и Джульетты, которые смогли бы прекратить это противостояние. Так что родственники только и думали о том, как бы завладеть валашским престолом, и не стеснялись в средствах, уничтожая друг друга при первой возможности.

Можно добавить, что в таких же враждебных отношениях семейство Дрэкулешти находилось и с куда более могущественным венгерским родом Хуньяди. Эту фамилию можно встретить и в ее латинском варианте – Корвин, то есть Ворон. Корвины предпочитали не румынский, а латинский вариант собственного имени. Пожалуй, самыми знаменитыми представителями этой династии были Иоанн Корвин (или же Янош Хуньяди) и его сын Матвей (Матьяш). Надо заметить, что и тот и другой сыграли важнейшую роль в жизни Влада Цепеша.

Янош Хуньяди, не будучи монархом, сосредоточил в своих руках огромную власть. Одно время он носил звание регента Венгерского королевства, фактически став первым лицом в этом огромном государстве. Молдову и Валахию, то есть те части Румынии, которые не подчинялись королевству напрямую, венгры все равно считали своими вассальными землями. Поэтому мадьярские правители, в том числе и Янош Хуньяди, полагали возможным распоряжаться судьбой Валахии по своему усмотрению. Янош решал, кому там быть господарем, и его поддержка становилась решающим фактором успеха того или иного претендента. Янош был талантливым полководцем и одержал ряд побед над османскими завоевателями, создал антитурецкое сопротивление. Несомненно, Дрэкулешти, рискнувшие пойти против грозного Иоанна Ворона, навлекли на себя грозную опасность.

Путем политических интриг и при поддержке Сигизмунда Люксембургского – императора Священной Римской империи и венгерского короля, о котором мы уже говорили выше, отец Влада Цепеша смог захватить престол Валахии. В истории этого государства он известен как Влад ІІ. Он пришел к власти в 1436 году, когда его второму сыну было всего пять лет, а третий – Радучел Фурмос (Раду Красивый) только появился на свет.

Владу ІІ необходимо было принципиально решить все тот же главный для Валахии политический вопрос – у кого из влиятельных соседей просить поддержки: у Венгрии или Османской империи? Казалось бы, ему, пришедшему к власти при поддержке венгерского короля, следует поддерживать тесный союз с Венгрией. Но как раз в это время усилилось турецкое давление. Кроме того, «за спиной» маленькой Валахии находилась богатая Трансильвания, где бурно развивались ремесла и торговля, росли самоуправляемые города, основанные саксонцами. Семиградские купцы были заинтересованы в мирном сосуществовании Валахии с турками-агрессорами. И Влад-старший вынужден был признать вассальную зависимость Валахии от Порты.

Замок Бран, который называют замком Дракулы.

Конечно, с точки зрения венгров, главной заботой которых была борьба с турками, Влад II Дракул повел себя трусливо и предательски. Венгров не заботила безопасность маленького княжества, для них эта земля была всего лишь театром военных действий. Новый же господарь, напротив, всячески старался избавить Валахию от такой участи и уклонялся от войны с Османской империей, из-за чего навлек на себя обвинения в измене христианству.

Часть этих обвинений следовало бы переложить на саму Венгрию – после смерти императора Сигизмунда антитурецкая коалиция временно развалилась, а пресловутый орден дракона потерял былое значение. Турция же усилила свою экспансию на Балканах, поэтому Влад II вынужден был подчиниться османам: Валахия получила статус «мумтаз эйялети» – привилегированной провинции в составе Османской империи. Вопреки ожиданиям семиградцев, Владу II пришлось вместе со своей армией принять участие в османском походе на Трансильванию в 1438 году. Но все-таки он служил туркам вынужденно и не без лукавства – сначала он убеждал гарнизоны трансильванских крепостей сдаться, а через несколько лет, когда удача отвернулась от турок, так же бескровно изгонял османские гарнизоны из недавно захваченных твердынь.

Но и венгры не бездействовали. В 1442 году они добились того, что Влад II был лишен престола. Тот не смутился из-за такого поворота дел и, оставив в Валахии старшего сына, с двумя другими поехал за помощью к султану. В те времена столицей Османской империи был Адрианополь (вскоре, в 1453 году, султан Мехмед II Завоеватель захватит Константинополь, который станет новой столицей Порты). Для того чтобы убедить султана в собственной преданности, Влад II решил оставить здесь в заложниках своих сыновей. В те времена это было распространенной практикой. С заложниками обычно обращались хорошо, но в случае мятежа в вассальном государстве их немедленно казнили. Какой отец нарушит договор, если знает, что при этом его детям угрожает опасность?

В Адрианополь вместе с правителем Валахии отправились его средние сыновья – Влад, будущий Цепеш, и Раду. Как и предполагалось, в османской столице у Влада II нашлись влиятельные друзья, с помощью которых он через год вернул себе власть. Сыновья Влада II были не единственными детьми-заложниками, и наверняка они общались со своими товарищами по несчастью. В судьбе Влада этот плен сыграл большую роль – именно здесь он увидел казни и пытки, которые потом применял по отношению к своим врагам, здесь он стал хорошим воином, обучался искусству политики. Что касается полученного им образования, то историки знают, что Цепеш в отрочестве выучил латинский, немецкий и венгерский языки, прошел курс обучения военному искусству по европейскому образцу, а за то время, пока жил у турецкого султана, узнал обычаи и военные приемы своих будущих противников, овладел и турецким языком. Официальная переписка, которую Влад вел на латыни, стилистически безупречна. Позднее он мастерски пускал в ход знания и умения, полученные в юные годы, – многими победами над османскими войсками он обязан прекрасному знанию их тактики.

С заложниками обращались хорошо, если их отцы выполняли условия соглашений. Однако Влад II в 1444 году вновь перешел на сторону Венгрии, поэтому Владу-младшему в неволе пришлось несладко: его держали в темнице (в крепости Эгригёз), пороли за упрямство. Существует легенда, будто в том же году он бежал из плена и сражался в битве под Варной, однако нам это представляется совершенно невероятным. Скорее всего, турецкого пленника спутали с его старшим братом Мирчей.

Тем временем Влад-старший продолжал маневрировать меж двух огней. Несколько лет ему удавалось поддерживать равновесие, но ссора с могущественным родом Корвинов погубила его.

Янош Хуньяди стал его личным врагом. Вот как это произошло. В 1444 году собравшиеся из разных стран Европы войска (называвшиеся по традиции крестоносцами) отправились в поход против турок, уже второй по счету – первый состоялся в 1396 году и окончился поражением христиан. Неудача ждала и это мероприятие, которым руководил король Польши и Венгрии Владислав III Ягеллон. Вторым по старшинству в армии борцов за веру считался многоопытный венгерский полководец Хуньяди. 10 ноября 1444 года войска крестоносцев были разбиты турками, Владислав погиб, а Янош бежал с поля битвы, что в глазах многих свидетельствовало о его трусости. Однако большинство историков считают такой вывод поспешным. Король Владислав был неопытным военачальником, но желал доказать, что ни в чем не уступит Яношу Хуньяди. Пренебрегая советами своего «соперника», Ягеллон совершил ряд грубых ошибок, которые и привели к поражению крестоносцев.

Итак, европейцев постигла неудача, и спасшегося венгерского полководца многие назвали главным виновником этого. Влад Дракул схватил Хуньяди и бросил в темницу, откуда Корвин, тем не менее, через некоторое время выбрался. А вскоре он стал регентом при малолетнем венгерском короле.

Еще больше двух властителей рассорил вопрос о господаре Молдовы. Янош и Влад II поддерживали разных кандидатов. Чаша терпения Корвина переполнилась, и он послал в Валахию войска. В декабре 1447 года Влада Дракула схватили и обезглавили.

Вражда Хуньяди и Дрэкулешти на этом, естественно, не закончилась. Время от времени их отношения переходили в союзнические (но неравноправные), а когда взаимный интерес исчезал, они возвращались в прежнее состояние.

Валахия осталась без господаря. Вновь встал вопрос о престолонаследии. Претендентов было более чем достаточно. Во-первых, старший сын Влада II – Мирча. Он к тому времени уже успел побыть правителем – замещал отца в 1442 году. Но, увы, он пришелся не по нраву жителям Тырговиште (тогдашней столицы Валахии) и вскоре после смерти отца его тоже ожидала мучительная смерть – ослепление и погребение заживо. Могли взойти на трон и средние сыновья Влада II, которые находились в заложниках у султана. Ну а младший сын погибшего господаря был в то время еще слишком мал. Надо заметить, что он воспитывался и жил в Трансильвании, выбрал церковную карьеру, из-за чего получил прозвище Кэлугэрул (Монах), но в 1481 году все же стал господарем (Владом IV) и с небольшим перерывом правил до своей смерти в 1495 году.

После смерти Мирчи турецкий султан решил использовать в своих интересах находившихся под его влиянием валашских принцев и отпустил старшего из них – Влада Цепеша – на свободу с тем, чтобы тот занял трон Валахии. Его брат, Раду Красивый, еще долго оставался заложником. В конце концов он принял ислам. Говорили, что прозвище ему дали женщины из гарема султана и что будущий султан Мехмед II сделал его своим любовником, несмотря на отчаянное сопротивление румына, спасавшегося от такой «чести» на верхушке дерева. Надо заметить, что Раду все-таки стал правителем Валахии, причем не без вмешательства османов. Но это случилось намного позже: он пришел к власти в 1462 году и оставался господарем до своей смерти в 1475 году, хотя несколько раз на какое-то время лишался власти.

Итак, после смерти отца и старшего брата, Влада освободили из плена. В 1448 году турецкие войска вторглись в Валахию и Цепеш впервые взошел на трон под именем Влада III. Его первое правление продлилось всего два месяца. Дело в том, что в борьбу за престол, объединившись, вступили и Дэнешти, и Корвины. Янош Хуньяди во главе большого войска вторгся в многострадальное княжество и сместил Влада III Дракулу с престола, поставив наместником Владислава Дэнешти II. Наш герой вынужден был бежать. У него был небогатый выбор. Возвращаться к раздраженному его неудачей султану было опасно. Бежать в Венгрию значило быть убитым по приказу Хуньяди, в Трансильванию – тоже опасно, поскольку там в то время хозяйничали венгры. Литва находилась слишком далеко от родины, куда Влад еще надеялся вернуться. Рядом была Молдова, и именно туда отправился 17-летний неудавшийся правитель Валахии. По легенде, он бежал, подковав свою лошадь задом наперед, чтобы запутать преследователей.

Выбор Дракулы пал на Молдову еще и потому, что тамошний господарь Богдан II приходился ему близким родственником по материнской линии. В Молдове Влада встретили благожелательно. Здесь Дракула провел несколько лет, принял участие в войне с Польшей. Он подружился со своим кузеном, будущим молдавским господарем Стефаном Великим. Борьба за молдавский престол была не менее острой, чем за валашский. В 1451 году боярская оппозиция организовала заговор, Богдан II был убит, и жизнь друзей – Влада и Стефана – также оказалась под угрозой. Спасаясь, они покинули Молдову и отправились в Трансильванию, прямо в когти Корвина. Влад хорошо понимал, что, появившись в Семиградье, он может поплатиться и за свои грехи, и за отцовские. Однако молодой румын добился от могущественного правителя Венгрии прощения, поступил к нему на военную службу и при его поддержке стал претендовать на Валахию уже как противник султана.

Почему Корвин оказал поддержку представителю столь нелюбимых им Дрэкулешти? Его расчет был точным. Как опытный политик он понимал, что подчиненный ему валашский володарь является сильным козырем в Балканской политике. В то же время находившийся на валашском троне сын Дана II уже вполне освоился с высоким положением и мог теперь претендовать на новые территории и большую власть. Так и случилось. В 1456 году Владислав Дэнешти II начал предъявлять претензии на венгерские земли и принялся опустошать богатые саксонские села на юге Трансильвании. Это стало решающим доводом в пользу того, чтобы помочь Владу Дракуле вернуть престол отца и деда. В Валахию были отправлены эмиссары Корвина, которые подготовили заговор. Когда Дракула подошел к Тырговиште, заговорщики убили Владислава Данэшти, а Влад со своими сторонниками захватил власть. Так начались восемь лет второго правления Влада Цепеша-Дракулы.

Влад Цепеш – правитель Валахии

Благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчиненных, которые говорят правду в глаза. Когда в продолжительном обсуждении мнения правителя и советников расходятся, то правитель должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза. Именно в этом случае правитель будет долго жить и сохранит страну. Если правитель решает трудные дела страны, он может быть уверен в себе, он непременно достигнет того, к чему стремится. Однако не приходилось слышать, что кто-то достиг желаемого и избежал бедствий, если притеснял преданных слуг, губил благородных мужей, развращал низы, наносил вред верхам.

Мо Цзы

Вернув себе престол отца, Влад III оказался в том же положении – между османским молотом и венгерской наковальней. Тем не менее, в отличие от покойного родителя, Влад Цепеш не стал идти на временные союзы с турками, намереваясь при случае их предать. При всем своем почтении к силе, могуществом именно Османской империи правитель маленькой Валахии открыто пренебрегал, стремясь выяснять с ней отношения исключительно на поле битвы. Такая отчаянная тактика, надо сказать, нередко себя оправдывала. Во всяком случае, в противостоянии с турками Влад III оказался более последовательным и непреклонным, чем его отец, молдовский кузен Стефан и даже сам Иоанн Корвин.

Надо сказать, что когда непреклонный Дракула стал валашским воеводой (титул, равнозначный господарю), обстоятельства, казалось бы, меньше всего позволяли дразнить могущественного османского султана. В 1453 году турки взяли Константинополь, за несколько следующих лет управились с мелкими христианскими государствами в Греции и теперь сосредоточились на сербских, боснийских, румынских и венгерских землях. Победоносному Яношу Хуньяди некоторое время удавалось сдерживать их агрессию – в 1456 году он разбил турок при Белграде, но в том же году умер от чумы.

Влад III остался один на один против Османской империи. Впрочем, внешние враги дали ему передышку, и он мастерски воспользовался этим шансом, чтобы навести порядок у себя дома. История правления Цепеша, в отличие от событий его детства, известна хорошо. Он вел обычную для господарей жизнь: жил в Тырговиште, время от времени наведываясь в Бухарест (собственно, он и превратил это местечко в столицу) и другие города, принимал послов, устанавливал законы, судил подданных, охотился. Влад укрепил некоторые замки (в том числе Поенари, где сохранился его дом), возвел немало церквей и щедро одаривал православное духовенство.

Одна из церквей была воздвигнута по указанию Влада III и в честь покойного господаря Владислава II, убитого его же сторонниками. Это очень характерно для Цепеша: не колеблясь, уничтожить соперника, а потом похоронить его с почестями и построить храм в память о погибшем.

Обосновавшись в Тырговиште, Влад III сразу занялся расследованием убийства старшего брата Мирчи, произошедшим в этом городе в 1448 году. Господарь велел вскрыть могилу, и его худшие опасения подтвердились: Мирче выкололи глаза, а потом похоронили несчастного заживо – он перевернулся в гробу.

Летопись, принадлежащая перу стороннего наблюдателя (современника Влада III), рассказывает, что вскрытие могилы Мирчи случилось на Пасху, поэтому горожане в тот день нарядились в свои лучшие одежды. Тогда-то Влад III и показал впервые свой жестокий нрав: он приказал заковать горожан в кандалы прямо в праздничном платье и послал работать – отстраивать один из княжеских замков – до тех пор, пока их одежды не превратятся в тряпье.

Этот яркий эпизод вполне согласуется с представлениями о жестоком характере Влада Цепеша. Но нам следует пристальнее взглянуть на факты. Второй раз Влад III пришел к власти в Валахии в августе 1456 года. Откуда же в летописном рассказе взялась Пасха? Можно предположить, что речь идет о 1448 годе, когда турки посадили Влада на престол вскоре после убийства Мирчи, однако и это недолгое (первое) правление Цепеша пришлось на осень.

Вот вам пример того, как хроника, вроде бы заслуживающая доверия и нейтрально описывавшая деяния сына Дракула, вносит путаницу в историю его жизни, то ли объединяя в одно разные события, то ли сообщая нам не более чем легенду. Конечно, сам факт расследования гибели Мирчи выглядит правдоподобно, но наказание горожан, посмевших нарядиться в праздник, скорее всего одна из многочисленных небылиц, представлявших Влада III полубезумным деспотом, изощренно каравшим подданных по малейшему поводу.

Выяснив по меньшей мере частичную недостоверность сведений, приведенных летописцем, мы и к следующим анекдотам о Владе Цепеше будем относиться с осторожностью. Тем более что вторая жуткая легенда, относящаяся к началу правления Влада III, явно пересекается с первой.

Согласно этой легенде, молодой господарь созвал бояр – опять-таки на Пасху. Когда знатная компания уселась за стол, хитрый (русские летописцы выражались по-другому: «зломудрый») Влад III задал им вопрос с подвохом: скольким воеводам служил каждый из них? Кто тридцать вспомнил, кто семнадцать… Молодые – поменьше, но хотя бы семерых знал каждый. В ответ на это Влад справедливо указал им на то, что важнейшей причиной такой частой смены правителей является предательское поведение самих бояр.

Нравоучением он не ограничился и приступил к расправе, насчет способа совершения которой в легендах можно найти три варианта. Первый: володарь посадил всех на кол (излюбленный способ казни Цепеша). Второй: запер бояр в палатах и сжег. Обе эти версии мы можем отбросить сразу. Документы позволяют утверждать, что случая исчезновения в Валахии всех бояр в один день не было. Конечно, Влад III за первые годы своего правления казнил почти половину великих бояр (одиннадцать человек), но расправлялся с каждым отдельно.

К тому же хватало настоящих заговорщиков. Мы можем уверенно говорить о том, что на четвертом году правления Дракуле удалось раскрыть масштабный заговор. Тогда-то он за короткий срок и казнил множество бояр, что, возможно, нашло отражение в вышеупомянутой легенде. Не все бояре, которых казнил Влад III, строили козни против своего воеводы, но сомневаться в целесообразности действий Цепеша (пусть даже с политической точки зрения) не стоит. После своего второго прихода к власти Влад III оставался володарем шесть лет, и за это время он провел основательную «чистку» боярских рядов – к 1462 году в живых осталось лишь два человека, принадлежавшие к старой аристократии. Зато боярами становились выходцы из свободных крестьян и люди иного происхождения, в том числе иноземцы. Аристократам было за что ненавидеть Драконова сына, но время требовало подобной жестокости – по всей Европе происходило становление сильных централизованных государств, а главным тормозом этого процесса было сопротивление крупных феодалов.

Впрочем, жестокость Влад III проявлял не только по отношению к виновным в измене, но и к другим своим подданным, считая ее лучшим способом удержать их от нарушения закона. Однако господарь перегибал палку. Через какое-то время люди стали бояться его настолько, что предпочитали перебегать к туркам, лишь бы освободиться от власти грозного воеводы.

Но вернемся к легенде о наказании бояр. Третий вариант расправы: кандалы и отправка в Поенари, где боярам предстояло трудиться на строительстве замка до тех пор, пока с них сама собой не упадет одежда. (Существует такая версия, что немедленно были казнены только старые бояре, а молодые отправились строить замок.) Конечно, легенды довольно вольно обращаются с фактами. Очевидно, хитроумный вопрос Влада III боярам был задан в одно время, а массовая жестокая казнь состоялась в другое. Не исключено и то, что речь идет о казни сторонников свергнутого в 1456 году Владислава II, что в XV веке было распространенной практикой.

Что касается постройки замка, то Влад Цепеш, естественно, сгонял туда подданных против их воли, не привлекая наемных работников. Обычно такую повинность отбывали зависимые крестьяне, не подлежащие призыву в войско. Можно предположить, что время от времени на стройку попадали и аристократы, наказанные верховной властью.

Совершенно прозрачен и намек, заключавшийся в переносе зверских казней на время Пасхи – неопровержимое доказательство безбожия Влада III, прозвище которого («сын дракона» или «сын дьявола») только способствовало подобным инсинуациям. Вот так из разрозненных обрывков и осколков правды мастера информационной войны позднего средневековья и создавали леденящие кровь рассказы о чудовищно жестоком правителе.

Повествуя о насыщенной событиями жизни Влада Дракулы, невозможно сохранять строгую последовательность – уж слишком хитро переплетаются в источниках сухие факты и красочные легенды. Наверное, стоит вернуться к осевой линии биографии Влада III и описать главные события, происходившие во время его царствования. Так будет легче разобраться в остальных страшных историях, повествующих о жизни валашского правителя.

Основной заботой Влада III с самого начала его правления стала оборона государства – подготовка к отражению турецкой агрессии (венгерская временно отошла на второй план). Помимо упомянутых расправ с неверными боярами и назначения своих людей на место казненных сановников, господарь занимался наведением порядка на дорогах – ведь Валахия кишела разбойниками – и укреплением авторитета центральной власти по всей стране.

Не забывал Влад III также о торговле и внешней политике. При поддержке Цепеша на молдовский трон в 1457 году вступил его друг Стефан, прозванный впоследствии Великим (этим он обязан успешному отражению польской агрессии, надолго связавшей ему руки). Венгры оставались союзниками Влада, пока он был готов воевать с турками, а других соседей Валахия, собственно, и не имела.

Влад успешно справлялся с самыми разнообразными задачами – строил церкви, монастыри и замки, усиливал армию, пополнял казну так, чтобы не обездолить подданных, укреплял границы.

Кстати, в отношении границ Влад III не придерживался концепции «естественных рубежей», которых в Румынии хватало – Карпаты, Дунай, Днестр и прочее, – а считал линию границы линией фронта, двигать которую каждый правитель должен в меру своей военной мощи. Конечно, Влад не избегал обычаев своего времени и старался обосновывать свои претензии исторически, предъявляя права на «наследство». Прежде всего аппетит Цепеша возбуждала богатая Трансильвания, а вот захватывать турецкие земли Влад не рискнул бы.

Покойный Влад II Дракул еще в начале 1430-х годов получил, как мы помним, от Сигизмунда титул маркграфа Трансильвании, а с ним и некоторые ленные владения в этой земле. В Венгрии валашских господарей в любом случае считали своими вассалами, так что не видели принципиальной разницы в том, будут у Дрэкулешти земли к югу или к северу от Карпат. Затем Янош Хуньяди выгнал «драконью» семейку из трансильванских владений и отдал земли Влада II его заклятым врагам из рода Дэнешти. В 0-х годах XV века Влад Цепеш вошел в доверие у могущественного венгра, в том числе и благодаря действиям на поле битвы, поэтому Корвин перед смертью отнял трансильванские владения у Дэнешти и вернул их наследнику Влада II. Естественно, стоило Яношу умереть, как многие его решения потеряли силу. Венгерский король Ласло V не захотел отдавать Трансильванию молодому Цепешу.

Что же представляла собой Трансильвания в середине XV века? Это было герцогство, часть Венгерского королевства, торговый край, в котором первостепенное значение имели богатые города. В России эту землю именовали Семиградьем (само слово «Трансильвания» – латинское и означает «Залесье».) Семь городов – Бистриц, Германнштадт, Клаузенбург, Кронштадт, Медиаш, Мюльбах и Шэссбург – населяли колонисты, выходцы из Германии, Нидерландов и Франции, которые начали переселяться в Трансильванию в середине XII века. Местное население звало их саксами. Свои дела саксы решали сами, в органах городского самоуправления, и подчинялись не столько герцогу, сколько центральной власти напрямую.

Кроме немецких поселенцев в Трансильвании жили венгры, секлеры – тоже венгры, но сохранившие немало старинных обычаев (потомки тех, кого назначали охранять границу Венгрии еще в XII веке), и румыны, в большинстве своем – бесправные крестьяне. Румынских аристократов венгры нередко принуждали переходить из православия в католичество, за отказ – лишали привилегий.

Придя к власти в Валахии, Влад Цепеш немедленно стал готовиться к вмешательству в дела Семиградья, выжидая удобного случая для нанесения удара. Помешать ему могли венгерские феодалы и саксы. Первые после смерти Яноша Хуньяди стали делить власть. В 1457 году король Ласло V обезглавил своего тезку, старшего сына покойного регента, а через несколько месяцев сам умер от яда. Начался шестилетний период междоусобиц. В конечном счете у власти утвердился второй сын Корвина Матьяш, ставший одним из величайших правителей в истории Венгрии. (Королем он стал еще в начале 1458 года, но долго воевал с другими претендентами.)

В таких обстоятельствах Влад мог временно не опасаться венгров. С купцами же семи саксонских городов он попробовал для начала договориться: написал им несколько посланий, в которых уговаривал их подчиниться на условиях сохранения за ними всех прав и привилегий. Саксы же, вероятно, еще не понимали с кем имеют дело, поэтому поддержали (в том числе, деньгами) другого претендента на трансильванские владения покойного Влада II Дракула. Знали бы они, какое наказание ждет их впоследствии…

Цепеш начал борьбу с купцами Семиградья еще на своей территории. Дело в том, что саксы обладали влиянием и в Валахии – местные валашские купцы практически не занимались внешней торговлей, да и у себя дома едва были способны конкурировать с оборотистыми немцами. Влад III принял меры по защите валашских торговцев, одновременно ведя наступление на привилегии трансильванцев. Через какое-то время немецкие купцы вообще утратили право на торговлю в Валахии. Исключением стали три ярмарки, куда господарь разрешил привозить товары из-за границы. Местные купцы могли свободно покупать импортные товары на ярмарках или еще раньше – сразу после того, как иностранный торговец пересекал границу, причем последний не имел права отказаться от сделки.

Еще до введения этого закона Влад III перешел к прямым военным действиям – вторгся в Трансильванию и разгромил претендентов на свое наследство. (Одного он убил, остальные были вынуждены затаиться.) Строптивых жителей Семиградья Влад III принялся воспитывать любимым способом – сажать на кол. Сколько человек он казнил, нельзя сказать точно. Направленные против Цепеша памфлеты утверждали, что деспот в 1459 году казнил тридцать тысяч жителей Кронштадта, в следующем году – десять тысяч купцов и прочих граждан Германнштадта. На гравюре того времени показано, как Цепеш пирует среди леса из кольев, на которых корчатся его жертвы, по соседству с палачом, разрубающим на части тех, кому не хвати ло кольев. Если бы все это было правдой, от богатого Зибенбюргена просто ничего бы не осталось. На самом же деле Влад казнил непокорных саксов «лишь» десятками за раз, зато значительно урезал привилегии трансильванских общин.

Покорив Трансильванию, Влад не стал именоваться герцогом, а принял титул господаря этой земли. Зависимость от Венгрии формально сохранялась, на деле же Цепеш рассчитывал на признание самостоятельности Трансильвании. Здесь, как мы увидим, он просчитался.

Решив свои дела на Западе, воевода обратил свой взор на юг – на границу с Турцией. Пока шли боевые действия в Трансильвании, там было все спокойно, так как Влад III старательно изображал покорность и соблюдал договор, заключенный еще в 1440-х годах. Впрочем, и османы, и валахи понимали, что мир долго не продержится.

Султану война казалась неизбежной просто потому, что мир с соседями для него был невозможен в принципе. Весь белый свет делился для турецких политиков на «территорию ислама» и «территорию войны» (обиталище неверных), которую силой оружия следует обратить в «территорию ислама». Османская империя этим и занималась. Конечно, соседями турок были не только христиане – жители Балкан, Византии (остатки которой турки покорили в 1460-х годах) и Закавказья, – но и мусульмане, но осман это не очень смущало.

Возможно, правители Порты уже находились под влиянием византийской традиции, хранившей память о Римской империи, хозяева которой тоже ставили перед собой цель объединить весь мир в границах своей державы. Сам византийский император к 1453 году владел всего лишь клочком земли на краю Европы и несколькими островами по соседству, но память о славном прошлом его подданные (ромеи, как они сами себя называли) берегли, как святыню. После захвата турками Константинополя, «второго Рима», ставшего с тех пор Стамбулом, поток ученых людей из Византии устремился на Запад (что стало одним из стимулов Ренессанса) и в Россию (куда они принесли имперское наследие с двуглавым орлом в придачу). Большинство византийцев, однако, остались на родине, некоторые из них принимали ислам и поступали к туркам на службу.

Валахия при вступлении на престол Влада III находилась в состоянии перемирия с Османской империей. Такое перемирие среди напуганных турецкой угрозой европейцев в XV веке считалось огромной удачей (это потом христианам стало полегче – румыны, к примеру, так никогда и не попали под прямую власть турок) и доставалось не бесплатно. Валахии султан предписал присылать ему дань серебром и лесом. Первые годы Цепеш исполнял эти обязательства безукоризненно, лично отвозил дань в Стамбул и всячески выражал свою лояльность, хотя и он, и Мехмед II понимали, что при первом же удобном случае дружба сменится войной.

Турки войны не боялись и готовились превратить вассальное задунайское княжество в обычный пашалык, то есть провинцию Османской империи. Как и хитроумные сакские купцы, они не знали, что́ готовит им беспощадный валашский господарь.

Влад III, после того как наносил поражение очередному турецкому бею, вторгшемуся в его земли с болгарской территории, всякий раз посылал султану письма с уверениями в покорности. Румынский воевода писал, что убежден: эти «разбойники» нарушали волю своего господина, желавшего только мира со своим верным вассалом Владом, и султан делал вид, будто так оно и было на самом деле.

Тем временем европейские правители, битые турками в 1396 и 1444 годах, задумали еще один крестовый поход. Святой престол в Риме открыл крестоносцам свою казну. В такой обстановке Цепеш, уверенно чувствовавший себя в своих валашских и трансильванских владениях, решил, что его час настал. Как и в борьбе с немецкими купцами, Влад III начал с экономических мер – в 1459 году он перестал отсылать султану положенную дань.

Надежды Цепеша на европейскую коалицию не оправдались: почти все «защитники веры» отказались вступить в очередную войну с султаном. Кто-то был занят войной с соседями-христианами, у кого-то, несмотря на помощь папы римского, не хватало денег. Уклонилась от исполнения своего «священного» долга и Венгрия. Междоусобицы там еще не закончились, хотя Матьяш Хуньяди к тому времени и сидел на королевском троне довольно прочно. В конце концов Влад III опять остался один на один со страшным противником.

Чтобы выиграть время, господарь отписал в Стамбул, что готов заплатить дань, но пока, в связи с непредвиденными обстоятельствами, не может привезти ее в столицу Порты. Турки ответили Владу, что пришлют за данью посла, причем леса и серебра придется отдать больше обычного, а к ним добавить еще и овец и полтысячи юношей, из которых сделают янычар.

Цепеш не спешил с ответом. В конце 1461 года он получил от султана письмо с предложением приехать в крепость Джурджу, чтобы встретиться там с Юнус-беем и обсудить с ним пограничные разногласия. Юнус-бея (грека, поступившего на султанскую службу) валашский господарь знал как одного из лучших дипломатов Османской империи, которого направляли только на самые ответственные участки. Влад III почуял ловушку, поэтому предложил встретиться в чистом поле, на ничейной земле. Согласие турок на эти условия только укрепило его подозрения (он писал об этом и королю Матьяшу). Дракула угадал: Мехмед II послал к нему пронырливого грека только для того, чтобы выманить забывшего свои обязанности вассала на турецкую землю, где его ждала страшная участь.

Итак, в один прекрасный день Влад III приехал в назначенное место. Сопровождали его три тысячи воинов, стадо овец и полсотни юношей – первая часть обещанной дани. Навстречу «наивному» румыну шло посольство Юнус-бея, подкрепленное четырехтысячным отрядом уверенного в своем превосходстве Хамза-паши.

Однако связанного по рукам и ногам Цепеша султан так и не получил. Более того, не дождался он и двух сановников, направленных на поимку воеводы, и сопровождавших их войск. Все они словно сквозь землю провалились. На самом деле они пали жертвой полководческого таланта Влада III. Воспользовавшись сильными морозами, из-за которых Дунай и прилегающие болота покрылись льдом, Цепеш пустил в дело кавалерию, которая стремительно приблизилась к ничего не подозревавшим туркам, окружила их со всех сторон и разбила наголову. Остатки турецкого отряда сдались в плен, спастись бегством не удалось никому.

На этом Влад III не остановился и умело использовал создавшуюся обстановку. Так как в Джурджу ничего не знали о судьбе Хамза-паши, воевода подошел к крепости и выдал самого себя за османского агу, а свое войско за часть его отряда. Сказались годы, проведенные в плену у султана – Цепеш с легкостью изображал турка. Как только валашские воины попали внутрь, доверчивых турок постигла быстрая и безжалостная расправа.

Тот же прием Влад применил для захвата еще нескольких крепостей (в том числе Туртукая, прославившего потом Суворова). Каждый раз он не давал османам ни малейшего шанса даже на бегство. Фактор неожиданности он использовал часто и в дальнейшем.

Из письма, отправленного «сыном дракона» венгерскому королю, мы знаем точное число жертв той кампании – 23 809 человек и еще около девятисот сгоревших заживо. Матьяша Хуньяди такой результат вполне удовлетворил, более того, он уведомил о нем папу римского, приписав себе все заслуги Цепеша. Через какое-то время признание заслуг валашского господаря вылилось в династический брак – Влад Дракула женился на кузине (или, возможно, родной сестре) венгерского монарха.

Среди жертв Цепеша большую половину составляли солдаты. Остальными, скорее всего, оказались колонисты. Румын или болгар среди них не было – турки, захватив в свое время эти земли, отправили местное население на невольничьи рынки, если не прямо на небеса. Многие, конечно, успели тогда переехать на север. На их место султан поселил мусульман, возможно, албанцев.

При расправе Цепеш соблюдал зверский обычай: не жалел никого, простых людей приказывал рубить или сжигать в домах, а офицеров, чиновников и мулл сажал на кол – непременно в центре крепости или села. Он сумел выделиться даже среди беспощадных военачальников и монархов той эпохи своей неумолимой, драконьей жестокостью.

Через какое-то время вести об этих побоищах разнеслись по всем землям к югу от Дуная, так что половину тамошних турецких владений Владу III не пришлось завоевывать – враги бежали еще до его появления. Паника оказалась настолько велика, что люди стали покидать даже далекий Стамбул.

Султан в то время находился далеко от столицы, при нем была и значительная часть армии. Узнав о проблемах в своих владениях на Дунае, он приказал покарать мятежника Казыклы-бея и поручил это великому визирю Махмуду-паше, выделив тому в помощь тридцать тысяч воинов. Уже весной 1462 года османская армия выступила в поход. Махмуд-паша занял брошенные пограничные крепости, двенадцать тысяч солдат оставил там в качестве гарнизонов, а с остальными вторгся на территорию Валахии.

Переправившись через Дунай, османские конники (сипахи) разделились на несколько отрядов и занялись грабежом. Цепеш не нападал на них, выжидая удобного момента. Когда турки оставили разоренные ими села и отправились обратно к Дунаю, отягощенные добычей и множеством захваченного в рабство народа, такой момент настал. Влад III, располагавший куда меньшим войском, нанес туркам сокрушительный удар, перебил десять тысяч человек и заставил Махмуда-пашу бежать, бросив и добычу, и пленников.

Не лишенный чувства юмора, Влад III не забыл послать султану объяснительную записку. Он-де всего лишь карает ослушника визиря, а верность «миролюбивому» султану хранит как и прежде. Конечно, Влад III глумился над турецким султаном, и оба они прекрасно это понимали. Мехмеду было уже не до шуток – все европейские владения Османской империи оказались под угрозой. Приди валашскому воеводе на помощь Венгрия или тем более коалиция крестонос цев – султана могли бы отбросить за Босфор и Дарданеллы. Но этого не случилось.

В том же 1462 году, летом, к Дунаю подошла турецкая армия во главе с Мехмедом II. При нем находился и предполагаемый новый турецкий ставленник на валашском троне – младший брат Влада Раду Красивый (о нем мы писали выше). Численность этого войска оценивают по-разному, но цифра в шестьдесят тысяч выглядит наиболее вероятной. Такой орде Влад III не решился бы противостоять в открытом бою – даже мобилизация ополчения дала ему не более тридцати тысяч человек. (Мобилизация происходила по древней традиции – по всей Валахии гонцы провезли окровавленные сабли.)

Спасти положение могла бы Венгрия. Но помощи Валахия не получила. Матьяш Хуньяди прямо не отказывался от войны с турками – ведь за нее он получал деньги от папы, – но и предпринимать что-либо не спешил. Венгерские войска, медленно продвигаясь на юг, достигли Валахии, когда там уже вовсю шла война, и остановились на границе, предоставив румынам разбираться самим. Охотнее Цепешу помог бы молдовский кузен Стефан (есть версия, что они заключили тайный союзный договор). Но его руки были связаны – с трудом отбиваясь от поляков, он не мог позволить себе воевать на два фронта.

Отчаиваться Цепеш не стал – это было не в его характере. Выход у него оставался один – партизанская война, которую он и начал. Свое не слишком большое войско Цепеш разделил на две части. Основную часть он ненадолго задействовал в обороне дунайского берега, а после направил в засаду в леса северной Валахии; семь тысяч отборной конницы он выделил для постоянных налетов на врага. Всадники действовали малыми группами, стремительно передвигались и тревожили турок при малейшей возможности. Надо ли объяснять, как тяжело приходилось османской армии на чужой земле и с врагом, на которого нельзя было обрушить всю свою мощь. Ночной привал войскам Мехмеда всякий раз приходилось устраивать в укрепленных лагерях, огородившись повозками.

Впрочем, турки во владения Цепеша пришли уже не в лучшем состоянии. Дело в том, что придунайские земли оставались пустыми – в сожженных селах не было ни людей, ни еды, ни даже воды (Влад III приказал отравить все колодцы). Приходилось довольствоваться тем, что имелось в обозе. Невозможным оказался и подвоз провизии по Дунаю. Не говоря уже о том, сколько бы стоила транспортировка припасов по Черному морю и от устья Дуная вверх по течению, путь турецким судам преграждала крепость Килия, для которой молдовские господари выпросили в свое время у Яноша Хуньяди венгерский гарнизон. Турецкий флот не мог пройти мимо крепости, он попадал под обстрел ее пушек, а попытки подавить Килию огнем корабельной артиллерии успеха не приносили.

Рассказывали, будто на берегу Дуная турки едва не повернули обратно – их глазам открылась жуткая картина тысяч гниющих трупов турецких солдат и колонистов, посаженных на кол. Впрочем, как мы знаем, Цепеш казнил таким образом лишь офицеров, мулл и чиновников, так что здесь мы имеем дело с очередной сказкой.

После того как Мехмед II переправил свою армию на северный, валашский, берег Дуная, туркам не стало легче. Крестьяне оставили свои села, сожгли дома и хлеб, увели скот. Добывать провиант самостоятельно османы не могли – если мелкий отряд отправлялся на поиски еды и уходил в сторону от основных сил, судьба его была предрешена. Ко всему прочему, против султана работала еще и сама репутация свирепого Казыклы-бея (так османы называли Дракулу), которую он умело поддерживал.

Каждую ночь турки просыпались от волчьего воя. Это могли быть и настоящие звери, но чаще турок устрашали валашские воины. (Еще во времена Римской империи местные жители, даки, пугали захватчиков, притворяясь волками.) Владу III играли на руку слухи о том, что он оборотень, пособник черта.

Павшие духом, страдавшие от голода и жажды османские войска стали удобным объектом для атаки. Конечно, слабость турок не стоит преувеличивать – они оставались грозной силой и двигались к Тырговиште.

Решительный удар Влад нанес в ночь с 16 на 17 июня 1462 года. Его главной целью было убийство султана, после чего захватчики просто бежали бы, несмотря на свое численное превосходство.

Итак, глубокой ночью Цепеш подошел к турецкому лагерю с семью тысячами конников, переодетых в турецкое платье. Стремительно обрушившись на внешнее кольцо укреплений, воины Влада прорвали его и, не нарушая строй, стали прорубаться сквозь ряды турок по направлению к центру – к ставке султана. В лагере никто не мог понять в чем дело, османы метались в панике и вступали в поединки с кем попало, не отличая своих от врагов.

Но, к несчастью для валашского воеводы, Мехмед II остался жив. Обычно это объясняют тем, что султану удалось спрятаться и вместо него румыны убили какого-то пашу или бея. Позднее в неполном успехе валашских воинов стали обвинять еще и одного из бояр Влада, который не подошел к месту битвы со своим отрядом.

Тем не менее, войско Дракулы не только разгромило турецкий лагерь, но и сумело уйти, не понеся почти никаких потерь. (Сам Влад получил легкое ранение.) Турки потеряли убитыми значительную часть своих воинов, по рассказам современников тех событий – свыше тридцати тысяч человек. Заметим, что эти цифры могут быть несколько преувеличены, снова тридцать тысяч – то самое число, которым исчислялись казненные Владом в 1459 году жители Кронштадта (явная ложь) и уничтоженные его войсками зимой 1462 года турецкие солдаты и колонисты (что подтверждается письмом к Матьяшу Хуньяди).

Османская армия все же сохранила боеспособность и подошла к Тырговиште. Надо сказать, что ученые не пришли к единому мнению относительно хронологии тех событий. Одни источники утверждают, что турки заняли столицу Валахии за две недели до ночной битвы, 4 июня. Согласно другим, Мехмед II приблизился к этому городу после сражения, но даже не пытался его занять. Здесь нас ожидает еще одна легенда.

Рассказывают, что издали туркам показалось, будто город окружен красивым садом. Приблизившись к Тырговиште, они почувствовали страшный смрад, а вскоре им открылось леденящее кровь зрелище. Столица Валахии была обсажена кольями, на которых красовались полусгнившие трупы турецких солдат, отправившихся зимой вместе с Хамза-пашой и Юнус-беем, чтобы заманить Влада III в ловушку. До этого султан не получал о них никаких сведений, и вот он узнал судьбу своего отряда… Предводители той злосчастной экспедиции висели впереди – в своем богатом платье, на самых высоких кольях.

Легенда утверждает, что какое-то время султан задумчиво смотрел на этот сад смерти, а потом, сказав, что захватить страну, которой правит человек, способный на такое, невозможно, повернул назад, на Стамбул. Вероятно, Мехмед II, закаленный в битвах воин, завоеватель Византии, понял, что ему представился достойный повод для отступления, так как армия, вымотанная походом, совершенно пала духом – каждый турок мысленно примерял на себя судьбу солдат Хамза-паши. Кроме того, никому не хотелось вновь испытать тот ужас, который вызвала в турецком лагере ночная атака кавалерии Влада III.

Султан не ошибался в своих опасениях – мы помним, что основная часть валашской армии пряталась в горах, где Цепеш готовил османам западню. На западной границе Валахии стояли венгерские войска, на востоке те же самые венгры засели в неприступной крепости Килия, запиравшей Дунай. Помимо этого, в события на восточном участке боевых действий неожиданно вмешалось еще одно государство. Молдавский господарь Стефан Великий со своим войском отогнал от Килии турецкие корабли и осадил саму крепость, на которую имел все права. Султан опасался открыто выступать против Стефана, так как последний находился теперь в формальном союзе с Польшей, и Мехмед II не мог позволить себе воевать с еще одной могущественной европейской державой. Позже Османская империя намеревалась пойти войной на Молдову, используя как повод нападение на свой флот, но отказалась от этой затеи – Стефан был готов отбить любое нападение.

Это он доказал на деле, когда Матьяш Хуньяди вторгся в Молдову под тем же предлогом – чтобы отомстить Стефану за нападение на Килию. Армия Венгерского королевства потерпела у Байе поражение. Но мы забегаем вперед. Если вернуться к событиям лета 1462 года, то заметим, что молдавский господарь крепостью не овладел и отступил от нее, когда на подмогу венграм прибыл отряд валашских войск. Воевать с Владом III Стефан не захотел. (Он смог занять желанную крепость через несколько лет.)

Турецкие войска отступали. Кавалерия Цепеша еще раз дала им бой: обрушилась на авангард походной колонны, разгромила его, но повернула вспять при появлении основных сил османов. В итоге Мехмед II переправился через Дунай лишь с половиной тех войск, которые совсем недавно вел на крошечную Валахию. В Эдирне (Адрианополь) султан въехал без всякой помпы – ночью. А все-таки устроенные позже торжества по поводу «успешного» завершения похода не смогли скрыть того факта, что турки потерпели позорное поражение.

Блестящая победа над Мехмедом II стала высшей точкой в биографии Влада Цепеша. Позже его стали преследовать несчастья. Влад III устоял перед военной мощью турок, но его погубили интриги и клевета.

Основные силы турецкой армии ушли, но в Валахии остался младший брат Влада Раду, претензии которого на престол поддерживала турецкая конница и, как выяснилось, не только она. Раду стал переманивать на свою сторону румын, до того сражавшихся за Влада III из страха перед свирепым господарем и не менее грозным султаном. Теперь положение, в первую очередь с точки зрения знати, изменилось. К Раду толпами побежали подданные Цепеша, не испытывавшие, как оказалось, особой любви к своему государю, и Владу ничего не оставалось, кроме как отступить. Его армия таяла, почти все аристократы перешли на сторону соперника.

Привлекательность Раду заключалась и в том, что с ним можно было формально подчиниться Османской империи, прекратить войну и в то же время избежать турецкого ига, грозившего ей этим летом – султан уже не стремился сделать Валахию своей провинцией.

Влад III упустил победу, которая, казалось, была уже у него руках. Последней надеждой валашского витязя была венгерская армия во главе с королем Матьяшем Корвином. Она все еще стояла в Трансильвании. Туда и пришлось в конце концов отступить Цепешу. Влад намеревался провести переговоры с венгерским королем и убедить того выступить против Раду. Однако последний раньше нашел общий язык с коварным венгром. В августе 1462 года, согласно тайной договоренности с Раду, венгерские войска заперли отряд Влада в тесном ущелье, разгромили его и взяли в плен Цепеша. Король велел бросить его за решетку.

Годы в плену

Если ваша жизнь есть борьба со встречным ветром, то прекратите это бессмысленное занятие и используйте время для разговора с самим собой, обдумывания собственной жизни. Тогда можете с удивлением обнаружить, что ветер переменил направление.

Лууле Виилма

Итак, Казыклы-бей избежал когтей турецкого льва, но стал жертвой ворона, о чем злорадно сообщали турецкие хронисты. «Ворон» не только напоминал о родовом имени Корвинов-Хуньяди, но и намекал на то, что погубивший многих людей Влад III сам превратился в падаль.

Но как такого опытного и хитрого воина, каким был Влад Цепеш, смогли застать врасплох? Согласно одним источникам, его захватили в плен местные, трансильванские феодалы, формально подчинявшиеся королю Венгрии, но часто действовавшие независимо. Они продержали Влада в одной из небольших отдаленных крепостей примерно год и лишь затем выдали Матьяшу.

Однако наиболее подробное описание происшедшего, которое сохранила нам история, выглядит иначе. В нем говорится, что Влад встретился с королем, провел с ним долгие и трудные переговоры, получил обещание широкой военной поддержки в ближайшем будущем, а сразу – отряд чешских наемников под началом знаменитого Яна Жискры.

В отряде Жискры служили лихие ребята, настоящие бандиты. Чешская освободительная борьба того времени привлекла под свои знамена много ловких и смелых людей, для которых суть борьбы была не слишком важна. На войне они чувствовали себя в своей стихии, и когда она заканчивалась (неважно – победой какой из сторон), не стремились вернуться к мирной жизни. В те времена спрос на воинов был велик и они становились кондотьерами – наемниками, жившими солдатским жалованьем и военной добычей. Среди наемников в разные времена лучшими становились то швейцарцы, то шотландцы, то немцы.

Но в описываемое нами время лучшими наемниками были, пожалуй, чехи, из них по большей части и состояла армия Матьяша. У этих людей были свои принципы – они верно служили тем, кто им исправно платил, но нисколько не задумывались над тем, чему или против чего служат.

Влад повел своих бойцов на место, где, как ожидалось, к нему присоединится венгерская армия. Но по пути Жискра, отряд которого был придан в помощь Владу, неожиданно получил от Матьяша приказ арестовать Дракулу, что им и было исполнено.

В качестве места заточения Влада в первый год плена этот источник называет крепость Пешт, то есть Цепеш сразу попал в руки короля. Образ действий Матьяша при этом напоминает планы Юнус-бея, который также советовал султану принять Дракулу и обласкать его, а захватить в плен лишь по пути назад.

Почему король Венгрии пошел на такой шаг, как арест Цепеша? Дело было, конечно, не в том, что ему вновь припомнилась давняя вражда с Дрэкулешти, ведь Матьяш теперь поддерживал другого претендента на валашский престол из того же рода – Раду Красивого. Есть более вероятная причина предательства «любимого и верного друга» (так обращался Матьяш Корвин в письмах к Владу Дракуле).

В победах над Портой были заинтересованы в большей или меньшей степени, пожалуй, все европейские монархи. Все понимали, что турецкую агрессию необходимо остановить. Заинтересованным лицом в борьбе с мусульманской державой был и папа римский. Поэтому европейские правящие круги выделяли королю Венгрии весьма крупные по тем временам средства на антитурецкую кампанию.

Влиятельные лица в Западной Европе, от которых зависело финансирование проводимой королем Венгрии войны, были весьма обеспокоены расправой над недавним победителем султана, и потребовали у Матьяша объяснений. Долгое время Матьяш не отвечал на запросы венецианского сената и папской канцелярии по поводу ареста Влада III, отделывался отговорками, а потом был вынужден выбрать из трех фальшивок одну, выглядевшую, на его взгляд, убедительнее остальных, и послать ее папе римскому в качестве оправдания. Эти фальшивки были сочинены купцами трансильванских общин. Приписываемые Владу письма на имя султана содержали «просьбы о прощении» и предложение сотрудничества. Влад якобы предлагал для искупления своей вины отдать султану всю Трансильванию и помочь завоевать Венгрию.

Большинство современных историков считают письма грубо сфабрикованной подделкой: они написаны в несвойственной Дракуле манере, выдвинутые в них предложения абсурдны, но самое главное – подлинники писем, эти важнейшие улики, решившие судьбу князя, были «утеряны», сохранились только их копии на латинском языке, приведенные в «Записках» папы Пия II. Подпись Дракулы на них, естественно, не стоит. Так что блестящая победа Дракулы над войсками султана оказалась бесполезной: Влад победил врага, но не смог противостоять «друзьям». Предательство молдавского князя Стефана, родственника и друга Дракулы, неожиданно перешедшего на сторону Раду, и еще одного «друга» – венгерского короля Матьяша Корвина стали причиной его длительного заточения.

Итак, что заставило Матьяша выдвинуть столь вздорные обвинения и жестоко расправиться со своим союзником, который в свое время помог ему взойти на венгерский престол? Причиной несчастий Влада Дракулы стали деньги. По свидетельству автора «Венгерской хроники» Антонио Бонфини, Матьяш Корвин получил от Пия II сорок тысяч гульденов на проведение крестового похода, но использовал их не по назначению. Иными словами, постоянно нуждавшийся в деньгах король просто прикарманил значительную сумму и переложил вину за сорванный поход на своего вассала, который будто бы вел двойную игру и интриговал с турками.

К тому же узурпатор венгерского престола Матьяш Корвин считал свое положение шатким: другие претенденты, притязания которых на трон были достаточно обоснованными, принадлежали к могущественным королевским династиям и не оставляли попыток свергнуть его. В такой ситуации ему совсем не хотелось сталкиваться с турецким султаном, что произошло бы, приди он на помощь Цепешу. Арест Влада Цепеша решил сразу несколько проблем: на него можно было переложить ответственность за «исчезновение» денег, свалить неудачу в борьбе с Османской империей, в которую по его собственной вине превратилась победа Дракулы, на самого победителя. Наконец, можно было уладить отношения с Портой, поскольку Раду – новый правитель Валахии – был турецким ставленником.

Однако обвинения в государственной измене, предъявленные человеку, известному в Европе непримиримой борьбой с Османской империей, тому, кто чуть не убил и фактически обратил в бегство покорителя Константинополя Мехмеда II, были достаточно абсурдными. Желая понять, что случилось на самом деле, Пий II поручил своему посланнику в Венгрии

Николасу Модруссе на месте разобраться в происходящем. Вот как последний описывал внешность находившегося в венгерских застенках узника: «Он был не очень высоким, но очень коренастым и сильным, с холодным и ужасным видом, сильным орлиным носом, вздутыми ноздрями и тонким красноватым лицом, на котором очень длинные ресницы обрамляли большие, широко открытые зеленые глаза; густые черные брови делали его вид угрожающим. Его лицо и подбородок были выбриты, но имелись усы, вздутые виски увеличивали объем его головы, бычья шея связывала его голову с туловищем, волнистые черные локоны свисали на его широкие плечи».

Модрусса не оставил свидетельств того, что говорил в свою защиту пленник короля Матьяша, но описание его внешности оказалось красноречивее любых слов самого Влада. Вид Дракулы на самом деле был ужасен: распухшая, заметно увеличившаяся в объеме голова и налитое кровью лицо указывали на то, что князя пытали, чтобы заставить признать ложные обвинения, например, подписать сфабрикованные письма и тем самым узаконить действия Корвина. Но Влад, переживший в юности, еще до прихода к власти, ужасы турецкого плена, мужественно встретил новые испытания. Он не оговорил себя, не поставил свою подпись на фальсифицированных документах, и королю пришлось придумывать другие обвинения, не требовавшие письменного признания пленника.

Бывшего господаря обвинили в жестокости, которую он проявлял по отношению к сакскому населению входившей в состав Венгерского королевства Трансильвании. По свидетельству Модруссы, Матьяш Корвин лично рассказывал ему о злодеяниях своего вассала, а затем предъявил некий анонимный документ, в котором обстоятельно, с немецкой пунктуальностью сообщалось о кровавых похождениях «великого изверга». В доносе говорилось о десятках тысяч замученных мирных жителей и впервые содержались рассказы о заживо сожженных нищих, о посаженных на кол монахах, о том, как Дракула приказал прибить гвоздями шапки к головам иностранных послов и прочие подобные истории. Неизвестный автор сравнивал валашского князя с тиранами древности, утверждая, что во времена его правления Валахия напоминала «лес из посаженных на кол». Он обвинял Влада в невиданной жестокости, но при этом совершенно не заботился о правдоподобии своего рассказа. В тексте доноса встречается множество противоречий. Приведенные в документе названия населенных пунктов, где будто бы было уничтожено по 20–30 тысяч человек, до сих пор не могут быть идентифицированы историками.

Что послужило реальной основой для этого доноса? Мы знаем, что Дракула действительно совершил несколько рейдов в Трансильванию, уничтожая скрывавшихся там заговорщиков, среди которых были претенденты на валашский престол. Но, несмотря на эти локальные военные операции, князь не прерывал коммерческих отношений с трансильванскими городами Сибиу и Брашов, что подтверждает деловая переписка Дракулы того периода. Очень важно отметить, что, помимо появившегося в 1462 году доноса, нет ни одного более раннего свидетельства о массовых убийствах мирного населения на территории Трансильвании в 50-е годы XV века.

Невозможно представить, как уничтожение десятков тысяч человек, регулярно происходившее на протяжении нескольких лет, могло бы остаться незамеченным в Европе и не нашло бы отражения в хрониках и дипломатической переписке тех лет. Следовательно, рейды Дракулы в принадлежавшие Валахии, но расположенные на территории Трансильвании, анклавы в момент их проведения рассматривались в европейских странах как внутреннее дело Валахии и не вызывали никакого общественного резонанса. На основании этих фактов можно утверждать, что анонимный документ, впервые сообщивший о злодеяниях «великого изверга», не соответствовал действительности и оказался очередной фальшивкой, сфабрикованной по приказу короля Матьяша вслед за «письмом к султану» для того, чтобы оправдать незаконный арест Влада Цепеша.

Но для папы Пия II – а он был близким другом германского императора Фридриха III и в силу этого сочувствовал саксонскому населению Трансильвании – таких объяснений оказалось достаточно. Он не стал вмешиваться в судьбу высокопоставленного пленника, оставив в силе решение венгерского короля. Сам же Корвин, чувствуя шаткость выдвинутых им обвинений, продолжал дискредитировать томившегося в заточении Дракулу, прибегнув, говоря современным языком, к услугам «средств массовой информации». Поэма Михаэля Бехайма, созданная на основе доноса; гравюры, изображавшие жестокого тирана, разосланные по всему миру; наконец, тиражи брошюр (из которых до нас дошли тринадцать) под общим названием «Об одном великом изверге» – все это должно было сформировать негативное отношение к Дракуле, превратив его из героя в злодея.

Влада Цепеша посадили в Пештскую крепость, где обращение с ним было, согласно его княжескому рангу, почтительным, но суровым. Влад был лишен возможности вести переписку, и, следовательно, не мог защитить себя от «черного пиара», заказанного венгерским монархом. Это обстоятельство во многом повлияло на дальнейшее распространение легенд о «ненасытном кровопийце», «зломудром колосажателе» Владе Дракуле.

Из Пештской крепости Влад был переведен в Вышеград – королевский замок в четырех милях от Буды вверх по Дунаю. Большую часть своего плена он провел именно там.

Заточение Дракулы в легендах описывается наиболее красочно. Там фигурируют мрачные подземелья, роман Цепеша с дочерью Матьяша – чтобы видеться с любовником-арестантом, она приказала прорыть подземный ход. Затем эта женщина даже вышла за Цепеша замуж, для чего ему пришлось принять католическую веру. Все это сказки. Женой Дракулы в то время была не дочь Матьяша (у которого, по всей видимости, вообще не было детей), а его двоюродная сестра. Бракосочетание состоялось еще до ареста Цепеша. Да и сам его плен нисколько не соответствовал распространенному представлению об узниках, сидящих в сырых и темных подземельях, питающихся водой и хлебом… Возможно, так и проходили первые месяцы после его ареста. Но когда Матьяш Корвин убедился, что интерес к персоне пленника угас и под стенами крепости не стоят войска с требованием освободить героя, контроль над арестантом ослабили. Влада поселили в башне Соломона, где он жил вместе с женой, так что для встреч с ней ему не нужно было использовать подземный ход. В заточении родились и сыновья Влада. Старшего нарекли традиционным семейным именем – Влад, а младшего в честь деда назвали Мирчей. В католическую веру Влада никто не обращал: отказ от православия сразу бы лишил его фигуру политической ценности как одного из претендентов на валашский трон. Матьяшу было значительно выгоднее заботиться о добром здравии пленника, который оставался сильной картой в политической игре: реальный претендент на престол Валахии в распоряжении Корвина! Это, с одной стороны, поднимало престиж короля Венгрии, с другой – оказывало психологическое давление на других господарей.

Так Влад Дракула проводил год за годом в башне Соломона в Вышеграде. Вышеградский замок заслужил в то время название «второй Альгамбры», «рая земного». Там было все – от сотен залов до висячих садов, от фонтанов и прудов до библиотеки и площадок для проведения рыцарских турниров. Башня Соломона была роскошным пятиэтажным сооружением, отводимым для содержания самых знатных пленников. Всего за полвека до Дракулы, эти «апартаменты» занимал, живя в заточении, будущий германский император Сигизмунд Люксембургский – покровитель и друг отца Влада Цепеша. Получив свободу и одержав верх в политической схватке, Сигизмунд поселился в той же башне, лишь приказав ее благоустроить. Теперь эти императорские покои достались Владу. Так что, пожалуй, Цепеш в неволе имел все, кроме свободы.

Матьяш, похоже, и не собирался освобождать своего пленника. Как мы уже убедились, пленным Влад приносил ему значительно больше пользы. Устрашающие легенды и рассказы о Дракуле постепенно обрастали все новыми подробностями и распространялись по миру. Рассказывали, например, что он, сидя в темнице, не оставил своих жестоких привычек. Он «ловил мышей и птиц и мучил их так: одну на кол сажал, другой голову отрубал, третью, перья ощипав, отпускал». Таким кровожадным представлен Влад Цепеш и в старорусском «Сказании о Дракуле».

Действительно ли пленник был столь жесток, что, не имея возможности «работать» с человеческим материалом, переключился на животных? Фактически в этом месте описываются те самые виды казни, которые считались «любимой забавой» валашского господаря: сажать на кол, обезглавливать, сдирать кожу. С другой стороны, эпизод с птицами и мышами содержит бытовые подробности, выдающие полное незнание автором того, как в реальности был обставлен плен Цепеша. Так, сообщается, что мышей он ловил сам, а птиц покупал на базаре и что деньги на жизнь (и, в частности, на покупку бедных птичек) он зарабатывал портняжным ремеслом. На самом деле ни мрачных застенков, полных крыс, ни необходимости портняжничать, чтобы заработать на жизнь, ни игрушечных казней не было.

Вероятнее всего, летописец, побывав при дворе короля Матьяша, пересказывал ходившие там слухи и анекдоты, принимая их за правду… Бывший господарь Валахии имел вполне достаточно средств, чтобы «прокормиться», не роняя собственного достоинства, не занимаясь работой, которая традиционно считалась женской. Да и средства на содержание почетного пленника и родственника (все-таки Влад был зятем Корвина) выделялись вполне достаточные, даже для покупки изысканных деликатесов и роскошных одежд. Можно было бы еще предположить, что Цепеш развлекался шитьем в качестве хобби, однако это противоречит всем другим сведениям о нем. Куда вероятнее, что Влад, искусный наездник и заядлый турнирный боец, посвящал свое время излюбленному занятию – тренировкам на турнирном поле.

Похоже, что и сюжет с невинно убиенными птицами и мышами обязан своим существованием «злым языкам» из окружения Матьяша Корвина. Да и сам король, по свидетельству послов, аккредитованных при венгерском дворе, любил рассказывать иностранцам анекдоты о Цепеше. Но не только королю Венгрии было выгодно распространение таких слухов. Подобное развлечение вполне устраивало и соперников Влада в борьбе за престол – прежде всего семью Дэнешти. Можно проследить, как тексты писем Дана Младшего, одного из претендентов на валашский трон, с которым Влад успел расправиться, обрастая дополнительными подробностями, превращались в небылицы, тешившие слух иностранцев. Эти истории распространялись и купцами-колонистами…

Время шло. Ушел из мира Пий II, и новым главой католической церкви стал Сикст IV. Как и прежде, одним из основных вопросов международной политики оставался вопрос о том, как противостоять турецкой угрозе. Ведь в борьбе с османами католический мир постепенно сдавал свои позиции. Так, Валахия – родина Влада Цепеша – во времена правления Раду Красивого постепенно «отуречивалась», подчиняясь Османской империи. Это не могло не беспокоить папу и европейских правителей. В этой ситуации Цепеш, известный прежде всего как непримиримый борец с турками, становился самым желанным для них кандидатом на престол Валахии. Начались долгие переговоры о его освобождении. Похоже, что первые настойчивые просьбы об освобождении Влада появились в 1468 году, тогда же произошло и «смягчение» условий его заключения. На освобождении Влада настаивал и правитель Молдовы Стефан Великий.

Постепенно Влад Дракула из пленника превратился скорее в почетного гостя, которому все же не позволяли уехать из «гостеприимного» дома. Теперь Дракула вместе с женой был переведен из Вышеграда под домашний арест в Пешт. Здесь условия его заключения нисколько не ухудшились – Владу отвели большой дом с двором и прислугой. Вскоре Дракулу стали приглашать на приемы, он был допущен к венгерскому двору, встречался с иностранными послами. В Пеште ему было позволено и ношение оружия – правда, в пределах дома. Ну а о том, что он не разучился владеть оружием, нам повествует еще одна история о Цепеше. Она приводится в Кирилло-Белозерской рукописи, но, в отличие от рассказа о казнях животных, выглядит куда правдоподобнее и не содержит сказочных элементов. Все бытовые подробности в ней исторически достоверны.

Однажды пристав, с командой подчиненных преследовавший злоумышленника, обнаружил того спрятавшимся во дворе дома Дракулы. Но только он успел схватить злодея, из дома выскочил Цепеш с саблей в руках и отрубил приставу голову. Преступник сбежал, а спутники погибшего ретировались и доложили о случившемся начальству. Начальник подал жалобу королю. Матьяш послал кого-то к Дракуле с вопросом: зачем тот совершил это преступление? Последовал ответ Цепеша: никакого преступления он не совершал. Пристав, по его мнению, не имел права входить на его двор без спросу. Следовало обратиться к самому Дракуле, который и решил бы, что делать с преступником – выдавать венгерским властям или миловать. Всякого, вошедшего без разрешения во владения Дракулы, ждет та же участь. Король, услышав ответ Влада, долго смеялся и оставил дело без последствий.

Как видно, Цепеш считал себя вправе чинить суд в своем доме и настаивал на признании своих прав царствующей особы. И Матьяш Корвин был вынужден признать законность требований собственного пленника, поскольку они вполне соответствовали нормам права того времени. Признание за Дракулой феодальных привилегий свидетельствует и о том, что его не переставали признавать если не господарем, то претендентом на валашский трон.

Между тем переговоры об освобождении Дракулы все продолжались, а Турция усиливала давление, начав угрожать самой Венгрии. Папа римский возобновил призывы к походу на турок, подкрепляя их обещаниями помочь крупными денежными суммами. Стефан Великий, укрепив свое положение, добился того, что Молдову стали считать главной силой, противостоящей в то время султану. У Матьяша снова появилась возможность бороться с Турцией чужими руками.

В 1475 году наступил благоприятный момент для освобождения Дракулы: умер брат Влада – валашский господарь Раду, и на престол стал претендовать Лайош Басараб. Но Корвин не хотел рисковать – за битого двух небитых дают. Дракула был талантливым и опытным политиком, а также одним из немногих военачальников, которые смогли нанести поражение Мехмеду II. Было понятно, что после смерти ставленника султана Раду Красивого в Валахии опять разразится война. Ма-тьяш Корвин принял решение освободить Дракулу и поддержать его в борьбе за престол Валахии. 10 января 147 года Влад Дракула был освобожден из заточения, которое длилось около двенадцати лет.

Последний бой и последний приют

Самое легкое в жизни – умереть, самое трудное – жить.

А. Азад

Сразу же после освобождения Влад III Цепеш включился в борьбу против турок. Считается, что это было основным условием его освобождения. Корвин начал антитурецкую кампанию, и Дракула стал главнокомандующим его армии. Под его командованием была осадой взята крепость Шабац в Сербии. Затем, уже без венгерского короля, Цепеш продолжил бои в этом крае. Одна из крепостей – Сребреница – была захвачена при помощи коронного приема Влада: он переоделся вместе с полутора сотнями бойцов в турецкую одежду и обманным путем проник в крепость, поддержав затем штурмовавших изнутри.

Мехмед II Завоеватель. Фрагмент диорамы «Осада Константинополя 1453 г.»

Цепеш продолжал воевать на сербском фронте до весны 1476 года. Все больше стало раздаваться голосов в поддержку его кандидатуры на престол. Наконец в ноябре 1476 года Влад Цепеш при поддержке Стефана Великого и венгерских отрядов под началом Стефана Батория одержал победу над Лайошем Басарабом и был снова – уже в третий раз – провозглашен господарем Валахии. Судьба подарила Дракуле возможность пережить еще один взлет.

Несмотря на то что Владу удалось вновь занять престол, большая часть страны ему не подчинялась, и поэтому война с турецкими отрядами, поддерживавшими Лайоша, продолжалась. Какими силами располагал Дракула в этой войне? Прежде всего на его сторону перешла часть войск, до того выступавши ми на стороне Лайоша. Но этим войскам не следовало доверять. Стефан Великий не мог долго вести боевые действия в Валахии, так как положение в Молдове также было сложным. Оставив для охраны Цепеша отряд из двухсот лучших бойцов, Стефан возвратился домой. Отозвал свои войска и Матьяш Корвин. Так что вести боевые действия Дракуле пришлось – в который уже раз – самостоятельно.

Около месяца кампания складывалась для него удачно: Цепеш бил турок, постепенно оттесняя их все дальше на юг. Однако в самом конце 1476 года или в первые дни 1477 года Влад погиб в бою. Обстоятельства его гибели излагаются по-разному, все источники сходятся лишь в одном: положение дел складывалось в пользу воинов Цепеша, и именно смерть командира, которую приписывали роковой случайности, боярскому заговору или проискам султана, привела к поражению и почти полному уничтожению четырехтысячной валашской армии.

День гибели Дракулы точно неизвестен, никаких документов об этом не сохранилось. Однако удалось разыскать одно письмо за его подписью, датированное 2 января 1477 года. Так что можно было бы утверждать, что Влад Дракула погиб не ранее этого дня, если бы не существовавшее в господарских канцеляриях обыкновение готовить и подписывать письма чуть раньше проставленной на них официальной даты (вероятно, соответствовавшей моменту отправки).

Относительно причин смерти Влада Цепеша источники выдвигают различные версии, которые объединяет признание лишь одного обстоятельства – он умер в бою. Но пал ли он в битве с турками, был ли убит по ошибке (или не по ошибке) собственными воинами… По одной из версий, он попросту умер в седле – без всякой видимой причины.

Со смертью Влада III Дракулы-Цепеша закончился последний, третий период его правления и подошел к закату «золотой век» дунайской истории. Век, когда балканские народы переживали очередной вал турецкого нашествия. На юге пали Афины, Морея (государство на Пелопоннесе), Трапезунд. Завершилась славная история Великой Византии. На руинах Константинополя, на глазах у пораженной Европы, встал Истамбул, новая сиятельная столица Порты.

На западе Франция переживала последствия Столетней войны. Ее конец совпал со взятием Константинополя турками. Людовик ХІ вел неустанную борьбу с Карлом Смелым, герцогом Бургундским, которая закончилась знаменитой битвой при Нанси в 1477 году,5 году гибели Влада Дракулы. На востоке же в 1472 году великий князь московский Иван ІІІ растоптал басму хана Ахмата с повелением покориться Золотой Орде. Пройдет восемь лет, и Стояние на Угре положит конец ненавистному монголо-татарскому игу.

Рядом с Валахией, на севере, собирал земли легендарный Матьяш Хуньяди – король-солнце венгерской нации, сюзерен, шурин и виновник злоключений Влада. Под боком правил кузен и единоверец Влада, могучий Штефан чел Маре, Стефан Великий, господарь несокрушимой Молдовы, гений молдавской государственности.

Мы не зря еще раз вспомнили о Стефане Великом и Матьяше Корвине – легендарных правителях Молдовы и Венгрии. И они, и Влад Дракула были не только современниками, но и людьми, связанными родственными отношениями и схожими методами правления, только вот в памяти потомков их образы весьма разнятся. Все эти правители вошли в историю. О каждом из них слагали легенды, пели песни, рассказывались анекдоты… Но именно Владу Дракуле была уготована тяжелая участь еще при жизни – из героя, талантливого полководца и правителя превратиться в персонаж, вызывающего ужас, отвращение – и порой даже восхищение (и такое случается!) своими злодеяниями. В том, как происходило это превращение, предстоит еще разобраться, а пока поговорим о том, где обрел последний приют этот человек.

Во время своего правления Влад Дракула не только предпринимал военные кампании и сажал на кол всех кого не лень (как это представлено в заметках летописцев), но и был покровителем православной церкви, развивал систему образования и оказывал поддержку валашской торговле. Благодаря щедрой помощи Дракулы были сооружены церкви и монастыри, в том числе и знаменитый Снагов монастырь. Именно там, в Снагове, и был погребен Влад Цепеш.

По рассказам монахов, Дракула, как инициатор и «спонсор» строительства монастыря, был погребен под полом церкви у царских врат. Бытует и такое объяснение места захоронения Цепеша: священник, выносящий Святые Дары, каждый раз попирает ногами нечестивца. Но это объяснение явно придумано позже. На самом деле такое расположение могилы было почетным и вполне приличествовало господарю, к тому же вложившему в монастырь значительные средства. Похоже, что новое объяснение появилось под влиянием дурной славы Дракулы уже в XIX веке. Тогда, в начале века, епархией руководили подряд несколько не очень грамотных епископов, считавших Дракулу исчадием ада. При них было уничтожено несколько настенных изображений Влада в разных монастырях и храмах. В 1815 году могилу в Снагове осквернили: надпись с надгробия была сбита.

В 1932 году могила Цепеша была найдена и исследована археологом Дину Россетти. Поскольку монастырь несколько раз попадал в зону военных действий и разрушался, могильные плиты могли быть перепутаны, и Россетти не мог утверждать, что под плитой со сбитой надгробной надписью, находящейся возле царских врат, окажется именно могила Цепеша. Но начинать поиск следовало с этого места.

Оказалось, что могила пуста. Возможно, и до того было известно, что под плитой у царских врат нет никакого захоронения, и именно это и положило начало слухам о том, что Дракула, как настоящий вампир, оставил могилу и пошел наводить ужас на порядочных людей… Но Россетти не отчаялся, продолжил поиски и обнаружил останки Влада под другой плитой, расположенной напротив почетного места, прямо возле входа. Такое положение могилы было не по рангу Цепешу, но его могли выбрать из желания скрыть истинное место погребения.

Что же нашел Россетти, раскопав могилу? Тело господаря к тому времени уже полностью истлело. Сохранились золотые, серебряные и фаянсовые украшения, золотое шитье, детали одежды из шелка и бархата. Поверх всего лежал толстый слой ржавой пыли – все, что осталось от оружия, положенного в гроб. Влада можно было опознать лишь по косвенным признакам: деталям костюма, отвечающим эпохе и его княжескому сану, соответствию места погребения легендам, а также по надетому на шею украшению – веночку из фаянсовых и серебряных цветов, украшенных гранатами, впоследствии опознанному как приз за победу на турнире. Известно, что Дракула в молодости активно участвовал в турнирах, проводимых Яношем Хуньяди в Вышеграде, и даже ездил на большой турнир в Нюрнберг, откуда и мог привезти трофей. Так что можно предположить, что в могиле, найденной Россетти, действительно похоронен валашский господарь.

Интересно, что одет покойник был очень тщательно, в парадные одежды, со множеством украшений. И это, конечно, опровергает те рассказы, согласно которым Цепеш был изрублен на множество частей, а затем монахи собрали его останки на поле боя и похоронили, как смогли, в той одежде, в которой он сражался. Похоже, что в организации похорон принимало участие близкое к Владу лицо, хорошо знавшее его интересы и, возможно, пожелания по поводу погребения. Скорее всего, это была женщина. На эту мысль наталкивает и еще одна находка – под полами одежды был обнаружен шелковый мешочек, в который был вложен женский перстень с несохранившимся камнем.

Кем была эта таинственная незнакомка? У нас, увы, слишком мало сведений о женщинах, близких Цепешу, чтобы утверждать что-либо с уверенностью. Известно, что кузина Матьяша Корвина, которая была супругой Цепеша и оставила ему наследника, к моменту гибели мужа уже была мертва. Предания сообщают еще об одной возлюбленной Дракулы, которая, по легенде, бросилась с башни Поенарского замка, осажденного турками… По некоторым сообщениям, последние годы жизни Влад провел с дочерью одного из верных ему бояр. Возможно, она и давала указания, как обрядить Цепеша для погребения.

Историки нашли сведения и о дальнейшей судьбе славного рода Дрэкулешти. Влад оставил после себя двоих или троих сыновей. Каждый из них претендовал на престол Валахии, а один – Мирча, по прозвищу Злодей – даже некоторое время продержался на троне (через много лет после гибели отца). Его потомки, объединившиеся с другими представителями рода, продолжили историю семейства Дрэкулешти, обосновавшись в местечке Питешть. Они уже не претендовали на княжеский ранг, но в местном масштабе были достаточно влиятельны. Кое-кто из современных румын считает, что имеет полное право выводить свой род от легендарного господаря, хотя его фамилию не сохранил никто.

Валахия после гибели Влада на долгое время подпала под турецкое влияние. Один за другим сдавались османам города. Европейские страны были не в состоянии дать султану отпор. Но теперь, после смерти Дракулы, можно было свалить вину за это на погибшего. Так что распространение небылиц о нем усилилось. В ход было пущено не так давно изобретенное книгопечатание. Надо отметить, что король Матьяш, оставивший о себе память как о строителе церквей, покровителе искусств и наук, одним из первых внедрил в своем королевстве книгопечатание. Имели доступ к печатному станку и купцы в Германии, тесно связанные со своими трансильванскими соплеменниками. И те и другие на протяжении довольно длительного времени печатали устрашающие истории о Дракуле, в которых фантазии перемешались с реальностью, а количество жертв «зломудрого правителя Валахии» увеличилось в тысячи раз. И издавали эти книги, между прочим, уже вовсе не по политическим соображениям, а лишь из корысти – рассказы о Дракуле стали одними из первых печатных бестселлеров в истории. Впрочем со временем читающая публика переключилась на другие «шедевры», и о валашском «злодее» забыли на несколько веков. Рассказы о Дракуле сохранились лишь в старинных изданиях, летописях и народной памяти – преданиях румынских крестьян.

Из героев в злодеи

Каждый, кто идет в жизни собственным путем, – герой. Каждый, кто осуществляет то, на что способен, – герой…

Герман Гессе

Так был ли Влад Цепеш злодеем? И в какой степени привычный нам художественный образ соответствует реальному человеку? Есть ли вообще сходство между Владом III и графом Дракулой? Все эти вопросы встают перед нами, если мы задумываемся над судьбой валашского правителя.

Как мы уже выяснили, Влад III был сильным и смелым человеком, талантливым полководцем и способным администратором. Это подтверждают даже настроенные против него исторические источники. В частности, известно, что володарь, воодушевляя воинов личным примером, дрался во время боя в первых рядах. Цепеш всегда лично возглавлял войско, предпочитал рискованные операции с малым войском планомерным долговременным осадам и затяжным военным кампаниям. Сохранились подписанные им грамоты, в которых он дарил крестьянам земли, жаловал привилегии монастырям, в договорах с Турцией скрупулезно и последовательно отстаивались права всех граждан Валахии. Мы знаем, что Дракула настаивал на соблюдении церковных обрядов погребения для казненных преступников, и этот важный факт полностью опровергает утверждение о том, будто он сажал на кол исповедовавших христианство жителей румынских княжеств. Известно, что он строил церкви и монастыри, основал Бухарест, с отчаянной храбростью сражался с турецкими захватчиками, защищая свой народ и свою землю. Многие, включая султана Мехмеда II, высказывали мнение, что будь Цепеш чуть удачливее и располагай он большими ресурсами, он бы сотворил многое.

Во многих народных сказаниях Цепеш предстает как «царь-заступник», идеальный правитель, которым можно только восторгаться. Румынские крестьяне несколько веков рассказывали, что при нем мамалыгу варили якобы не на воде, а на молоке, так как молоко было дешевле воды. Еще одна легенда утверждает, что во времена княжения Влада можно было положить посреди улицы золотую монету, а через неделю прийти и поднять ее с того же самого места – ведь тогда царила справедливость. Похоже, что Влад и при жизни был чрезвычайно популярен в народе, да и сейчас нередки попытки представить Дракулу национальным героем, который в сжатые сроки расправился с преступностью в стране, собрал мощную армию, добился независимости маленького государства в окружении «крупных хищников» – Турции и Венгрии.

Таким образом, перед нами предстает два образа Дракулы. Одного мы знаем как национального героя Румынии, мудрого и храброго правителя, мученика, преданного друзьями и около трети жизни проведшего в тюрьмах, оболганного, оклеветанного, но не сломленного. Однако нам известен и другой Дракула – герой анекдотических повестей XV века, маньяк, а позже и вовсе проклятый Богом вампир. И этот последний образ наиболее популярен.

Влад Дракула прожил яркую и трагичную жизнь: он трижды восходил на престол Валахии, и все три его правления были недолгими; он много лет жил в турецком плену, потом еще больше времени провел в плену у родственника, Матьяша Корвина. Не предавал друзей, но сам был неоднократно предан. Так почему же, вопреки фактам, свидетельствующим о том, что валашского князя «подставили» и оклеветали, молва продолжает приписывать ему злодеяния, которые он никогда не совершал?

Противники Дракулы ссылаются на множество источников: деятельность Влада Цепеша была изображена в десятке книг – сперва рукописных, а затем и печатных, созданных в Германии и в некоторых других европейских странах. Среди немецких следует выделить печатные памфлеты XV века, повествующие о «садистических» деяниях господаря-изверга, а также стихи венского миннезингера Бехайма аналогичной тематики. Точка зрения венгров представлена итальянским гуманистом Бонфини, автором латинской хроники, подвизавшимся при дворе Матьяша Корвина. О православном государе, сжигавшем католические монастыри, писали католики.

Греческие хронисты относятся к Дракуле с бо́льшей симпатией. Однако и эти историки – Дука, Критовул, Халкокондил – главным образом пересказывают истории о его свирепых «шутках». Так что все эти многочисленные произведения разных авторов сообщают о жестокости Влада! А хроник, в которых Цепеш предстает в качестве творящего благочестивые дела правителя, увы, нет.

Опровергнуть такие аргументы несложно. Анализ произведений, в которых говорится о злодеяниях Дракулы, доказывает, что все они либо восходят к рукописному доносу 1462 года, оправдывавшему коварный арест валашского князя и написаны явными врагами Цепеша, либо людьми, находившимися при венгерском дворе во времена правления Матьяша Корвина, который, как мы уже говорили, был заинтересован в распространении небылиц о Дракуле, да и сам нередко рассказывал зловещие истории о своем узнике.

Однако кроме европейских документов (немецких, венгерских и прочих) существует и ряд русских хроник, в которых изображается деятельность Влада Дракулы. С этими документами разобраться несколько сложнее.

Влад Цепеш (Колосажатель). Гравюра XV в.

Самой первой русской «хроникой зверств Дракулы» было «Сказание о Дракуле воеводе», написанное русским послом в Венгрии дьяконом Федором Курицыным. На Руси в те времена было очень мало сведений о «далеком Западе», а «Сказание о Дракуле воеводе» было вообще первым проникновением валашской тематики в русскую письменность. Сказание специфично тем, что основано на сведениях, собранных за границей, и за границей же и создавалось. Историки доказали, что сведения для своей повести о Дракуле Курицын также черпал из венгерских и немецких источников. Русский посол вернулся на родину в 148 году с уже готовым «Сказанием». Похоже, оно стало довольно популярным, известно несколько рукописных копий этой повести, старейшая из которых была переписана в 1490 году иеромонахом Кирилло-Белозерского монастыря Ефросином. Поэтому «Сказание» нередко называют Кирилло-Белозерской рукописью.

Федор Курицын имел возможность написать свое сочинение на основе письменных источников и устных рассказов, услышанных во время пребывания в Венгрии и Молдавии. Задержанный в 1484 году в Турции, дипломат получил и вынужденный досуг, который мог использовать для письменных занятий, и к этому времени, видимо, и следует относить время написания «Сказания» – то есть через семь лет после смерти Цепеша.

Однако можем ли мы утверждать, что Курицын мог адекватно оценить события, происходившие в Валахии? Важно учитывать, что автор, описывая Валахию, собирал сведения в Венгрии (и, возможно, в Молдове). Валахия оставалась для него непознанной страной, в которой он никогда не был, и потому католическая Венгрия в повести Курицына зримее и понятнее, чем православная Румыния. Валахия у Курицына мифична, ведь автор, с одной стороны, использовал для создания текста устные анекдоты, в которых информация подавалась согласно фольклорно-мифологическим законам, с другой стороны, «Сказание» само строилось в традициях былинного творчества. Румыния изображена сказочным государством без каких-либо этнографических особенностей и названия столицы. Валахия предстает страной Дракулы и суровых и сильных (вроде Влада Монаха) воевод, а сам Дракула – демоническим государем со всеми подобающими атрибутами: жестокостью, остроумием, даром колдуна. Однако его образ отнюдь не противопоставляется привычному на Руси образу властителя. Скорее, этот образ изначально строится как ирреальный, похожий на правителей в ставших популярных позднее сказаниях о «повелителях Востока».

Уже само начало «Сказания» настраивает читателя против главного героя: «Был в Мунтянской земле (то есть в Валахии) воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему Дьявол. Так зломудр был, что каково имя, такова была и жизнь его». Так что толкование имени Дракулы как «сына дьявола» встречается уже через несколько лет после смерти Влада. Это связано с тем, что во время «информационной войны», которую вел Корвин против Цепеша, имя валашского господаря «сын дракона» стали рассматривать как указание на апокалиптического «великого дракона, древнего змия, называемого диаволом и сатаною, обольщающего всю Вселенную».

Все «Сказание» посвящено жизни Влада Дракулы, которая изобилует зверствами и убийствами. Однако, в отличие от немецких и венгерских источников, русские летописцы пытались найти для жестокостей Влада более благородные объяснения и расставляли акценты так, чтобы те же самые поступки выглядели в данных обстоятельствах и более логично, и не так мрачно. Недаром легенды о Дракуле стали популярны во времена значительно более жестокого деспота – Ивана Грозного, который, по-видимому, многому научился у описанного в летописях «сына дьявола». Так что можно утверждать, что русские источники относились к Дракуле скорее благожелательно.

Популярными легенды о Дракуле стали и в Западной Европе, где кровожадную изощренность воспринимали в качестве некоей восточной экзотики, абсолютно неуместной в «цивилизованной» державе. Но и там нашлись подражатели: Джон Типтофт, граф Уорчестер, наслушавшись об эффективных «дракулических» методах во время дипломатической службы при папском дворе, в 1470 году стал сажать на кол линкольнширских мятежников. Но его кровавая инициатива не нашла поддержки: самого графа Уорчестера казнили. Согласно приговору, его поступки противоречили законам страны.

Предания о «жестоком правителе Дракуле», распространяясь по миру, проникли и в Валахию, где широко растиражированные истории о деяниях «великого изверга» трансформировались в псевдофольклорные повествования. Эти сказания на самом деле не имеют ничего общего с теми народными преданиями, которые были записаны фольклористами XIX века в районах Румынии, непосредственно связанных с жизнью Дракулы. Они колоритны, во многом совпадают с иностранными источниками, но в качестве опоры для поиска истины служить не могут. Что же касается турецких хроник, то оригинальные эпизоды, не совпадающие с немецкими произведениями, заслуживают более пристального внимания. В них турецкие хроникеры, не жалея красок, описывают жестокость и храбрость наводившего ужас на врагов Казыклы-бея и даже признают тот факт, что он обратил в бегство самого султана.

Проанализировав источники XV столетия, можно уверенно утверждать, что Дракула не совершал приписываемых ему чудовищных преступлений, так что сравнения со Сталиным, Гитлером и другими «демоническими личностями» неуместны. Влад Цепеш действовал в соответствии с жестокими законами войны и не менее жестокими нравами своего времени. Уничтожение агрессора на поле боя нельзя приравнивать к геноциду мирного населения, в коем Дракулу обвинял заказчик анонимного доноса. Рассказы о зверствах в Трансильвании, за которые Цепеш и получил репутацию чудовища, оказались клеветой, преследовавшей конкретные корыстные цели.

Один из современных исследователей-любителей решил проблему соотношения правды и лжи о Цепеше просто. Он решил: раз немецкие источники поносят Влада, а русские – выгораживают, возьмем только те рассказы, которые содержатся и там и там. Эти уж точно будут соответствовать истине. Увы, такой метод неправилен. Русские манускрипты написаны, как уже доказано учеными, на основе немецких. Они изображают Цепеша в несколько более умеренных тонах, но уж если ему было приписано какое-то деяние, то оно так и осталось приписанным, лишь с другим объяснением. Так что если в немецком источнике содержалась ложь, то в русском она тоже осталась. Но что делать, других описаний этих событий не найдено.

Не найдем мы и хроник, восхваляющих Влада Цепеша. И это также легко объяснимо. Ведь в XV веке, как и ранее, в Валахии вообще не велись хроники. Ни княжеские, ни монастырские. Сохранились лишь деловые письма самого Дракулы да поздние записи фольклорных преданий. Но даже если бы хроники и велись – слишком недолгим оказалось правление Дракулы. Он просто не успел, а возможно, и не посчитал необходимым обзавестись придворными летописцами, в обязанности которых входило бы восхваление правителя. Иное дело – прославившийся своей просвещенностью и гуманизмом король Матьяш, «со смертью которого умерла и справедливость», или правивший без малого полвека молдавский князь Стефан, предавший в свое время Дракулу и посадивший на кол две тысячи румын, но при этом прозванный Великим и Святым. Так что в «информационной войне» против Дракулы его противники победили, оклеветав Влада на века.

Дракула – вампир?

Вот умер человек. Кладем его в могилу —

И вместе с ним добро, что сделать он успел.

И помним только то, что было в нем дурного.

Уильям Шекспир

Сказания, хроники, летописи, легенды… Во всех этих источниках Влад Дракула предстает как жестокий правитель, тиран. Но откуда взялись легенды о том, что он был вампиром?

Возможно, вас ждет разочарование, но настоящий Дракула кровь не пил. В Румынии, где историю правления этого князя дети изучают в школах и установлен памятник валашскому господарю Владу Цепешу, а его именем назван небольшой город под Бухарестом, это знает практически каждый. Возможно, правителем он был жестоким. Источники утверждают, что он жег, сдирал кожу, вспарывал животы, отрубал руки и ноги, отрезал носы, забивал гвозди в голову и конечно же в огромных количествах сажал на кол. Но чтобы пить кровь…

Оклеветал Влада ирландец Брем Стокер, когда писателю понадобилось имя для главного героя его нового романа о вампирах. Знакомый будапештский профессор, ставший в награду за содействие в написании книги прототипом борца с вампирами в романе, подсказал автору имя Дракулы, репутация которого соответствовала колориту романа.

Роман вышел в 1897 году и стал бестселлером. Затем образ вампира графа Дракулы был подхвачен кинематографом и благодаря своей эффектности стал чрезвычайно популярен. Количество фильмов о Дракуле исчисляется сотнями, и все время появляются новые. Естественно, кинообраз бесконечно далек от реального облика исторического Цепеша.

Далек от реального облика Дракулы и герой Стокера. Кроме имени и приблизительного места действия, ничего реального в романе не осталось. Дракула назван в романе графом, хотя даже еще не будучи господарем, то есть князем, он имел право на титул герцога. Местом его жительства в романе названа Северная Трансильвания, а в реальности Влад был связан в основном с южными районами этой страны, был господарем в Валахии. Никакие легенды никогда не связывали Дракулу с вампиризмом, хотя с его именем ассоциировались мифы об оборотнях, которые в XIX веке переплелись с мифами о вампирах.

Впрочем, Стокер писал свой нашумевший роман не на голом месте, он опирался на тот же самый фольклор, сбору которого посвятил немало времени и сил. Возникли ли эти легенды при жизни Влада Цепеша – или это произошло позже?

В упоминавшемся русском «Сказании о Дракуле воеводе» есть немало мистических моментов: например, там рассказывается такая история: «Изготовили мастера для него (Дракулы) железные бочки; он же наполнил их золотом и погрузил в реку. А мастеров тех повелел изрубить, чтобы никто не узнал о его окаянстве, кроме тезки его дьявола». Казалось бы, в сопоставлении с прочими описываемыми деяниями Дракулы, убийство им мастеров кажется ординарным злодейством, и можно недоумевать, почему именно здесь автор «Сказания» вспоминает о дьяволе. Дело, вероятно, в том, что этот эпизод указывает на колдовские, сатанинские качества воеводы. Ведь, согласно фольклорным представлениям, клады прячут разбойники и колдуны, разбойники используют волшебные предметы, едят человеческое мясо, умеют превращаться в зверей и птиц, им ведомы запретные слова, которым повинуются люди, животные и предметы. Фольклорные грабители не только умеют грабить, они знают, как хранить награбленное. Такое знание доступно не всякому смертному, и, судя по фольклорным текстам, это знание – волшебное. На Руси также бытовало поверье, что клады прячут с зароком и даются тому только, кто исполнит зарок, а согласно румынским преданиям, одной из причин неупокоенности мертвеца бывают спрятанные им при жизни сокровища. С помощью приведенного эпизода автор «Сказания» как бы подчеркивает, что валашский господарь не просто тезка дьявола, но и действует словно колдун, по определению с дьяволом связанный. Так что история закапывания Дракулой клада с последующим убийством свидетелей перекликается с целым пластом подобных историй о колдунах.

Интересным кажется и то, что в поздних легендах о смерти Дракулы источники на удивление единодушны относительно того, что стало с телом князя после смерти: его проткнули насквозь, а затем отсекли голову – по одной из версий, чтобы отправить турецкому султану в знак преданности. Однако любой поклонник жанра ужасов знает, что именно так и следует поступать с телами вампиров. Стала популярной и легенда о том, что Дракулу монахи захоронили так, чтобы входящие попирали прах ногами.

Еще одной причиной, по которой распространилось мнение о том, что Дракула стал вампиром, явился сюжет о переходе Влада в католичество. Документальных подтверждений тому нет, напротив, Цепеш был похоронен не как католик, но как православный, в монастыре. Но, тем не менее, распространилась легенда о том, что томившийся в тюрьме володарь был вынужден принять католичество, чтобы получить свободу. Авторам немецких печатных брошюр это его деяние послужило поводом к некоторому оправданию Дракулы, в соответствии с распространенным сюжетом о злодее (разбойнике, тиране), исправившемся после крещения и покаяния. У румын же, напротив, существует поверье: православный, отрекшийся от своей веры, непременно становится вампиром, ведь переходя в католичество, православный, хотя и сохранял право на причащение Телом Христовым, отказывался от причастия Кровью, поскольку у католиков двойное причастие – привилегия клира. Соответственно, вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб», а коль скоро измена вере не обходится без дьявольского вмешательства, то и способ «компенсации» выбирается по дьявольской подсказке. В XV веке тема вероотступничества была очень актуальна. Именно тогда, например, гуситы воевали со всем католическим рыцарством, отстаивая «право Чаши» (т. е. право причащаться Кровью Христовой, будучи католиками-мирянами), за что их и прозвали «чашниками». Борьбу с «чашниками» возглавлял император Сигизмунд Люксембург, и как раз тогда, когда отец Дракулы стал «рыцарем Дракона».

Получается, что зловещая репутация вампира могла складываться еще при жизни валашского воеводы. Современники вполне могли видеть в Дракуле упыря, однако следует учитывать, что их представление о вампирах существенно отличалось от нынешнего, сложившегося благодаря литературе и кинематографу. В XV веке упыря считали колдуном, чернокнижником, обязательно заключившим союз с дьяволом ради благ мирских. Такому колдуну-вампиру кровь нужна для совершения магических обрядов. К примеру, современник Дракулы знаменитый Жиль де Рэ, маршал Франции, вошедший в историю благодаря изуверским казням и пыткам, подозревался в колдовстве: предполагалось, что он, будучи магом, использовал кровь и внутренности жертв. Не исключено, что и кровавые расправы Влада Цепеша воспринимались аналогично – колдуну-вероотступнику тем более полагалось быть изощренно жестоким, сладострастно экспериментировать с человеческим телом и кровью. Любопытная параллель есть и в русской литературе: колдун-оборотень из повести Гоголя «Страшная месть» – вероотступник, причем перешедший именно в католичество, и он, подобно Дракуле, хранит в земле несметные сокровища.

Не следует легкомысленно относиться к легендам, ведь еще несколько десятилетий назад подобное отношение к вампирам вообще вызвало бы негодование у многих жителей Трансильвании. Для них и их предков вампир (он же упырь, вурдалак, вукодлак) вовсе не был страшной сказкой. Он часто воспринимался гораздо прозаичнее – как вполне конкретная напасть, нечто вроде смертельно опасной заразной болезни. Именно в Трансильвании и прилегающих к ней областях Южной Европы люди на протяжении столетий верили в существование живых мертвецов и приводили в подтверждение своей веры множество случаев, нередко подтвержденных десятками свидетелей.

Если обобщить эти, в общем-то, похожие истории, вырисовывается следующая картина. Вампирами, как правило, становятся люди, отрекшиеся от Христа, но захороненные в земле, освященной по христианскому обряду. (А так, по легенде, и обстояло дело с Владом Цепешем.) Они не могут найти упокоения и мстят за это живым. Интересно, что вампиры предпочитают нападать на своих родственников и близких друзей.

Вампиризм в представлениях жителей Трансильвании действительно напоминает заразную болезнь – укушенный вампиром после смерти сам превращается в вампира. Интересно, что описаны случаи передачи вампиризма через животных. След от укуса напоминает укус пиявки, только расположен на шее или в области сердца. Если не принять своевременных мер, пострадавший начинает быстро терять силы и умирает без иных видимых причин через одну – две недели. Меры же для лечения человека, подвергшегося нападению вампира, народная традиция предлагает довольно специфические. Это отнюдь не цветы чеснока, крест и оградительные молитвы, как в романе Стокера. В Южной Европе главным и самым действенным средством в такой ситуации считалась земля с могилы вампира, перемешанная с его кровью. Этим снадобьем следует натереть место укуса, а самого вампира обязательно уничтожить. Но его сначала нужно обнаружить. Для этого достаточно раскопать все подозрительные могилы, там и скрывается вампир, которого несложно отличить от обычного мертвеца. Тело вампира не подвержено тлению и трупному окоченению, конечности сохраняют гибкость, глаза обычно открыты. У него продолжают расти ногти и волосы, а во рту полно свежей крови.

Самым испытанным и распространенным средством уничтожения вампиров в Трансильвании, как и во многих иных местах, считается осиновый кол, который нужно загнать упырю в сердце. Однако не всегда данная мера оказывается достаточной. Поэтому кол обычно сочетают с отрубанием головы и последующим сожжением трупа. Стрельба же серебряными пулями у «знатоков» считается не более чем нелепыми дилетантскими фантазиями в стиле голливудских вестернов. Интересно, что в рассказах о появлении вампиров и борьбе с ними крайне редко можно встретить упоминание о священнике и практически отсутствует обращение к церковным Таинствам как средству защиты от живых мертвецов. Похоже, все связанное с вампирами и верой в их существование есть порождение наиболее темной стороны народной фантазии, по сей день тесно связанной с язычеством. Вместе с тем, иногда рассказы о вампирах и их жертвах становятся формой проявления народного юмора. Так, наряду с многочисленными зловещими преданиями, известен рассказ о трусливом крестьянине, которому случилось поздно вечером возвращаться домой мимо деревенского кладбища. Поравнявшись с крайними могилами, он услышал, как кто-то грызет кость. Крестьянин страшно испугался, решив, что слышит звуки, сопровождающие ужасную трапезу вампира. Вспомнив средства, рекомендованные в таких случаях, наш храбрец решил подобраться поближе и натереться землей с могилы предполагаемого вампира. Осторожно пробираясь на звук по кладбищу, он действительно увидел разрытую яму. Затаив дыхание, крестьянин подошел ближе и увидел собаку, которая грызла кость. Едва он успел облегченно вздохнуть, как собака, решившая, что пришелец хочет отнять кость, бросилась на него и укусила за руку. На сюжет этого народного анекдота А. С. Пушкин написал шутливое стихотворение «Вурдалак».

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шел домой.

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит, —

Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал; – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

Что же? вместо вурдалака —

(Вы представьте Вани злость!)

В темноте пред ним собака

На могиле гложет кость.

Шутки – шутками, легенды – легендами, но окончательно Влад Цепеш стал вампиром все-таки с легкой руки Брема Стокера, в конце XIX века. Это было время, когда писатели активно использовали народные сказания и древние источники как основу для своих произведений. Сам Стокер долгое время исследовал народные поверья, чтобы использовать их в романе, знакомился с историческими источниками. Интересно, что в это же время к «вампирской» теме обратились еще два, несомненно, куда более талантливых писателя: Проспер Мериме и Алексей Константинович Толстой. Однако их «Локис» и «Упырь» не повлекли за собой такой длинной череды продолжений, перепевов, экранизаций, как «Дракула» Стокера. Его успех обусловлен отнюдь не только литературными достоинствами книги, а потрясающим, стопроцентным попаданием в выборе героя – своеобразным обаянием настоящего Влада Цепеша, господаря валашского Дракулы.

Благодаря многочисленным экранизациям романа Стокера образ Дракулы стал своего рода символом Трансильвании. На месте, где якобы находилось жилище Влада, сооружен «средневековый» замок. В нем ежегодно проходит международный фестиваль Дракулы. Конечно, этот фестиваль не имеет ничего общего с ужасами настоящей «черной мессы» и больше напоминает знаменитый американский Хэллоуин. В Румынии сооружен огромный «Дракулаленд», в котором можно приобщиться к развлечениям в стиле хоррор… Так Дракула из национального героя почти официально превратился в своеобразный румынский бренд. Город, в котором родился Влад Цепеш – Сигишоара – стал вселенской столицей вампиризма.

Дракуломания ширится и притягивает и ученых. Так, в 1994 году группа румынских историков учредила «Трансильванское общество Дракулы» – «ассоциацию, стоящую вне политики и стремления получать доходы, но целиком посвященную анализу феномена проникновения в Румынию западноевропейского мифа о Дракуле». Хотя меркантильные вопросы оказались историкам все же не чужды, поскольку большинство туристических маршрутов по «следам боевой славы» Влада Цепеша находится в ведении общества. «Общество Дракулы» раз в четыре года проводит в Сигишоаре весьма представительный международный научный конгресс. Еще бы – одних только клубов поклонников графа в мире насчитывается более 4 тысяч!

Мифическому Дракуле посвящено множество романов и повестей, статей в газетах и журналах, и даже множество томов научной литературы. Фильмография «Дракулиады» на сегодняшний день насчитывает около сотни картин – от экранных шедевров до откровенных пародий. Не говоря уже о множестве ролевых компьютерных игр вроде «Камарильи», «Маскарада», «Дракулы» и прочих.

Но как бы не распространялся масскультурный миф о «графе Дракуле», все-таки не стоит забывать, что Влад Цепеш был реальным историческим правителем, человеком неординарным и неоднозначным, непохожим ни на одного из своих экранных и литературных героев. Взгляните на прижизненный портрет Дракулы. Человек, изображенный на холсте, совсем «не тянет» на кровожадного садиста и маньяка. В выражении его лица, отмеченного печатью глубокого ума и твердой воли, есть что-то философское, а сочетанием улыбающихся глаз и саркастической складки рта он напоминает Монтеня (если судить по дошедшим до нас портретам последнего), жившего веком позже. Привлекают внимание большие, страдальческие, красивые глаза Влада. Можно предположить, что на долю этого человека выпали жестокие испытания и лишения, что он скорее мученик, нежели изверг, жертва, а не палач.

Жанна д’Арк: правда и вымысел

Народная героиня Франции – не первый человек, чья биография окружена мистическим ореолом, обросла многочисленными легендами и небылицами; она не первая, кому приписывается чудесное влияние на умы и сердца людей. Отличие в том, что Жанна, судя по всему, на самом деле играла именно такую волшебную роль и сыграла она ее блестяще. Это не святая Женевьева, якобы отвернувшая от Парижа войска жестокого Атиллы, это реальная историческая фигура. Кем бы она ни была – принцессой крови или бедной пастушкой, сколько бы ей не было на самом деле лет, когда она повела за собой французов, Жанна была незаурядной личностью.

Возглавить отчаявшуюся французскую армию, подчинить своей воле опытных родовитых и циничных военачальников, обратить в бегство гарнизоны, казалось бы, неприступных крепостей, лично принимать участие в штурме, не обращая внимания на тяжелые ранения, одним своим видом вдохновлять на борьбу измученных солдат, для которых, скажем откровенно, цель всей кампании была совсем не столь ясна, как ясна она современным историкам… Это сейчас мы говорим, что в тот момент решалась судьба французской нации и, дескать, патриоты изгнали из Франции иностранных захватчиков. Тогда же претензии на местный престол английского короля (кровь которого была едва ли менее «французской», чем кровь Карла VII) казались, вероятно, не такими уж и нелепыми. На стороне противников Жанны выступали бургундские войска (чем не французы?). Графы и герцоги, лояльные к Карлу, грабили и убивали своих же сограждан не менее регулярно, чем их противники… Для того чтобы все уяснили, что такое «Франция» и чем она отличается от «Англии», нужна была убежденность Орлеанской девы. Жанна – типичный харизматический лидер, она – воплощенная харизма, гений войны – войны священной, народной, яростной…

* * *

К моменту появления на свет Жанны д’Арк (фамилия, которой при жизни она себя никогда не называла) во Франции уже почти не осталось людей, которые лично застали начало войны с Англией. Для французов эта война стала неотъемлемой частью всей жизни, неизбежным и нескончаемым злом. Вся страна была поделена даже не на два, а на множество враждующих лагерей. Крупные феодалы давно вышли из подчинения французского короля. Одно за другим следовали сражения (впрочем, крупные битвы происходили все же с бо́льшим перерывом, чем в войнах XX века), набеги соседей, кровавые междоусобные стычки. Владельцы земель все увеличивали поборы и с собственных, и с захваченных территорий, не прекращались наборы в армии обеих сторон. Вкратце опишем причины и ход так называемой Столетней войны.

Основной причиной стали династические противоречия английских королей и семьи Валуа в их претензиях на французский престол. В 1314 году умер французский король Филипп Красивый, который, казалось, смог укрепить власть монарха. У него осталось три сына. Но случилось так, что в течение каких-нибудь четырнадцати лет сыновья Филиппа – Людовик Х Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV Красивый – сменили друг друга на отцовском троне и умерли, не оставив прямых наследников. Вдова младшего из них разрешилась от бремени через три месяца после смерти мужа: родилась девочка. Династия прямых Капетингов, правившая Францией три с лишним столетия, пресеклась.

На французский престол предъявил свои претензии юный английский монарх Эдуард III: Филиппу Красивому он приходился внуком, поскольку его мать была дочерью Филиппа. С другой стороны на трон претендовал Филипп Валуа (племянник Филиппа Красивого). Именно он и был посажен на престол в 1328 году, став основателем династии Валуа. Англичанам остались некоторые, довольно обширные, владения на континенте – Гиень на юго-западе Франции, Понтье – на северо-востоке. Через девять лет, в 1337 году, Эдуард начал войну за «возвращение» ему престола предков. Война продлилась с перерывами до 1453 года.

Долгое время инициатива принадлежала англичанам, успех сопутствовал им в серии крупных сражений – при Кресси в 1346-м, Пуатье – в 1356 году и др. Французы потеряли в этих битвах цвет своего рыцарства, англичане же в результате укрепились на севере Франции, а затем на юго-западе страны. В 60—70-х годах XIV в. французам удалось отвоевать бо́льшую часть оккупированных территорий. Война с новой силой продолжилась в 141 году, когда во Франции высадилась армия во главе с Генрихом V Ланкастером – королем решительным и умным. Какое-то время положение англичан казалось плачевным, они были вынуждены принять битву в невыгодной позиции и при явном недостатке ресурсов. Однако сражение при Азенкуре было ими выиграно, что определило ход войны на ближайшие два десятка лет. Определило в пользу англичан, естественно. Уже через четыре года они заняли всю Нормандию.

В то же время саму Францию раздирает междоусобная война бургундцев и арманьяков. Во главе обеих партий находились принцы из рода Валуа: герцоги Бургундский и Орлеанский (руководителем этой группировки фактически был тесть герцога, граф д’Арманьяк). Оба герцога в 1390-х годах претендовали на регентство при короле Карле VI Безумном. В 1407 году герцог Людовик Орлеанский, брат короля, пал жертвой покушения (этого человека нам еще придется вспомнить – в истории Жанны он играет, возможно, очень большую роль). Бургундцам, которыми руководил герцог Жан (Иоанн) Бесстрашный, также удалось привлечь на свою сторону королеву Изабеллу (Изабо) Баварскую. Вернее, ей удалось привлечь их к себе на помощь. В свое время легкомысленная и ненавидимая мужем Изабелла Баварская, уличенная в одной из своих измен, была заключена соратниками Карла Безумного в темницу, откуда ее вызволили солдаты Жана Бургундского. Париж с 1413 года практически принадлежал арманьякам, но в 1418 году столица перешла в руки Жана Бесстрашного, который жестоко расправился со своими противниками. Некоторым арманьякам, правда, удалось бежать из города, прихватив с собой дофина Карла. У него были старшие братья, один за другим умершие при разных обстоятельствах, так Карл и стал наследником. Надо сказать, Изабо не любила этого своего сына, что и стало причиной их дальнейшей вражды.

За два года до взятия Парижа герцог Бургундский заключил договор с англичанами, зафиксировав свои права на восточные провинции Франции и Фландрию. Таким образом, определились два главных противоборствующих лагеря – приверженцы дофина Карла с одной стороны и бургундцы с англичанами – с другой. В руках Жана Бесстрашного оказался и Карл Безумный, которым герцог вместе с Изабо уже управляли, как куклой. Герцог Бургундский стал править

Францией в качестве регента Карла VI. Впрочем, долго наслаждаться этими преимуществами он не сумел. Дело в том, что вскоре после захвата столицы он решил начать переговоры с дофином, опасаясь усиления позиций англичан. Переговоры могли привести к образованию антианглийской коалиции еще тогда, но будущий король Карл VII, по сути, собственными руками лишил сограждан такой возможности. Во время переговоров его люди коварно убили бургундского герцога. Так дофин отомстил человеку, которого ненавидел с детства, человеку, который убил герцога Орлеанского (бывшего, возможно, истинным отцом Карла).

Война между бургундцами и сторонниками дофина разгорелась с новой силой. Регентом королевства стал сын покойного Жана Филипп Добрый, поддерживавший англичан уже вполне открыто. В 1420 году в Труа Филипп и Изабелла заставили слабоумного короля Карла подписать мирный договор с Англией. По договору дофин Карл лишался прав на престол. Наследником Карла Безумного становился Генрих V, а за ним его сын, рожденный от брака с принцессой Екатериной Валуа, Генрих VI. целая команда юристов и теологов начала разработку идеологии нового объединенного англо-французского королевства. Сейчас некоторые исследователи видят в этих проектах начало процессов евроинтеграции, которая, мол, была трагически прервана всей деятельностью Жанны Девственницы. Впрочем, вряд ли стоит серьезно относиться к подобным заявлениям по отношению к событиям XV века.

Итак, в руках англичан были Нормандия, Иль-де-Франс, земли на юго-западе – между побережьем Бискайского залива и Гаронной. Тем временем бургундцы заняли Шампань и Пикардию. Дофин Карл со всех сторон был окружен врагами, ситуация для него складывалась очень сложная. Генрих V занял Париж, английские вельможи начали получать земли во Франции, конечно, на оккупированных территориях тут же выросли налоги и расцвел произвол владельцев. Новые хозяева пытались выжать из приобретенных земель все, что можно и как можно быстрее. Кто-то подозревал, что такое положение может продлиться недолго, война ведь не закончилась. Кто-то просто не видел французов своими согражданами, а потому особенно с ними не церемонился, кто-то мстил за долгие годы борьбы. Симпатии местного населения естественным образом обратились в сторону дофина, росло недовольство «чужаками», появились люди, призывающие «не становиться англичанами».

Карл укрепился за Луарой в небольшом городе Бурже, в его руках оставались владения на запад от Луары (Пуату, Турень, Берри, Марш и Лимузен) и неко торые «островки» посреди оккупированных противниками территорий. Кроме того, определенную, вовсе не регулярную поддержку законному наследнику оказывал ряд феодалов, чувствовавших себя достаточно независимо. Полную самостоятельность в действиях проявляли Бретань, Савойя, Лотарингия и Прованс. Противники презрительно называли дофина «буржским корольком». Он, действительно, обладал небольшим влиянием.

В 1422 году в возрасте 36 лет умер Генрих V, а через два месяца ушел в мир иной и Карл VI. Таким образом, согласно договору в Труа, королем «объединенной монархии» должен был стать Генрих VI. Но ему еще не исполнилось и года! Обряд коронования был возможен только через девять лет. Регентом Франции стал брат покойного Генриха герцог Бедфорд. Ближайшим его помощником – кардинал Винчестерский (Генрих Бофор). Оба были людьми достаточно деятельными и ловкими, но им приходилось проявлять особую активность, чтобы не дать возможности Карлу усилить свои позиции на фоне определенного замешательства в наследовании престола его покойного отца. Бедфорд составил стратегический план, по которому англичанам следовало перейти Луару, занять западные провинции и соединиться с той частью сил, которая находилась в Гиени. Главным городом, преграждавшим путь на юг Франции, был Орлеан, стоящий на правом берегу Луары в центре излучины, обращенной в сторону Парижа. Его контролировали войска дофина. От судьбы города зависела судьба всей Франции.

В августе и сентябре 1428 года англичане захватили крепости и замки, прикрывавшие Орлеан по обоим берегам реки. Первоначальное нападение англичане предприняли с южной стороны, против крепости Турель, защищавшей мост и ворота Дю Понт. После трех дней беспрерывной бомбардировки французы были вынуждены оставить крепость. Англичане восстановили ее и укрепили монастырь Св. Августина вблизи от Турели. Город был практически лишен связи с неоккупированной территорией. Вокруг него выросла цепь осадных сооружений. Впрочем, и французы не сидели сложа руки. В город заранее завезли большое количество продовольствия, было организовано производство оружия. В конце октября в Орлеан вошли отряды гасконцев и итальянских арбалетчиков. Осажденных возглавили опытные военачальники: храбрый Этьен Виньоль (также называемый Ла Ир), маршал Буссак, капитан де Ксентрай. Общее командование с некоторого момента осуществлял Бастард Орлеанский граф Дюнуа (внебрачный сын Людовика Орлеанского). Осада затянулась. Обе стороны сражались с исключительным упорством.

В связи с плохой погодой командующий англичанами Суффолк поздней осенью отвел основные силы на зимние квартиры, оставив в Турели капитана Гласдейла с отрядом. (Это и позволило войти в город французскому отряду под командованием Дюнуа.) 1 декабря к Орлеану подошли крупные силы под командованием лорда Скейлза и Джона Тальбота, который принял командование осадой. Он вернул войска на позиции к городу и построил на северном берегу, к западу от города вокруг церкви Сен-Лоран, укрепление, которое сделал своим штабом. Также были возведены фортификационные сооружения на острове Шарлеман и вокруг церкви Сен-Приве. Гласдейл, получив пополнение, остался командовать Турелью и фортом Августинцев. В течение зимы на помощь к англичанам пришло еще и около полутора тысяч бургундцев. Осаждающие начали строить группу фортов и связанные между собой траншеями сооружения «Лондон», «Руан», «Париж». На востоке от Орлеана (северный берег Луары) Суффолк построил укрепления вокруг церквей Сен-Лу и Сен-Жан-Ле-Блан. Таким образом, блокадная линия англичан, общим протяжением 7 км, состояла из 11 укреплений (пять бастилий и шесть бульваров[28]). Они находились в полукилометре от городской стены. Наиболее мощно были оборудованы западный и южный участки блокадной линии, северо-восточный участок укреплений не имел. Весной 1429 года блокадный отряд англичан насчитывал не более пяти тысяч человек. Боевые действия носили пассивный характер, лишь время от времени между противниками происходили стычки.

В начале февраля в Орлеан вошло сильное подкрепление из тысячи шотландских стрелков и еще одной роты гасконцев. На подходе был и отряд графа Клермонского. Все говорило в пользу того, что французам вскоре удастся снять осаду. Однако вышло иначе. Сделав вылазку навстречу приближающемуся из Парижа английскому отряду, французские капитаны завязали с ним сражение, но из-за несогласованности их действий с графом Клермонским потерпели неожиданное поражение, потеряв множество людей. Это сражение при Рувре получило в истории название «битва селедок», поскольку англичане везли с собой обоз с соленой рыбой. Ряды защитников Орлеана поредели. Среди горожан начались волнения – ополченцы не могли простить дворянам, что те бездарно упустили победу. Клермон покинул город, вслед за ним ушел и Ла Ир, и Ксентрай, и Буссак. Во главе теперь уже немногочисленной обороняющейся армии остался лишь Дюнуа. Над городом нависла угроза голода. Орлеанцы попросили герцога Бургундского взять их под свою опеку, но Бедфорд не допустил этого. Тем временем в городе уже поползли слухи о «Лотарингской деве», которая придет на помощь Орлеану. Извещение об этом подписал лично Дюнуа 12 февраля до того, как Жанна прибыла в Шинон.

Легенды эти ходили в народе уже давно. Знаменитый волшебник Мерлин якобы в свое время предсказал, что Францию погубит одна женщина (ее образ теперь связывали с Изабеллой Баварской), а спасет дева, пришедшая из Лотарингии (восточных окраин королевства), из мест, где растет дубовый лес. Легенду в том или ином виде знали жители разных местностей, в том числе и на востоке страны. Время от времени в разных городах появлялись пророки, проповедники, передававшие эту и другие легенды, да и появление людей, которые сами считали себя спасителями, не было редкостью. Существование чудесных прорицателей, возможность общения со святыми, откровения религиозно настроенные люди эпохи средневековья под сомнение не ставили. Другое дело, что большинство «полусвятых», ясновидящих и юродивых ограничивались проповедями в селах, на рынках или, в крайней случае, имели некоторое влияние при дворе того или иного феодала. С Жанной вышло иначе. Она была принята на самом высоком уровне и стала всенародной любимицей.

Мы уже говорили о некоторых территориях, которые, несмотря на враждебное окружение, сохраняли верность дофину Карлу. Среди них была и крепость Вокулёр на левом берегу Мааса, то есть на востоке Франции, в глубоком бургундском тылу. Вокруг крепости находилось несколько сел, естественно, тяготевших к ней и к Карлу. В селе Домреми и родилась Жанна. Согласно официальной историографии произошло это в 1412 году. Вот как позднее описывал это событие Персеваль де Буленвилье, советник и камергер короля в письме миланскому герцогу, которое может быть названо первой биографией Жанны: «В ночь на Рождество, когда народы имеют обыкновение в великом блаженстве чтить труды Христовы, вошла она в мир смертный. И петухи, cловно провозвестники новой радости, кричали тогда необыкновенным, до сих пор не слыханным криком. Видели, как они на протяжении более чем двух часов хлопали крыльями, предсказывая то, что суждено было этой малютке».

Жанна была дочерью Жака д’Арка и его жены Изабеллы Роме. О социальном статусе семьи нет единого мнения. Судя по всему, Жак вовсе не был бедным пастухом, а считался довольно зажиточным поселянином. Более того, многие историки утверждают, что он принадлежал к дворянскому роду д’Арков. По мнению этих историков, Жак д’Арк родился в 137 году в Сеффоне, в графстве Шампань, в старинном рыцарском семействе, которому благодаря нескольким бракам удалось сблизиться с окружением различных государей, правивших в этих краях. Ветвь, к которой принадлежал Жак д’Арк, разорилась в результате Столетней войны и эпидемии чумы 1348 года и временно утратила дворянское звание. Еще до 1400 года Жак женился и стал жить в Домреми, где за счет доходов от прежних маленьких ленов брал в аренду обрабатываемые земельные участки. Женился он на Изабелле Вутон по прозвищу Роме (Римлянка). Это прозвище было связано с паломничеством Изабеллы в Пюи, которое считалось равноценным паломничеству в Рим. Во многих документах ее фамилия пишется как де Вутон – что также свидетельствует о дворянском происхождении.

В 1419 году Жак д’Арк был дуайеном (то есть – старостой) Домреми, генеральным откупщиком в этих местах и командовал лучниками местного ополчения. В то время он управлял сеньорией Домреми, взяв ее, таким образом, в аренду в административном отношении, взимал феодальные подати, командовал небольшой крепостью на острове. Он руководил операциями полиции, в суде выступал в качестве обвинителя от имени Робера де Бодрикура, наместника и владельца замка в городе Вокулёр. Ежегодный доход «бедного землепашца» Жака д’Арка составлял, по всей видимости, пять тысяч золотых франков.

Среди придворных исследователи находят немало представителей семейства д’Арков, занимавших якобы вполне почетные должности. Так, Гийом д’Арк был советником короля Карла VI и гувернером при дофине Луи, скончавшемся в 141 году. (Впрочем, в данном случае, по мнению историка Е. Черняка, мы имеем дело с неправильным прочтением фамилии этого придворного.) Ивон д’Арк, бальи, был советником того же дофина Луи. Оба получили лены в области Дофине и представляли собой прямых вассалов наследника французского престола. Рауль д’Арк в свое время служил камергером короля Карла VI, а затем стал сенешалем области вокруг Ретеля в Арденнах. Жан, брат Жака д’Арка, был «королевским землемером лесов Французского края» (то есть лесных массивов Валуа, вокруг Санлиса). Братья Жанны, Жан и Пьер, впоследствии также будут награждены титулами и деньгами. Кроме них у Жанны были еще две сестры – Жакмен и Катрин.

Детство Жанетты (так ее называли односельчане) прошло весьма заурядно. Она рано научилась вы полнять домашнюю работу, помогала загонять стадо, когда на Домреми совершали набеги агрессивные соседи – бургундцы или лотарингцы (позже она отрицала, что пасла стадо вместе с другими родственниками). Набеги эти были очень частым явлением, так что Жанна выросла в обстановке постоянного страха и все возраставшей ненависти к англичанам и их союзникам – бургундцам. Временами семья подолгу скрывалась в соседних замках, пока их поля сжигали, а дома грабили. Уже в 13—14-летнем возрасте у Жанетты начались видения. Внезапно перед ней якобы возникло сияющее облако, из которого раздался голос: «Жанна, тебе пристало другим путем идти и чудесные деяния совершать, ибо ты – та, которую избрал царь Небесный для защиты короля Карла…» Дева утверждала, что с тех пор она регулярно общалась со святыми, которых могла даже «обнять». В первую очередь – с архангелом Михаилом, святыми Екатериной Александрийской и Маргаритой Антиохийской. Любопытно, что если первый никогда не вызывал никаких претензий у церкви, то две другие уже в XX веке были вычеркнуты из святцев по приказу папы Иоанна XXIII как никогда не существовавшие. Чешский врач и историк И. Лесны утверждает, что галлюцинации Жанны – следствие легкой темпоральной (височной) очаговой эпилепсии, которая возникла либо из-за травмы головы, либо в результате перенесенного инфекционного заболевания мозга. Припадки такой эпилепсии проявляются в появлении так называемой ауры. При ней сознание сохраняется, но оно затуманено, а больной может слышать какие-то звуки. Кстати, после этого эпилептик может вести себя беспокойно и даже агрессивно.

Впервые «голоса» Орлеанская дева услышала возле теперь уже знаменитого «дерева фей» (оно же «дерево дам») неподалеку от Домреми. Дерево это, вероятно, почитали по традиции, заведенной еще в друидские времена. Здесь якобы можно было увидеть танцующих фей, или «белых дам», которых так почитали жители дохристианской Европы. Во времена Жанны девушки собирались возле дерева, чтобы попеть, потанцевать, сплести гирлянды и украсить ими ветви – в общем, для ритуалов, безусловно языческих, но безобидных (по крайней мере, так думали все до Руанского процесса.) Святые всю оставшуюся жизнь являлись уроженке Домреми на протяжении всей ее жизни, давали самые подробные и детальные советы по разным поводам. Жанна не раз объясняла велением Бога самые мелкие свои поступки и решения, о многих из этих наставлений точно известно, как и от кого девушка получала их на самом деле. В конце концов голоса предложили Жанетте удивительно четкую программу действий ясной политической окраски. Она должна была освободить Францию от англичан (что в конце 20-х годов стало непосредственно связываться с судьбой осажденного Орлеана), короновать Карла VII в Реймсе (где издревле проходили коронацию французские монархи), освободить из плена Карла Орлеанского[29].

В 17-летнем возрасте Жанна покинула отчий дом и отправилась в Вокулёр к наместнику Роберу де Бодрикуру, который, по ее мнению, обязан был отправить ее к дофину. К Бодрикуру Жанну сопровождал ее дядя Дюран Лаксар. Конечно, интересно было бы узнать, что подвигло этого немолодого человека помогать своей малолетней племяннице в такой сумасбродной затее. Особое благочестие, которым Жанна отличалась от своих сверстниц и других односельчан? Впрочем, это не единственный человек, попавший под влияние поразительного обаяния Жанны, основанного на глубокой убежденности в своем высоком назначении. Бодрикур никак поначалу не отреагировал на требования умалишенной. Вернее, отреагировал предсказуемо: пригрозил отдать пастушку на потеху солдатам, а Лаксару посоветовал дать племяннице хорошего шлепка. Однако вскоре в дом, где остановилась Жанна, потянулись жители Вокулёра. Вот как рассказывал о своей первой встрече с Жанной ее будущий преданный соратник, один из офицеров Бодрикура, Жан де Новелонпон по прозвищу Жан из Меца: «Когда я впервые увидел в Вокулёре Жанну, на ней было поношенное красное платье. Я спросил у нее: “Что вы здесь делаете, милочка? Не следует ли нам изгнать короля, а самим превратиться в англичан?” Она мне ответила: “Я пришла сюда, чтобы попросить сира де Бодрикура проводить меня к королю или дать мне провожатых, но он не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова. И все же нужно, чтобы в урочный час я была у короля – даже если бы мне пришлось ради этого стереть ноги до колен. Потому что никто на свете – ни короли, ни герцоги, ни шотландская принцесса (нареченная пятилетнего сына дофина, будущего короля Людовика XI) – не смогут спасти Французское королевство. Никто, кроме меня. Я предпочла бы прясть возле моей матери. Но это от меня не зависит. Нужно, чтобы я шла”».

Вскоре поползли слухи о прорицательских способностях Жанны. Однажды ее даже отвезли поговорить с Карлом Лотарингским. Тот считал, что общается со способной знахаркой, и попросил Жанну избавить его от подагры. Каково же было его удивление, когда та посоветовала ему прекратить связь с молодой любовницей…

Вообще-то и с этой поездкой ясно не все. В Нанси, столицу Лотарингии, Жанну отправил вроде бы лично Бодрикур, при себе Девственница имела охранную грамоту лотарингского герцога, вместе с Карлом девушку принимал герцог Анжуйский Рене – крупный феодал, сын тещи Карла VII. Существует версия, что Рене д’Анжу являлся магистром тайного ордена «Сионского приората» и помогал Жанне выполнять ее миссию, следуя при этом и указаниям своей влиятельной матери.

Занимательным представляется то, что одна из лотарингских хроник утверждает, что Жанна тут же приняла участие в рыцарском турнире, на котором проявила прекрасное владение копьем и умение ездить верхом. За это Карл Лотарингский подарил ей вороного скакуна. И это все о бедной Жанетте из Домреми? Запишем это в загадки биографии народной героини Франции. Сколько их еще будет!

Итак, Робер де Бодрикур изменил свое отношение. Жанну начали снаряжать для поездки в замок Шинон, где в тот момент находился двор Карла VII. Горожане сделали для нее новый костюм и меч. К Деве была приставлена небольшая свита: Жан из Меца (он стал командиром отряда); другой офицер Бодрикура Бертран де Пуланжи; Жан де Дьёлуар, оруженосец Рене Анжуйского; Жюльен, оруженосец де Дьёлуара; Пьер д’Арк, брат Жанны; Колле де Вьенн, королевский гонец, который на удивление вовремя оказался у Бодрикура; Ричард, шотландский лучник. Отряду предстоял нелегкий путь через территории, занятые бургундцами, ехать нужно было ночью, перейдя при этом несколько рек. Дева подбадривала спутников: «Не беспокойтесь! Вот увидите, как ласково нас примет дофин в Шиноне!» Жанна и ее свита выехали из Вокулёра 13 февраля 1429 года. Оглядев ее в последний раз у городских ворот, Робер де Бодрикур вздохнул и сказал: «Будь, что будет». По некоторым данным, он сопровождал ее в отдалении на всем протяжении этого опасного путешествия.

Жанна д’Арк. Миниатюра XVI в.

Отряд благополучно добрался до Шинона. Там уже знали о прибытии «Лотарингской девы», но, кажется, не были уверены в том, как следует с ней поступить. Жанна вынуждена была некоторое время жить не то на постоялом дворе, не то еще где-то вне замка. До монарха она была принята его тещей и женой – королевой Марией Анжуйской. Наконец ее пригласили ко двору. Здесь в замковом зале произошел легендарный эпизод с узнаванием короля. Карл якобы решил проверить, насколько сильна пророчица. На трон посадили переодетого пажа (графа де Клермона), сам же король стал в толпе придворных. Но Жанна, войдя, немедленно обратилась именно к Карлу. На некоторое время монарх и Дева уединились в нише, когда же Карл вышел к придворным, он был очень доволен, вроде бы даже прослезился от радости. Что именно сообщила Жанна обожаемому ею королю, до сих пор неизвестно. Орлеанская дева наотрез отказалась говорить об этом на процессе в Руане, да и Карл предпочитал не распространяться о теме беседы. Сторонники теории «бастардизма», о которой будет впоследствии рассказано подробнее, полагают, что Жанна убедила Карла в его законнорожденности. Изабелла Баварская, как уже было сказано выше, имела нескольких любовников, поэтому немногие ее дети могли быть уверены, что в их жилах течет кровь Карла Безумного. Это, возможно, мешало спать Карлу VII, человеку, между прочим, малодушному. Более смелые исследователи проблемы считают, что Жанна доказала «буржскому корольку», что тот, по крайней мере, сын Людовика Орлеанского, а значит, все же принц крови, а не сын какого-нибудь безвестного рыцаря, случайно побывавшего в покоях распутной Изабо.

Кстати, помимо «узнавания короля», источники описывают еще более удивительную сцену, имевшую место в Шиноне. На второй день по прибытии в этот город Жанна потребовала от Карла VII, чтобы он принес ей в дар свое королевство. Не посмев ей противиться (!), Карл повелел королевскому нотариусу составить акт о таком даре. Тогда Жанна торжественно вручила королевство Франция царю Небесному, от имени которого затем передала его Карлу VII. Некоторые историки полагают, что таким образом она узаконила положение дофина, поскольку в его законнорожденности были большие сомнения.

Дальнейшие события развивались стремительно. При дворе явно существовала партия Жанны, которая во что бы то ни стало решила привести Орлеанскую деву к английским позициям. Во главе этой партии стояла теща короля – Иоланта Арагонская. Ее соперников возглавлял влиятельный временщик Ла Тремуй. Победила Иоланта. Именно она возглавила комиссию из знатных женщин, обследовавшая Жанну на предмет ее девственности. В легенде речь шла именно о Деве, ее чистота дополнительно освящала все предпринятое мероприятие, англичан должна была изгонять Святая. Обследование показало, что Жанна действительно невинна. Вообще-то, не исключено, что у нее была редкая деформация половых органов, которая не позволяла ей вести половую жизнь. Не поэтому ли она обидела одного своего земляка, которому обещала выйти замуж, но в последний момент отказала, за что даже была привлечена к суду? В ходе процесса по оправданию Жанны врач Делашамбр, осматривавший ее в Руане, показал, что у Девы действительно была такая патология.

Этот диагноз недавно уточнил российский ученый Эфроимсон. Сведя воедино множество признаков и симптомов, ученый пришел к выводу, что знаменитая крестьянка страдала редким гинекологическим заболеванием. На обнаженном теле молодой француженки совсем не было волос. Более того, как выяснилось во время ее заключения в Руане, Жанна понятия не имела о менструальном цикле. Современной науке подобное заболевание хорошо известно. Оно имеет генетическую природу и называется синдромом Морриса. Женщина с таким диагнозом обладает необыкновенной физической силой. Причем внешне она может оставаться очень привлекательной. Кроме полного отсутствия волосяного покрова на теле одним из симптомов заболевания считается склонность больных к переодеванию в мужскую одежду. В экстремальных ситуациях женщины с синдромом Морриса проявляют фантастический героизм.

В личной жизни женщины, больные синдромом Морриса, практически ничем не отличаются от нормальных женщин. Они испытывают сильное половое влечение к мужчинам, но ни при каких обстоятельствах не могут забеременеть. Матка при синдроме Морриса вообще отсутствует, а на месте женских яичников расположены мужские яички. Таким образом, женщины, страдающие синдромом Морриса, отчасти являются мужчинами. В среднем таким заболеванием страдают лишь пять из ста тысяч женщин.

Но вернемся в 1429 год. Итак, комиссия признала Жанну девственницей. Вслед за этим последовала экспертиза в Пуатье, где ряд ученых богословов (естественно, находящихся в прямой зависимости от Карла) долго расспрашивали Жанну о ее биографии, голосах и т. п. и пришли к выводу, что в действиях Девы нет ничего предосудительного, а король может с чистым сердцем использовать ее для святого дела – изгнания из Франции своих врагов. Материалы, собранные комиссией, вошли в так называемую «Книгу Пуатье», к сожалению, затерявшуюся где-то в архивах. Она могла бы, вероятно, дать ответы на многие вопросы, интересующие историков.

После Пуатье Жанну ждал Тур. Здесь Орлеанская дева была полностью снаряжена на войну. Ей вручили знамя и меч. На белом знамени Жанны были рассыпаны золотые лилии, а в центре вышит герб Франции: на лазурном фоне три золотых цветка лилии. Жанна утверждала, что предпочитала ходить на врага именно со знаменем, а не с мечом, чтобы не убивать людей. Впрочем, это маловероятно. С мечом же произошла отдельная история. Девушка заявила, что меч для нее можно взять в часовне Сент-Катрин-де-Фьербуа, расположенной неподалеку от Тура. И действительно, там было найдено грозное оружие, принадлежавшее, по преданию, Карлу Мартеллу, разгромившему сарацинов при Пуатье в 732 году.

«Этот меч лежал в земле, весь проржавевший. На нем было выгравировано пять крестов; то, что меч находится там, она узнала от своих голосов, но никогда не видела человека, который пошел за вышеупомянутым мечом, и она написала священнослужителям этой церкви, чтобы они были так любезны и отдали ей этот меч, и они его ей послали…Этот меч был неглубоко зарыт в землю, и священнослужители тут же выкопали его и очистили от ржавчины…На поиски меча отправился оружейных дел мастер из Тура… а священнослужители церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа подарили ей ножны, равно как и жители Тура; таким образом, у нее было двое ножен: одни из ярко-красного бархата, другие из золототканого полотна, а сама она заказала ножны из крепкой кожи, очень массивные…Когда ее схватили, при ней был не этот меч, а меч, который она взяла у одного бургундца».

На самом деле Мартелл вряд ли когда-нибудь держал в руках меч из Сент-Катрин-де-Фьербуа. Считают, что оружие принадлежало бравому вояке коннетаблю дю Геклену, а после его смерти перешло во владение Людовика Орлеанского. После смерти последнего меч достался одному из приближенных герцога, возле могилы которого в указанной часовне и был захоронен. Не исключено, что меч просто подложили в нужный момент в нужное место. Жанна же, надо сказать, уже успела поразить всех и искусством владения мечом.

Так, она приняла участие в организованном Карлом в ее честь турнире в Шиноне, на котором, в частности, нужно было метать дротик в столб и ловить мечом кольца. Откуда такие способности? Еще одна загадка Жанны д’Арк. Кстати, этот легендарный меч Орлеанская дева якобы сломала о спины девиц легкого поведения, которых изгоняла из своего лагеря.

Меч, «взятый у одного бургундца», это третий меч Жанны. Известно, что у нее был и четвертый меч, захваченный у бургундцев вместе с другим оружием. Его она принесла в дар аббатству Сен-Дени. Часто упоминают и меч, находящийся в Дижоне, на котором выгравированы имя Карла VII, название города Вокулёра, а также гербы Франции и Орлеана. Тщательное исследование позволило сделать вывод, что этот меч был изготовлен позже – в XVI веке членами лиги, в которой царил настоящий культ Жанны.

В боях Орлеанская дева пользовалась и другим оружием – боевым топором. Он был специально изготовлен для нее, судя по тому, что на нем была выгравирована первая буква ее имени – J, увенчанная короной. Современные биографы Жанны указывают на эту корону как на еще одну деталь, подтверждающую высокородное происхождение Орлеанской девы.

Позже Жанна получила и собственный герб: «Щит с лазурным полем, в котором две золотые лилии и серебряный меч с золотым эфесом острием вверх, увенчанный золотой короной». Историки по-разному расшифровывают значение этого герба. Корона может свидетельствовать в пользу теории о том, что Жанна была принцессой крови, а может лишь указывать на одну из ее задач – коронацию Карла. Сам меч может говорить лишь о военном призвании, а может быть стилизованной темной полосой, которая, как правило, свидетельствовала о незаконнорожденности владельца герба.

Мечом, знаменем и гербом список почестей, оказанных Жанне, не исчерпывается. Ей определили личный штат и военную свиту. В штате состояли: фрейлина, паж, капеллан, дворецкий (с отрядом из 12 шотландцев), два герольда, три секретаря. Впоследствии к ним добавился еще один секретарь – некий монах по имени Ришар, который оказался шпионом бургундской партии. Верным оруженосцем Орлеанской девы стал Жан д’Олон, член Королевского совета и бывший капитан гвардейцев короля Карла VI. Для Жанны устроили конюшню из 12 боевых лошадей. Дева получила золотые рыцарские шпоры, дорогие доспехи и пышный гардероб. В него входила мужская и женская одежда из тканей цветов Орлеанского дома. (Источники свидетельствуют, что указание на то, чтобы одежда была именно такого цвета, поступило из Лондона от Карла Орлеанского, который и оплатил эти одеяния.) Жанна, конечно, пользовалась исключительно мужской одеждой. Свои черные волосы она также постригла на мужской манер – «в кружок над ушами». Обычным головным убором Жанны был капюшон – голубого или багряного цвета. Одевшись, сев на коня и взяв в руки знамя, Орлеанская дева перестала даже отдаленно напоминать деревенскую простушку. «За гордого принца сошла бы, а не за простую пастушку!» – писал современник. Мы уже упоминали, что эта необычная девушка хорошо владела боевым оружием и прекрасно держалась в седле. Кроме того, она проявила неожиданно неплохие познания в географии, короля Карла в Шиноне приветствовала по всем правилам придворного этикета. Умела ли она читать и писать – неизвестно. Похоже, что нет. Сама она утверждала, что «не знает ни а, ни б». Впрочем, неграмотными в то время были не только крестьяне, но и многие представители знати. Подписываться Жанна умела. Часто вместо подписи она ставила крест или круг. (Не исключено, что первый означал, что она пишет неправду, а круг – наоборот.) Известны несколько писем за подписью Жанны д’Арк. В том числе, и к очень влиятельным людям, которые обращались к ней весьма почтительно. Так, графу Арманьяку Жанна по его просьбе давала советы – какому из трех римских пап нужно подчиняться. Одно из писем Девственницы ушло в адрес чешских гуситов. В нем воительница, считавшая, что получает наставления непосредственно от царя Небесного, грозила повстанцам адскими муками и призывала отказаться от борьбы. Впрочем, никто не может сказать определенно составлено ли письмо самой Жанной.

Еще одним любопытным правом король наделил будущую спасительницу Франции – правом помиловать. Такая привилегия давалась только очень знатным вельможам. Известно, что Жанна воспользовалась как-то этим правом. Для себя же она попросила что-либо у короля лишь один раз – да и то, просьба касалась ее земляков, которые получили налоговые льготы. Впрочем, мы покривим душой, если будем настаивать на том, что Орлеанская девственница никогда не забывала о своем низком происхождении. Родителям Жанна не написала ни одного письма, они не участвовали в церемонии коронации в Реймсе, на которой их дочь играла довольно важную роль. Есть свидетельства того, что Девственница любила проводить время в обществе знати, с которой общалась порою весьма фамильярно – как будто перед ней стояли не графы, бароны и герцоги, а люди более низкого, чем она сама, происхождения. Бастарду Орлеанскому Дюнуа она грозилась размозжить голову, ее соратники иногда не знали куда деться от гнева Девы.

Интересный эпизод, косвенно подтверждающий аристократическое происхождение народной героини Франции, приключился в Шиноне. На следующий день после прибытия туда Жанна, сидя рядом с королем, принимала придворных. Ей представили молодого герцога Алансонского Жана – одного из наиболее родовитых дворян Франции, кузена Карла VII. «А это кто?» – просто спросила Дева. Король ответил. «Тем лучше, королевская кровь собирается вместе», – продолжила Жанна. Есть и другая версия того, что сказала девушка: «Добро вам пожаловать! Чем больше будет нас, в ком течет кровь Франции, тем лучше». Герцог д’Алансон быстро проникся симпатией к девушке и впоследствии стал одним из тех, кто по возможности поддерживал ее в походе и при дворе.

* * *

Из Тура юная военачальница направилась в Блуа, где уже собиралась новая армия. Набирались наемники, сюда, в Блуа, были стянуты отряды почти всех капитанов. Всего вышло около 7 тысяч человек. К Жанне присоединились люди, ставшие самыми близкими ее друзьями, доблестные воины Франции, каждый сам по себе легендарная фигура. В «военном доме» Жанны д’Арк оказались: Жан Потон де Ксентрай; Ла Ир; Жиль де Рэ, маршал Франции; Жан герцог Алансонский; Жак де Шабанн Ла Паллис; Антуан де Шабанн-Даммартен; Артур де Ришмон, герцог Бретонский. Не забудем и об оруженосце д’Олоне, о рыцарях де Пуланжи и Жане из Меца. Интересно отметить, что из всех перечисленных людей лишь Ла Ир и де Ришмон уже подбирались к рубежу в 40 лет. Остальным не было и тридцати (Дюнуа – 26 лет, Жилю де Рэ – 25, д’Алансону – 22 года). Многие из них прониклись искренней любовью к своей боевой спутнице, хотя для этого, конечно, понадобилась пара блестящих побед, в которых Жанна вдохновила армию, нужно было убедиться в ее поразительной интуиции, заменявшей ей, возможно, отсутствие опыта и образования. Вот как говорил об отношении к боевой подруге Жан Дюнуа: «Ни я, ни другие, будучи рядом с ней, не могли и помыслить о ней дурно. По моему мнению, в этом было что-то божественное». Герцог Алансонский свидетельствовал, что Жанна управляла войском так, как будто «это был капитан с 20– или 30-летним опытом». Особо он отмечал ее поразительно умелое использование артиллерии.

Отдельно следует остановиться на фигуре Жиля де Рэ. Это тот самый маршал Франции, который стал прототипом знаменитого злодея «Синей бороды». В свое время он будет осужден за многочисленные преступления – убийства и насилия над юношами, магия и другие мерзости. Уверенности в том, что он действительно превратил свой замок Тиффож в ад на земле, нет. Но все это будет потом. А пока он молод, отчаянно храбр и предан Жанне, которую просто боготворит. Когда она была взята в плен, Жиль де Рэ за собственные деньги поставил спектакль «Орлеанская мистерия» и несколько раз показывал его при дворе. Это чуть не разорило бравого маршала. Судя по всему, он несколько раз готовил планы освобождения подруги из английского плена. Когда во Франции объявилась самозванка (или нет?) Жанна де Армуаз, Жиль де Рэ немедленно объединился с ней в одном из военных походов. Он не хотел верить в то, что Жанна мертва.

Но в свое время ему, как и другим грубым и привыкшим ко всему офицерам французской армии, здорово досталось от Орлеанской девы. Жанна приказала удалить из лагеря проституток, запретила грабежи и разбой, потребовала обязательного посещения богослужений и прекращения сквернословий. Вот как вспоминал о ней Жиль де Рэ: «Она дитя. Она ни разу не причинила зла врагу, никто не видел, чтобы она когда-нибудь кого-нибудь поразила мечом. После каждой битвы она оплакивает павших, перед каждой битвой она причащается Телом Господним – большинство воинов делает это вместе с ней, – и при этом она ничего не говорит. Из ее уст не исходит ни одного необдуманного слова – в этом она столь же зрелая, как и многие мужчины. Вокруг нее никто никогда не ругается, и людям это нравится, хотя все их жены остались дома. Нужно ли говорить о том, что она никогда не снимает доспехов, если спит рядом с нами, и тогда, несмотря на всю ее миловидность, ни один мужчина не испытывает к ней плотского желания». Впоследствии появились и совершенно фантастические подробности похода Жанны, которые свидетельствуют о том, что ее считали святой еще при жизни. «Ее голос какой-то странный. Поверьте, я кое-что понимаю в голосах, но такого еще не слышал. Он нежный и тихий, как у ребенка, несмотря на то, в бою он заглушает весь грохот и вой»; «Это очень странно, и мы все можем об этом свидетельствовать: когда она едет с нами, птицы из леса слетаются и садятся к ней на плечи. В бою случается, голуби начинают порхать возле нее».

Под влиянием обаяния Жанны начался небывалый патриотический подъем. 27 апреля войско вышло из Блуа. Во главе колонны шел отряд духовенства, которое пело гимн «Даруй, Бог, победу». Отряд направился к Орлеану левым (южным) берегом. Выбор направления движения стал первым камнем преткновения во французском лагере. Жанна высказала намерение двинуть отряд по правому берегу Луары. Но военачальник Гокур повел войска левым берегом. Деве пообещали, что ее таким образом выведут непосредственно на английские позиции. Утром 29 апреля французы прошли мимо южных английских укреплений, причем их гарнизон не решился атаковать противника. Однако переправа через реку всего отряда оказалась невозможной из-за неблагоприятного ветра и отсутствия должного количества судов. Жанна, увидев, что ее не привели к англичанам, вышла из себя. «Вы думали меня обмануть, а обманули сами себя», – кричала она на военачальников. С переправившимся же к ней Дюнуа у Жанны произошел следующий диалог: «Это вы Орлеанский бастард? – спросила Жанна Дюнуа, когда он приблизился к ней. – Да, и я рад вашему приходу. – Так это вы, – продолжала она, не обращая внимания на приветствие, – вы посоветовали, чтобы меня провели этим берегом реки, а не прямо туда, где находятся англичане?» С двумястами всадниками она переправилась на другой берег, в то время как остальные войска вернулись в Блуа, чтобы оттуда направиться к Орлеану правым берегом.

29 апреля, вечером, Жанна д’Арк со своим отрядом, в составе которого были опытные бесстрашные капитаны Ла Ир и Ксентрай, торжественно вошла в Орлеан через Бургундские ворота и была восторженно встречена горожанами. Англичане даже не пытались воспрепятствовать этому. Жанна в сопровождении почетной городской стражи и факельщиков ехала на белом коне бок о бок с Дюнуа. Ликующая толпа прорвала цепь караула, оттеснила Жанну от ее спутников, плотно окружила девушку. Все перемешалось. Люди тянулись через головы стоящих впереди, чтобы дотронуться до Жанны или хотя бы до ее коня. Жанна тоже что-то кричала им в ответ, но ее голоса не было слышно.

Следующие несколько дней Жанна пыталась добиться деблокады города путем переговоров. Она передала захватчикам письмо с требованием убраться из Франции. В ответ англичане задержали герольдов, передавших письмо, и пригрозили сжечь ее как ведьму. Тогда Жанна подошла по мосту к французской баррикаде напротив Турели и потребовала вернуть герольдов и уходить, пока не поздно. Ответом были проклятия и ругательства.

1 мая Дюнуа выехал навстречу основным силам. 2 и 3 мая Жанна в сопровождении толпы горожан выехала за стены для осмотра английских укреплений. Наконец 4 мая основные силы прибыли и беспрепятственно вошли в город. Англичане опять не сделали никакой попытки атаковать противника. В этот же день случилась и первая серьезная стычка, в которой приняла участие Жанна д’Арк. Утром, после входа основных сил в город, Дюнуа без ведома «Девушки» (пока она спала) предпринял вылазку против бастилии Сен-Лу. Начав шись как простая перестрелка, эта стычка переросла к полудню в достаточно упорное сражение. Англичане защищались храбро, и французы уже начинали отступать, когда отдыхающая Жанна внезапно проснулась и бросилась к Бургундским воротам с собравшимися ополченцами. «Остановитесь! Не показывайте противнику спину!» – кричала она в гневе. Воодушевленные ее появлением солдаты с новой силой начали штурм. Жанна бесстрашно бросалась в самые опасные места, бой становился все упорнее. Тем временем с западной стороны Джон Тальбот с отрядом поспешил на выручку соотечественникам. Однако, правильно оценив обстановку, Дюнуа с частью солдат атаковал укрепление Париж, и Тальбот вынужден был оставить силы для защиты этой бастилии. Впрочем, и это могло не сработать. В разгар битвы к Сен-Лу бросился на подмогу отряд англичан из западного укрепления, собираясь ударить в тыл французам. Жанна сориентировалась мгновенно. Она приказала находящемуся в резерве отряду городского ополчения из 600 человек развернуться, выставив вперед пики. Англичане не решились атаковать колючую сплошную стену и вернулись на первоначальные позиции. Вскоре Сен-Лу был захвачен и уничтожен. Этот успех положил начало снятию осады. К востоку от Орлеана больше не было английских укреплений, и французы могли подготовиться к штурму Турели, требовавшей переправы через Луару (Сен-Лу не давал этого сделать). Залитую кровью Деву Орлеан встречал восторженнее, чем какого-либо короля.

5 мая англичане переместили большинство солдат, находящихся на южном берегу Луары, в Турель и укрепления перед ней (в частности, форт Св. Августина). Вечером того же дня начался военный совет в Орлеане. В нем принимали участие Дюнуа, маршалы Буссак и Жиль де Рэ, начальник гарнизона Гокур, Ла Ир и другие. Жанну же они попытались не пустить на совещание, полагая, что если на поле боя она может сработать живым стягом, то уж в вопросах стратегии и тактики точно ничего не смыслит. Ее пригласили, уже придя к определенному решению. Деве сообщили, что назавтра французы собираются атаковать укрепление Сен-Лорен, находящееся против западной стены города. На самом деле французские полководцы задумывали нападение на Сен-Лорен только как отвлекающий маневр. Штурмовать это укрепление должно было ополчение, а когда англичане переправятся для защиты своего лагеря, лучшие силы рыцарей перейдут Луару в обратном направлении и атакуют ослабленную Турель. Жанна взволнованно ходила по комнате. Наконец она произнесла: «Скажите мне по совести, что вы задумали и решили? Я умею надежно хранить и более важные секреты». Дюнуа решил приоткрыть истину. Он несколько небрежно сообщил, что, если уж англичане переправятся для защиты Сен-Лорена, французы нападут на Турель. Жанна сказала, что удовлетворена ответом. А утром следующего дня ополченцы во главе с ней уже бежали… к Бургундским воротам, которые давали выход к переправе через Луару. Для королевских военачальников это было полной неожиданностью. Толпе попытался преградить путь Гокур, но Жанне достаточно было прокричать несколько гневных слов, чтобы тот сдался. У реки ополченцы присоединились к уже стоявшим там солдатам и бросились через реку. Первым захваченным ими пунктом стала бастилия Сен-Жан-Ле-Блан (бастилия Св. Иоанна Белого). На лодках солдаты переправлялись на остров Иль-о-Туаль. Гарнизон английской бастилии, увидев, что силы противника очень велики, уничтожил это укрепление и отошел к форту Св. Августина. Французы тем временем навели понтонный мост и начали медленно высаживаться на южный берег. Не дождавшись окончания переправы, Жанна с небольшим отрядом немедленно атаковала укрепление и укрепила знамя у подножия. Но силы их еще были невелики, и гарнизон, насчитывающий более 00 солдат, совершил вылазку, отбросив нападавших. Жанна сумела остановить отступление, а подоспевший отряд Ла Ира пришел на выручку. Английский гарнизон был вынужден с потерями отступить. Когда основные силы французов переправились, штурм возобновился. Борьба шла весь день, и только к вечеру французы наконец овладели укреплением. Тальбот же опять не смог оказать помощи защитникам форта Св. Августина, поскольку Дюнуа все-таки сковал его силы атакой на бастилию Сен-Лорен.

В ночь с 6 на 7 мая англичане забрали гарнизоны бастилий Сен-Приве и Шарлеман на северный берег, концентрируя там силы. Возможно, они ожидали, что французы не решатся атаковать Турель, а нападут на правом, северном берегу, но утром 7 мая Жанна с армией переправилась на южный берег, и около восьми утра войска начали атаку против барбакана[30] перед Турелью. Это было мощное четырехугольное укрепление, обнесенное стеной и рвом с водой. Мост соединял укрепление с Турелью. Прежде всего нужно было закидать ров вязанками. Эта задача была решена приблизительно к часу дня, и знаменитая воительница лично принимала участие в этой черной работе. Начался штурм с помощью приставных лестниц; Жанна первая начала восхождение с криком «Все, кто любит меня, за мной!» Поднимаясь по лестнице, она была ранена арбалетным болтом в ключицу, и ее пришлось унести с передовой. Орлеанская дева оставалась в сознании, она собственноручно вынула из тела стрелу, а вскоре опять была на ногах. Однако натиск штурмующих значительно ослаб, Дюнуа уже собирался отложить штурм до следующего дня. Но Жанна убедила его подождать немного и дать ей помолиться. Затем она обратилась к выстроившимся солдатам. «Идите смело, – сказала она, – у англичан нет больше сил обороняться. Мы возьмем укрепление и башни!» Французы, возглавляемые воительницей, бросились на последний штурм. Оруженосец Жанны Жан д’Олон доставил к стенам форта знамя своей патронши, это было добрым знаком. Жанна закричала: «Входите! Эта крепость ваша!» В тот же момент по форту ударила городская артиллерия. Жанна и ее солдаты уже сошлись в рукопашной на гребне баррикады. В то же время французы пустили горящую баржу между Турелью и фортом, загорелся мост, много английских солдат погибло. Когда по настилу проходила последняя группа англичан с Гласдейлом во главе, мост рухнул, и все находившиеся на нем оказались на дне Луары.

Без передышки начался штурм Турели. С северной стороны, с тыла, перекинув бревна через разрушенные пролеты моста, ударили отряды городской милиции (ополчения). Штурм увенчался полным успехом, Турель пала около шести часов вечера, французские войска вернулись в Орлеан по мосту с южной стороны. Жанну встречали еще более восторженно, чем раньше. Следующим утром, 8 мая, англичане вышли из фортов на северо-востоке и, заняв выгодную позицию, построились для битвы. Некоторым французским военачальникам не терпелось атаковать, но на этот раз Жанна сумела убедить командование отказаться от боя. Она опять вышла вперед и прокричала англичанам, чтобы те убирались по-хорошему, и на этот раз враги не посмели дразнить Орлеанскую деву. Так и не дождавшись атаки со стороны французов, они начали отступление к Менгу, осада была снята.

* * *

Франция быстро узнала о том, что произошло под Орлеаном. Невиданное воодушевление охватило всю страну. «Чудо» обрастало все новыми легендами, а тем временем армия Жанны не разошлась, как это часто бывало в то время, а пополнялась все новыми добровольцами. К концу мая в этом войске было уже около 12 тысяч человек. Дева Жанна стремительно освобождала от англичан долину Луары. Последовало несколько блестящих побед. 11 июня Орлеанская дева (теперь ее уже с полным основанием называли именно так) вышла из Орлеана и направилась к крепости Жаржо.

Город был взят уже на следующий день. В плен попал граф Суффолк. Еще через несколько дней пала крепость Божанси, а 18 июня войска сошлись у деревни Патэ. Им предстояло сразиться теперь уже в чистом поле. Такое сражение требовало уже несколько иных методов ведения боя, но Жанна была уверена в победе и убеждала в этом своих сподвижников, в частности герцога Алансонского, считавшегося формально командующим французской армией. Опять ключевую роль сыграла решительность Девы. Она вообще редко долго готовилась к бою, предпочитала действовать неожиданно, ошеломляла противников решительностью натиска. Так и здесь, пока прославленные английские лучники, принесшие победу своей армии в нескольких крупнейших сражениях первого этапа Столетней войны, готовились к сражению, авангард французов уже бросился на них и смял их ряды. В это же время основные французские силы уже двигались в обход строя английских рыцарей. Те запаниковали, ринулись бежать, оставив беззащитной свою пехоту. Французы захватили в плен двести человек, среди которых был и сэр Тальбот. Число же убитых англичан во много раз превышало количество пленных. Как не раз говорила Жанна: «Я верю в то, что Францию не покинет лишь тот англичанин, который останется в могиле».

Так вся долина Луары была очищена от оккупантов и была выполнена одна из задач Жанны д’Арк. Ей было суждено осуществить еще одну – коронацию Карла в Реймсе. Такая церемония могла склонить чашу весов в пользу дофина в его борьбе за престол. Генрих-то все еще не был коронован. Коронация Карла, по сути, должна была стать своеобразной декларацией независимости Франции.

По пути к Реймсу предстояло пройти сильные города и крепости Шампани: Труа, Шалон и др. Все они были заняты англичанами или бургундцами. Многие придворные противились плану похода. Вероятно, при дворе не все так уж хотели усиления дофина, а сам Карл, как всегда, был не уверен, что предприятие будет достаточно безопасным. Однако военачальники, которые уже целиком доверяли Жанне, настаивали на том, что их славная армия способна справиться с поставленной задачей. Кроме того, были очевидны и политические выгоды от задуманного проекта. Французы, заняв упомянутые города, могли отрезать Бургундию от оккупированных англичанами областей.

29 июня 1429 года, спустя одиннадцать дней после битвы при Патэ, армия выступила из Жьена на северо-восток. Поход на Реймс вылился в триумфальный марш. Жители городов Шампани с радостью открывали ворота перед Орлеанской девой. Вот она – на стоящая военная гениальность. Расположить к себе миллионы французов, одним своим именем брать неприступные города, вести за собой тысячи грубых солдат! Без тактики, без стратегии, без мудреных планов… Не всегда такое возможно, но тогда Франции, наверное, была нужна именно она – Орлеанская дева, народная героиня, спасительница страны.

1 июля капитулировал Труа, 13-го – Шалон, а 16 июля армия вошла в Реймс. Весь путь около 300 километров занял две с половиной недели. В воскресенье, 17 июля Карл был торжественно коронован в Реймсском соборе. Жанна во время церемонии стояла неподалеку от новоявленного короля, опираясь на свое боевое знамя. Потом на суде у нее спросят: «Почему ваше знамя внесли в собор во время коронации в предпочтение перед знаменами других капитанов?» И она ответит: «Оно было в труде и по праву должно было находиться в почести». Ее любимый дофин, тоже символ независимой Франции, получил то, чего требовал царь Небесный через своих глашатаев. Довольна была и Иоланта Арагонская со своими сторонниками. Теперь в борьбе с англичанами, а главное – в переговорах с их французскими союзниками и неопределившимися крупными феодалами страны, Карл VII получил несомненные козыри. А вот миссия Жанны подходила к концу. Об этом не знала сама Дева, но догадывались придворные. Ее союзникам суждено было стать ее врагами.

Жанна же стремилась к продолжению войны до победного конца. Следующей целью кампании ей виделся Париж. И совершенно резонно. К началу августа 1429 года дорога к французской столице была открыта. Но в это же время герцог Филипп Добрый уже вовсю искал соглашения с Карлом. Теперь главную роль при дворе последнего играл Ла Тремуй и реймсский архиепископ Реньо де Шартр. Они всячески интриговали против Орлеанской девы, объясняя королю, что нельзя находиться в зависимости от столь непредсказуемой и своевольной особы, имеющей к тому же слишком большой авторитет в народе. Карл поддался на их уговоры и отказал Жанне в войске для штурма Парижа. Тогда Дева решила действовать на свой страх и риск. 8 сентября с небольшим отрядом она попыталась самостоятельно взять столицу, но была отбита бургундским гарнизоном, получив ранение в бедро. Король запретил повторять атаку, ведь еще до этого он заключил с герцогом бургундским перемирие на четыре месяца. Французская армия отошла на берега Луары и была в основном распущена. Жанну же удерживали под своеобразным домашним арестом при дворе, окружив ее почестями, но не пуская на войну. В Королевском же совете она участвовала лишь раз.

Наконец в марте 1430 года Орлеанская дева бежала от своих же «покровителей».

Через несколько дней она объявилась под Компьеном – ключевой позиции к северо-востоку от Парижа. С ней был отряд, сформированный на ее личные деньги: 9 шотландских арбалетчиков и 200 пьемонтских наемников под командованием капитана Бартелемео Баретты. Бургундцы никак не могли взять Компьен, обороняемый французским гарнизоном, и здесь суждено было закончиться военной биографии Жанны д’Арк. 23 мая 1430 года около 6 часов вечера за стенами города на Жанну и ее товарищей напал отряд бургундцев. Французы попытались отойти в Компьен, но мост оказался поднят, а ворота закрыты. Жанна была захвачена в плен. Комендант Гильом де Флеви стал одним из «отрицательных героев» всей истории Франции. Почему он не впустил отряд Орлеанской девственницы? Никаких явных свидетельств того, что он был в сговоре с англичанами, бургундцами или французским королем, нет, но даже если речь идет о простой трусости, это не делает ему чести.

Жанну пленили люди вассала Жана Люксембургского, который, в свою очередь, был вассалом Филиппа Бургундского. Парижский университет, самое авторитетное богословское учреждение, в тот момент полностью зависимый от англичан, потребовал от бургундцев немедленной выдачи «Лотарингской колдуньи» церковным властям для суда инквизиции. Дело Жанны имело большую политическую важность. Англичане с помощью церкви очень хотели доказать, что корону Карлу VII вручила еретичка, да и сами ее победы были результатом колдовства и связи с дьяволом.

Деву перевезли в принадлежащий Жану Люксембургскому замок Болье, где пленница пробыла до конца августа, затем Жан отвез ее дальше на север в другой замок – Боревуар. Тем временем продолжались переговоры, касающиеся дальнейшей судьбы Жанны. Ее нынешний хозяин хотел выиграть и в материальном, и в политическом смысле как можно больше, выгодно передав ее англичанам, церкви, а может, и французам. Вот только Карл и пальцем не пошевелил для того, чтобы выкупить ту, которая сделала его королем Франции. Между тем Филипп Бургундский вовсе не спешил потребовать у своего вассала Деву и отдать ее англичанам. Историки выяснили: герцог писал Карлу, прозрачно намекая, в том числе, и на то, что тот может за определенные уступки вернуть Жанну себе. Карл же, отвечая, никак не отреагировал именно на эти места в письмах Филиппа. Не будем забывать и о том, что в руках французов находились виднейшие английские полководцы Суффолк и Тальбот, но и обмен французы англичанам не пред ложили. Более того, упомянутый уже Реньо де Шартр распространил в своей епархии послание, в котором упрекал Жанну в том, что она «не следовала никогда ничьим советам».

Доспехи средневекового рыцаря

До того как Орлеанская дева попала в руки своих самых ненавистных врагов, в замке Боревуар с ней обращались вполне сносно. К ней прониклись особой симпатией жена и теща Жана Люксембургского. Они даже выпросили у главы семьи отсрочки для его пленницы, когда он уже готов был отдать ее англичанам. Есть даже сведения, что позже по настоянию этих женщин Жан пытался сам выкупить Жанну при условии, что она «поклянется никогда больше не воевать против англичан и бургундцев». Дева гневно отказалась. В конце концов англичане заплатили Филиппу Бургундскому и его вассалу Жану Люксембургскому сумму в 10 тысяч ливров, и Жанну перевезли в Руан, где готовился знаменитый обвинительный процесс. По военным обычаям того времени такой выкуп платился за принца крови, коннетабля (главнокомандующего сухопутными силами Франции), адмирала, маршала или генерального наместника маршала. Согласившись внести столь крупную сумму за дочь крестьянина, английское правительство официально приравняло Жанну к одной из этих высоких особ. Для сбора денег штаты Нормандии объявили чрезвычайный побор, часть которого предназначалась для выкупа «Жанны-Девы, отъявленной колдуньи и предводительницы войск дофина».

Узнав о том, что ее все же отдают в руки врагов, девушка выбросилась из окна высокой башни Боревуара, но чудом уцелела. В дальнейшем церковные прокуроры «зачтут» ей попытку самоубийства, хотя сама Жанна утверждала, что лишь пыталась прийти на помощь бедным жителям Компьена и воспользовалась «правом, которое есть у каждого пленника – правом на побег». Кстати, нужно отметить, что Орлеанская дева зря переживала по поводу Компьена. Этот город не сдался войскам Жана Люксембургского. Выдержав многомесячную осаду, гарнизон крепости на Уазе перешел в контрнаступление. В конце октября французы, которыми руководили боевые товарищи Жанны, нанесли противнику сокрушительное поражение.

Процесс в Руане – один из самых знаменитых процессов во всей истории человечества. До нас дошло множество письменных источников об этом удивительном действе. Конечно, многие из них недостаточно объективны и правдивы. Судьи тщательно пытались обрисовать дело в выгодном для себя свете, но многое всплыло через двадцать лет, когда состоялся процесс реабилитации Орлеанской девы.

Итак, цели обвинителей, а были ими исключительно церковники, вполне ясны – доказать, что Дева является еретичкой и колдуньей и дискредитировать таким образом все дело французской освободительной войны.

3 января 1431 года англичане передали Жанну церковному трибуналу. Для участия в процессе было приглашено беспрецедентное число священников и монахов – епископов, университетских теологов, представителей орденов, в том числе нищенствующих. Естественно, большинство из них были лишь статистами. Возглавил процесс опытный прелат Пьер Кошон – фигура исключительно любопытная. Этого человека редкого ума и хитрости мы так и не можем оценить стандартным образом – хороший-плохой. Слишком противоречива его деятельность на посту главного судьи. Вроде бы, все должно быть понятно. Искусный карьерист, бывший ректор Парижского университета, епископ Бове, явно претендующий на архиепископство в самом Руане, уже давно верой и правдой служил бургундцам и англичанам. Он активно участвовал в переговорах в Труа в 1420 году, был членом Королевского совета по делам Франции при Генрихе VI, а точнее – при герцоге Бедфорде, советником Изабеллы Баварской. Он лично вел переговоры с Филиппом о продаже англичанам Жанны, которую имел основания не любить еще и потому, что дважды снимался с насиженного места, когда города сдавались войскам Карла VII. Нет ничего удивительного в том, что именно он стал главным судьей главного врага англичан и бургундцев. Но его действия в ходе самого процесса не столь однозначны. Мы вернемся к ним чуть ниже. В середине марта к епископу Бове присоединился второй судья – инквизитор Нормандии Жан Леметр. Идеологами и «продвигателями» обвинения были не лишенные таланта представители Парижского университета: Жан Бопер, Никола Миди и Тома де Курсель; лично преданный Кошону бовеский клирик Жан д’Эстиве; приближенный Бедфорда, теруанский епископ Людовик Люксембургский – брат Жана Люксембургского. Людовик был одним из доверенных лиц регента, а с 142 года – канцлером Франции, выполнявшим самые сложные поручения англичан. Многие считают, что этот молчаливый человек, на самом деле, руководил всеми действиями трибунала. Адвокатов у обвиняемой не было.

Весь процесс проходил под пристальным наблюдением английских властей, чего они, собственно, и не скрывали. Здесь, в столице Нормандии, находились и комендант города граф Ричард Уорвик, и кардинал Винчестерский (Генри Бофор), постоянно наезжал и сам герцог Бедфорд. Теперь Деву держали в Буврейском замке в настоящей камере, в кандалах. Ее охраняли пять английских солдат, позволявших себе самые оскорбительные ругательства в адрес арестантки. Кстати, это было прямым нарушением процессуальных норм. Жанну должны были поместить в женское отделение архиепископской тюрьмы, где за арестантами наблюдали специальные монахини. Это было далеко не единственное нарушение традиций и конкретных законодательных норм на процессе в Руане.

По указанию Кошона, вероятно, было проведено предварительное следствие. С этой целью специальная комиссия посетила родину Орлеанской девы, где расспросила ее земляков. Однако фактически ничего предосудительного следователям найти не удалось. Жители Домреми и окрестностей характеризовали

Жанну как добрую католичку, а не колдунью и еретичку. Как показал один из свидетелей на оправдательном процессе двадцать лет спустя, Кошон был крайне недоволен результатами работы комиссии. «Человеку, который собирал сведения о Жанне, не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной. И в самом деле, он заявил мне, что хотел бы слышать о своей собственной сестре то, что говорили о Жанне», – так говорил свидетель.

Слушания начались 21 февраля 1431 года. Жанну попросили поклясться на Евангелии в том, что она будет говорить правду. В ответ Девственница заявила, что не знает, о чем ее будут спрашивать. Несмотря на долгие уговоры, подсудимая поклялась говорить правду лишь в отношении матери, отца и о том, что делала с тех пор, как отправилась во Францию[31]. Об откровениях же, получаемых от Бога, Жанна не собиралась рассказывать подробно, ссылаясь на какие-то ранее данные клятвы. Время от времени она переставала отвечать на такие вопросы, однажды посоветовала обратиться непосредственно к Карлу.

Обвиняемую допрашивали очень интенсивно – раз, а то и два в день, в том числе в ее камере. Эти допросы продолжались по три-четыре часа. На процессе Жанна вела себя смело, если не сказать дерзко. Не раз она грозила судьям, что те еще не знают, с кем имеют дело. В другой раз она грозила «надрать уши» судьям, пытавшимся исказить ее слова. Постоянно Жанна указывала, что уже отвечала на тот или иной вопрос и предлагала справиться у секретарей. Оказалось, что девушка обладает хорошей памятью и ясностью мышления, что очень помогло ей при путаной манере членов трибунала вести процесс, перекрестных допросах и постоянных перескакиваниях с одной темы на другую.

По общему признанию, ей удалось обойти практически все скользкие моменты, все ловушки, расставленные ей искушенными богословами. Нередко заданные ей вопросы не подразумевали ни положительного, ни отрицательного ответа. Например, Жан Бопер как-то спросил у обвиняемой, считает ли она, что находится в благодати. Ответ «да» свидетельствовал бы о гордыне, ответ «нет» – об отречении от Господа. Жанна ответила: «Если я не в благодати, пусть Господь пошлет ее мне, если в благодати, пусть Бог хранит меня в ней». В другой раз ее спросили, может ли она еще впасть в смертный грех. Ситуация та же, нельзя отвечать ни «да», не «нет». Жанна говорит: «Мне об этом ничего ни известно, я во всем полагаюсь на Господа». (Впрочем, этот ее ответ был все же истолкован в нужном суду духе, как и многие другие ее ответы и слова, на то существовала специальная редакционная комиссия, исправлявшая протоколы заседаний.) Такие ответы позволили историкам говорить или о поразительной интуиции и природном уме Орлеанской девы, или о полученном в свое время неплохом образовании. Один из ходов Жанны был особенно силен. Когда ей предложили прочитать молитву, она попросила Кошона исповедовать ее (нормальная просьба перед молитвой). Руководитель процесса сделать этого не мог, поскольку после исповеди не имел бы права быть судьей.

Вероятно, в связи с неожиданной «прыткостью» ответчицы, судьи приняли решение превратить процесс из открытого в закрытый, хотя, надо сказать, особых волнений в Руане в поддержку Девы Жанны и не было. Поэтому-то процесс и состоялся не в Париже, как того изначально требовали богословы университета, а здесь – в центре оккупированной англичанами территории.

Гербовый щит потомков Жанны д’Арк

Жанне было предъявлено несколько основных обвинений. Первое касалось дьявола, с которым Дева якобы вступила в связь как раз под «деревом фей» в Домреми. Однако сформированная комиссия, на этот раз во главе с герцогиней Бедфордской, еще раз убедилась в девственности Жанны. По средневековым же поверьям, ведьма должна была отдаться сатане при первой же встрече. Впрочем, оставались еще голоса неизвестной природы. Они особенно интересовали судей. Какие это были голоса, исходил ли от них свет, на каком языке они говорили, почему они давали такие советы, а не этакие… Жанна или уклонялась от ответов, или с обезоруживающей непосредственностью отвечала на вопрос, были ли одеты святые: «А вы думаете, Богу не во что одеть своих ангелов?» и т. д. в том же духе. Несмотря на то что никакой конкретной информации из Орлеанской девы выжать не удалось, парижские эксперты дали нужное трибуналу заключение: предмет, характер и цель «откровений», а также отвратительные личные качества обвиняемой указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляют собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».

Другой «важной уликой» был мужской костюм Жанны. Вообще-то, это и в самом деле не согласовывалось с церковными правилами. Но для обвинения в ереси – тем более на показательном процессе, целью которого было убедить в виновности Жанны как можно больше ее соотечественников, – этого было явно недостаточно. Вот что писал по этому поводу один теолог после победы французов под Орлеаном: «Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. целью запрета была защита целомудрия, а Жанна, подобно амазонкам, переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества». На процессе Жанна утверждала, что надела мужское платье по велению голосов, но согласилась надеть женское платье для мессы. Так что, последовавшие обвинения в том, что она упорствует в своем нежелании носить женскую одежду, не соответствовали действительности.

Кроме того, Орлеанскую деву обвиняли в кровожадности, но она твердила, что всегда пыталась сначала воздействовать на врагов путем переговоров – и это была чистая правда. Жанне вменяли в вину нападение на Париж в Богородицын день, нарушение Христовой заповеди прощения (Дева отдала под суд одного из пленных бургундцев), непослушание родителям (она, видите ли, ушла из дома, не спросив разрешения у супругов д’Арков), ношение корня мандрагоры, очень интересовались «волшебными свойствами» ее меча и знамени (как же еще ей удавалось брать неприступные крепости, лишь прикоснувшись к их стенам древком флага?). В отношении последних двух предметов, которые пытались представить талисманами, врученными Жанне дьяволом, трибунал ждала неудача. На знамени был начертан девиз «Иисус-Мария», а меч был найден, как вы помните, в церкви, а также был украшен пятью крестами – какая уж тут нечистая сила!

Судей интересовали мельчайшие подробности биографии подсудимой. Не все удалось узнать им от Жанны, не все знаем в результате и мы. Слишком часто Дева отвечала уклончиво. Крестил ее, насколько она знает, священник из Домреми, крестными были такие-то люди, но, как ей говорили, были у нее и другие крестные матери (?). Даже фамилию свою Жанна отказалась называть, в детстве, мол, ее называли Жанеттой, сейчас зовут Девой Жанной. А вот фамилию родителей, пожалуйста – д’Арк. Произнесено это было, кстати, с лотарингским акцентом – «Тарк». Кстати, в то время частицу «д» вообще не выделяли апострофом – писали «Дарк», «Тарк» и даже «Дэй». В привычном нам виде эту фамилию впервые записал один орлеанский поэт лишь в конце XVI века.

Надо сказать, что акцент, с которым говорила Жанна, историки удостоили отдельного анализа. Эти исследования могли бы пролить свет на происхождение героини. Итак, на вопрос Сегена, одного из судей на первом процессе в Пуатье: «На каком языке говорит ваш голос?» – она ответила: «На языке, который лучше, чем ваш». Сеген в протоколе уточнил, что сам он говорил на диалекте Лимузена с сильным акцентом.

Об особенностях языка Девы мы узнаем из показаний свидетелей на оправдательном процессе, который был устроен через много лет после руанского. Жан Паскерель, духовник Жанны, приводит ее обращение к Гласдейлу: «Glasidas, rends-ti, rends-tI au roI du ciel!» (Гласидас, сдавайся! Сдавайся Небесному королю!) Здесь, как видим, стоит «ti» вместо «toi». Из письма от 16 марта 1430 года к жителям Реймса явствует, что Жанна произносила «ch» (ш) вместо «j» (ж). Так, клерк, не расслышав «joyeux» (веселый) написал «choyeux» (изнеженный); затем, памятуя об акценте Жанны, он зачеркнул слово и написал его правильно. Что касается часто употребляемых Жанной слов «en nom De» (au nom de DieuX – во имя Бога), то это выражение типично для жителей Лотарингии.

Следовательно, Жанна говорила на французском языке, но с лотарингским акцентом. В Лотарингии к концу слова прибавляли «i» (и), а звук «э» произносили как «е». Домреми – «пограничная марка» в долине верхнего Мёза. Независимо от того, входила ли она в состав Французского королевства или Священной Римской империи, эта область оставалась французской – и по нравам, и по языку, а говор ее жителей, ее культура и искусство испытывали сильное влияние провинции Шампань.

Начиная c XIV века разговорная речь жителей Парижа и Иль-де-Франса (центральной французской области) получила наибольшее распространение среди знати. Именно этот язык вскоре стал языком официальных королевских документов. На севере же говорили на языке ойль, а на юге – на языке ок. Некоторые районы сохранили свои собственные фразеологизмы. Это касается, например, Бретани и Гаскони, а также Страны Басков. Во Фландрии, в Булонэ и в Калези говорили на фламандском языке. На юге в противовес классической латыни получил распространение романский язык, или так называемая вульгарная латынь (разговорная речь). В Лимузене говорили на «лемози», а в Провансе – на «пруенсаль».

Кстати, надо сказать, что противники французов в Столетней войне отлично их понимали. В Англии унификация языка на основе лондонского диалекта происходила только с XIV века. Начиная же с нормандского завоевания здесь триста лет говорили на искаженном французском, на англо-нормандском, но в XIV веке ситуация изменилась. Перелом произошел при Ланкастерах, которые отныне говорили только по-английски. Еще Эдуард III требовал, чтобы судебные процессы велись на английском языке, а затем протоколы составляли на латыни: в 1363 году впервые (!) парламент в Вестминстере вел заседания на английском языке. Следующий король Ричард II говорил по-английски, но еще прекрасно понимал французский язык. Позже всех начали употреблять английский язык в своих сделках пивовары Лондона – лишь с 1422 года.

В военных документах формулировки менялись в зависимости от того, были ли они написаны в Англии английским писарем или же во Франции, где французский писарь писал то, что слышал. Употребление национального языка не четко определено в договоре, заключенном в Труа, но подразумевается, что оно облегчит «отношения завоевателей с побежденным населением и пощадит его самолюбие, позволит легко найти на месте чиновников и писарей, а не приглашать их из Англии». Таким образом, в английских армиях иногда встречались и французские писари. Во Франции в военных документах англичане употребляли французский язык и офранцуживали свои имена.

Широко распространена гипотеза, согласно которой, не вмешайся Жанна, «французский язык имел бы больше шансов задушить только что зарождающийся английский язык». То есть Орлеанская дева со своими национальными идеями вызвала такое раздражение у англичан, что те инициировали в противовес масштабную культурную кампанию, направленную против всего французского. Но историки Режин Перну и Мари-Вероник Клэн полагают, что эта гипотеза не имеет под собой оснований. Они утверждают, что широкое использование французского языка в английских документах было не более, чем следствием того, что французский становился языком дипломатии. Он не мог поглотить английский – так же, как не поглотил гораздо позже русский, хотя вся российская аристократия и пользовалась им более чем широко.

Но вернемся к процессу. Несколько раз в Руане Жанна просила время на обдумывание ответов. В связи с этим существует версия, что она продолжала поддерживать тесную связь с внешним миром, представителями которого могли быть очень влиятельные персоны или их агенты. Среди людей, которые пытались помочь, называют и Иоланту, и короля Карла, и Уорвика, и даже самого герцога Бедфорда. Более того, есть предположение, и оно заслуживает внимания, что и сам Пьер Кошон делал все от него зависящее для того, чтобы поддержать «еретичку». Он и затягивал всеми способами сам процесс, и требовал от обвиняемой отречения от грехов, чтобы избежать казни, и не подверг Жанну пыткам – традиционному и законному в то время способу судебного дознания, и вообще – все его процессуальные ошибки якобы лишь готовили почву для аннулирования возможного приговора через несколько лет. Исследователи обращают внимание и на тот примечательный факт, что от участия в процессе уклонился генеральный инквизитор Франции Жан Граверен. Вместо себя, как мы уже писали выше, он направил на процесс руанского инквизитора Жана Леметра, да и тот появился на суде лишь 13 марта, через три недели после его начала. Один из сторонников альтернативных версий о судьбе Жанны М. Давид-Дарнак в книге «Досье Жанны» считает такую безучастность инквизиции следствием тайного сговора Кошона и Граверена. Предполагают, что Кошон мог действовать в интересах влиятельных заступников Жанны, которых хватало и с английской, и с французской стороны. Откуда столько? Об этом в свое время.

Не получив явных доказательств того, что Жанна впала в ересь, суд решил добыть их искусственно. К ней временно был подсажен провокатор, разговор которого с доверившейся ему Девой подслушивали Кошон и секретари в соседней комнате. В один не очень прекрасный день к Жанне в камеру явилось несколько священников, срочно потребовавших ответа на вопрос, подчиняется ли она «воинствующей церкви». Руанская пленница была в недоумении: что такое воинствующая церковь, она не знала. Наконец через несколько дней она осторожно заявила: «Я пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Я действовала по их повелению. И на суд этой церкви я передаю все свои добрые дела – прошлые и будущие. Что до подчинения церкви воинствующей, то я ничего не могу сказать». В делах «святой войны» Жанна вообще была очень щепетильна и уже не раз подчеркивала, что воюет под непосредственным контролем небес, без посредников. В общем, это «отречение» и хотели получить святоши. Под «воинствующей церковью» подразумевалась церковь земная во главе с папой и кардиналами.

Суд приступил к подготовке обвинительного документа. Его авторами стали д’Эстиве и де Курсель. Документ состоял из 70 статей и был оглашен в два приема – 27 и 28 марта. Жанна-Дева обвинялась в том, что она была «колдуньей, чародейкой, идолопо-клонницей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, осквернительницей святынь, смутьянкой, раскольницей и еретичкой». Она «предавалась черной магии, злоумышляла против единства церкви, богохульствовала, проливала потоки крови, обольщала государей и народы, требовала, чтобы ей воздавали божественные почести». В документе указывалось огромное количество прегрешений Жанны – опять всплыла, вроде бы уже отброшенная судом мандрагора, вымышленная дружба в детстве с проститутками и ведьмами, попытка соблазнить того самого юношу, которому юная Жанна отказала, скупка предметов роскоши, подлог меча в церкви и прочая, и прочая… Оказалось, что мэтры перехитрили сами себя. Обвиняемая стойко защищалась, и на второй день Кошону уже было ясно, что безмерно раздутый документ д’Эстиве никуда не годится. Слишком много бессмысленных и ненужных обвинений попытались использовать в своей работе авторы. Епископ Бове дал указание подготовить новое заключение, в котором нужно сосредоточиться на основных пунктах: отказ от подчинения воинствующей церкви, дьявольские голоса, ношение мужской одежды. Кроме того, необходимо было избавиться от слишком очевидных политических пунктов, в которых Жанна обвинялась, собственно, в деятельности против англичан. Новое заключение готовил Никола Миди.

Документ Миди содержал уже лишь 12 статей. Здесь остались «голоса» и «видения», злосчастное «дерево фей», мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души, отказ подчиняться «воинствующей церкви». Через много лет, во время процесса реабилитации Жанны, богословы и законники вынесут документу, составленному Никола Миди, уничтожающий приговор. «Что касается «Двенадцати статей», – скажет теолог Гильом Буйе, – то лживость их очевидна. Составленные бесчестно и с намерением ввести в заблуждение, они искажают ответы Девы и умалчивают об обстоятельствах, которые ее оправдывают». Римский канонист Паоло Понтано заявит, что этот документ составлен неполно, лживо и клеветнически. Даже Великий ин квизитор Франции Жан Брегаль отзовется о «Двенадцати статьях» как о плоде злого умысла и коварства.

Сей документ судьи разослали экспертам с просьбой дать заключение – можно ли на основании подобных обвинений вынести приговор по делу веры. Конечно, подавляющее большинство «экспертов» в этом нисколько не сомневались, а некоторые даже удивлялись, зачем собирали столько свидетельств, если одно желание навредить англичанам – уже прямо указывает на дьявольские козни.

Суд вступил в следующую стадию. Жанну начали уговаривать отречься от своих грехов. В это время она тяжело заболела. Естественная смерть «лотарингской ведьмы» в планы англичан никак не входила. Поэтому комендант Руана граф Уорвик приставил к ней лучших врачей. Они выходили Орлеанскую деву, продлив ей жизнь на месяц. В зале суда от нее опять потребовали отречения от грехов. «Мне нечего вам сказать. Когда я увижу костер, то и тогда повторю лишь то, что уже говорила», – таков был ответ Девы Жанны. То же она повторила 9 мая, когда ей показали орудия пыток. 23 мая в распоряжении трибунала было определение Парижского университета, совпадавшее с мнением большинства экспертов. Жанна опять отказалась отречься. Председатель трибунала объявил слушание дела оконченным. Вынесение приговора было назначено на следующий день.

Утром был разыгран очередной спектакль. Жанну вывезли на кладбище аббатства Сент-Уэн, где в присутствии массы горожан поставили на помост. Перед ней стояла тележка палача, проповедь жутким голосом начал читать пламенный оратор, специально приглашенный Кошоном странствующий священник Эрар. Глава руанского суда счел, что Жанна скорее послушает незнакомого священника, чем кого-либо из присутствовавших на заседаниях. Темой проповеди мэтр Эрар взял текст из Евангелия от Иоанна: «Лоза не может приносить плоды, если она отделена от виноградника». По его словам, Жанна своими действиями поставила себя вне церкви. Трижды Эрар просил Деву отречься от грехов, и трижды она отказывалась это сделать. Кошон начал зачитывать приговор. Согласно ему, церковь передавала осужденную в руки светской власти, что было равносильно смертному приговору, хотя священники и просили земных владык «обойтись без повреждения членов». Сожжение члены не повреждало, а уничтожало… Наконец Жанна прервала эту трагическую речь и закричала, что примет все, что постановили судьи и церковь. Тут же ее заставили произнести вслед за протоколом слова покаяния. Кошон поменял смертный, по сути, приговор на пожизненное заключение, церковное отлучение с «еретички» сняли. До сих пор не ясно, в чем именно покаялась народная героиня. Очевидцы на реабилитационном процессе вспоминали, что она произнесла не более шести строк, в то время как официальный документ с перечнем всяческих мерзостей и грехов, от которых отреклась Жанна, содержит полсотни строчек убористого шрифта. Снова уловка мэтра Кошона? Совершенно ясно только то, что девушка отреклась от голосов и обещала не носить больше мужской костюм.

Судилище, однако, на этом не закончилось. Англичане не собирались оставлять в живых символ всей борьбы французов. «Не тревожьтесь, сэр. Мы ее снова поймаем», – сказал Пьер Кошон Уорвику, и он знал, о чем говорил. Дело в том, что, если Жанна нарушила бы свои обещания, ее следовало практически немедленно казнить уже без проволочек. Сразу же после представления на кладбище Сент-Уэн началась следующая серия. Жанне обещали поместить ее в женскую тюрьму, но не выполнили обещание – отвезли на старое место в замок Бувре, опять заковали в кандалы, обрили голову, одели в женское платье. 28 мая Кошон уже обнаружил пленницу в мужском костюме. Этот эпизод по-разному толкуется историками. Одни считают, что епископ специально нарушил свое обещание, понимая, что гордая девушка обязательно выкинет что-нибудь в таком роде. Очень распространена версия, что Жанну вынудили переодеться охранники по наущению своих начальников. Они отобрали у нее женское платье, и ей для того, чтобы выйти и справить естественную нужду, пришлось одеть то, что солдаты подкинули. Принимая эту гипотезу, не все исследователи едины во мнении – был ли в курсе сам Кошон, не стало ли для него это неприятным сюрпризом. Кстати, сама Жанна вроде бы сказала епископу, что надела мужской костюм, потому что ее обманули. Более того, Дева усугубила свою вину, рассказав, что опять общалась со святыми, которые скорбят о ее предательстве, и добавив, что проклинает себя за отречение. Это был последний допрос Жанны д’Арк. Этим же вечером трибунал принял решение о передаче подсудимой светским властям. Кошон распорядился доставить Деву на площадь Старого рынка утром следующего дня.

На рассвете 30 мая 1431 года, в среду, за Жанной пришли. Она исповедалась и причастилась. По улицам ее везли в повозке, закрыв лицо специальным колпаком. На площади был сложен костер. Несколько сотен солдат городского гарнизона стояло между местом казни и толпой, английские власти приказали забить ставнями все окна, выходящие на площадь. Никола Миди прочел проповедь, а Кошон опять торжественно передал Жанну в руки светской власти: «…мы решаем и объявляем, что ты, Жанна, должна быть отторжена от единства церкви и отсечена от ее тела, как вредный член, могущий заразить другие члены, и что ты должна быть передана светской власти…» Рассказывали, что, прочтя приговор, Кошон прослезился. Возможно, так оно и было. Затем он опять официально попросил англичан избавить «преступницу» от смерти и повреждения членов и сошел с помоста. Жанну подвели теперь уже к королевскому судье. Тот должен был зачитать смертный приговор, но вместо этого, видя нетерпение англичан, махнул рукой палачу: «Исполняйте свой долг». Грубейшее нарушение процедуры! Жанна д’Арк так и не была приговорена к смерти никакой судебной инстанцией, но ее все же сожгли. Дощечка на столбе, к которому привязали девушку, гласила: «Жанна, называющая себя Девой, вероотступница, ведьма, окаянная богохульница, кровопийца, прислужница Сатаны, раскольница и еретичка». Костер горел около 16 часов. Палач по велению властей разгреб дрова и показал далеко стоящей толпе обугленные останки.

Вскоре англичане, Кошон и Парижский университет разослали во все концы сообщение о том, что та, кого французы называли Дева, мертва. Такие официальные извещения получил и папа римский, и император Священной Римской империи, и духовенство, дворянство и горожане оккупированных районов Франции. Как показывают некоторые источники, ни для кого не было секретом, почему на самом деле сожгли воительницу – англичане мстили ей за успехи на ратном поприще и хотели дискредитировать коронованного в Реймсе Карла VII.

Пепел и кости Жанны бросили в Сену. Рассказывали, что сердце Орлеанской девы не сгорело. Некий преданный сторонник Жанны якобы смог собрать на месте казни обугленные фрагменты ее тела и одежды, теперь хранящиеся в музее Жанны д’Арк в Шинонском замке. Ученые утверждают, что Деву сжигали трижды. На первом костре она умерла, задохнувшись от дыма. Позже было обнаружено, что ее внутренние органы остались целы, и для них был зажжен второй костер. Палачи хотели добиться, чтобы от Орлеанской девственницы не осталось ничего, кроме пепла, поэтому затем была проведена и третья кремация.

В начале 2006 года врачи больницы Раймона Пуанкаре во французском городе Гарш объявили о своем намерении исследовать предполагаемые останки Жанны. Исследование ДНК костных останков (считается, что это ребро) должно было занять около полугода, сообщил генетик Филипп Шарлье. «Мы не сможем сказать: “Да, это Жанна”, – пояснил он, – но сумеем понять, принадлежали ли эти фрагменты девятнадцатилетней женщине, сожженной в 1431 году». В декабре 2006 года от Шарлье поступило новое сообщение. Полученные данные, по словам доктора, не дают возможности дать четкий ответ, но «вероятность того, что речь идет о французской героине, уменьшается». «Эти останки не подвергались воздействию огня, и вещество черного цвета на фрагментах костей не является обугленными органическими веществами, оно имеет растительное или минеральное происхождение», – рассказал судме-дэксперт газете «La Republica». Кроме того, экспертиза подтвердила факт, установленный при исследовании останков Орлеанской девы в 1979 году: что часть костей принадлежит… коту! Но как раз это не удивляет исследователей. «По мнению некоторых историков, нахождение в кострищах котов или других животных, ассоциируемых с дьяволом, вполне возможно», – сказал Шарлье.

* * *

Это далеко не вся история «Жанны, называемой д’Арк». Дело в том, что Жанна продолжает жить тысячью различных жизней. В одних она погибает, в других спасается. В одних рождается в семье старосты, в других – в королевском дворце. Наш рассказ был бы неполным, если бы мы не коснулись хотя бы основных «альтернативных» гипотез о жизни и смерти Орлеанской девы.

В первую очередь речь пойдет о ее происхождении. Мы уже тем или иным образом затрагивали эту проблему. Итак, девушка в 17 лет отправляется к наместнику Вокулёра – многоопытному и сановитому Бодрикуру. Реакция того кажется естественной только вначале, когда он смеется над крестьянкой из Домреми. Но затем он снаряжает ее к королю. Причем до этого к нему прибывает гонец от самого монарха, и этот же гонец входит в первую свиту Жанны. Уже что-то не так. При дворе явно знают о новой пророчице. Еще до прибытия Жанны в Шинон Дюнуа сообщает жителям Орлеана, что им на помощь придет Лотарингская дева. Откуда такая уверенность и такая осведомленность?

Далее Жанна получает аудиенцию и за несколько минут добивается невиданного расположения короля. Она показывает совершенно неожиданные для пастушки умения – езда верхом, владение рыцарским оружием, знание этикета… Все это наводит на мысль, что никакая она не крестьянка, а принадлежит к дворянскому сословию. Об этом говорят и другие факты. Интимное обследование Жанны проводят самые родовитые дамы королевства, Жанна фамильярничает с герцогами, она получает собственный герб и рыцарские шпоры, она демонстрирует умение командовать. Она возглавляет французскую армию! А ведь в эпоху средних веков сословные различия куда важнее национальных интересов. Дворянин и разговаривать-то не всегда станет с тем, кто располагается ниже него по социальной лестнице. А тут объятия, коленопреклоненные просьбы, Жанну называют «моя госпожа», «могущественная дама» и т. п. Есть ряд других примечательных фактов. К примеру, уже после казни Жанны и возвращения Карла Орлеанского во Францию, он наградил Пьера дю Ли (бывшего Пьера д’Арка) орденом дикобраза, который по правилам мог быть вручен только представителю дворянского рода не менее чем в четвертом поколении.

Но на дворянстве Жанны сторонники неортодоксальной версии не останавливаются. Они разработали теорию «бастардизма» (от слова «бастард» – незаконнорожденный), согласно которой, Жанна – дочь Изабеллы Баварской и ее многолетнего любовника, брата Карла VI, Людовика Орлеанского.

Начиная с 1392 года у короля Карла VI периодически случалось помрачение рассудка. Он избивал королеву, позже просто перестал выносить даже ее вид. Одновременно он терял и влияние на ход событий и нити управления государством, которые перешли к его супруге. Изабелла сделала все, чтобы изолировать короля, все больше превращавшегося в марионетку. Кроме того, она вступила в интимные отношения со своим деверем – Людовиком, герцогом Орлеанским. Эта связь продолжалась много лет. По всей видимости, королева родила от любовника не одного ребенка. Вовсе не исключено, что одним из них был и будущий король Карл VII, появившийся на свет в 1402 году.

Согласно хроникам, 10 ноября 1407 года Изабелла родила ребенка, который умер буквально на следующий день – его только успели крестить. В одних книгах он именуется Филиппом, в других – Жанной. Рождение его произошло при загадочных обстоятельствах, королева разрешалась от беремени не в традиционном месте – замке Сен-Поль, где рождались другие, официально «законные» ее дети.

Во-первых, совершенно ясно, что этот ребенок не мог быть сыном давно уже безумного Карла. Скорее всего, отцом был как раз его брат. Но останков дитяти так и не нашли, через несколько дней Людовик «весело обедает» (так сказано у хрониста) со своей любовницей. Какое веселье, если только что умер ребенок? По мнению «бастардистов», этим ребенком и была Жанна, которая вовсе не умерла, а была отправлена к своим приемным родителям в Домреми.

Архиепископу Эмбрюонскому Жаку Желю принадлежит сочинение под названием «Орлеанская дева». Оно, судя по всему, было написано до того, как Жанна отправилась на освобождение Орлеана. Может быть, спрашивают скептически настроенные историки, в прозвище отмечена не особая роль Девы в освобождении города на Луаре, а принадлежность Жанны к Орлеанском дому? Ведь и граф Дюнуа именовал себя Бастардом Орлеанским до того, как возглавил оборону этого города.

Французский историк Э. Шнайдер в 1952 году издал книгу «Жанна д’Арк, ее лилии, легенда и история», в которой доказывал королевское происхождение главной героини книги. Любопытно, что Шнайдер был истовым католиком, личным другом римского папы, почетным гражданином Ватикана. В письмах к своим коллегам он утверждал, что в ватиканских архивах видел документы, прямо указывающие на то, что Жанна была дочерью Изабо Баварской и Луи Орлеанского. Однако друзья-священники якобы очень просили Шнайдера не использовать в своей работе эти документы. А были это протоколы показаний, которые давали судьи из Руана перед лицом папы, когда были специально для этого вызваны в Рим. Итак, Жанна, по убеждению Шнайдера, абсолютно точно принцесса крови.

Не поэтому ли Жанна отказывалась называть себя фамилией д’Арк? Не поэтому ли не было принято называть мать Жанны Изабеллой, а предпочитали именовать ее простонародным Забийеттой? А непременное желание освободить находившегося в английском плену Карла Орлеанского? А цвета одежды? А меч на гербе, напоминающий традиционную геральдическую полосу незаконнорожденности? Да и особое отношение двора к предполагаемой принцессе крови становится более понятным, и фраза Жанны при первой встрече с д’Алансоном – «Королевская кровь собирается».

Хорошо также объясняется этой версией ответ Жанны при прибытии в Шинон на вопрос, сколько ей лет. «Трижды семь», – ответила Дева. Напомним, что дело было в 1429 году. Официальный год рождения Жанны, 1412-й, никак не получается. Любопытны также показания разных ее друзей и знакомых на реабилитационном процессе. Люди, которые должны были лучше всех знать все подробности биографии своей подруги и родственницы, не могли твердо ответить на простейшие вопросы: где она родилась, сколько ей было лет…

Некоторые ученые утверждают, что видения Жанны являются следствием наследственной болезни. Они указывают на то, что галлюцинациями страдали и жена короля Карла V Мудрого Жанна Бургундская, и Луи Орлеанский.

Совсем в другом свете видится нам и Руанский процесс. Выходит, что судили сестру французского короля, тетку малолетнего английского короля (напомним, что его мать Екатерина – дочь Изабо), сестру Карла Орлеанского, тетку Жана д’Алансона, свояченицу Филиппа Бургундского… Не слишком ли много влиятельных родственников, которые не должны были допустить казни Жанны Орлеанской?

Так мы переходим ко второму блоку версий, которые касаются уже смерти Жанны. Слухи о том, что она не умерла, поползли по стране сразу после вести о руанском костре. Вот лишь некоторые цитаты из трудов XVI века. В «Бретонской хронике» (1540) сказано: «Дева была сожжена в Руане или была осуждена на это». С. Шампье в «Корбале для дам» (1503) пишет, что Дева, по мнению англичан, была сожжена в Руане, но французы это отрицают. В поэме Ж. Шатлена «Воспоминания о чудесных приключениях нашего времени» говорится: «Хотя, к великому горю французов, Дева была сожжена в Руане, она, как стало известно, потом воскресла».

Историки же находят для таких утверждений свои основания. Во-первых, не осталось никаких документов, в которых Жанне выносился бы приговор, но и никаких документов о подготовке казни чисто хозяйственного характера – подготовка дров, оплата палачу и т. п. Сам палач Жофруа Тераж якобы не узнал Жанну, которую хорошо знал в лицо. Люди, как уже было сказано, стояли очень далеко от помоста, по показанным останкам определить личность казненной не представлялось возможным, солдаты не пускали ближе, ставни в домах забиты, тело брошено в реку… На голове у привезенной на казнь женщины колпак, закрывающий все лицо. Похоже на инсценировку? Возможно. Примечатален тот факт, что перед казнью Жанну не соборовали. А ведь от этой процедуры в XIV и XV веках были избавлены только дети и те, кто вел праведную жизнь. Судьи не считали Деву ребенком и уж точно не могли официально признать, что она вела праведную жизнь. Не следует ли отсюда вывод, что ее попросту не собирались казнить, а потому и не соборовали?

Кто мог бы спасти Жанну д’Арк? На этот вопрос можно дать разные ответы. Жиль де Рэ, Карл VII, даже сам герцог Бедфорд. Два французских историка в середине прошлого века якобы обнаружили остатки подземного хода, который вел из камеры в руанский дворец регента. Дело в том, что жена герцога Анна Бургундская симпатизировала пленнице, ратовала за облегчение ее тюремной участи, подарила ей женское платье, сшитое по мерке. Могли быть свои интересы и у графа Уорика, чей родственник Тальбот находился в плену, а Карл якобы грозил ему отомстить, если с Жанной что-то случится. Как тогда понимать слова, брошенные после последнего допроса Кошоном Уорику: «Не беспокойтесь, с ней покончено»?

Но если Жанне д’Арк удалось спастить, куда она делась после этого? И здесь имеем пеструю картину версий. Укрылась в замке Филиппа Доброго, нашла приют в Риме, «работала» францисканским агентом. Исследователи обратили внимание на замок Бувре, в котором содержалась Жанна во время процесса. Внутри главной башни этого замка, по сообщениям некоторых исследователей, открывается колодец. Он сообщался с подземным ходом, который вел в так называемую башню «К полям», развалины которой еще в конце XX века можно было увидеть в одном из домов по улице Жанны д’Арк. Во время Второй мировой войны этот самый подземный ход использовало в своих целях руанское гестапо. Возможно, по нему вывели накануне «казни» и Орлеанскую деву.

Через четыре года после того, как костер в Руане сжег женщину, называемую Жанной Девственницей, другая женщина появилась в Лотарингии. Ее некоторые хронисты также называют Жанной. В «Летописи», написанной в начале XVI века неким Филиппом де Виньёлем из Меца, написано: «В воскресенье, в 20-й день мая 1436 года, девица, именовавшая себя Клод, одетая по-женски, была явлена как Жанна Девственница, и найдена она была в некоем месте подле Меца… и были там два брата названной Жанны, каковые удостоверили, что то была она». О том же говорит относящаяся к тому же времени «Мецкая летопись настоятеля собора Святого Тибо». Признали в женщине Жанну и глава старшин Меца, и губернатор этого города. Само появление именно в это время самозванки или истинной Жанны в Лотарингии, вероятно, не случайно. То был год, когда королевские войска, возглавляемые бывшим соратником Орлеанской девы де Ксентраем, собирались воевать за лотарингские земли со ставленником бургундского герцога. Не исключено, что маршалы попытались разыграть ту же карту, которая сыграла в Орлеане – поставить во главе армии Деву-воительницу. В дальнейшем, возможно, именно эта женщина стала знаменитой Дамой де Армуаз.

Супруга Робера де Армуаза сеньора де Тишемон, Жанна де Армуаз, еще до свадьбы пыталась вмешиваться в политические интриги в Германии, где она проживала в городе Кельн. По соообщению хрониста Жана Нидера, написавшего труд «Формикариус» в 1437 году, Жанна встала на сторону одного из двух претендентов на пост архиепископа в Трире. Впрочем, ей пришлось довольно быстро покинуть Кельн и перебраться в Арлон в Люксембурге, к одной из своих покровительниц. Дело в том, что ее активное вмешательство в политику вызвало раздражение германской инквизиции, которая готова была признать в ней Орлеанскую деву… чтобы отправить на костер как еретичку, что решил еще суд в Руане.

Из Арлона Жанна направилась в Мец, где вышла замуж за Робера де Армуаза, кстати, кузена уже зна комого нам Робера де Бодрикура, который был близко знаком с Орлеанской девой и помог ей в свое время добраться до места, где находился двор Карла VII. Некоторое время Жанна де Армуаз довольно активно вела себя на политической арене во Франции, выдавая себя за Деву Жанну. Разнообразные летописи и документы позволяют сторонникам версии о тождественности Жанны д’Арк и Жанны де Армуаз утверждать, что последняя, пользуясь заработанным в свое время авторитетом, возглавляла войска под Ла-Рошелью, Бордо, Байонной. Более чем любопытно, что она вошла в переписку и встретилась со своими «братьями», которые признали в ней сестру. Еще более любопытно, что в Орлеане, где многие прекрасно помнили свою спасительницу, в 1439 году госпожу де Армуаз встречали с соответствующими почестями. Жану дю Ли муниципалитет выплатил некоторую сумму за связь, которую он осуществлял между городом и своей сестрой уже после 1431 года, а Изабелла Роме от этого же муниципалитета получала сначала пенсию, как «мать Девы Жанны», но только с 1449 года – как мать «покойной Девы Жанны». (А именно в этом году умерла Жанна де Армуаз.)

Дама де Армуаз встречалась и с Жилем де Рэ, который даже поручил ей командовать войсками на севере от Пуату. Так же тепло, как и в Орлеане, ее приняли в Туре. Королевский камергер Гийом Гуфье утверждал, что в одном и садов Орлеана в сентябре 1439 года даже состоялась встреча Жанны де Армуаз с королем Карлом VII, который также якобы признал в ней Жанну д’Арк. Правда, эти слова камергера Карла нам известны на основе гораздо более позднего (1516 год) свидетельства.

А вот по дороге в Париж ее арестовали, поставили в столице к позорному столбу и вынудили признать, что она лже-Жанна: в свое время участвовала в боях, переодевшись солдатом, тогда у нее якобы и появилась мысль о том, чтобы выдать себя за Орлеанскую деву. Существует легенда, что в наказание за совершенный обман Робер де Армуаз посадил жену в сумасшедший дом. Но нынешние де Армуазы утверждают, что Робер никогда бы не женился на женщине, не убедившись в том, что она та, за кого себя выдает. Они продолжают чтить Жанну как самую славную из предков. Об уверенности Робера в том, что его супруга – Дева Жанна, свидетельствуют и два герба, сохранившихся на стене главного зала замка Жолни, в Мерт-и-Мозеле. Построенный примерно в 900 году, замок Жолни перешел в 135 7 году в собственность к графам Армуазским. В 1436 году, женившись на Жанне, Робер Армуазский его перестроил и значительно расширил. Тогда-то, судя по всему, и произошло объединение короны и герба графов Армуазских с короной и гербом Жанны.

Атака. Миниатюра времен Столетней войны

Интересно, что даже полное портретное сходство не обеспечивало де Армуаз легкого обмана. У подлинной Орлеанской девы были особые приметы – красное родимое пятнышко за ухом и ряд характерных шрамов на теле, полученных в баталиях.

Обобщая все доводы, французский историк Жан Гримо, автор книги «Была ли сожжена Жанна д’Арк», пишет: «Отношение Робера Армуазского и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Ли, посланникам графини Армуазской, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана – все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну Армуазскую самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги – все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности».

Впрочем, скептически настроенные коллеги Гримо постарались сделать все, чтобы не оставить от его теории камня на камне. И надо сказать, они добились на этом поприще больших успехов. Удары наносили статьи М. Гарсона, Р. П. Донкера, Ф. Эрланже, Ш. Самарана и Р. Перну. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является главным свидетельством в ее защиту. Она была найдена в 164 году священником Жеромом Винье, он списал отдельные страницы этой рукописи и заверил их у нотариуса. Через 40 лет эта копия была опубликована его братом. Однако существует и другой вариант этой же летописи. В свое время настоятель внес в рукопись поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции…» – он написал: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом – людей весьма знатных». Остается только доказать, что это признание не является позднейшей вставкой, сделанной другим автором или переписчиком.

Одновременно с первой копией брат Жерома Винье опубликовал и брачный контракт Жанны и Робера де Армуаз, в котором новобрачная названа Жанной Девственницей. Скептики считают этот контракт фальшивкой, больше его никто и никогда не видел. Впрочем, в 1920 году профессор Альбер Байё созвал группу журналистов, чтобы поведать им о сделанном незадолго до этого открытии. Оказывается, в 1907 году во Френан-Вуавр он держал в руках брачный контракт Робера де Армуаза и Жанны Девственницы. Подпись невесты была совершенно такой же, как та, что находится на письме Жанны жителям Реймса от 16 марта 1430 года. К несчастью, подтвердить или опровергнуть эту информацию уже не представлялось возможным, поскольку в результате артобстрелов деревня Френан-Вуавр в Первую мировую войну была полностью разрушена, и все нотариальные архивы исчезли. Это, по мнению сторонников традиционной версии, является лишним доказательством того, что доводы в пользу «воскрешения» Девы – фальсификация и блеф.

Что же касается признаний, то критики вспоминают, что во многих подобных случаях самозванцев встречали с распростертыми объятиями. Так было со лжеуорвиками, лжедмитриями, лжелюдовиками XVII. «Суеверный народ, – утверждает Морис Гарсон, – не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти». О братьях же Жанны писал Анатоль Франс: «Они верили в это, потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один факт. Спустя шестнадцать лет, в 1452 году, объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д’Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, призванный быть свидетелем по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычайно сговорчивы, тем более что за это, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром».

То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д’Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать. Первое дошедшее до нас упоминание о жизни Изабеллы Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 года – то есть спустя год после визита графини Армуазской.

Объяснить ослепление жителей Орлеана тоже можно – на примере другого массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 году в Генте объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников», и никто так никогда и не узнал, кто же она была на самом деле: то ли расстриженная монахиня из Кельна, то ли знатная дама при австрийском дворе. Во всяком случае она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гийеньского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения».

Доверяют скептики и признаниям, сделанным Дамой де Армуаз, когда ее арестовали в Париже. Из сообщений такого документа, как «Парижский обыватель», известно, что в августе 1440 года эта женщина в присутствии судебных властей громко и четко призналась, что выдавала себя за Жанну д’Арк, что она не Дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двоих сыновей и что теперь глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Затем самозванка рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца и потом отправилась в Рим вымаливать прощение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Вернувшись в Париж, она не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами.

Историк Леруа де Ламарш обнаружил в Национальном архиве документ, который свидетельствует, что в 1457 году король Рене вручил письменное помилование некой авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от извечных врагов королевства».

Лже-Жанны появлялись и до Дамы де Армуаз, и после. Одна, как уже было сказано, в 1452 году в Анжу, признанная двумя кузенами Орлеанской девы, другая – несколькими годами позже. Это была некая Фрерон из городка поблизости от Мана. Обеих быстро разоблачили. По всей видимости, одна из самозванок выдавала себя и за Жанну де Армуаз.

Мы, наверное, никогда не узнаем, сожгли ли Девственницу на костре в Руане или то была какая-то уж точно ни в чем не повинная женщина. Что же касается происхождения, то, конечно, не стоит думать, что сторонникам традиционной версии нечего ответить своим оппонентам. И возраст Жанна д’Арк называла на самом деле разный и, судя по всему, как и многие крестьяне того времени, просто его не знала. И сама по себе сложнейшая операция по перевозке очередного незаконнорожденного ребенка подальше от Парижа в места, граничащие с враждебными Людовику Орлеанскому бургундцами, кажется нелепой. Это все для того, чтобы Дева пришла именно «из Лотарингии»? Таких легенд много, половину из них пускают в народ сами провластные идеологи. Владение копьем и мечом? Утка хронистов плюс возможность обучиться этому искусству у местных ополченцев в неспокойном Домреми. Манеры? Еще одна утка. Узнавание Карла в Шиноне? Возможно, Жанне просто описали короля до этого. Да, не исключено, что Иоланта Арагонская ухватилась за идею встряхнуть французское войско таким необычным способом. В то время религиозное воодушевление имело огромное значение, люди хотели верить и верили в чудеса. Узнав о необычайной харизме лотарингской прорицательницы, например от Робера де Бодрикура, видевшего, какое влияние оказывает «одержимая» на население Вокулёра и окрестностей, теща дофина могла решиться на такой смелый шаг, дав Жанне беспрецедентные полномочия, но все же окружив ее самыми способными военачальниками и контролируя каждый ее поступок. Почести, оказываемые Жанне? Но речь ведь шла не об обычной крестьянке, а о полусвятой, к которой благоволит королевская семья. Вспомним, как много позволяли представители самых древних родов, самых славных фамилий шутам, любовникам, парикмахерам, личным врачам самодержцев.

Существует гипотеза, что возвышению Жанны способствовал и так называемый Третий францисканский орден. Эта влиятельная организация плела интриги и установила связи со многими сильными мира сего. Во времена Жанны францисканцы во Франции стремились представить себя покровителями «простых людей». Закулисному влиянию ордена приписываются и поступки военачальников, и многие повороты английской политики.

* * *

Снятие осады Орлеана оказалось переломным моментом в ходе всей Столетней войны. Жанна д’Арк не увидела конец английского владычества своими глазами, но, несомненно, приблизила его.

Стремясь восстановить моральный паритет, кардинал Винчестерский собственноручно короновал своего племянника двойной короной Англии и Франции в Париже в декабре 1431 года. Но мало кто воспринял эту церемонию всерьез. Даже герцог Бургундский отклонил предложение присутствовать на коронации Генриха VI, ограничившись сдержанным и официальным поздравлением, переданным через послов. В самой державе Филиппа Доброго было неспокойно. Города Фландрии и Бургундии отказывались оплачивать военные мероприятия герцога. Льеж восстал. Другие города были готовы последовать его примеру. В начале 1430-х годов резко ухудшились внешнеполитические позиции герцогства: Карл VII заключил союз с германским императором Сигизмундом, который был встревожен распространением бургундского влияния на нижненемецкие земли. Все это заставило герцога Бургундского сменить лагерь. 21 сентября 143 года Филипп Добрый подписал в Appace мирный договор с представителями Карла VII. Бургундия выходила из войны и обещала Франции дружественный нейтралитет. Филипп удерживал за собой Пикардию и Артуа, Карл уступал ему графства Маконэ и Оксеруа, а также несколько городов в Шампани. Мир с Бургундией развязал Франции руки для борьбы с главным противником.

13 апреля 1436 года французская армия освободила Париж. Сбылись слова Жанны, сказанные на суде: «Не пройдет и семи лет, как англичане потеряют свой самый ценный залог во Франции». Кошон бежал из столицы в Нормандию, где и умер шесть лет спустя. Еще ранее (в 143 году) умер герцог Бедфорд. Изгнание англичан происходило медленно, но неотвратимо. Французское правительство упорядочило государственные финансы и произвело военную реформу. В конце 40-х годов был освобожден Иль-де-Франс, французы вступили в Нормандию. В 1449 году они полностью заняли эту область, наместником которой стал граф Дюнуа. Одновременно на юге страны развернулись операции по освобождению Гиени. Здесь англичане оказали особенно упорное сопротивление, так как им грозила потеря земель, которыми они владели почти три столетия. Первоначальный успех французов, занявших летом 1450 года Байонну и Бордо, оказался непрочным: в октябре 1452 года у стен Бордо высадилось семитысячное английское войско, и столица Гиени была вновь потеряна французами. Впрочем, ненадолго. 17 июля 1453 года у городка Кастийон-сюр-Дордонь произошло сражение, в котором англичане потерпели сокрушительное поражение. Это была последняя битва Столетней войны. 19 октября авангард французской армии вступил в Бордо.

Следует рассмотреть еще одни события конечной стадии Столетней войны. В 1440 году после 2 – летнего пребывания в плену во Францию вернулся сын Луи Орлеанского, Карл Орлеанский, которого собиралась освободить Жанна. Хроники свидетельствуют, что в отношениях между герцогом и Карлом VII всегда была враждебность. В том же году взбунтовалась знать. Движение получило наименование «Прагерия». Его возглавлял Жан, герцог Алансонский, участвовал в Прагерии и Жан Дюнуа. Причиной бунта могло быть как раз возвращение герцога Орлеанского. Дело в том, что будь Карл VII незаконнорожденным сыном, на престол мог претендовать Карл Орлеанский – законный сын Луи Орлеанского и его жены. В 1464 году в Туре Карл Орлеанский опять восстал против короля Франции – на этот раз против Людовика XI, а в следующем году герцог Орлеанский примкнул к антикоролевской Лиге общественного блага вместе с будущим герцогом Бургундским Карлом Смелым. Претензии Карла Орлеанского могут рассматриваться как причины появления на исторической арене Жанны, одной из декларируемых целей которой было освобождение его из плена. Но с другой стороны, та же Жанна короновала человека, бывшего препятствием для герцога Орлеанского в осуществлении его целей.

Только в самом конце войны Карл VII решил воздать должное той, кто посадил его на трон. Сразу после ее казни он сделать этого не хотел. Во-первых, это было бы воспринято как недружелюбный жест по отношению к герцогу Бургундскому, с которым как раз шли важные переговоры. Во-вторых, тогда Карлу еще нужен был Парижский университет для будущего идеологического оформления собственного прихода к власти. Гораздо позже он лишит Сорбонну влияния.

В 1450 году Карл VII дал поручение произвести предварительное расследование обстоятельств суда над Жанной. Так начался реабилитационный процесс. Им руководил профессор того самого Парижского университета, который поддержал приговор руанского суда, Гийом Буйе. Кассация решения церковного суда в Руане была возложена на римскую курию. В какой-то момент дело застопорилось из-за ухудшения отношений между Карлом и Папой Римским Николаем V. Папа был недоволен Буржской прагматической санкцией 1438 года, которая ограничивала права его представителей на территории королевства. Весной 1455 года Николай V умер, а на его место благодаря поддержке французских кардиналов стал испанец Альфонсо Борджиа под именем Каликст III. Он тут же дал указание продолжить оправдательный процесс.

Король хотел очиститься от обвинений в связях с колдуньей, из рук которой он и получил свою корону. Истицей по делу формально выступила Изабелла Роме, сам король не пожелал им стать. Кстати, именно в ее прошении Жанна едва ли не впервые названа Жанной д’Арк. Поиск свидетелей был непростым делом. Кошон умер, доминиканцы объявили, что не знают, где находится монах их ордена инквизитор Жан Ле-метр. Однако более десяти человек, входивших в состав руанского суда, все же нашлись. Процесс в том или ином виде продолжался шесть лет, были опрошены сотни свидетелей, в том числе непосредственные участники Руанского процесса, которые из кожи вон лезли, чтобы помочь реабилитации бывшей обвиняемой. Всплыли все нарушения процессуальных норм в Руане, вся ложь, которую вписывали в протоколы, все издевательства и ловушки, устроенные для Жанны. Больше всего шишек досталось уже покойному к тому времени Кошону. Свои заключения давали юристы и теологи. Любопытно, что Изабелла Роме в качестве свидетеля приглашена не была, что заставляет еще раз задуматься об истинном происхождении Жанны д’Арк. Зато выступали другие люди, знавшие Жанну с детства. Вероятно, тогда уже и создавалась легенда о бедной пастушке. Академик Л. Бертран говорит о «пресной поэтизации» детства народной героини. «В ходе оправдательного процесса показания свидетелей выглядели так, как будто они подчинялись общему указанию…» – пишет этот историк. Показателен и тот факт, что следователи вовсе не рассматривали период деятельности Жанны между коронацией в Реймсе и судом в Руане. Совершенно очевидно, что освещение подробностей штурма Парижа и пленения Жанны при Компьене не входили в планы короля, чья роль в этих событиях выглядела крайне неблаговидно. Избежали ответственности и живые на тот момент руанские судьи, и парижские богословы, которые теперь были лояльны к французскому монарху.

7 июля 1456 года в том же руанском дворце, где в свое время заседал трибунал Кошона, председатель нового трибунала зачитал приговор, в котором перечислил злоупотребления суда 1431 года и отметил, что «названное дело запятнано клеветой, беззаконием, противоречиями и явными ошибками правового и фактического характера». Жанна и ее родные объявлялись очищенными от пятна бесчестия.

* * *

Орлеанская дева проживает еще одну историю – теперь уже на театральных подмостках и страницах книг. В значительной степени представления современников об этой фигуре строятся именно на сведениях, полученных из произведений искусства, более чем на информации из научных книг – которых тоже немало.

Только во время правления Карла VII и его преемника, то есть за полстолетия, историю Жанны д’Арк изложили 22 французских, 8 бургундских и 14 иностранных хронистов. К ним следует добавить 9 поэтов, которые в XV веке воспели подвиг Девы Франции. Книги о ней появлялись и в XVI, и в XVII веках. В частности, в Орлеане.

Впервые Жанна стала героиней театральной постановки в 143 году в упоминавшейся уже «Мистерии об осаде Орлеана». В этом произведении насчитывается 20 29 стихов и более ста действующих лиц, в том числе, сама Жанна д’Арк, Богородица, Бог, святой Михаил, а также святые Эверт и Эньян – покровители города. «Мистерия» появилась еще во время реабилитационного процесса и, возможно, принадлежит перу Жака Милле. Она неоднократно ставилась в Орлеане.

В конце XVI века иезуит Фронтон де Дюк написал пьесу «Трагическая история девственницы из Домреми» и посвятил ее королеве Луизе Водемонской, супруге Генриха III, прибывшей в Лотарингию на воды Пломбьера. Эта пьеса была сыграна 7 сентября 1580 года для Карла III Великого, герцога Лотарингского.

В 1570 году Жирар дю Айан издал работу «О состоянии дел Франции», которая являлась одной из первых национальных историй страны. Дю Айан подвергал сомнению чудодейственный аспект миссии Жанны д’Арк и повторял слухи, по которым Жанна была любовницей либо Дюнуа, либо Бодрикура. Естественно, большинство соотечественников этого автора не соглашались с ним. Зато, по понятным причинам, полностью разделяли его негативное отношение англичане. В знаменитой драме гениального Шекспира «Генрих VI», написанной между 1592 и 1594 годами, Жанна – ведьма и распутница, проклятая своим родным отцом и справедливо возведенная на костер.

В разгар религиозных войн во Франции во второй половине XVI века Жанну д’Арк считали некоей покровительницей католиков в борьбе против протестантов. На исходе века она стала очень популярной героиней спектаклей.

Романтическая героиня, пример для добродетельных женщин – такова Дева в произведениях французских литераторов XVII века. Если в XVI веке было написано две пьесы о Жанне д’Арк, то в XVII – три, но ставили их гораздо чаще: «Трагедия Жанны д’Арк» Вирея де Гравье шла в Руане в 1600 году, затем в 1603 году в театре Марэ, в 1611 году в резиденции герцога Бургундского. Текст этой стихотворной драмы переиздавали в Руане и в Труа по крайней мере восемь раз. Между тем трагедия состоит из пяти актов, снабжена длинными и скучными монологами, в ней нет ни доли правды. Например, главная героиня рождается в деревне Эперне…

В 1642 году в театре Марэ играли «Орлеанскую деву», трагедию Ла Менардьера, который, надо сказать, был личным врагом брата короля Людовика XIII, т. е. Орлеанского дома. Автор соблюдает правила трех единств; действие происходит в день смерти Жанны. Сюжет – чистая выдумка. Жанна влюбляется в Уорвика. Супруга последнего становится, естественно, безжалостной соперницей девы-воительницы. Именно она при пособничестве епископа Бове, названного здесь Каншоном, старается ускорить казнь пленницы, Уорвик готовит побег, но Жанна отказывается и погибает… Пьеса не имела успеха, но вызвала скандал. Мадемуазель де Скюдери встала на защиту чести Девы, она организовала своего рода литературный турнир, на котором прославляли спасительницу Франции.

Век Просвещения дополнил историю Жанны враждебно настроенными сочинениями рационалистов, атаковавшими церковь. Вольтер в знаменитой «Орлеанской деве» изобразил средние века как коррумпированную, варварскую, невежественную эпоху, он видел в Жанне лишь орудие политической игры. Бернарден де Сен-Пьер в «Истории человеческой природы» писал: «Смерть Жанны д’Арк произвела бы еще большее впечатление, если бы гениальный человек решился устранить всю нелепицу об этой достойной и несчастной девушке, в честь которой в Греции возвели бы храмы».

Образ Жанны д’Арк явно не вполне устраивал идеологов революции; в 1793 году праздники в ее честь были запрещены, а статуи переплавлены. Но вскоре она опять заняла почетное место в пантеоне национальных героев. В 1801 году свою трагедию «Орлеанская дева», в которой прославляется подвиг Жанны, издал Шиллер. Он хотел дать ответ Вольтеру: «О Дева… насмешка тебя втоптала в грязь… но не бойся. Есть еще прекрасные души, которых воспламеняет все великое…» Шиллер не заботится об исторической правде и заставляет Жанну влюбиться в английского солдата и покровительствовать любви Агнессы Сорель к королю (между прочим, Агнессе в 1429 году было семь лет). У немецкого романтика Жанна непосредственно от всемогущего и воинственного Бога получает власть над оружием и волшебный шлем при непременном условии никогда не грешить. Этот шлем потеряет свою силу, как только она влюбится. Шиллер отказался и от процесса, и от костра – Дева, захваченная в плен, чудом освобождается от цепей и возвращается, чтобы умереть в торжественной обстановке в присутствии короля и всего двора.

В это же время Наполеон Бонапарт вновь разрешил празднования в честь Жанны д’Арк в Орлеане. «Знаменитая Жанна д’Арк, – возвестил он, – доказала, что французский гений может творить чудеса, когда независимость в опасности». Тридцать четыре пьесы о Жанне д’Арк появилось в период с начала XIX века и до 1870-х годов и сорок восемь – в последнее тридцатилетие века. В одной из постановок героиню сыграла неподражаемая Сара Бернар. В XIX и XX веках Жанне посвятили свои произведения лучшие мастера: Марк Твен, Поль Гоген, Шарль Гуно, Петр Чайковский, Анатоль Франс, Бернард Шоу, Жан Ануй.

В начале XIX века Пьер Каз впервые выдвинул версию о том, что Жанна – побочная дочь Изабеллы Баварской. После оккупации антинаполеоновской коалицией Лотарингии в 181 году одно имя Девы вызывало всплеск энтузиазма у французов. Муниципальный совет Орлеана наградил золотой медалью людей, сохранивших дом, где она родилась, Людовик XVIII выдал кредиты, необходимые для возведения памятника в Домреми. Образ Девы использовался сторонниками монархии. Мишле, опубликовавший в 1833–1844 годах шесть первых томов «Истории Франции», описал Жанну как символ национального духа французского народа: «Она так любила Францию! И Франция, растроганная, сама полюбила себя». Ее считали «своей» как республиканцы, так и их противники. В частности, духовенство, которое активно начало разрабатывать тему возможной канонизации героини. В конце XIX века между левыми и правыми во Франции разгорелась нешуточная борьба за то, чьим кумиром будет Жанна. О ней вспоминали в связи с идеями реванша после того, как восток Франции в результате войны 1870–1871 годов оказался в руках немцев.

В XX веке наряду с официальными панегириками выросло число публикаций, которые ставят все новые и новые вопросы о жизни и деятельности Жанны. Выдвигаются все новые версии, основные из которых изложены и в нашем очерке.

Читателю, вероятно, будет небезынтересно узнать, что одну из версий о происхождении и судьбе Жанны выдвинул украинский антрополог С. Горбенко. Он уверен, что настоящее имя Орлеанской девы – Маргарита де Шампдивер. Исследуя останки в саркофаге собора Нотр-Дам де Клери Сан-Андре неподалеку от Орлеана, Горбенко обнаружил, что женский череп, хранившийся вместе с черепом короля, принадлежал не королеве Шарлотте, умершей в 38 лет, а совсем другой женщине, которой было не менее 57 лет. Ученый пришел к выводу, что перед ним – останки Жанны д’Арк, которая в действительности была незаконнорожденной принцессой дома Валуа. Ее отец – король Карл VI, а мать – его многолетняя любовница Одетта де Шампдивер.

Возможно, очень близко подошел к разгадке тайны Жанны д’Арк известный философ и историк Роже Каратини. В его сравнительно недавно изданной монографии «Жанна д’Арк: от Домреми до Орлеана» утверждается, что Жанна была душевнобольной девушкой, которую ловко использовали в собственных целях политики и высшие военные чины, стремившиеся пробудить в душах французов ненависть к Англии. Все сражения, якобы выигранные французами под водительством Жанны, были мелкими стычками, и, кроме того, как считает Р. Каратини, сама дева не участвовала ни в одном из них и ни разу в жизни не обнажала меч. Она была лишь своеобразным живым талисманом французской армии.

Споры не прекращаются, регулярно сообщается о новых документах, «подтверждающих» вторую жизнь Жанны после казни, ее королевское происхождение и т. д. Историк М. Лами в конце XX века писал, что дебаты приобрели резкий характер и «нужно признать, что представители разных точек зрения часто осыпали друг друга оскорблениями».

Житие святой Жанны легло в основу шестнадцати кинокартин, первая из которых была снята во Франции еще в 1898 году, а самой известной является лента Люка Бессона. Она – главная национальная героиня Франции, символ ее борьбы за независимость, символ рождения французской нации. Ежегодно, 8 мая, в день победы под Орлеаном, в стране отмечается День Жанны д’Арк. центром празднования является, конечно, город на Луаре. церковь же почти век назад канонизировала Орлеанскую деву под именем святой Иоанны. Это произошло в 1920 году по указу папы Бенедикта XV и при активном финансовом участии французского правительства.

Секреты Леонардо

Секреты Леонардо

Подобно тому как хорошо прожитый день приносит счастливый сон, так и хорошо прожитая жизнь влечет за собой счастливую смерть.

Леонардо да Винчи

Леонардо да Винчи… Таинственный гений, о котором нам так мало известно. Исследователи теряют покой из-за улыбки Джоконды. В своих прозрениях Леонардо опередил науку на много столетий. И лишь сейчас мы можем по достоинству оценить множество его идей и попытаться проникнуть за завесу тумана – «сфумато» (той «туманной» техники живописи, которую придумал Леонардо и которую до сих пор никому не удалось повторить), чтобы осознать всю многогранность этого уникального таланта.

В одном из каменных домов городка Винчи, расположенного в горах Тосканы, 1 апреля 1452 года родился, пожалуй, самый прославленный гений Возрождения (а может, и всех времен) – Леонардо. Исследователь загадочных явлений, создатель тревожащих воображение улыбок, в которых кроется бесконечная глубина, рук, указывающих в неизвестность, он казался современникам волшебником.

Загадка Леонардо начинается с его рождения. Он был незаконнорожденным сыном женщины, о которой почти ничего не известно. Мы не знаем ни ее фамилии, ни возраста, ни внешности, не знаем, была ли она умна или глупа, училась ли чему-либо или нет… Биографы Леонардо называют ее молодой крестьянкой. У нас нет причин не верить им. Правда, легенды, которые рассказывают в городе Винчи о своем знаменитом земляке, гласит, что матерью Леонардо была хозяйка таверны красавица Катерина.

Об отце Леонардо, Пьеро да Винчи, известно гораздо больше, но тоже недостаточно. Он был нотариусом и происходил из семьи, которая обосновалась в Винчи в XIII столетии. Четыре поколения его предков также были нотариусами, достаточно предприимчивыми, чтобы стать землевладельцами и войти в число состоятельных горожан, носящих титул «сеньор», который по наследству перешел и к отцу Леонардо.

Мессир Пьеро, которому на момент рождения сына было около двадцати пяти, обладал впечатляющими «мужскими достоинствами»: дожив до семидесяти семи лет, он четыре раза состоял в браке, трех своих жен успел похоронить, был отцом двенадцати детей, причем последний ребенок появился на свет, когда Пьеро да Винчи было семьдесят пять. По всей видимости, в нотариальной практике он также добился существенных успехов: когда ему было уже за тридцать, он переехал во Флоренцию и основал там свое дело. Его уважали, особенно в среде аристократии.

В эпоху Возрождения к незаконнорожденным детям относились достаточно спокойно. Часто виновники их появления на свет признавали свое отцовство, давали детям хорошее образование, герб, завещали имущество.

Известно, что «непогрешимый» папа Александр VI Борджиа качал на своих святейших коленях четырех собственных детей. Не отказался от сына и первенца и господин Пьеро – маленький Леонардо был признан своим отцом и крещен в его присутствии. Однако в дом отца он был взят далеко не сразу. Вскоре после рождения его вместе с матерью отправили в деревню Анхиано, расположенную недалеко от Винчи, и где мальчик оставался около четырех лет, в течение которых мессир Пьеро успел в первый раз жениться – на шестнадцатилетней девушке, занимавшей на социальной лестнице более высокую ступень, чем мать Леонардо.

Но, увы, надеждам на быстрое появление сына и наследника не суждено было сбыться – молодая жена оказалась бесплодной. Возможно, по этой причине Леонардо в возрасте приблизительно четырех с половиной лет и был взят в городской дом, где оказался на попечении многочисленной родни: дедушки, бабушки, отца, дяди и приемной матери. В налоговом реестре, относящемся к 1457 году, он был официально упомянут как незаконнорожденный сын Пьеро да Винчи.

О том, каким было детство Леонардо, нам тоже мало что известно. В уже более поздние годы он увлекался ботаникой, геологией, наблюдениями за полетом птиц, игрой солнечного света и тени, движением воды. Все это свидетельствует о его любознательности и еще о том, что в молодости он много времени проводил на свежем воздухе, прогуливаясь по окрестностям городка. Эти окрестности, которые мало изменились за последние пятьсот лет, и сейчас едва ли не самые живописные в Италии. Винчи располагается на склоне горы Монте-Альбано, одной своей стороной спускаясь в долину Aрнo, где находится Флоренция. Другой стороной городок поднимается вверх, к скалам, где среди мшистых уступов находятся многочисленные пещеры и текут холодные стремительные ручьи. На склоне горы, там, где позволяют условия, крестьяне распахивают небольшие поля и разбивают виноградники. Старые оливы, чьи кроны обрезаны в форме бокалов, чтобы лучше улавливать солнечный свет, рядами стоят вдоль дорог. Повсюду можно увидеть множество миндальных деревьев. Среди них темнеют кипарисы, напоминающие хвосты огромных лисиц. Воздух так чист, что с горы Монте-Альбано можно увидеть Средиземное море, которое находится в шестидесяти пяти километрах от городка.

Среди более семи тысяч страниц рукописей и рисунков Леонардо, сохранившихся до наших дней, нет ни одной, которая касалась бы его юности. У него вообще чрезвычайно мало заметок, имеющих отношение к собственной жизни. Лишь однажды, излагая на бумаге теорию формирования рек, он обронил название деревни, в которой жил в детстве – Анхиано… и тут же зачеркнул это слово.

Его образование было таким же, как у всякого живущего в маленьком городке мальчика из хорошей семьи: он учился чтению, письму, основам математики и «языку ученых» – латыни. Это было, пожалуй, самое сложное испытание для Леонардо – латынь никак ему не давалась, но он вынужден был «бороться» с ней до конца своих дней: большая часть книг, представлявших для него ценность, была написана именно на этом языке, несмотря на то, что как раз в эпоху Возрождения все чаще стали использовать народный итальянский язык в литературе, а ко времени смерти Леонардо на итальянском уже было опубликовано множество книг. Между тем Леонардо прекрасно сознавал недостатки своего образования, отсутствие в нем системы и глубины и впоследствии чувствовал необходимость защищаться, так как постоянно находились критики, которые говорили, что он «не эрудит».

Можно также предположить, что в школе вызывала сложности не только латынь, но и… письмо! Человек, которого можно без сомнения назвать гением, и писал не как «простой смертный»: почерк Леонардо удивителен, он пишет справа налево, а буквы перевернуты так, что текст легче читать с помощью зеркала. Исследователи выдвинули массу версий, пытаясь разгадать эту тайну. Одна из версий гласит, что он хотел защитить свои научные идеи от любопытствующих, другая – что он был еретиком и постоянно жил в страхе разоблачения и наказания. Но и та и другая версии не выдерживают критики, ведь еретиком Леонардо был не больше, чем многие другие люди его времени, а свои мысли он не только не скрывал, но, даже наоборот, при любой возможности стремился публиковать. К чему же тогда такие сложности в написании текстов? Наиболее логичным объяснением особенностей его почерка является предположение, что он был левшой и для него было просто удобнее так писать. Но при необходимости, например, когда он отсылал кому-то письмо, он писал, как все люди.

Школьные занятия, прогулки, игры, домашние дела – неужели таков весь список дел, который занимал время юного Леонардо? Неужели он ни разу не взял в руки кисть или карандаш? Ответ на этот вопрос содержится в одном из самых старых рассказов о его жизни. В истории рассказывается, как однажды к отцу Леонардо подошел крестьянин из его поместья и показал ему круглый щит, вырезанный из древесины фигового дерева. Он попросил мессира Пьеро взять этот щит с собой во Флоренцию (куда тот отравлялся по долгу службы) для того, чтобы какой-нибудь художник там его расписал. Конечно, если бы мессир Пьеро не был хорошо знаком с этим крестьянином, тот не обратился бы с такой просьбой к синьору. Однако крестьянин был замечательным птицеловом и рыболовом и поставлял дичь и рыбу семейству Пьеро, поэтому отец Леонардо согласился. Но вместо того чтобы передать щит профессиональному художнику, он отдал его Леонардо, зная, что сын увлекается живописью. Юноша, польщенный этой просьбой, решил нарисовать на изделии голову горгоны Медузы. Согласно античным мифам, взгляд Медузы убивал. Леонардо же решил изобразить чудовище так, чтобы напугать зрителей. Чтобы писать «с натуры» он натаскал в подвал ящериц, пиявок, гусениц, змей, бабочек, кузнечиков, летучих мышей и создал, глядя на них, изображение ужасного чудовища, выползающего из глубины мрачной пещеры. Из разверстой пасти монстра струился яд, из глаз вырывался огонь, из ноздрей валил дым… Леонардо был так поглощен своей работой, что не замечал зловония, которое распространяли мертвые твари, принесенные им в жертву искусству. А что же отец? Он уже и забыл об этой просьбе, когда Леонардо, закончив работу, показал ее отцу. Тот так испугался ужасающей картины, что начал пятиться назад. Тогда Леонардо остановил его и сказал: «Это произведение служит тому, ради чего оно сделано. Так возьмите же и отдайте его, ибо таково действие, которое ожидается от произведений искусства».

Мессир Пьеро горячо одобрил мысль сына, но после этого купил у старьевщика щит с нарисованным на нем пронзенным сердцем и отдал его крестьянину. Работу же Леонардо Пьеро повез во Флоренцию и продал купцам за сто дукатов. Весьма немалые по тем временам деньги… Надо заметить, что купец тоже заключил очень выгодную сделку, ведь этот щит он продал миланскому герцогу уже за триста дукатов.

Конечно, история умалчивает о том, что сделал мессир Пьеро с вырученной сотней, но определенная натянутость, возникшая в отношениях между отцом и сыном, заставляет подозревать, что Леонардо получил за свою работу только отцовское одобрение. Мы не знаем, почему отец и сын не были близки – быть может, тому виной происхождение Леонардо, его обида за мать или характер Пьеро да Винчи. Много лет спустя, когда старик умер, Леонардо посвятил этому лишь несколько строк в одной из своих записных книжек, в которые он обычно заносил научные наблюдения: «9 июля 1504 года, в среду в семь часов умер мессир Пьеро да Винчи, нотариус, во дворце Подеста, мой отец, в семь часов. Ему было восемьдесят лет, и он оставил десятерых сыновей и двух дочерей». Равнодушие автора этих слов видно по тому, что Леонардо как будто в рассеянности дважды повторяет: «в семь часов» – и ошибается в возрасте отца на три года.

Но каковы бы ни были их отношения, мессир Пьеро не мог не заметить таланта своего сына. Мальчик рос, дела отца шли все более успешно – его так часто приглашали во Флоренцию, что появились мысли о переезде. Но переселение семьи состоялось, когда покинул мир дед Леонардо и уже ничто не держало честолюбивого адвоката в Винчи. Решение покинуть маленький городок и переселиться в шумную Флоренцию стало судьбоносным для Леонардо – ведь только в большом городе он мог продолжить свои занятия живописью под руководством мастера. И когда ему было около пятнадцати лет, отец разрешил ему стать учеником в мастерской художника.

Об этом периоде жизни Леонардо не осталось никаких достоверных сведений, однако после его смерти, еще в XVI веке, появилось несколько его коротких биографий. Наиболее серьезная и подробная работа принадлежит Джорджо Вазари, художнику, который стал первым историком искусства Возрождения. Вазари не мог лично знать Леонардо, первое печатное издание его «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, скульпторов и архитекторов» появилось в 150 году, тридцать один год спустя после смерти Леонардо, когда великий художник стал уже легендой. Однако Вазари был неутомимым исследователем. Он разыскал множество учеников мастера и его знакомых. Всеми силами он стремился узнать правду. Вот как Вазари описал историю появления Леонардо в мастерской Верроккьо: «Поистине дивным и небесным был Леонардо, сын мессира Пьеро из Винчи… Заметив это и приняв во внимание высокий полет этого дарования, мессир Пьеро отобрал в один прекрасный день несколько его рисунков, отнес их Андреа Верроккьо, который был его большим другом, и настоятельно попросил его сказать, достигнет ли Леонардо, занявшись рисунком, каких-либо успехов. Пораженный теми огромнейшими задатками, которые он увидел в рисунках начинающего Леонардо, Верроккьо поддержал мессира Пьеро в его решении посвятить его этому делу и тут же договорился с ним о том, чтобы Леонардо поступил к нему в мастерскую, что Леонардо сделал более чем охотно и стал упражняться не в одной только области, а во всех тех, куда входит рисунок».

В те времена мальчики поступали на обучение к мастеру в четырнадцать-пятнадцать лет и учились ремеслу художника на протяжении шести лет. После этого они должны были сдать экзамен, чтобы подтвердить свое мастерство. После успешно сданного экзамена им позволялось вступить в гильдию живописцев – гильдию святого Луки – и обзавестись собственной мастерской. Такая судьба была уготована и Леонардо.

Флорентийцы, в отличие от жителей многих других итальянских городов-государств, испытывали к живописцам глубокое почтение. Например, Джотто, живший здесь за восемьдесят лет до Леонардо, пользовался огромным уважением среди горожан. Во Флоренции даже обсуждался вопрос о том, чтобы приравнять изящные искусства (живопись и скульптуру) к другим высоким искусствам: философии, математике, музыке… Дело в том, что средневековая система образования, сохранявшаяся и в эпоху Возрождения, имела иерархическую структуру. Начальное образование получали или в школах (монастырских или городских), или у домашнего учителя – «репетитора». Затем наиболее богатые и знатные молодые люди могли получить высшее образование в университетах, которые в Италии в XIV веке были уже фактически во всех крупных городах. В университетах молодые аристократы осваивали «семь свободных искусств»: грамматику, риторику, диалектику, геометрию, арифметику, астрономию и музыку. Лишь освоив эти искусства, можно было приступить к изучению теологии, права или медицины. Все остальные науки считались не более чем ремеслом. Такое положение вещей не устраивало флорентийских мыслителей: в 1400 году писатель Филиппо Виллани предлагал поставить изящные искусства на ту же ступень, что и «семь свободных искусств» в существующей иерархии знаний.

В таком свободомыслящем городе для живописцев открывались широкие возможности, которыми мог воспользоваться и Леонардо. Однако средневековое представление о художнике как о простом ремесленнике еще во времена ученичества да Винчи не было полностью изжито. Среди представителей высших классов считалось, что заниматься этим искусством можно только в качестве развлечения.

Впрочем, многие современники Леонардо уважали мастеров – Сандро Боттичелли, Антонио дель Поллайоло, Фpa Бартоломео и Андреа дель Сарто, которые отнюдь не были аристократами, а сыновьями соответственно дубильщика, торговца домашней птицей, погонщика мулов и портного. То, что эти знаменитые мастера эпохи Возрождения добились признания, заслуга не только их собственная, но и сложившегося общественного мнения, которое оказалось подготовленным к более широкому взгляду на вещи.

Леонардо тоже стремился повысить свой общественный статус. Его произведения, его личность и интеллект были уникальны, и он имел право полагать, что его не стоит называть ремесленником, точно так же, как в наше время не принято говорить о скульпторах как о простых кузнецах или каменщиках.

Итак, Леонардо поступил в обучение к одному из самых талантливых живописцев Флоренции. Он стал подмастерьем у Андреа дель Верроккьо. Несмотря на то что этот ученик превзошел мастера, следует признать, что он был художником большого таланта, настоящим мастером во всем: превосходным скульптором и бронзолитейщиком, талантливым живописцем, ювелиром, рисовальщиком костюмов и флагов и даже устроителем празднеств. Леонардо было чему поучиться, поскольку заказы на все эти виды работ приходили в большую мастерскую Верроккьо во время его ученичества. Надо также отметить, что произведения Верроккьо, как и других мастеров того времени, были, на самом деле, результатом коллективного творчества – ученики выполняли определенные работы по поручению мастера: готовили холсты и краски, помогали в работе над скульптурами, а наиболее талантливые даже рисовали часть картины, хотя самую ответственную часть работы мастер выполнял собственноручно. Так что, возможно, к созданию бюстов и портретов флорентийцев – картин «Благовещение», множества «Мадонн», резных саркофагов для семьи Медичи, бронзовых статуй «Давид», «Фома Неверующий», «Мальчик с дельфином», которые и сегодня украшают Флоренцию, приложил свою руку и Леонардо.

Дело находилось для всех подмастерьев, ведь Верроккьо, по словам Вазари, никогда не сидел без работы. «Он всегда трудился либо над какой-нибудь статуей, либо над живописным полотном; он быстро переходил от одной работы к другой, только бы не терять формы». Из его мастерской вышла величественная конная статуя Коллеони в Венеции, здесь же отлили огромный медный шар и крест, которые водрузили на купол Флорентийского собора, тут готовились пышные придворные торжества в честь визита во Флоренцию Галеаццо Мария Сфорца, герцога Миланского.

Какими были отношения между Леонардо и Верроккьо? Об этом Леонардо никогда не рассказывал в записных книжках. Но их, вероятно, связывала настоящая дружба, поскольку он жил в доме Верроккьо и продолжал там жить даже после того, как был принят в гильдию святого Луки. Это случилось в 1472 году, когда Леонардо исполнилось двадцать лет. Закончились годы ученичества, когда он, следуя обычному порядку, вначале занимался растиранием красок и другой черной работой, а по мере накопления опыта и возрастания мастерства стал выполнять простейшую часть работы, на которую Верроккьо получал заказы. В основном Леонардо перенимал опыт непосредственно у учителя, однако в мастерской работали старшие и более опытные ученики и подмастерья, например известный Пьетро Перуджино, который был на шесть лет старше Леонардо и у которого тот наверняка научился множеству приемов. В свою очередь, Леонардо сам помогал младшим ученикам. Один из них – Лоренцо ди Креди – настолько хорошо знал стиль великого художника, что не всякий эксперт может различить их работы.

Годы учебы, познания анатомии и законов перспективы проходили незаметно. Леонардо радовал своего учителя успехами, и вот настал момент, когда маэстро привлек ученика к участию в работе над композицией «Крещение Христа», в которой Верроккьо поручил да Винчи написать фигуру ангела. «И хотя тот был юнцом, однако выполнил это так, что ангел Леонардо вышел много лучше, нежели фигуры Верроккьо». Это пишет Вазари и добавляет, что учитель так был расстроен явным превосходством своего ученика над собой, что с тех пор не прикасался к кисти. Конечно, такая драматизация сюжета использована Вазари для убеждения читателя в гениальности Леонардо. Но дело не в том, бросил Верроккьо писать или нет, а в том, что ангел, созданный двадцатилетним Леонардо, уже демонстрировал неповторимый стиль своего создателя – еще невиданную по мягкости светотень, обаятельность решения образа, оригинальность и виртуозность рисунка. Леонардо и в самом деле стал мастером.

Леонардо в то время был красивым высоким темноволосым молодым человеком. Вазари писал так: «Люди видели Божий дар в Леонардо да Винчи. Его красоту невозможно было преувеличить, каждое его движение было грациозно само по себе, а его способности были столь невероятны, что он мог с легкостью преодолевать любые трудности». Его сила была такова, что «правой рукой он мог согнуть дверную колотушку или подкову, как будто они были из свинца». Ко всему прочему у Леонардо было «мужество и высота духа поистине королевские». Его таланты не ограничивались живописью – он «мог петь и божественно импровизировал на лире». Впрочем, сочетание занятий музыкой и изобразительным искусством вообще было очень распространено в эпоху Возрождения. «Умение Леонардо вести беседу привлекало к нему все сердца, и хотя собственностью он не обладал никакой и работал не много, все же он держал слуг, а также лошадей, к которым всегда был неравнодушен. Воистину он любил всех животных… Часто проходя мимо рынка, на котором продавали птиц, он возвращал пленницам утраченную свободу, выпуская их всех из корзин, а торговцу платил запрашиваемую цену». Возможно, любовь к птицам и животным появилась у него еще в детские годы, когда он жил в у горы Монте-Альбано. В письме одного его флорентийского знакомого высказывалось предположение, что именно эта любовь и привела Леонардо к вегетарианству.

В молодости Леонардо был очень общительным человеком, любил красивую одежду, всякого рода розыгрыши и затеи. Согласно Вазари, «он часто высушивал бычьи кишки, так что они становились совсем маленькими и могли уместиться на ладони. В то же время в одной из комнат он держал кузнечные мехи, с помощью которых мог надуть кишку до такого размера, что она заполняла всю комнату (которая была довольно большой), заставляя присутствующих разбегаться по углам».

Леонардо да Винчи. Портрет работы Франческо Мельци

Был ли он на самом деле таким, каким его видели биографы, или это была только маска очень одинокого человека? В его дневнике есть такая запись: «Если ты одинок, то полностью принадлежишь самому себе. Если рядом с тобой находится хотя бы один человек, то ты принадлежишь себе только наполовину или даже меньше в пропорции к бездумности его поведения; а уж если рядом с тобой больше одного человека, то ты погружаешься в плачевное состояние все глубже и глубже». Написано ли это им в момент отчаяния или же таким было его действительное мироощущение? Увы, нам не дано понять гения.

Доподлинно известно, что Леонардо не замыкался в мастерской Верроккьо, а посещал и других коллег по цеху. Недалеко находилась мастерская Антонио дель Поллайоло, который был соперником Верроккьо. Этот знаменитый флорентиец был одним из первых художников Возрождения, которые посещали анатомический театр, чтобы изучить мускульную систему человека. Ведь чтобы нечто правильно изобразить, надо хорошо знать изображаемый предмет. В средние века полагали, что тело человека, поскольку оно является «сосудом греха», не следует изображать реалистично, а стоит сосредоточить усилия лишь на изображении лица человека – «зеркала души». Однако открытие перспективы и возвращение к идеалам античности привели живописцев к мысли, что тело человека надо изображать в точности таким, каким его создал Бог – во всей его красоте. Дель Поллайоло создал удивительную гравюру – «Битва обнаженных», при взгляде на которую становится понятно, насколько хорошо мастер изучил анатомию человека и постиг искусство изображения обнаженной натуры. По всей вероятности, Леонардо часто бывал в мастерской дель Поллайоло и перенимал его опыт. Он также наверняка имел возможность разговаривать с такими людьми, как Боттичелли и Алессо Бальдовинетти, которые часто прогуливались по городу и затевали прямо на улице оживленные диспуты по вопросам искусства.

Но не только мастерские современников стали для Леонардо его «университетами». Он был окружен произведениями своих предшественников: стоило совсем недалеко отойти от мастерской, и перед ним были работы Мазаччо, первого великого художника Раннего Возрождения, или современных ему мастеров – Паоло Уччелло, фра Филиппо Липпи и Андреа дель Кастаньо, чью «Тайную вечерю» молодой Леонардо, скорее всего, изучал очень тщательно. Во Флоренции находились скульптуры и рельефы Донателло и Гиберти. Все эти люди не просто достигли вершин в изображении натуры благодаря изучению анатомии и эмоционального состояния человека, но и совершенно по-новому подошли к старым религиозным сюжетам. Именно опираясь на их успехи, Леонардо и другие художники – Микеланджело, Браманте, Джорджоне, Рафаэль, Тициан – возвели сверкающий купол Высокого Возрождения.

Мастера воспитывали подопечных не только собственным примером, но и с помощью учебников. Их было несколько, и особенно среди них выделялось «Руководство мастеру», написанное Ченнино Ченнини в 1390 году. Оно было почти полностью посвящено выработке практических навыков и представляло собой свод советов, которым ученик должен был следовать, чтобы стать настоящим профессионалом. Лишь во вводной главе содержался материал по общим вопросам искусства, глубоко запечатлевшийся в памяти Леонардо. Годы спустя он воспроизвел его в собственных трактатах: «Этот род деятельности, известный под названием живопись, требует воображения и мастерства кисти, так как призван открывать невидимое, спрятанное в тени видимых предметов, и запечатлевать его с помощью кисти, придавая ясный вид на самом деле несуществующему». В подзаголовке к первой главе Ченнини излагает краткое содержание своей книги: «Как рисовать на разного рода поверхностях; как получить множество оттенков черного цвета; как следует хранить горностаевые хвосты (используемые для изготовления кистей), чтобы их не сожрали мыши». Много места он уделяет технике фрески, объясняя художнику, что тот должен смочить и отштукатурить ровно такую площадь на поверхности стены, какую он намеревается разрисовать за день, так как на следующий день он уже не сможет внести в нарисованное никаких изменений. Именно это ограничение вдохновило Леонардо на поиск новых методов настенной живописи: он вдохновлялся самим актом творчества, и ему казалось непереносимым, что он не может вносить изменений в свои картины, когда хочет. Его позднейшие эксперименты чаще всего приводили к потрясающим результатам, но иногда становились и гибельными для его картин – многие из его произведений необходимо было реставрировать еще при жизни мастера, а многие из них нуждаются в совершенно особых условиях хранения.

Пытливый ум Леонардо стремился проникнуть не только в секреты искусства, но и в тайны науки, и еще в детские годы он задавал учителям математики такие вопросы, которые ставили тех в тупик. Живя во Флоренции, он имел шанс познакомиться с выдающимися учеными. Одним из них был Бенедетто дель Аббако, занимавшийся коммерцией, механикой и инженерным делом. Должно быть, именно идеи Бенедетто на всю жизнь пробудили в Леонардо интерес к изобретательству и разнообразным механизмам. Как пишет Вазари, Леонардо «был первым (хотя и был молод), кто выдвинул проект выкопать соединенный с рекой Арно судоходный канал от Пизы до Флоренции. Он также сделал чертежи мукомольных мельниц, подъемных и других механизмов, которые приводятся в движение силой воды». Среди других людей, оказавших влияние на Леонардо, можно назвать Паоло дель Поццо Тосканелли, выдающегося ученого-математика, астронома и врача, который сделал также и некоторые открытия в области географии, изучая соответствующие книги и карты и анализируя отчеты путешественников. Тосканелли верил, что до восточных стран можно добраться, если все время плыть на запад через Атлантику. В 1474 году, за восемнадцать лет до путешествия Колумба, Тосканелли послал ему карту и письмо, в котором убеждал предпринять такую попытку. Возможно, именно аргументы Тосканелли убедили Колумба искать новые пути в Индию.

Насколько тесно общался Леонардо с этими людьми, сказать трудно, но вполне вероятно, что он специально искал их общества, ведь всегда был неудержим в своем стремлении к знаниям, и если кто-либо обладал интересующими его сведениями, он шел прямо к цели и спрашивал о том, что его интересовало. «Пусть маэстро Лука покажет тебе, как умножать корни», – напоминал он себе в одной записке, а в другой писал: «Пусть монах из монастыря Брера объяснит тебе De Ponderibus».

Похоже, что Леонардо поступал согласно выдвинутой им самим максиме: «Приобретай в юности то, что с годами возместит тебе ущерб, причиненный старостью. И, поняв, что пищей старости является мудрость, действуй в юности так, чтобы старость не осталась без пищи».

Однако наибольшее влияние на Леонардо оказал знаменитый ученый и архитектор Леон Баттиста Альберти, написавший трактаты по живописи, скульптуре и архитектуре, в которых он теоретически обосновал «новый канон», или «новый стиль», созданный Филиппо Брунеллески и характерный для творцов Возрождения.

Филиппо Брунеллески, как и Леонардо, был сыном нотариуса, и всю свою жизнь посвятил «украшению» Флоренции зданиями и скульптурами. Он создал тот новый язык архитектуры, который был подхвачен его последователями и означал решительный разрыв со средневековым прошлым. Поэтому Брунеллески зачастую называют человеком, который положил начало эпохе Возрождения. Созданный им «новый стиль» искал опору и вдохновение в архитектуре Древнего Рима, а также в классических деталях зданий романского стиля в Тоскане, в византийских и исламских постройках. Этот стиль отличается ясной логикой композиционного решения и визуальной гармонией – отдельные части зданий объединены системой пропорций и повторяемостью строгих геометрических форм, они подчеркнуты с помощью излюбленного приема Брунеллески – контраста ярко освещенных стеновых панелей и деталей украшения, выполненных из более темного камня. Брунеллески требовал пристального внимания и к резным элементам, таким как капители, пилястры, обломы, что привело к утверждению во флорентийском строительном деле новых эталонов мастерства и красоты. Гуманизм и поэтичность творчества, жизнеутверждающая сила его образов, сочетание монументальности и изящества, творческой свободы и научной обоснованности замыслов мастера – так можно охарактеризовать «новые идеалы», сформированные Брунеллески. Пожалуй, никому другому из мастеров не удалось столь органично соединить теоретические представления с их практическим осуществлением. Грандиозный купол (диаметром 42 метра) собора Санта-Мария дель-Фьоре, здание Воспитательного дома (Оспедале дельи Инноченти), ризница церкви Сан-Лоренцо, капелла Пацци во дворе церкви Санта-Кроче, церкви Сан-Лоренцо и Санто-Спирито – вот неполный перечень зданий, созданных гением Брунеллески и придавших неповторимость облику блистательной в те времена Флоренции – «Новым Афинам».

Таким образом, сама архитектура Флоренции должна была служить молодому Леонардо школой, ведь дворец блистательной семьи Медичи и дворец Ручеллаи строились уже полностью по новым канонам, а фасад церкви Санта-Мария Новелла, апсида церкви Сантиссима-Аннунциата и огромный дворец Питти во времена ученичества Леонардо все еще находились в лесах, по которым ученики могли прохаживаться и своими глазами наблюдать за ходом внутренних работ.

Филиппо Брунеллески революционизировал искусство, разработав принципы линейной перспективы, благодаря которым пространство, ограниченное живописным полотном или рельефом, могло иллюзорно растягиваться до больших размеров. «Эффект глубины» достигался использованием линий, сходящихся в воображаемой центральной точке. После открытия Брунеллески, которое тут не стали использовать Донателло, Мазаччо и Гиберти, живопись уже просто не могла оставаться плоскостной и двумерной. Но, увы, великий зодчий Брунеллески, который к тому же был инженером и математиком, не описал созданную им теорию линейной перспективы в трактатах. Подобный труд выпал на долю ученого и архитектора Леона Баттисты Альберти.

Альберти поднял идеи Брунеллески на уровень научной теории и написал трактаты по живописи, скульптуре и архитектуре, с которыми познакомился Леонардо. Именно Альберти высказал мысль о том, что кроме необходимого технического мастерства современный художник должен обладать также познаниями в геометрии, оптике и перспективе; он должен хорошо знать человеческое тело, потому что «движения тела отражают движения души». Больше всего Альберти занимало соотношение между математикой и искусством. Он говорил, что во Вселенной существуют определенные пропорции, которые выражают Божественный замысел. Поисками этих пропорций и занимался Леонардо долгие годы, полагая, что в математике содержится ключ ко всем знаниям.

Блестящий молодой человек, мастер живописи, по словам Вазари, «он был настолько приятным в общении, что привлекал к себе души людей». Вазари, однако, как и многие другие исследователи, не дает нам никаких подробностей о личной жизни Леонардо. Удивительно, что столь привлекательный молодой человек не был известен своими любовными победами. Да и вообще, мы располагаем мизерным числом точных дат и фактов, относящихся к периоду жизни да Винчи между двадцатью и тридцатью годами. Лишь один документ, датированный 8 апреля 1476 года (тогда Леонардо было около двадцати четырех лет) может что-то прояснить. Этот документ уже «затаскан» падкими на сенсации комментаторами.

Речь идет об анонимном письме, в котором Леонардо и еще трое молодых людей обвинялись в том, что они занимались любовью с семнадцатилетним Джакопо Сантарелли, служившим в мастерской моделью. Факт поистине скандальный! Но, чтобы разобраться, необходимо помнить, как документ попал в руки историков. Дело в том, что флорентийские правители в качестве средства поддержания своей власти установили рядом с палаццо Веккьо некий ящик, прозванный барабаном (тамбуро). В этот ящик каждый мог опустить анонимное обвинение, которое расследовалось в том случае, если находились свидетели описанного случая. В вышеназванный день, 8 апреля 1476 года, в тамбуро было обнаружено обвинение в адрес Леонардо. Дело было передано в суд, но обвинитель так никогда и не был найден, ни один свидетель не появился, и хотя дело попало в суд, в конечном итоге все это ни к чему не привело. Чем был вызван подобный донос? Возможно, сыграла роль зависть. Как же отнестись к этому факту? В наши дни существует тенденция игнорировать этот документ, да и вообще не поднимать вопрос о гомосексуальности Леонардо. Однако некоторые обстоятельства жизни, его замечания о любви, его отношение к женщинам не позволяют нам быть уверенными в беспочвенности обвинений. Вскоре после этого случая Леонардо покинул гостеприимный дом Верроккьо и открыл собственную мастерскую. Неизвестно, на какой улице она была и сколько времени просуществовала, но точно установлено, что Леонардо больше не работал у учителя, и к 1480 году уже сам выполнил несколько крупных заказов.

Какие сюжеты занимали в то время Леонардо? Как свидетельствует Вазари, у Леонардо была привычка бродить по улицам в поисках красивых или уродливых лиц, причем уродства, по его мнению, не следовало избегать. Задолго до знаменитого философа Баумгартена, который полагал, что «безобразное» является не менее значительной категорией эстетики, чем «прекрасное», Леонардо рассматривал уродство как оборотную сторону красоты. Он был «настолько счастлив, когда замечал какое-нибудь забавное лицо, все равно, бородатое или в ореоле волос, что начинал преследовать человека, столь привлекшего его внимание, и мог заниматься этим весь день, стараясь составить о нем ясное представление, а когда возвращался домой, то рисовал голову так хорошо, как будто человек этот сидел перед ним». Да Винчи хранил свои впечатления не только в памяти, он носил с собой книжечку для эскизов, которую советовал иметь при себе и другим художникам, о чем написал в своем большом «Трактате о живописи»: «Ты сможешь частенько поразвлечь себя, когда выходишь отдохнуть и прогуляться на свежем воздухе, если будешь наблюдать и делать зарисовки людей, они разговаривают, или спорят друг с другом, или смеются, или бросаются друг на друга с кулаками… все это ты запечатлишь быстрыми штрихами в маленьком карманном альбомчике, который всегда будешь носить с собой. И пусть в нем будет слегка подцвеченная бумага, чтобы ты не смог стереть нарисованного, а всякий раз должен был перевернуть страничку. Такие зарисовки нельзя ни в коем случае стирать, их надобно сохранять с крайним прилежанием, потому что существует столько форм и действий, что память неспособна их удержать. Поэтому тебе следует хранить эти наброски: они примеры для тебя и твои учителя». Этот отрывок может очень хорошо объяснить, почему сохранилось около 7 тысяч заметок и рисунков, которые он очень редко выбрасывал, но не более дюжины потемневших, плохо сохранившихся картин.

28 декабря 1479 года Леонардо, должно быть, прогуливался по Флоренции со своим альбомчиком. Ему тогда было двадцать восемь лет без нескольких месяцев. За год до этого произошло кровавое, но не слишком удачное покушение на Медичи, предпринятое членами семейства Пацци, и вот теперь один из заговорщиков, который в свое время бежал в Турцию, был возвращен во Флоренцию и повешен на одном из общественных зданий. Леонардо видел тело, видел сочетание страсти, презрения и ненависти на мертвом лице и сделал набросок. На том же самом листе он пометил: «Маленькая шляпа рыжевато-коричневого цвета, костюм из черного атласа, отороченная черным куртка, голубой камзол, отороченный черным, и белые бархатные нашивки. Бернардо ди Бандино Барончелли. Черные чулки».

О чем свидетельствуют столь бесстрастные слова Леонардо? Неужели об ужасающем равнодушии – разве не мог он, хотя бы одной короткой фразой, выразить свое отвращение, сострадание или любую другую эмоцию? Или же в Леонардо жил прежде всего художник, который в этот момент действовал единственно возможным для истинного творца образом, делая заметки для картины или детального рисунка, который надеялся создать, вложив в него все чувства, но не стремясь сделать это с помощью слов? Никто не может с точностью сказать, как было на самом деле. Следует обратить внимание на слова самого Леонардо: «Живопись представляет чувству с большей истинностью и достоверностью творения природы, чем слова или буквы, но буквы представляют слова с большей истинностью, чем живопись. Мы же скажем, что более достойна удивления та наука, которая представляет творения природы, чем та, которая представляет творения творца, то есть творения людей, каковыми являются слова; такова поэзия и подобное, что проходит через человеческий язык».

В 1481 году, когда Леонардо было двадцать девять лет, он пережил довольно чувствительный удар по самолюбию. Папа Сикст IV, вне всякого сомнения предварительно посоветовавшись с Медичи, пригласил лучших тосканских художников для работы в Ватикане. Среди приглашенных были Боттичелли, Гирландайо, Синьорелли, Перуджино, Пинтурико и Козимо Росселли – казалось бы, все «звезды живописи», но не было Леонардо. В чем была причина такого пренебрежения? Возможно, семейству Медичи была не по нраву неконъюнктурность Леонардо да Винчи – ведь он, в отличие от других художников, не принимал участия в политической жизни Флоренции и, возможно, не питал к ней никакого интереса. А это считалось большой ошибкой в городе, управляемом семейством богатых флорентийских коммерсантов – Медичи, которым было суждено в XVI–XVIII веках стать великими герцогами Тосканскими.

В период раннего средневековья Медичи имели лишь небольшие земельные участки в долине Муджелло близ Флоренции, но в XII–XIII веках несколько их представителей перебрались во Флоренцию, а уже к 1300 году Медичи входили в местное правительство и гильдию менял. В XIV веке во Флоренции было множество Медичи: в 1373 году один из представителей рода сокрушался по поводу того, что в результате эпидемии чумы в семье осталось всего лишь 0 (!) взрослых мужчин. Неудивительно, что между представителями этого семейства существовали заметные имущественные различия: одни преуспевали и выдвигались в городе на первые роли, другие были простыми лавочниками и ремесленниками. Однако даже наиболее состоятельные Медичи хотя иной раз и вступали в брак с представителями социальной и экономической элиты, ни по богатству, ни по статусу долгое время не поднимались до уровня известных банковских и торговых домов, таких как Барди или Перуцци. Среди Медичи были даже бандиты: пятерых членов рода приговорили к смертной казни за разнообразные преступления – от грабежей до убийств. Это создавало всему семейству плохую репутацию, которая, разумеется, не улучшалась от того, что его представители часто затевали тяжбы друг с другом.

Такая репутация и отсутствие единства не позволяли семейству Медичи в XIV веке играть значительную роль в управлении Флоренцией. Недоверие к роду косвенно повлияло на возвышение той его ветви, которая получила впоследствии европейскую известность: поскольку над Медичи тяготели подозрения в политической неблагонадежности, им было запрещено занимать государственные должности. Если не удается добиться славы, нужно добиться хотя бы богатства – так рассудили Медичи и обратили всю свою энергию на предпринимательство. Семейство, наряду с производством шелка и тканей, занялось банковскими операциями и вскоре имело филиалы банков по всей Европе. Такое богатство открывало определенные перспективы в политике. Тем более что в результате неудачной военной кампании против Лукки в 1433 году и учреждения кадастра (особого управления по сбору налогов – прототипа современной налоговой инспекции) – меры необходимой, но вызвавшей недовольство среди горожан – правящая до того верхушка была отстранена от управления городом, а семья Альбицци, ранее возглавлявшая городское правительство, была вообще изгнана из Флоренции. Перспективы для Медичи открывались самые радужные.

Политическая карьера семейства началась с Козимо ди Бичи, который пришел к власти мирным путем, и с этого времени история города шестьдесят лет (1434–1494 гг.) была связана с семьей Медичи. К этому моменту Медичи принадлежали участки земли недалеко от Флоренции, дома и виллы, денежная рента, солидные паи в различных банковских конторах и торговых предприятиях. Козимо же приумножил доставшееся ему по наследству богатство, особенно благодаря торговле. У него были две банковские конторы в Риме, по одной в Венеции, Неаполе, Пизе, Милане, Женеве, Лионе, Авиньоне, Брюгге, Лондоне, два завода по выпуску шерстяных и шелковых тканей. Он торговал всем – и особенно деньгами, давая их в долг князьям и королям. К 1451 году его капитал составил 725000 флоринов – огромная сумма, о которой иные короли могли только мечтать.

После смерти Козимо главой рода стал Пьеро, который до 1469 года являлся фактическим правителем Флоренции и, несмотря на тяжелейшую подагру, проявил неожиданную энергию в борьбе с попытками лишить семейство политического веса. Его старший сын Лоренцо, прозванный Великолепным, не только сохранил за семьей ведущие позиции в городе, но и упрочил их. Однако политическое влияние Медичи устраивало не всех, поэтому в 1478 году созрел «заговор Пацци». Недовольные правлением Медичи хотели убить наиболее влиятельных представителей рода – Лоренцо и его младшего брата Джулиано. Но пал от руки заговорщиков только младший брат. Как раз одного из виновных и зарисовал Леонардо висящим на стене дома.

Леонардо жил во времена правления Лоренцо Великолепного, который был организатором и активным участником литературной жизни города. Поэтические произведения Лоренцо – стихотворения, оды, стансы, лауды – отражают настоящий литературный талант. Рожденный для власти, он чувствовал себя свободно в окружении аристократии. При его дворе чередовались приемы, празднества, увеселения, и это был воистину королевский двор. Женитьба Лоренцо связала Медичи с одной из древнейших римских аристократических фамилий – Орсини, а брак его сына породнил с самим папой. Кардинальский чин, пожалованный его младшему сыну Джованни в 1498 году, когда мальчику было лишь четырнадцать лет, знаменует собой вершину, на которую взошло это купеческое семейство.

Флоренция считалась республикой, однако фактически ею управлял круг аристократов и интеллектуалов, группировавшихся вокруг двора Медичи, а главным инструментом власти был банк Медичи, через который протекало все богатство города, основанное на мануфактурном производстве, торговле шелком и шерстью, ювелирном деле и изготовлении предметов роскоши.

Леонардо да Винчи, который не смог или не захотел искать покровительства Медичи (а они славились как меценаты, ценители прекрасного), не мог отделаться от чувства, что во Флоренции у него нет будущего. К тому же ему мешала репутация, которую он приобрел еще в ранней молодости и которая с годами только укреплялась: блестящий и многосторонний, но медлительный и неблагонадежный, склонный оставлять работу недоделанной. Со своей стороны, Леонардо не чувствовал себя раскованно и при дворе Медичи. Герцоги были гуманистами-неоплатониками и питали глубокий интерес к классической древности. То же можно было сказать и о Леонардо, но в ином смысле – художника привлекало искусство античности, прежде всего скульптура. При дворе же Медичи забавлялись тем, что вели себя, как древние римляне, часто облачались в тоги и обращались друг к другу на изысканной латыни. А Леонардо, напротив, не очень любил латынь и считал увлечения придворных комичными. Как бы то ни было, но правители Флоренции мало что сделали для Леонардо.

Да Винчи обратил свои взоры на север Италии и начал искать покровительства у могущественного Лодовико Сфорца. В 1482 году он уехал в Милан и начал новую жизнь вдали от Тосканы. Эти двадцать лет, проведенные в Милане, были наиболее плодотворными для Леонардо, за это время он получил признание и уважение – именно то, чего был лишен во Флоренции.

Для того чтобы получить покровительство Сфорца, необходимо было доказать свои способности. Леонардо подошел к решению этой проблемы оригинально. Чтобы расположить к себе Сфорца, он написал ему письмо, в котором довольно подробно описал свои таланты как военного эксперта, а об искусстве упомянул лишь вскользь. Вскоре после написания письма Леонардо отправился в Милан на музыкальное состязание. Вот как об этом пишет Вазари: «Когда умер миланский герцог Галеаццо и в тот же сан был возведен Лодовико Сфорца, Леонардо был с большим почетом отправлен к герцогу для игры на лире, звук которой очень нравился этому герцогу, и Леонардо взял с собой этот инструмент, собственноручно им изготовленный большей частью из серебра в форме лошадиного черепа, – вещь странную и невиданную – чтобы придать ей полногласие большой трубы и более мощную звучность, почему он и победил всех музыкантов, съехавшихся туда для игры на лире. К тому же он был лучшим импровизатором стихов своего времени. Внимая же столь удивительным рассуждениям Леонардо, герцог настолько влюбился в его таланты, что даже трудно было этому поверить». Некоторые исследователи полагают, что инструмент, который взял с собой Леонардо (его рисунки сохранились), был сделан из конского черепа и оправлен серебром, поскольку столь странная причуда была как раз в духе Леонардо – безобразное его привлекало. Однако форма инструмента отвечала не только его эстетическим воззрениям – полость черепа давала хороший резонанс и усиливала звук. Среди других инструментов, сделанных по рисункам Леонардо, можно вспомнить колесный барабан, который, когда его толкали, отбивал ритм; автоматические молоток и колокольчик, издававший в определенные моменты чистый звук; органную виолу с упругим смычком. В его бумагах также сохранился фрагмент нотной записи, представляющий собой часть канона.

Итак, таланты Леонардо были представлены Лодовико Сфорца «во всей красе» – победитель музыкального турнира, живописец и мастер военного дела. И все это, как и другие таланты, было объединено в одном человеке – Леонардо да Винчи. Для эпохи Возрождения вообще был характерен «энциклопедизм» знаний и разносторонняя направленность талантов ее лучших представителей. Нет ничего удивительного и в интересе мастеров «изящных искусств» к военному делу – человек, способный нарисовать и отлить бронзовую статую, с тем же успехом мог отлить и пушку. Создание фортификационных сооружений было немаловажной отраслью архитектуры, поэтому вместо дворцов и часовен архитектор мог взяться за строительство башен и бастионов. И Джот-то, и Микеланджело рисовали планы оборонительных сооружений Флоренции. Известно, что и Леонардо в своем бесконечном стремлении к получению новых знаний изучал написанный в то время трактат Роберто Вальтурио «О военном деле». Идеи Леонардо черпал из разных источников, переосмысливая и во многом дополняя чужие проекты. Придуманные им «закрытые колесницы, безопасные и неприступные» в примитивном виде появились еще в древнеримскую эпоху. Это были колесные конструкции, несшие тяжелые деревянные щиты и предназначавшиеся для взятия городских стен. Их назначением было прикрывать воинов, которые действовали тараном. Леонардо значительно развил идею, превратив колесницу в прикрытую панцирем вооруженную повозку, говоря современным языком, – в танк, укомплектованный пушкой и управляемый изнутри восемью воинами, для чего ими использовались рычаги и приводы. Сомнительно, чтобы человеческие мускулы могли передвигать столь тяжелую машину на значительные расстояния, особенно по неровной и скользкой местности. Но, похоже, как и во многих других своих изобретениях, Леонардо был увлечен скорее самой идеей, нежели ее воплощением. Создав эскиз «танка», он немедленно взялся за разработку других идей, оставив на потом решение вопроса о движущей силе машины.

Из книг он почерпнул также идею колесницы, снабженной косами, и усовершенствовал ее, создав механизм, вращающий лезвия горизонтально. Известен рисунок Леонардо, на котором изображена такая колесница в действии, но при этом сам изобретатель сделал пометку, что подобные машины принесут больший вред тем, кто их использует, нежели тем, против кого они направлены. Среди его артиллерийских орудий необычного типа следует назвать пушку с тридцатью шестью стволами, собранными в три яруса, по двенадцать в каждом – пока один ярус стреляет, другой охлаждается, а третий заряжается. В этой идее не было ничего невыполнимого – многоствольная пушка стала предшественницей автоматического ружья и соответствующей ракетной установки. Леонардо сделал также эскиз корпуса снаряда, который взрывается при ударе, рассеивая вокруг куски металла. Человек, который воплотил в жизнь эту идею, жил в конце XVIII столетия, был британским офицером и носил имя, ставшее знаменитым, – Генри Шрапнель.

В своем письме Лодовико Сфорца Леонардо писал: «У меня есть планы мостов, очень легких и прочных, весьма пригодных к переносу… Я нашел способы, как разрушить любую крепость или какое-либо другое укрепление, если, конечно, оно не построено на скале… У меня есть также чертежи для изготовления пушек, очень удобных и легких в транспортировке, с помощью которых можно разбрасывать маленькие камни наподобие града… Я знаю, как добраться в определенное место через пещеры по секретным путям безо всякого шума, даже если для этого придется проходить узкими траншеями или под рекой… Я могу делать закрытые колесницы, безопасные и неприступные, которые со своей артиллерией врываются во вражеский строй, и ни один человек не сможет им противостоять… Я могу создать такую пушку, мортиру или другое артиллерийское орудие, что оно будет выгодно отличаться от тех, которые обычно используются… Я могу создать катапульту, баллисту или другую машину удивительной силы». Леонардо знал, что политическое положение Сфорца было довольно неустойчивым, поскольку герцог узурпировал власть в Милане. И это давало надежду на то, что он будет рад принять создателя оружия. Однако оказалось, что герцог вовсе не заинтересовался военными изобретениями Леонардо. Сфорца был хитрым и осторожным правителем, предпочитающим войне интригу. Но его заинтересовал другой проект да Винчи – создание конной статуи. Эта идея вынашивалась герцогом давно, но после предложения Леонардо она превратилась в осуществимый проект. Статуя должна была символизировать собой могущество Милана и самого Лодовико Сфорца.

Милан славился тогда как сказочно богатый город. Одним из источников его процветания был текстиль, оружейные мастерские – другим. Так что, предлагая свои услуги в качестве мастера военного дела, Леонардо мог быть полезным Милану. Плодородная равнина Ломбардии кормила этот город с населением сто тысяч жителей и самым блистательным в Италии герцогским двором. Сфорца тратил огромные суммы на покупку драгоценных камней, устройство пышных зрелищ, содержание целой армии слуг, конюхов и поваров, здесь же пел великолепный хор фламандских певцов. Нравственная же атмосфера двора охарактеризована придворным историком Корио: «Отцы продавали здесь своих дочерей, братья – сестер, мужья – жен».

Однажды Лодовико Сфорца сказал, что папа – его капеллан, император Священной Римской империи – его генерал, а французский король – мальчик на побегушках. Несмотря на всю свою непомерную тщеславную суету, замок герцога представлял собой символ мощи: огромный и мрачный, он был центром миланской жизни. В нем хранились сокровища, призванные услаждать ум и глаза.

«Витрувианский человек» Леонардо да Винчи

Сфорца развлекали музыканты из Германии и Италии, сюда стекались маги и ученые всех мастей. Здесь жил самый знаменитый в Италии астролог – Амброджо да Росате, к которому за составлением гороскопа обращался лично папа Иннокентий VIII. Возможно, к его услугам прибегал и Леонардо, ведь в его заметках встречаются упоминания о расходах «на предсказание будущего». Да и сам он, поскольку изучил астрологию, мог составлять предсказания. Однако да Винчи приехал в Милан не из интереса к гороскопам и не в поиске праздных развлечений. Он рассчитывал на интерес Сфорца к искусству, ведь тот приглашал к своему двору художников и архитекторов. Но Лодовико, увы, относился к искусству как к символу своего высокого положения и не знал, как использовать знания и умение мастеров, к тому же платил он им до смешного мало.

Первое задание, которое Сфорца поручил Леонардо, касалось конной статуи. Да Винчи, полностью оправдывая свою репутацию «медлительного художника», работал над ней с перерывами шестнадцать лет. К чести миланского герцога надо заметить, что за столь долгий срок он не потерял интереса к этому монументу, который должен был стать олицетворением власти семьи Сфорца в Милане, поскольку было решено воздвигнуть конную статую Франческо Сфорца – основателя династии. Мы можем понять, насколько важное и ответственное поручение было дано художнику – ведь речь шла не просто об искусстве, но о государственной идеологии. Однако серьезность поручения не отразилась сколько-нибудь серьезно на гонораре – герцог платил художнику либо очень мало, либо вовсе не платил. Поэтому сбережения Леонардо таяли, как снег на весеннем солнце, и необходимо было искать другие заказы. Эта необходимость сблизила Леонардо с другим художником – Амброджо да Предисом.

Тем не менее, Леонардо продолжал питать иллюзии относительно Сфорца: он засыпал герцога идеями, от которых тот отмахивался, как от назойливых мух. Так в 1484—148 годах, после того как чума унесла жизни почти пятидесяти тысяч жизней миланцев, Леонардо предложил свой рецепт борьбы с этой страшной болезнью. Дело в том, что чума периодически выкашивала население Европы в течение всей эпохи Возрождения, и во многом именно эта «Божья кара» дала мощный толчок развитию медицины: каждый врач мечтал найти лекарство от этой болезни или способ ее предотвратить. Леонардо полагал, что основная причина болезни – перенаселение и антисанитарные условия, ведь в городах в то время царили грязь и смрад, мусор выбрасывался прямо на улицу, а к ним присоединялось и содержимое ночных горшков. Зловонный воздух и кучи отбросов, при этом солнечный свет едва проникал в узкие улочки… Такой Милан – не дворцы и храмы, а обычные дома – выглядел весьма непривлекательно. Леонардо предложил кардинальное решение проблемы – построить новый город, который будет состоять из десяти районов, по тридцать тысяч жителей в каждом, в каждом районе – своя канализация. Согласно его проекту, улицы должны были быть широкими (ширина самых узких из них должна была равняться средней высоте лошади). Эти новаторские предложения не вызвали никаких серьезных перемен в эпоху Возрождения, но несколько столетий спустя Государственный совет Лондона признал предложенные Леонардо пропорции идеальными и отдал приказ следовать им при разбивке новых улиц. Да Винчи также предложил систему двухуровневых городских дорог: верхний уровень – для пешеходов, нижний – для движения экипажей. Лестницы, соединяющие оба уровня, предполагалось делать винтовыми, с площадками для отдыха. К сожалению, такие улицы так никогда и нигде не появились.

Кроме создания разнообразных проектов и работы над статуей Леонардо занимался устройством дворцовых развлечений. В те времена и этот род деятельности входил в компетенцию художника. Такая ситуация сохранялась вплоть до XVIII века. В отличие от многих других занятий, это доставляло Леонардо истинное удовольствие, ведь, устраивая торжества, можно было воплотить свои самые смелые фантазии. Его стали почитать как «мастера диковин». Так, в 1490 году, когда Лодовико женил двадцатилетнего Джана Галеаццо на Изабелле Арагонской (внучке неаполитанского короля), Леонардо подготовил фантастическое представление. В одном из залов дворца он сконструировал огромную гору с расселиной, прикрытой занавесом. Когда занавес открывался, становилось видно небо с двенадцатью знаками Зодиака и планетами, каждая из которых была представлена в образе древнеримского божества, имя которого носила. Под музыку появлялись три Грации и семь Добродетелей, которые восхваляли невесту. Вазари пишет, что, когда в Милан прибыл французский король, «в связи с этим попросили Леонардо сделать какую-нибудь диковинную вещь, он сделал льва, который мог пройти несколько шагов, а затем у него разверзалась грудь и он оказывался весь полон лилий (символов королей Франции)».

Леонардо также выступал при дворе как лютнист и певец, декламатор сатир, баллад и «пророчеств», которые он сочинял сам. Многие из «пророчеств» Леонардо на самом деле были загадками, а их название содержало отгадку. «Появится множество общин, члены которых спрячутся со своими детьми в мрачных пещерах и там смогут пропитать себя и свои семьи в течение долгих месяцев, обходясь без света, искусственного или природного…» Это довольно мрачное пророчество Леонардо видится в новом свете, если знать его название – «Муравейники».

Но значительная часть пророчеств – это не просто загадки, но и свидетельства дара предсказателя. Например, следующее: «На земле всегда будут происходить опустошительные войны… И смерть нередко будет уделом всех борющихся сторон. С беспредельной злобой эти дикари уничтожат множество деревьев в лесах планеты, а затем обратят свою ярость на все, что еще найдется живого вокруг, неся ему боль и разрушение, страдание и смерть. Ни на земле, ни под землей, ни под водой не останется ничего нетронутого и неповрежденного. Ветер разнесет по всему миру лишенную растительности землю и присыплет ею останки существ, наполнявших когда-то жизнью разные страны». Что ж, эта антиутопическая картина может стать реальностью, если человечество станет применять ядерное оружие – тогда, действительно, не останется ничего нетронутого…

Некоторые из «пророчеств» Леонардо, без сомнения, никогда не были произнесены вслух. Например, те, в которых он критиковал церковь и власть: «Великое множество людей начнут торговать публично и беспрепятственно очень дорогими вещами, без разрешения на то хозяина этих вещей. Вещами, которые никогда им не принадлежали и над которыми они никогда не имели власти. И человеческое правосудие не будет препятствовать этому». Название этого пророчества – «О торговле раем».

Кипящая и бурлящая, веселая и распутная жизнь двора не захватила Леонардо, которого одолевала меланхолия. Он писал, обращаясь к самому себе: «О Леонардо, почему так много страданий?» Осознавая пустоту «прожигателей жизни», мыслитель замечал: «Речная вода, которую ты осязаешь рукой, является последней, которая уже утекает, и первой, которая только примчалась; то же происходит и с мгновениями времени».

Не только праздники занимали силы и мысли да Винчи, он продолжал свои научные занятия. Леонардо изучал затмения солнца и заметил, что для того, чтобы наблюдать солнце без ущерба для зрения, следует смотреть на него через булавочные проколы в листе бумаги. Он работал в библиотеке, трудился над собственными заметками. Именно на годы жизни в Милане приходятся его первые пространные записи, которые, наравне с живописью, составляют наследие гения. Леонардо начал излагать на бумаге все, что его интересовало, причем в произвольном порядке, что, конечно, не облегчает исследователям анализа рукописей. Такие записи он вел до конца жизни, причудливо переплетая свои мысли с чужими, делая выписки из книг. Сам да Винчи полагал, что ему удастся со временем «привести в порядок» все записи, о чем свидетельствует одна из них, от 1508 года: «Эта книга станет справочником. Она сложилась из множества страниц, которые я в нее вписал, надеясь впоследствии привести все в порядок… Верю, что, прежде чем закончу ее, я должен буду приводить ее в порядок множество раз, и поэтому, о Читатель, не проклинай меня за то, что интересующих меня предметов слишком много, а память не в состоянии удержать их все…»

Занимался Леонардо и архитектурой, поскольку занимал должность придворного архитектора и инженера. Он руководил завершением и перестройкой многих зданий, давал советы по фортификации. В 1488 году вместе с самым знаменитым архитектором эпохи Высокого Возрождения Браманте и несколькими другими архитекторами он представил на конкурс проект центрального купола Миланского собора: планы и деревянную модель. Леонардо и Браманте, который также был и выдающимся живописцем, были в дружеских отношениях, несмотря на то, что по проектам Браманте было построено множество сооружений, а ни один из архитектурных проектов Леонардо так и не был принят при его жизни, хотя они зачастую поражают своей грандиозностью. Некоторые из его проектов, в которых идея круга возведена в абсолют, так перегружены куполами, что напоминают памятники многокупольной византийской или русской архитектуры. Или другой впечатляющий проект: Леонардо совершенно серьезно предлагал турецкому султану построить колоссальный мост через Босфор, столь высокий, что под ним смогли бы проходить самые большие суда. Эта идея, как известно, была со временем воплощена в жизнь, причем многократно – на сегодняшний день построено четыре моста через Босфор. Герцогу же Леонардо предлагал построить для членов семьи мавзолей в египетском стиле диаметром около 60 метров и высотой около 15 метров.

Много времени Леонардо уделял изучению математики, полагая, что именно в ней содержатся ответы на загадки мироздания. Он писал: «Тот, кто порицает высшую точность математики, кормится за счет путаницы и никогда не отступится от уловок софистических наук, порождающих бесконечную болтовню». Его ближайшим товарищем в то время был францисканец Лука Пачоли, преподаватель математики, который дружил со многими художниками. Это общение было плодотворным – Пачоли написал учебник «О Божественной пропорции», а Леонардо сделал для него иллюстрации. В основном это были изображения многогранников, которые, как считалось, имеют магическое значение.

Обрел ли Леонардо счастье при дворе Сфорца? Похоже, что придворная жизнь не была ему по нраву. Ряд его проектов провалились. Неутешительные результаты давали эксперименты с фиксацией красок, ничем закончились дорогостоящие попытки повернуть реку Арно, катастрофой обернулась идея автоматизировать кухню Лодовико Сфорца… Все это заставляло Леонардо страдать от неуверенности в себе, сомневаться в ценности своих произведений и замыслов. В то же время поражает его стойкость перед лицом житейских невзгод. Он подкреплял свою волю к работе позитивными утверждениями, которые записывал себе в книжку. Вот лишь некоторые образцы подобных «самовнушений»:

«Я ни на миг не перестаю пахать свою борозду». «Никакие препятствия не в силах меня сломить». «Твердостью можно одолеть любые преграды». «Я буду продолжать свой труд во что бы то ни стало». «Я никогда не устану приносить пользу».

За время пребывания в Милане Леонардо много раз переезжал с место на место, иногда жил во дворце герцога. Любивший комфорт да Винчи, как только появлялась возможность, переезжал на более удобную квартиру, а испытывая денежные затруднения, вновь переселялся в помещение попроще. У него всегда были слуги, а во времена финансового благополучия их на считывалось не менее шести. В 1490 году Леонардо взял в услужение десятилетнего мальчика по имени Джан Джакомо де Капротти. Вазари сообщает: «Это был изящный и красивый мальчик с густыми вьющимися волосами, которые Леонардо очень нравились». Позже Джан Джакомо стал одним из его учеников. Однако ангельская внешность мальчика не соответствовала его характеру. Леонардо прозвал его Салаино, что означает «чертенок», и говорил о нем как о «вороватом, нечестном, упрямом и жадном» мальчишке, который, несмотря на заботы о нем, продолжал воровать все, что попадалось под руку. Тем не менее, дружеские отношения между учеником-слугой и мастером затянулись на четверть века. Вазари замечает: «Леонардо многому научил его в искусстве, а некоторые работы, которые в Милане приписывают Салаи, были подправлены Леонардо». Было у Леонардо и еще несколько учеников.

Между тем жизнь Леонардо в Милане подходила к концу, поскольку политическое и финансовое положение Сфорца пошатнулось. Лодовико затевал слишком много дорогих афер, и у него не было больше возможности (да и желания) платить своим мастерам изящных искусств. Леонардо оказался в бедственном положении. Но для Сфорца все закончилось еще хуже: в 1499 году король Франции Людовик XII напал на Милан и покончил с правлением герцога. Сам Лодовико был доставлен во Францию в качестве пленника. Согласно преданию, последние дни своей жизни он потратил на то, чтобы вырезать на стене своей тюрьмы слова «Infeliх Sum» – «Я несчастный».

После пленения Сфорца Леонардо еще некоторое время оставался в Милане. Он, казалось, спокойно отнесся к трагедии бывшего покровителя и сделал следующую запись в своих записных книжках: «Герцог потерял свое положение, свои владения и свободу и ни одно из своих начинаний не увидел осуществленным». Что имел в виду Леонардо? Неудачи финансовых афер? Политические ошибки Сфорца? Разрушение его мечты о долгом правлении рода? Или же он говорил о так и не воздвигнутой конной статуе, над которой работал в течение многих лет?

Конная статуя, которую часто называют просто «Конь», стала грандиозным скульптурным проектом Леонардо. К воплощению мечты Лодовико Сфорца да Винчи приступил в 1483 году, когда уже около года прожил в Милане. Ему удалось создать только глиняную модель, которая поражала своей красотой и мастерством исполнения. Но и от этой глиняной модели высотой около восьми метров не осталось и следа, сохранилось лишь множество эскизов. По ним мы и можем судить об этой скульптуре.

Как уже было сказано, Леонардо очень любил животных и восхищался лошадьми. В скульптуре, которая является статичным видом искусства, мастер стремился передать момент движения и потому первоначально задумал изваять статую лошади, вставшей на дыбы. Сохранилось несколько десятков подобных изображений, некоторые в виде беглых набросков, другие – тщательно вырисованные. Они разбросаны по его тетрадям и выполнены как в юности, так и в старости. Однако когда да Винчи вплотную подошел к воплощению своего замысла в скульптурной форме, он немедленно столкнулся с технической проблемой. Ведь задуманная им фигура должна была иметь устойчивую опору, чтобы не упасть под собственным весом. Сначала Леонардо полагал, что переднюю ногу лошади может поддерживать поверженный воин – такое решение проблемы было вполне традиционным. Но на других рисунках он экспериментирует сразу с тремя опорами. Значительно позже он отказался от проектов со вздыбившейся лошадью и обратился к традиционному, более «спокойному» варианту – шагающим или стоящим лошадям – прилежно изучая их вид в профиль и в фас.

Чем же так увлекала идея конной статуи Лодовико Сфорца и Леонардо? В отношении да Винчи интерес вполне понятен – поставленная перед ним задача была своего рода вызовом ему как мастеру. У Сфорца же были свои резоны. В Северной Италии в раннем средневековье существовала традиция воздвигать конные статуи над могилами аристократов. Одна из таких фигур – памятник Бернабо Висконти – стоит в Милане и по сей день. Возможно, Лодовико думал о продолжении этой рыцарской традиции.

Конечно, конных монументов, созданных во славу какого-то выдающегося человека, в Италии было довольно мало. Во-первых, конная статуя Марка Аврелия в Риме. Эта скульптура пережила опустошительные набеги варваров и религиозный фанатизм средневековых христиан, которые уродовали статуи, обычно отбивая им носы в полной уверенности, что перед ними идолы, которых надо непременно уничтожить. Но этот образчик античного искусства остался неповрежденным из-за невежества христиан. Они полагали, что перед ними статуя Константина Великого – первого римского императора, принявшего христианство. Отбивать нос или как-то иначе калечить Константина было бы святотатством. Так что эта скульптура могла служить для Леонардо образцом, несмотря на то, что она была ему знакома лишь по описаниям и, возможно, по изображениям.

Примером для Леонардо могли быть еще два подобных монумента. В Падуе стоял знаменитый монумент Донателло «Гаттамелата», созданный в честь известного кондотьера Гаттамелаты, предводителя наемных войск. Но и с этим памятником Леонардо был знаком только по рисункам. В Венеции же находился «Коллеони» – памятник другому предводителю, единственный из перечисленных бронзовых всадников, который художник знал хорошо. Но и эту статую Леонардо не видел в законченном виде, хотя заказ поступил в мастерскую Верроккьо, когда да Винчи еще находился во Флоренции; зато он наверняка видел рисунки и модели, возможно, даже сам вносил некоторые предложения в ходе работы над монументом.

Все эти три конные скульптуры очень различаются по стилю исполнения и композиции, но в некотором отношении весьма близки: во-первых, их размеры приближены к естественным (хотя «Марк Аврелий» немного выше), во-вторых, у каждой передняя нога лошади приподнята – под ней у римского коня лежало тело поверженного врага, у Донателло нога коня покоится на шаре, и только в работе Верроккьо, самой поздней из трех, под ногой коня вообще нет опоры. Последнее было нетрадиционным решением для той эпохи, ведь чтобы правильно рассчитать распределение веса, нужно было сделать очень сложные и точные математические расчеты. Неполное знание законов статики вынуждало скульпторов быть чрезвычайно осторожными. Несмотря на то что Леонардо был вынужден, как и его предшественники, учитывать ограничения, налагаемые физическими законами, он все же решил превзойти всех – и не просто превзойти, а ошеломить мир. Его конная статуя должна была не только отличаться беспримерной красотой, но и быть самой грандиозной, дерзкой по замыслу. Ее размеры должны были превышать естественные более чем в два раза, и эту колоссальную тяжесть Леонардо предполагал «поднять на дыбы»!

Чтобы воплотить в жизнь честолюбивый замысел, Леонардо долго и внимательно изучал самых лучших лошадей, стоявших в конюшнях миланских дворян. Он сделал множество набросков и зарисовок, из которых можно было бы составить великолепный анатомический атлас лошади. Много внимания он уделял проблеме равновесия: рисовал всадника с оружием в руках, пытаясь сместить центр тяжести, заставлял его прятать оружие за спину. Временами он отчаивался решить проблему и все-таки рисовал поверженную человеческую фигуру под передней ногой лошади – как дополнительную опору. Однако при этом скульптура должна была быть динамичной – его всадник был активен, он стоял или поворачивался в седле, будто командуя людьми в пылу сражения. Современники, проявлявшие интерес к работе Леонардо, были

уверены в том, что статуя так никогда и не будет отлита. Скульптор стал объектом насмешек для своих соперников. Однажды другой титан Возрождения – Микеланджело, с которым Леонардо был в весьма натянутых отношениях, встретив его, насмешливо сказал: «Ты нарисовал лошадь, собирался отлить ее в бронзе, но не смог этого сделать и со стыдом оставил свою затею. Только подумать, что эти жирные миланские каплуны тебе поверили!» Эта насмешка была тем более оскорбительной, что вины Леонардо в том, что статуя и в самом деле не была отлита, не было. Этому помешали отнюдь не технические трудности, которых, впрочем, тоже хватало. Одна из основных проблем заключалась в том, что приблизительно 90 тонн металла (а именно такое количество предполагалось затратить на статую), доведенного до очень высокой температуры, будут остывать неравномерно. Эту проблему Леонардо взялся решить, спроектировав систему горнов. В трактате «О весе» он детально рассмотрел вопрос равновесия – на рисунках видны железные скрепы внутри полой конструкции статуи. Леонардо все-таки оставил идею создать коня, вставшего на дыбы, и предпочел ей фигуру шагающей лошади, но не из технических соображений. Статуя создавалась для того, чтобы увековечить память о героическом отце Лодовико Сфорца. Если бы конь стоял на задних ногах, то все взгляды были бы прикованы именно к нему, а не к наезднику.

Монумент, напоминающий о замыслах да Винчи, все-таки был создан. В другое время и в другой стране. Воплощением дерзких идей Леонардо можно назвать знаменитого «Медного всадника», красующегося на берегах Невы. В 1782 году Этьенн Морис Фальконе создал в Санкт-Петербурге памятник Петру I – полную динамики статую, которая наверняка бы понравилась гениальному итальянцу…

К ноябрю 1493 года Леонардо закончил полномасштабную модель шагающей лошади… без всадника. Она была выставлена на всеобщее обозрение во время свадебных торжеств одного из членов семейства Сфорца. Это произведение было столь впечатляющим, что на следующий день Леонардо, как говорится, «проснулся знаменитым». Ни одна из его картин или идей не принесли ему такой известности, как эта лошадь, созданная всего лишь из глины, но превосходно исполненная и поражающая своими размерами. Несмотря на то что это была только модель и ничего больше, именно она принесла Леонардо в сорок один год славу, которой он так долго добивался.

К сожалению, знаменитая модель, на которую ушло столько времени, просуществовала очень недолго. Лодовико Сфорца, стремясь как можно быстрее увидеть статую в бронзе, начал собирать материал для отлив ки. Но в 1494 году ему пришлось отложить проект, поскольку весь этот металл потребовался его сводному брату Эрколю д’Эсте для отливки пушек. Несколько лет модель стояла в Милане, считаясь одним из сокровищ итальянского мира и ожидая отливки. Но этого момента она так и не дождалась. В 1499 году, когда французы захватили Милан и свергли Лодовико Сфорца, отряд гасконских стрелков, воодушевленный своей победой и ломбардским вином, использовал лошадь в качестве мишени. Лучшего объекта они, по-видимому, не нашли. Еще бы! Эта лошадь благодаря своим размерам давала возможность даже самым плохим стрелкам почувствовать в себе способности снайпера. В статуе было проделано множество дыр, сквозь которые внутрь корпуса начала проникать вода. Глина, увы, не очень прочный материал. Потребовалось всего несколько дождливых и морозных сезонов – и «великая лошадь» развалилась на части.

Труд, на который ушло столько сил, пропал. Лодовико Сфорца – покровитель Леонардо в течение почти двух десятилетий – был захвачен в плен. Как тут было не отчаяться? Но да Винчи, напротив, почувствовал себя освобожденным. Как многие одинокие люди, и к тому же гении, Леонардо не испытывал привязанности к какому-либо политическому режиму или месту жительства, он был космополитом. Конец правления герцогов Сфорца означал для него лишь то, что он должен искать себе нового покровителя и к этому нужно приложить определенные усилия. К 1499 году Леонардо уже прославился благодаря статуе «Конь» и знаменитой фреске «Тайная вечеря». Это давало надежду на успешное решение проблем. Вероятно, чувства Леонардо, покидавшего Милан, можно выразить парафразом знаменитого монолога Андрея Болконского: «Нет, еще не кончилась жизнь в пятьдесят лет».

Леонардо ощущал творческий подъем, его неуверенность сменилась спокойным достоинством, его ум стремился проникнуть в самые сокровенные загадки мироздания, наука привлекала его больше, чем искусство, и ученый начал теснить в нем художника.

Уехавший из Флоренции безвестным мастером, Леонардо рассчитывал вернуться туда в ореоле славы. Вместе со своим другом Лукой Пачоли и слугой-учеником Салаино, он отправился в город своей юности, по пути заехав в Мантую и Венецию для осмотра достопримечательностей.

В Мантуе он ознакомился с фресками Андреа Мантеньи. Там же произошел и довольно курьезный эпизод: он встретил умную и на редкость настойчивую даму – маркизу Изабеллу д’Эсте, свояченицу герцога Сфорца. Она страстно желала, чтобы Леонардо написал ее портрет. Никакие отговорки на ее решение повлиять не могли. Она добивалась своего со всей властностью и хитростью, на какие была способна: настырность, льстивость и неразборчивость в средствах – все пошло в ход. Леонардо, который почти всегда отказывался от неинтересного заказа и умел защитить собственное достоинство и покой, оказался загнанным в угол настойчивой Изабеллой. К началу 1500 года Леонардо создал детальный эскиз размером с предполагаемую картину (так называемый «картон») с профилем Изабеллы д’Эсте. Раздраженный скучной работой Леонардо постарался изобразить маркизу «без прикрас» – тупое выражение лица, вялый подбородок… Казалось бы, такой портрет должен был охладить желание заказчицы приобрести портрет. Но Изабелла решила получить его во что бы то ни стало, много лет она преследовала Леонардо, требуя картину, написанную уже маслом. Но Леонардо оставался непреклонным. Изабелла так и не дождалась портрета.

Как от чумы бежал да Винчи от назойливой маркизы. Его путь лежал в Венецию. Там Леонардо пробыл недолго, около трех месяцев, но эта поездка оставила свой след – в жизни другого мастера – Джорджоне.

К этому моменту Джорджоне был подающим надежды 22-летним живописцем, который только вырабатывал свой стиль. Вазари пишет в «Жизнеописаниях», что когда Джорджоне «увидел несколько вещей Леонардо, тонко и глубоко моделированных глубокой тенью, то они так ему понравились, что он на всю жизнь сделал их своими образцами и в масляной живописи следовал им постоянно». Однако Джорджоне все-таки нашел свой собственный стиль, и не следует считать его подражателем Леонардо. Влияние да Винчи касается прежде всего общей концепции живописи.

В Венеции Леонардо общался не только с живописцами. Будучи военным инженером, он столкнулся здесь с интересной задачей – обеспечить оборону города на случай нападения турок. В те времена Венеция была крупным центром торговли, здесь сосредоточились огромные богатства, которые привлекали захватчиков. Среди итальянских городов-государств у Венеции были наиболее обширные связи – торговые и политические – с Востоком. Ее претензии на гегемонию в Средиземном море привели к конфликту с турецким султаном. Османские войска постоянно угрожали венецианцам, нападая на них на суше и на море. В свое время турки вторглись в окрестности Венеции, по ночам с колокольни Святого Марка можно было видеть их костры, а днем – их галеры со стрелками, курсировавшие в непосредственной близости от берега. Нападение на город было вопросом времени. Леонардо произвел топографическое обследование окрестных территорий и пришел к неутешительному выводу: для того чтобы захватить Венецию, войскам султана необходимо будет лишь переправиться через реку Изонцо. Он посоветовал сконструировать дамбу со шлюзом, который в нужный момент можно будет открыть и затопить нападающих. Кроме того, он с увлечением занялся проблемой уничтожения турецкого флота.

Для этого потребовался его талант изобретателя. Леонардо создал разнообразные приспособления для ныряния, а также что-то вроде маленькой подводной лодки, с помощью которой можно было незаметно подобраться к неприятельским кораблям. Такую идею вынашивали еще древние греки. Так, Аристотель писал о нырятельном колоколе. Леонардо также были известны описания масок и дыхательных трубок, используемых восточными ловцами жемчуга. По-видимому, он изобрел некое устройство для обеспечения воздухом человека, находящегося под водой. Увы, Леонардо, который так охотно делился знаниями, в данном случае был непреклонен и держал в секрете свое изобретение «по причине злой человеческой природы».

Анатомия движений. Рис. Леонардо да Винчи

Леонардо, который был уверен, что уничтожит турок, потребовал себе огромную долю добычи, которая еще только могла быть захвачена на вражеских кораблях. Но все его усилия оказались напрасны: по неизвестным причинам изобретатель покинул город, а венецианцы избавились от турок самостоятельно.

Весной 1500 года Леонардо вернулся во Флоренцию. Казалось, это был все тот же город – те же дома, те же улицы. Но кое-что изменилось – настроение города, его духовная атмосфера… Сменилась власть – Лоренцо Великолепный к тому времени умер, а семейство Медичи потеряло политическое влияние во Флоренции и было изгнано. Аристократически-философский дух, характерный для Флоренции во времена Лоренцо, сменился религиозной истерией.

Приближался «рубеж времен». Даже мы, в нашу «светскую» эпоху, могли видеть вспышку религиозности, связанную с рубежом тысячелетий, когда усилилась популярность разного рода сект, ожидавших конца света, предсказанного в Апокалипсисе. За тысячу лет до этого, когда приближался 1000 год от Рождества Христова, весь христианский мир был охвачен куда большей паникой. Пятьсот же лет назад приближалась новая – «серединная» – дата, и во Флоренции произошло нечто подобное. Казалось, конец света вот-вот должен наступить, о чем предупреждал сограждан в 90-е годы XV столетия фанатичный монах Савонарола. Он приобрел огромное влияние на горожан, произнося громоподобные проповеди: «Вниз, вниз отправляйтесь со всем вашим золотом и украшениями, вниз, туда, где тела идут на корм червям!» И флорентийцы сооружали огромные «костры покаяния», куда бросали драгоценности, богатое платье, манускрипты и картины. Этот взрыв фанатизма вскоре обернулся против самого Савонаролы: в 1498 году он был повешен, а его тело было сожжено на площади Синьории. Но даже после этого флорентийцам не удалось вернуться к прежней бесшабашности, к той легкости и изысканности, которой славился их город во времена Лоренцо Великолепного.

Изменился и характер произведений искусства. Исчезли спонтанность и веселость, яркие краски сменились приглушенными оттенками. Ушли из этого мира учителя Леонардо: Верроккьо умер уже давно, Гирландайо и Антонио дель Поллайоло также лежали в могилах. Разъехались или умерли многие друзья Леонардо. Не нашел приюта да Винчи и в доме отца, с которым у него были напряженные отношения. «Звезды» живописи – Боттичелли и Филиппино Липки – отказались от античных сюжетов и обратились к религиозным темам, а 2 – летний Микеланджело затмевал своей славой всех художников-флорентийцев.

Впрочем, во Флоренции Леонардо приняли достаточно благосклонно и сразу предложили заказ: монахи-сервиты из монастыря Благовещения заказали ему алтарную картину и предоставили помещение в своем монастыре, куда художник переехал вместе со своим окружением, включая молодого Салаино. Уважение к да Винчи выразилось и в том, что ему, в отличие от большинства художников эпохи Возрождения, предложили самому выбрать сюжет для картины. Леонардо решил использовать сюжет, который интересовал его в течение пятнадцати лет – Мадонна с младенцем и ее матерью, святой Анной.

Для монастыря Благовещения Леонардо создал картон, о котором сохранились только письменные свидетельства (сам он, к сожалению, был утерян). Вазари писал: «Когда он был закончен, комната, где он стоял, постоянно была наводнена мужчинами и женщинами, молодыми и старыми; такую толпу можно видеть только на самых торжественных праздниках. Все спешили посмотреть на чудо, сотворенное Леонардо». Эта знаменитая презентация состоялась весной 1501 года, о чем докладывали неутомимой маркизе Изабелле д’Эсте ее эмиссары. На эскизе «все фигуры нарисованы в натуральную величину, но размещаются на сравнительно небольшом картоне, потому что сидят или наклонились, и каждая расположена одна перед другой, справа налево». Однако этой работе было суждено так и остаться картоном, поскольку Леонардо захватили новые идеи и новая работа. «Даже сам вид кистей выводил его из себя».

Леонардо оставил живопись ради карьеры военного инженера – его пригласил на работу самый жестокий, безжалостный и коварный тиран эпохи Возрождения – Чезаре Борджиа. Один из незаконных детей папы Александра VI, Чезаре, отличался смелостью, непримиримостью по отношению к врагам и честолюбием. Однажды (когда отец назначил Чезаре кардиналом) он заколол кинжалом своего врага, который стоял так близко от Александра VI, что кровь обагрила папские одежды. Выбор церковной карьеры для сына оказался более чем неудачным. Понимая это, папа освободил его от всех обетов и pешил сделать властителем Романьи – обширной области на севере центральной Италии, расположенной между Тосканой и Адриатическим морем, на которую претендовал Ватикан. Но претензии необходимо было подкрепить военной мощью. Именно во время завоевания Романьи и прилегающих к ней областей Чезаре призвал к себе Леонардо и в 1502 году назначил его своим архитектором и главным инженером. Несмотря на сомнительную репутацию Борджиа, Леонардо принял приглашение. Ему предоставили полную свободу действий, чрезвычайные полномочия и доступ ко всем имеющимся сведениям относительно фортификационных сооружений. Первое задание Леонардо получил в городке Пьомбино, который к тому времени уже был захвачен Чезаре Борджиа. Здесь он как главный инженер спроектировал систему рвов и каналов, чтобы осушить окрестные болота.

Несмотря на отвращение в это время к кисти, к карандашу Леонардо относился спокойно. Он продолжал делать зарисовки, делал научные наблюдения. Позднее эти наброски Леонардо использовал в работах, посвященных концу света.

После выполнения первого задания Леонардо отправился в город-спутник Флоренции – Ареццо. Тут его талант живописца был использован при создании подробных карт местности, которые он создал в помощь войскам Борджиа. Казалось, его не смущает тот факт, что Чезаре собирается напасть на его земляков тосканцев.

Чезаре же продолжал свои атаки на итальянские государства. Он вероломно захватил герцогство Урбино. Местный герцог был другом Чезаре, и потому его не удивила просьба последнего одолжить ему на время артиллерию. А вскоре «друг» начал угрожать ему его же собственным оружием. Чтобы спасти свою жизнь, герцог Урбинский был вынужден спасаться бегством. Был ли Леонардо удивлен или потрясен коварством работодателя? Даже если его охватывали подобные чувства, он не решился доверить их бумаге. Вместо этого он нарисовал грандиозный план крепости Урбино и голубятни, красота которой произвела на него сильное впечатление.

В Урбино Леонардо познакомился со знаменитым Никколо Макиавелли, который был послом Флорентинской республики при Чезаре Борджиа. Леонардо и Макиавелли объединяло много общего: оба были рассудительны, талантливы и наблюдательны. Пожалуй, их можно было назвать друзьями. Возможно, даже «друзьями по несчастью» – ведь оба сопровождали Чезаре во время его военных кампаний летом и осенью 1502 года. Леонардо рисовал карты, делал наброски каналов, ветряных мельниц и других объектов. Макиавелли же избрал иной объект для наблюдения – самого Борджиа. Результаты его рассуждений зафиксированы в знаменитой книге «Государь».

Однако всякому терпению приходит конец. Борджиа совершил поступок, который заставил Леонардо покинуть службу у него. Дело в том, что тиран рассорился со своими офицерами – кондотьерами. Поскольку он задерживал оплату, кондотьеры выступили против Чезаре и осадили его в городе Имола. Тогда разногласия были улажены, но не забыты. В декабре 1502 года Борджиа убедил «своих дорогих братьев» в том, что им нечего бояться, и пригласил четырех из них к себе на пир в Синигаглию. Их ждала расправа – двое из них были задушены, а двое отосланы на расправу в Рим. Среди двух задушенных кондотьеров был друг Леонардо – Вителлоццо Вителли. Простить его смерть да Винчи не смог и весной 1503 года оставил службу, возвратившись во Флоренцию. Казалось, вместе с Леонардо удача покинула Борджиа – вскоре умер его отец и покровитель – папа Александр VI, а в 1507 году Чезаре Борджиа был убит во время случайной стычки.

Потеряв одного друга, Леонардо укрепил дружбу с другим – Никколо Макиавелли, который также отшатнулся от Борджиа. Макиавелли, используя свое положение секретаря Совета десяти во Флоренции, выхлопотал для Леонардо серьезный заказ – «Битву при Ангиари». Флорентийцы пожелали, чтобы стены зала заседаний Синьории были украшены сценами из военной истории города, и постановили, чтобы эту работу выполнили два титана Возрождения – Леонардо да Винчи и Микеланджело.

Сражение при Ангиари произошло в 1440 году. Тогда флорентийцы нанесли поражение миланцам. Это был совершенно незначительный бой, в котором погиб всего один человек. Битва не была сколько-нибудь интересной с тактической точки зрения. Леонардо же заинтересовал один эпизод – бой между несколькими кавалеристами, развернувшийся вокруг боевого знамени. Исходя из сохранившихся эскизов, можно утверждать, что он был намерен написать общую панораму сражения, в центре которого происходила именно эта схватка. центральный рисунок Леонардо для «Битвы при Ангиари» изображает клубок людей и животных, столь переплетенных между собой, что работу можно принять за эскиз для скульптуры. Лошади и всадники находятся в движении: в то время как воины с ненавистью кидаются друг на друга, животные кусаются и брыкаются. Картину можно рассматривать как выражение отношения Леонардо к войне, которую он, вероятно, под влиянием впечатлений, полученных на службе у Чезаре Борджиа, называл «самым зверским сумасшествием».

По словам Вазари, «между Микеланджело и Леонардо существовала большая вражда. Поэтому из-за соперничества с ним Микеланджело с разрешения герцога Джулиано покинул Флоренцию… Леонардо, услыхав об этом, тоже уехал и отправился во Францию». Однако прежде чем разъехаться в разные стороны соперникам предстояло написать свои картоны к картинам.

Вражда между художниками не была открытой. Тем не менее, в книге Леонардо «Сравнение искусств» есть язвительное замечание, адресованное без труда узнаваемому человеку: «Я не вижу различия между живописью и скульптурой, кроме разве что этого: скульптор выполняет свою работу с большим физическим усилием, а живописец – с умственным. Это может быть доказано, так как скульптор во время работы тратит много сил на удары по мрамору или камню, чтобы освободить заключенную в них фигуру от ненужных кусков. Это требует невероятного физического напряжения, часто сопровождаемого обильным потом, который соединяется с пылью и превращается в корку грязи. Лицо скульптора сплошь покрыто этой коркой и припудрено мраморной пылью, будто он пекарь, да и весь он усыпан мелкими частичками, как будто только что прошел снег. Его дом грязен, пылен и заполнен осколками камня. У живописца (а мы говорим о лучшем из живописцев, точно так же как говорили о лучшем из скульпторов) все происходит совсем иначе. Он сидит в непринужденной позе перед своей работой, красиво одетый, и светлой кистью накладывает прекрасные краски, он носит такие украшения, какие ему нравятся, его жилище чисто и полно чудесных картин. Нередко он позволяет себе работать под аккомпанемент музыкальных инструментов или под чтение вслух прекрасных произведений, которые он может слушать с превеликим удовольствием, не тревожимый ударами молотка или какими-либо другими звуками».

Микеланджело разрабатывал сюжет для картины «Битва при Кашине». И, несмотря на то что художники работали в разных мастерских, между ними существовало негласное соперничество. Рисуя лошадей, Леонардо делал то, что, по общему мнению, он умел делать лучше всех. Микеланджело, со своей стороны, при работе над «Битвой при Кашине» старался продемонстрировать свое непревзойденное искусство изображения обнаженного мужского тела. В течение нескольких лет оба картона стояли в Большом зале и были, по выражению Бенвенуто Челлини, «всеобщей школой».

Судьба самих картин сложилась неудачно: Микеланджело даже не начал рисовать картину, ограничившись лишь картоном. Картина же Леонардо погибла – экспериментируя с закрепителями красок, художник не нашел правильного решения. Краски медленно таяли в течение приблизительно шестидесяти лет, пока не осыпались вовсе. Однако перед тем как объявить картину погибшей, с нее сняли несколько копий и переписали заново; это сделал Вазари – биограф Леонардо.

Одновременно с работой над картоном для «Битвы при Ангиари» Леонардо начал работать над той картиной, которая стала, пожалуй, известнейшим полотном в истории человечества, – над «Моной Лизой». Эта картина заставляла автора отдавать ей все силы, и потому художник потерял интерес к «Битве при Ангиари». Положение усугублялось тем, что, как мы писали выше, Леонардо продолжал экспериментировать с красками. По словам Вазари, «задумав писать маслом по стене, он для подготовки стены составил такую грубую смесь, что она, по мере того как он продолжал роспись этого зала, стала стекать, и он бросил работу, видя, как она портится». Картина была так серьезно повреждена, что нужно было начинать все сначала, к чему у Леонардо не было ни малейшей охоты. Однако это был дорогостоящий заказ, и флорентийский Совет десяти придерживался того мнения, что художник должен либо привести картину в порядок, либо нарисовать другую, либо вернуть назад полученные деньги. Казалось, положение безвыходное. Но Леонардо сумел выкрутиться из сложившейся ситуации при помощи Шарля д’Амбуаза, который управлял Миланом от лица Людовика XII Французского. Д’Амбуаз восхищался Леонардо. Возможно, подражая своему королю Людовику XII, который тоже был потрясен талантом Леонардо. Согласно некоторым источникам, когда король увидел «Тайную вечерю», он спросил у своих инженеров, нельзя ли как-нибудь снять ее со стены и перевезти во Францию, даже если для этого потребуется разрушить монастырь. Людовик был очарован и другими работами Леонардо, находившимися в Милане.

Флорентийцы, желавшие получить от Леонардо деньги или картину, вместо этого получили письмо от Шарля д’Амбуаза, в котором тот просил отправить художника в Милан для выполнения некоторых работ. Конечно, Совет десяти, несмотря на «героическую» победу над миланцами в битве шестидесятилетней давности при Ангиари, не собирался вступать в конфликт с французами и согласился отпустить Леонардо. При этом было поставлено условие: Леонардо должен был вернуться через три месяца. Однако события развивались так, что это оказались очень долгие три месяца.

Срочная работа для французского короля была не более чем хитрым маневром, предпринятым для выхода из щекотливой ситуации. Когда в 1506 году 4-летний Леонардо приехал в Милан, французы относились к нему с большим почтением и не вспоминали о какой-то работе. Возможно, они просто считали, что его присутствие украсит миланский двор. Вскоре истек трехмесячный срок, и Совет десяти потребовал возвращения Леонардо. На сей раз Совету ответил сам король Людовик XII, который готовился к новому набегу на Италию. Он вызвал к себе флорентийского посла и сказал: «Напиши Совету, что я желаю извлечь пользу из службы маэстро Леонардо здесь… так как хочу иметь несколько его работ, и проследи, чтобы Совет дозволил ему приступить к выполнению немедленно и повелел оставаться в Милане до тех пор, пока я туда не приеду. Напиши, чтобы это произвело впечатление, сделай это как можно скорее и дай мне взглянуть на письмо». Посол поступил, как ему было приказано, после чего Леонардо был освобожден от обязательств перед Флоренцией и позднее смог даже посетить ее безо всяких препятствий со стороны Совета.

Французы предоставили Леонардо полную свободу действий. Платили ему хорошо и, очевидно, не предъявляли слишком больших требований. Не считая нескольких случайных поездок, он провел шесть лет в Милане, все больше погружаясь в свои научные исследования. Французский король говорил, что ему хотелось бы иметь от Леонардо «несколько маленьких изображений Богоматери, а также другие работы, по моему настроению, и, наверное, я прикажу ему написать мой портрет». Но если даже Леонардо и выполнил какие-то королевские заказы, то от них не осталось и следа. Однажды он предпринял путешествие на север, в Альпы, взобрался на Монте-Роза, где сделал записи о свете среди снежных полей и ледников. Временами он работал над прокладкой каналов в Ломбардской долине – некоторые из его великолепных рисунков шлюзов и плотин, схемы течений датируются как раз этим периодом. Временами Леонардо брался за кисть, хотя все чаще перекладывал работу на учеников, создав в 1506–1508 годах лишь одну работу – второй вариант картины «Мадонна в скалах».

К 1508 году карьера Леонардо как художника, по сути, закончилась, хотя ему оставалось прожить еще более десяти лет. В последние годы жизни он много болел и смог создать только два живописных полотна. Его подстерегал еще один удар судьбы: в 1512 году объединенные швейцарские, испанские, венецианские и папские силы прогнали французов из Милана, что обернулось для Леонардо настоящей катастрофой. В шестьдесят лет он внезапно оказался без всякого покровительства и средств к существованию. Его слава померкла, и с ним остались лишь Салаи и молодой ученик Франческо Мельци.

Новые правители Милана не испытывали неприязни к Леонардо – они его просто не замечали. И потому он снова отправился в путь. Его целью стал Рим, где папой в то время был Лев X – Джованни Mедичи, сын Лоренцо Великолепного. Поскольку за Медичи закрепилась слава меценатов, Леонардо ожидал помощи от понтифика. В Риме его приняли хорошо, предоставили комнаты в ватиканском дворце Бельведер, но определили очень небольшое жалованье – 33 дуката в месяц. И забыли. Леонардо и в Вечном городе остался наедине с собой. Он разбирал свои рукописи, продолжал работу на трактатами и вел весьма скромную жизнь. Великий художник заболел, и нам неизвестно, что это была за болезнь, но, вероятно, именно она привела к параличу правой руки и позже к смерти. К этому времени относится единственный автопортрет, выполнен ный им красным мелком (сангиной). В Риме же была написана и последняя картина Леонардо – «Святой Иоанн Креститель».

Казалось, все, что можно – сделано, и сам Леонардо считал, что впереди – лишь смерть и забвение. Но смерть все не приходила. Быть может, потому что негоже гению встречать смерть в безвестности. Вновь помогли французы. Людовик XII умер, но произведениями гения восторгался и его преемник – Франциск I. Молодой король предложил Леонардо перебраться во Францию, в усадьбу недалеко от королевского замка в Амбуазе. При этом Франциск поставил единственное условие – не лишать его удовольствия беседовать с Леонардо. Последний отправился на север, в чужую страну, захватив с собой драгоценный груз: свои записки и рисунки, «Святого Иоанна Крестителя», «Святую Анну с Марией и младенцем Христом» и еще одну картину – «Портрет некоей флорентийской дамы», которой, вероятнее всего, была знаменитая «Джоконда».

По приезде во Францию, в 1516 году, Леонардо окружили заботами и присвоили почетный титул «Первый художник, инженер и архитектор короля». Король Франциск отвел ему апартаменты в уютной усадьбе Клу, находившейся менее чем в километре от дворца, и часто навещал его там. В своих «Воспоминаниях» Бенвенуто Челлини писал, что «король Франциск столь глубоко любил его (Леонардо) великие таланты и испытывал столь великое удовольствие, слушая его речи, что в году было очень мало дней, которые бы он провел без бесед с ним… Он говорил, что не верит, что на земле когда-либо жил человек столь обширных знаний, как Леонардо, причем в области не только скульптуры, живописи и архитектуры, но и философии, потому что он был великим философом». В Клу Леонардо навестил и кардинал Луи Арагонский, который считал его «самым превосходным художником нашего времени». Несмотря на донимавшие его болезни и паралич руки, Леонардо продолжал работать. Его интересовала прокладка каналов в долине Луары и ее притоков (сохранилось два гидрографических рисунка Леонардо с названиями французских рек). Возможно, он рисовал планы, а может быть, даже руководил закладкой фундамента огромной крепости, которую Франциск задумал построить в Роморантене. Также не исключено, что Леонардо принимал участие и в подготовке придворных празднеств. По крайней мере, на это намекает описание одной из мистерий, поставленной в находившемся недалеко от Амбуаза замке Блуа – там был представлен механический лев, который вполне мог придумать и сконструировать именно Леонардо.

На склоне лет Леонардо занимали размышления о смерти, которые он выразил в поэтических образах:

«Смотри: некто надеется и жаждет вернуться к своим истокам, на свою родину – он, как мотылек, который летит на свет. Человек всегда испытывает влечение с веселым любопытством встретить новую весну, новое лето и вообще много новых месяцев и годов – но даже если время, по которому он так тоскует, когда-нибудь наступит, ему всегда будет казаться, что уже слишком поздно: он и не заметил, что его влечение содержит внутри себя зародыш его собственной смерти. Однако это влечение – квинтэссенция, дух всех элементов, который через душу проникает в человеческое тело и постоянно жаждет вернуться к своим истокам. Ты должен знать, что эта самая тоска – квинтэссенция жизни, служанка Природы и что Человек – это слепок мира».

Леонардо покинул этот мир 2 мая 1519 года, оставив свое имущество ученикам и сводным братьям. Таинственный гений не открыл и перед смертью многих своих секретов…

Вазари, подводя итог жизни Леонардо, писал: «Утрата Леонардо сверх меры опечалила всех, кто его знавал, ибо не было никогда человека, который принес бы столько чести искусству живописи. Блеском своей наружности, являвшей высшую красоту, он прояснял каждую омраченную душу, а словами своими мог склонить к «да» или «нет» самое закоренелое предубеждение. Силой своей он способен был укротить любую неистовую ярость… В своем великодушии он готов был приютить и накормить любого друга, будь он беден или богат, лишь бы только он обладал талантом и доблестью. Одним своим прикосновением он придавал красоту и достоинство любому самому убогому и недостойному помещению. Потому-то рождение Леонардо поистине и было величайшим даром для Флоренции, а смерть его – более чем непоправимой утратой. В искусстве живописи он обогатил приемы масляного письма некоей темнотой, позволившей современным живописцам придавать своим фигурам большую силу и рельефность. В искусстве скульптуры он показал себя в трех бронзовых фигурах, стоящих над северными вратами церкви Сан-Джованни и выполненных Джованни Франческо Рустичи, но скомпонованных по советам Леонардо, и фигуры эти по рисунку и по совершенству – лучшее литье, какое только было видно по сей день. От Леонардо мы имеем анатомию лошадей и еще более совершенную анатомию человека».

Таким образом, достижения да Винчи никогда не дадут угаснуть ни имени его, ни славе. Недаром Джованни Баттиста Строцци почтил его следующими словами:

Так сам-один сей может побеждать

Всех прочих – Фидия и Апеллеса

И им вослед явившуюся рать.

Загадки личности Леонардо

Знания, не рожденные опытом, матерью всякой достоверности, бесплодны и полны ошибок.

Леонардо да Винчи

Казалось, мы довольно подробно знаем биографию Леонардо, сохранились его рисунки, наброски, картины и заметки. Он остался в воспоминаниях современников и в легендах. Но почему же тогда образ гения теряется в дымке, почему мы не в силах понять да Винчи? Почему нас снова и снова будоражат тайны Леонардо?

Самой любопытной остается тайна его личности. Оставив 18 томов записей, посвященных всем возможным наукам, Леонардо, тем не менее, не доверял бумаге сокровенных размышлений. Лишь единственный вопрос, обращенный к себе, многократно повторяется в его записях: «Скажи мне, сделано ли тобою что-нибудь хоть когда-нибудь?.. Сделано ли что-нибудь?.. Скажи мне, сделано ли?..»

Тайна Леонардо да Винчи – это тайна универсальности, идеала, потерянного в Новое время, утраченного в погоне за деталями, уточнениями, за которыми не видна стройная картина мироздания. Леонардо является доказательством того, что универсальное возможно.

Наша культура, разорванная между научной, религиозной и художественной концепциями виденья мира, может быть понята как единое целое. И именно в творчестве и личности Леонардо, возможно, и следует искать символ этого единства.

Леонардо уникален. Это было признано благодаря Вазари, который через много лет после смерти гения представил его потомкам так: «Величайшие достоинства, которыми когда-либо обладал человек, как ниспосланные свыше, так и врожденные, – или нет, все же сверхъестественные, чудесным образом соединившиеся в одном человеке: красота, грация, талант были таковы, что, к чему бы этот человек, столь счастливо одаренный, ни обращался, любое его действие было божественно; он всегда оставлял всех других людей позади, и это воочию доказывало, что он ведом рукой самого Господа». Итак, Вазари «обожествил» Леонардо, и даже рассказ о его кончине соответствовал этому «божественному образу»: «Тогда с ним случился припадок, предвестник смерти. Король встал и приподнял его голову, чтобы помочь ему; он делал все возможное, чтобы облегчить ему боль. Леонардо, поняв, что никогда не сможет удостоиться большей чести, отдал Богу душу на руках короля. Его божественный дух его покинул». На самом же деле король Франциск в день смерти Леонардо был очень далеко от его дома, в резиденции

Сен-Жермен-ан-Лейе под Парижем, но разве это важно, когда речь идет о таком человеке, как Леонардо да Винчи? Вазари рисует идеальную картину, чтобы подчеркнуть величие гениального человека, сама цель помещения в биографии легендарного эпизода важнее, чем историческая достоверность.

Леонардо был признан «гением от Бога», и потому все то, к чему прикасалась его рука, оказывалось бесценно и достойно восхищения. Появилась целая армия подражателей Леонардо, умножавших число копий его работ. Исследователи второй половины XVI, затем XVII и XVIII веков восхваляют каждый предмет, который хотя бы косвенно связан с именем Мастера.

Но XIX век принес с собой развенчание идеалов – новые направления художественного творчества порвали со «скучным академизмом» и классикой, технический прогресс вознес человека над «темным средневековьем» и эпохой Возрождения. И вот Джон Рескин, блестящий английский эссеист XIX века, профессор изящных искусств, заявил, что Леонардо, в конце концов, был всего лишь человеком и что его картины написаны всего лишь красками, наложенными на загрунтованную поверхность. Сам Леонардо оказался лишь «рабом архаической улыбки». В своих атаках на ценности прошлого еще более резок был французский импрессионист Пьер-Огюст Ренуар: «Леонардо да Винчи мне надоел. Ему бы следовало заниматься своими летательными машинами. Его Христос и апостолы насквозь сентиментальны. Я абсолютно уверен, что эти еврейские рыбаки готовы были пожертвовать своей шкурой за веру, не испытывая необходимости выглядеть как умирающие утки во время грозы».

Едва ли не самыми сокрушительными оказались нападки со стороны Зигмунда Фрейда – человека, который открыл «бессознательное» и снял табу с проблемы взаимоотношения полов и сексуальности. Работая с тем материалом, который он принимал за исторические факты, Фрейд в 1910 году написал эссе «Леонардо да Bинчи. Воспоминания детства», где высказал догадку, что художник, в первые годы своей жизни остро переживавший отсутствие отца, оказался в эротических отношениях со своей матерью, крестьянкой Катериной, а позже, когда был взят в дом Пьеро да Винчи, сделался объектом чрезвычайной привязанности своей бездетной приемной матери. Фрейд придал очень большое значение детскому сну или фантазии, пересказанной самим художником, в которой говорилось об эротической встрече с огромной птицей, опустившейся на колыбель ребенка. Сопоставив эту фантазию Леонардо со следующей его записью: «Акт воспроизводства (и все, что имеет к нему отношение) столь отвратителен, что человеческие существа очень скоро бы вымерли, если бы не обладали при этом приятными лицами и расположенностью к чувственности», – Фрейд пришел к заключению, что, по всей вероятности, Леонардо был скрытым гомосексуалистом, который сублимировал свои наклонности в преувеличенном желании получить новые знания.

В своих рассуждениях отец психоанализа совершил ошибку, удивительную для ученого: он черпал данные из широко известного художественного произведения Д. Мережковского «Леонардо да Винчи». К тому же Фрейд пользовался неточным переводом записок Леонардо, в котором птица из его детской фантазии называлась ястребом. Опираясь на неправильный перевод, австрийский ученый пустился в продолжительные сложные рассуждения о древнеегипетских сексуально-религиозных обычаях, связанных с ястребами. После замечания о том, что египтяне поклонялись ястребиноголовой богине-матери по имени Мут, Фрейд торжественно восклицал: «Мы можем спросить, является ли такая звуковая близость к нашему слову «мать» (Mutter) просто случайной?» Но правильный перевод названия птицы не «ястреб», а «коршун», и это нарушает выстроенную Фрейдом цепочку размышлений.

Однако несмотря на множество неточностей в работе (о которых говорил и сам Фрейд), он побудил других взглянуть на таинственного «гения» как на живого человека, совершающего ошибки и подверженного комплексам в той же мере, как и все прочие люди. Был разрушен идеализированный, неземной образ Леонардо, и многим захотелось внимательнее исследовать его жизнь и творчество. Каково, например, было его отношение к вере, и был ли он, собственно, верующим? Насколько ценны изобретения гения для науки? Можно ли повторить опыты Леонардо? Каково было отношение Леонардо к женщинам? Насколько уверенно мы можем говорить о гомосексуальности Леонардо? Все эти, как и множество других, вопросы были поставлены исследователями. И некоторые из этих вопросов имеют вполне определенный ответ.

Например, был ли Леонардо верующим? О нем определенно нельзя говорить как об атеисте, но он был склонен скорее размышлять о религии, нежели принимать все на веру – без доказательств. Тем не менее, сам Леонардо просил похоронить его по христианскому обычаю и троекратно прочитать мессу – на это свое желание он четко указал в завещании.

Историография предлагает нам уже сформированные «образы Леонардо». Например, образ гениального художника, или образ ученого, или образ «безумного изобретателя». Но ведь сам Леонардо полагал, что живопись выражает ту же истину, что и подлинная наука. И поэтому мы не можем «разорвать» искусство и науку, ведь все тексты Леонардо – это своеобразный подстрочник к его искусству, а в науке можно искать разгадку его живописи – именно ее научность и делает ее загадкой.

Что же оставила нам история для изучения? Немногочисленные картины, которые разбросаны по музеям всего мира, около 7 тысяч недатированных и неупорядоченных заметок и рисунков, которые сшиты в «кодексы» и своим соседством обязаны не пожеланиям Леонардо, а лишь принадлежностью тому или иному владельцу. Наконец, более поздние биографии и легенды, которые нуждаются в «демистификации». Можем ли мы разгадать тайны Леонардо? По плечу ли нам такая задача? Свидетельства современников показывают, что Леонардо искусственно создавал свою загадку, рассчитывая на внешний эффект. Его записные книжки «зашифрованы» – прочесть их можно только с помощью зеркала, да и то не всегда, а в его конструкторских чертежах скрыты (намеренные?) ошибки.

Наиболее популярный образ Леонардо представлен нами в первой части очерка. Внебрачный сын потомственного нотариуса и безвестной крестьянки из Винчи, умерший «другом и отцом» французского короля. Исключительно одаренный от природы, он обладал стремительностью ума, всегда готового к импровизациям, острым глазом, красотой облика и впечатляющей физической силой. Эти качества он дополнял королевской осанкой, изысканностью манер, находчивостью в словесных придворных турнирах, вызывающим покроем яркой одежды, ловкостью в атлетических упражнениях, длинными, как у восточных магов, волосами и закрывающей всю грудь «прекрасной вьющейся бородой», а также странными развлечениями – страстью к конструированию невиданных химер и чудищ. Он одинаково легко сходился с простолюдинами, герцогами и королями. Он имел все, чтобы блистать при дворах, владеть умами и волновать сердца современников. Даже глубоким старцем он задает моду при французском дворе, сам король подражает ему в одежде, прическе, манерах. Франциск I говорил: «Не думаю, чтобы был когда-либо человек, знавший столько, сколько Леонардо… Это величайший философ».

Однако безукоризненность этого светлого образа нарушает тень – контраст между универсальностью и продуктивностью гения. Вазари полагал, что причина его малой плодовитости в растрачивании драгоценного времени на научно-технические затеи, «над которыми никогда не уставал работать его мозг». Так биограф сформировал негативное отношение к универсально сти Леонардо. Его интерес к науке – живую увлеченность научными и техническими исследованиями – многие расценивали как измену «чистому искусству». Леонардо начали обвинять в увлечении анатомией и особенно математикой. цуккари замечает: «Леонардо был очень достойным человеком своей профессии, но слишком мудрившим в отношении применения чисто математических правил при изображении движений и извивов фигур с помощью наугольника, линейки и циркуля».

Тем временем Леонардо да Винчи перестал быть «своим» и для ученых. Его рукописи разошлись по всей Европе, оседая частью в коллекциях любителей редкостей, а частью на чердаках. Ученый Д. Кардано, расхваливая Леонардо как живописца, но замечая при этом, что его попытка изобрести летательный аппарат «кончилась прескверно», отказывает ему в звании философа и прямо противопоставляет его такому «испытателю природы», как анатом Везалий. Галилей связывает с именем Леонардо только искусство живописи. Так был сформирован самый устойчивый образ Леонардо как автора картин, которые могут быть образцом для подражания, но не более того. Но в этом случае становилось не вполне верным и отношение к живописи да Винчи.

Но со временем ситуация изменилась. Исследование постепенно «всплывавших» рукописей Леонардо создало более полное и правильное представление о научных изысканиях да Винчи. В конечном итоге оказалось, что гений Леонардо сравним с выдающимися мыслителями античности – ведь да Винчи в своих открытиях «предвосхитил» едва ли не все завоевания научной революции XVII века и промышленной революции века следующего.

Первый доклад о Леонардо-ученом был сделан в самом конце XVIII века в Париже. Это было сообщение Д. Вентури о физико-математическом содержании 13 рукописей, прихваченных консулом Бонапартом из Милана в качестве военного трофея. После систематического изучения научных трудов Леонардо к концу XIX века обнаружилось, что художник Леонардо является одним из величайших ученых всех времен. «В сравнении с ним Микеланджело кажется лишь простодушным создателем героических гигантов, а Рафаэль – наивным портретистом мадонн, не проснувшихся к жизни», – писал один из исследователей его наследия. В «Обществе Леонардо да Винчи» во Флоренции о художнике часто говорят как об Учителе, не называя по имени.

Но период безудержно восторженного отношения к Леонардо-ученому тоже миновал, и в 1910—1920-е годы ученые решились уточнить роль Леонардо в формировании новоевропейской науки. Проблемой занимались крупнейшие историки науки: Дюгем, Торндайк, Ольшки. И что же? В итоге гениальность Леонардо вновь оказалась под вопросом, а Ольшки даже высказал сожаление о времени, затраченном великим художником на свои научные причуды! Да и не ученый он вовсе. Талантливый дилетант – и не более. Образу Леонардо как ученому не хватает глубины, уединенности в тиши кабинета, страсти к знанию ради знания. Гений надумал нажить состояние на своих открытиях…

Исследователи торжествовали: неудивительно, что из проектов обогатиться за счет научных прозрений ничего не вышло, – просто Леонардо «не дорос» до науки. Многие историки убеждены, что успехам Леонардо на научном поприще мешал его неуемный темперамент художника. Искусствоведы, напротив, сожалеют о его научных пристрастиях: Леонардо, заключал Бернсон, повредил интеллектуализм. Сходные оценки когда-то давали и русскому композитору и химику Бородину, дескать, его увлечение музыкой вредило занятиям наукой, а занятия наукой вредили его таланту композитора.

Однако развенчание гениальности происходит и по другим причинам. «Божественный» Леонардо, по мнению некоторых его биографов, на поверку оказался «мелкой душонкой» – ожесточенным, озлобленным пессимистом, по сравнению с воззрениями которого унылая философия Шопенгауэра звучит более чем жизнеутверждающе. По характеристике Эфроса «Басни» Леонардо – «самый мрачный из басенных сборников мировой литературы». По свидетельствам

В. Лазарева, «он не идет дальше прописных, всем известных истин, находящихся на языке у любого мещанина». Не делает ему и чести тот факт, что он по своей воле оказался на службе у вероломного Борджиа и даже, похоже, дружил с этим «моральным изгоем» Макиавелли. Характеристики для гения не самые лестные. Оказалось, что в истории Леонардо есть неприятное противоречие – он запечатлел удивительные образы, которые вовсе не совпадали с его «истинной сутью». Так что некоторые искусствоведы хотели бы, чтобы чудесные мадонны принадлежали кисти более достойного человека. Да и иные ученые полагают, что лучше бы его открытия совершил более моральный и последовательный человек.

Однако все-таки наиболее распространено восторженное отношение к Леонардо: в искусстве он считается основателем классической формы европейской живописи, в науке – одним из ее основателей с солидным послужным списком, а в технике сохраняет за собой место непревзойденного изобретателя.

Безусловно, он был человеком, имеющим свои сильные и слабые стороны, как любой человек. Но в то же время он феномен. Даже во времена торжествующего энциклопедизма Леонардо стоял особняком, возвышаясь среди титанов.

Загадки творчества: улыбка Джоконды

Самый жестокий обман, от которого страдают люди, – это обман, проистекающий из их собственных мнений.

Леонардо да Винчи

Каковы первые ассоциации, которые вызывает у нас имя Леонардо да Винчи? Прежде всего мы вспоминаем «Джоконду» с ее загадочной улыбкой. Что символизировала ее улыбка? О чем думает эта таинственная женщина? В чем тайна ее взгляда? Поиск ответов на эти вопросы занимает историков и искусствоведов и по сей день. Находясь в одной комнате с «Джокондой», остро ощущаешь ее присутствие. Она следит за тобой взглядом, не отпускает…

Сам Леонардо так и не смог до конца жизни «отпустить» эту картину, возя с собой в многочисленных странствиях. В чем причина этого? Попытаемся разобраться.

Большинство видевших «Мону Лизу» согласятся с характеристикой, данной У. Патером: «Она уникальна». Эта картина всем настолько знакома, настолько глубоко запечатлелась в памяти людей, что трудно поверить, что когда-то она выглядела иначе. Тем не менее, это факт: в наше время «Мона Лиза» выглядит не так, как тогда, когда вышла из рук Леонардо. Когда-то слева и справа на картине были нарисованы невысокие колонны, которые теперь обрезаны. Видя их, человек понимал, что дама сидит на балконе, а вовсе не подвешена в воздухе, как это иногда кажется. Что касается цветовой гаммы лица, то Вазари упоминает о малиновых тонах, которые теперь совершенно не просматриваются, поскольку темная лакировка изменила соотношение цветов и создала «подводный» эффект, который усугубляется специфическим светом, слабо льющимся на картину из потолочных окон Большой галереи Лувра. Эти изменения, однако, не меняют сути картины: шедевр сохранился, и мы должны быть благодарны, что он находится в таком прекрасном состоянии. Ведь картине уже более 00 лет. Считается, что да Винчи написал этот портрет молодой женщины примерно в 1503 году и полное его название: «Портрет госпожи Лизы Джокондо». Потому ее называют либо «Джоконда», либо «Мона Лиза».

Это произведение – один из самых известных шедевров в истории искусства. Ни в одной другой картине Леонардо не удавалось добиться столь удивительных успехов в специфической технике – сфумато. Великолепная воздушная перспектива, удивительное мастерство исполнения и загадочная улыбка женщины предопределили уникальное место картины в искусстве. Однако «Мона Лиза» получила всемирную славу не только из-за таланта Леонардо, который впечатляет и любителей, и профессионалов, но и благодаря шумному скандалу, разразившемуся в 1911 году.

С начала XVI столетия и до XX века эта картина, приобретенная Франциском I после смерти Леонардо, была одним из полотен в огромной коллекции живописи, собранной французскими монархами. С 1793 года она была помещена в центральном музее искусств в Лувре для всеобщего обозрения, став одним из главных достояний национальной коллекции. Но 21 августа 1911 года картина была похищена. Грабитель не стремился перепродать картину на «черном рынке», он сам был сотрудником Лувра и известным итальянским мастером по изготовлению зеркал. Звали его Винченцо Перуджа. Он не хотел причинять полотну какой-либо вред, а пытался вывезти его на родину – из патриотических побуждений. При попытке продать картину флорентийскому антиквару он был пойман. Так спустя три года картина была возвращена музею. На протяжении всего этого времени «Мона Лиза» не сходила с обложек газет и журналов разных стран. Так картина и стала предметом своеобразного художественного культа во всем мире.

До сих пор остается неясным, кто именно изображен на картине. По этому поводу было высказано много спорных и подчас абсурдных мнений. Большинство исследователей склоняются к мысли, что на картине изображена жена флорентийского торговца дель Джокондо. Сторонником этой версии был и Вазари. Он-то и утверждал, что Мона Лиза была женой Франческо дель Джокондо, на чей портрет Леонардо потратил четыре года, все же оставив его неоконченным.

Некоторые полагают, что это полотно прославляет красоту Екатерины Сфорца. Еще ряд исследователей считают, что эта картина и есть тот самый портрет, на который так долго «охотилась» Изабелла д’Эсте. Кто-то считает женщину на картине неким «собирательным образом» – Идеальной Женщиной. Выдвигаются и более оригинальные версии. Например, что Джоконда – это молодой юноша в женском одеянии, и знаменитая улыбка вызвана самим замыслом Леонардо. Некоторые даже полагают, что в таком виде Леонардо да Винчи изобразил самого себя.

Множество версий, конечно, не упрощают работы исследователей, зато загадка притягивает в Лувр ежегодно миллионы посетителей. Слава картины привлекала посетителей в дом Леонардо еще при жизни художника – сам кардинал Луи Арагонский посетил Леонардо, чтобы посмотреть его «картинную галерею», насчитывающую всего три работы, среди которых была и «Джоконда».

Вазари высказывает свое восторженное отношение к этой картине: «Любой человек, желающий увидеть, как хорошо искусство может имитировать природу, может с легкостью в этом убедиться на примере головы, так как здесь Леонардо воспроизвел все детали… Глаза наполнены блеском и влагой, как у живых людей… Нежный розовый нос кажется настоящим. Красный тон рта гармонично совпадает с цветом лица… Кто бы ни смотрел внимательно на ее шею, всем казалось, что у нее бьется пульс…» Он также объясняет легкую улыбку на ее лице: «Леонардо якобы пригласил музыкантов и клоунов, чтобы развлечь скучающую от долгого позирования даму». Мы не можем судить, насколько эта история соответствует действительности, но скорее всего Вазари просто добавил ее к биографии Леонардо для развлечения читателей.

И все-таки остается неясным, почему, отказавшись принять заказ у влиятельной Изабеллы д’Эсте, Леонардо согласился написать портрет третьей жены малоизвестного флорентийского купца. И откуда у него нашлось время на написание портрета, ведь он должен был напряженно трудиться над созданием «Битвы при Ангиари»? Вазари не дает нам однозначного ответа, и потому его версия по поводу того, с кого писалась картина, оказалась не единственно возможной. Впрочем, если на портрете изображена все же Мона Лиза, наверняка она произвела сильное впечатление на художника, а это – вполне достаточное основание для того, чтобы импульсивный Леонардо отказывался в течение трех лет от других выгодных предложений.

Портрет удался – по словам Вазари, это была «точная копия натуры». Но Леонардо превзошел возможности портретной живописи и сделал из своей модели не просто женщину, а Женщину с большой буквы. Индивидуальное и общее слились здесь воедино. Леонардо смотрит на свою модель с удивительной отрешенностью: Мона Лиза одновременно кажется сладострастной и холодной, прекрасной и… отвратительной.

Внимательный анализ композиции приводит к выводу, что Леонардо не стремился создать индивидуальный портрет. «Мона Лиза» стала воплощением идей художника, высказанных им в своем «Трактате о живописи», ведь подход Леонардо к своим работам всегда имел научный характер. Поэтому «Мона Лиза» стала красивым, но в то же время недосягаемым и бесчувственным образом. Несмотря на то что взгляд Джоконды направлен на нас, между нами и ею создан барьер – ручка стула. Тем не менее, наш взгляд постоянно возвращается к ее освещенному лицу, окруженному, как рамкой, темными, скрытыми под прозрачной вуалью волосами, тенями на шее и дымчатым пейзажем заднего плана. Картина невелика (77× 3 см), но производит впечатление монументальной. Эта монументальность держит нас, простых смертных, на почтительном расстоянии и одновременно заставляет стремиться к недосягаемому. Неспроста веками мужчины смотрели на нее с восхищением, замешательством и чем-то близким к ужасу…

Гений открытий

Опыт никогда не заблуждается; заблуждается лишь твое суждение, коль скоро оно обещает тебе обильные плоды, которые будут произрастать из одного только разума и не будут корениться в твоих экспериментах.

Леонардо да Винчи

Какие чувства вызывала всесторонняя одаренность Леонардо у его современников? Наверное, восхищение (им восхищались короли Франции и правители Италии), наверняка зависть среди коллег по цеху, возможно – насмешки, которых не избежал ни один изобретатель, скорее всего – удивление среди самых просвещенных людей. Леонардо занимался палеонтологией и теплофизикой, гидравликой и геометрией, анатомией, физикой, космологией, химией, живописью, скульптурой. Намного проще сказать, чем он не занимался. В его голове рождались замыслы валяльных, музыкальных, летательных, землеройных, вычислительных и многих других машин. Он проводил навигационные и ирригационные исследования. На склоне лет, пытаясь привести в порядок собственные записи, он написал, что из этого материала можно создать 113 книг по природе, 120 книг по анатомии, 10 книг по живописи, 7 – о тенях, а также книги о движении, летании и прочем. Но ни одного из своих трактатов он не завершил, ни одной из задуманных энциклопедий не составил. Нет свидетельств, что хотя бы одно из его бесчисленных изобретений было «внедрено» при его жизни. Увы, гений, предвосхитивший многие открытия последующих веков, предчувствовавший появление новой науки, не оказал практического влияния на ее развитие – его научно-технические рукописи стали широко известны лишь тогда, когда все, что ими предвосхищалось, было самостоятельно открыто другими. Так что наука и техника, за некоторыми несущественными исключениями, развивались независимо от Леонардо.

В набросках да Винчи нет логической выверенности и глубины, которые отличают сочинения многих его современников. Его теория искусства смущает специалистов по эстетике, его философия – философов, его физика – физиков. Но все они вынуждены также признать, что имеют дело с гением. Как же можно понять творческий гений Леонардо?

Наука Леонардо – это уникальный образец, зачаточная форма того, что появилось позднее благодаря совокупным усилиям многих поколений ученых, благодаря Тарталье, Галилею, Декарту, Ньютону, Лейбницу, Бэкону и многим другим. Леонардо – предтеча, но не провозвестник новой науки, он искал новое, всеохватывающее единство мира, которое придет на смену средневековой гармонии. Сам факт существования подобного человека, о котором хорошо знали в ведущих державах той эпохи, с его поисками совершенства, отношением к окружающей среде, взглядами, которые мы и называем идеологией Возрождения, мог оказать влияние на развитие новых идей, создание не столько собственно научного мировоззрения нового типа, сколько нового отношения к проблемам отношений человек – космос, разум – чувство. Наука Нового времени выросла не только из науки предыдущей эпохи, но и благодаря тем изменениям в мироощущении и общественном сознании, которые осуществил Ренессанс, в том числе поэты, художники, общественные деятели.

Л. Леонов писал: «Во все века людям хватало наличных сведений для объяснения всего на свете. Всплески же большой обзорной мысли легко уподобляются пробужденью среди ночи – во исполнение детской потребности окинуть взглядом свое местопребывание и, удостоверясь в чем-то, снова нырнуть в блаженное небытие. И никогда не успеваем мы разглядеть толком ни самих себя, ни очертаний колыбели, где мы спим. Таким образом, разновременные домыслы о ней суть лишь собственные, возрастные наши отражения в бездонном зеркале вечности…»

Трудно кроме Леонардо найти в науке человека, к которому можно было бы с теми же основаниями отнести эти слова, ведь он – образцовый пример такого «всплеска большой обзорной мысли». Мысли, которая не терпит ни предшественников, ни последователей, которая относится ко всему известному с предубеждением, ко всему будущему – с подозрением.

Чертежи и эскизы из записных книжек Леонардо да Винчи

Леонардо как бы оказывается один на один с реальностью, стремясь постигнуть эту реальность заново, но не опираясь на традиции, а сам, силой своего гения. И потому его мучают проблемы, которые полагали давно решенными, он пытается постичь все на свете – ведь его разум пытлив и не признает авторитетов. Леонардо задается вопросами:

«Есть ли приливы в замкнутом море?» «Луна, плотная и тяжелая, плотная и тяжелая – как держится Луна?» «Производит ли звук трение небес?» «Порождается ли глазом закругленность радуги или солнцем посредством тучи?»

«Я спрашиваю, что быстрее – искра, взлетающая вверх и живая, или та, что возвращается вниз – мертвая?»

«Спроси жену Бьяджино Кривелли, как петух выводит и высиживает цыплят, будучи опьянен?»

«Опиши язык дятла и челюсть крокодила». Идеал знания Леонардо совсем не соответствует нашему «корпоративному» идеалу, в котором ученые опираются на уже имеющиеся доказательства. Леонардо не верит в науку как уходящую в века коллективную акцию овладения истиной. В отличие от Галилея, Декарта, Бэкона и прочих основоположников современной науки, он не верит не только бывшим, но и будущим авторам. Наука для него не только одна – она личное дело, дело одного человека. И то, что подлинная реальность может оказаться совсем иной, чем она представляется всем остальным, его не пугает.

Многие обвиняют Леонардо в незавершенности достижений, но искал ли он «завершенного знания»? Леонардо виделся современникам чудаком, который занят странными поисками. Восхищаясь его умом, никто не отваживался пойти тем же путем вслед за ним. В Европе в то время он был едва ли не единственным человеком, систематически проводящим и описывающим оптические, механические, гидравлические и прочие опыты. Нет никаких свидетельств, что в эти годы еще хотя бы один человек возился с грузами на наклонной плоскости, уравновешивал плечи рычагов, описывал результаты столкновения тел… Конечно, мы пять столетий спустя понимаем, что тем самым он мог заложить фундамент новой, экспериментальной науки, но для самого Леонардо это был личный поиск, не менее сакральный, чем поиск чаши Грааля.

Вот как Леонардо сам расценивал свои поиски: «Видя, что я не могу выбрать для изучения предметы большой пользы и большого удовольствия, потому что люди, до меня рожденные, захватили все полезные и необходимые темы, я поступлю так, как тот, кто по бедности своей последним приходит на базар. Не имея возможности удовлетворить себя никаким иным способом, он забирает все то, что другие видели и не избрали, а отвергли как малозначительное. Я возложу на себя эту легковесную ношу из товаров, пренебреженных или отвергнутых многими покупателями, и пойду не по большим городам, но по бедным деревушкам, распродавая товар за такую цену, которая ему подобает».

Это позиция человека, который входит в уже познанный мир, и непознанное видится ему лишь крохами, которые не подобрали другие, более удачливые, а сам он уподобляется коробейнику или уличному торговцу. Наука Леонардо полемична. Это спор со «стариками» – теми, кто полагал единственными предметами, достойными изучения, Бога и душу. Для Леонардо же основными проблемами являются те, что даны нам в ощущениях. Он писал: «Наука – полководец, а практика – солдаты». И в этом смысле он восстает против средневековой системы знаний, полагая, что личный опыт заслуживает безграничного доверия.

«Хоть я и не умею так хорошо, как они, цитировать авторов, я буду цитировать гораздо более достойную вещь, ссылаясь на опыт – наставника их наставников». Ощущение противопоставляется им суждению, как свет тьме, а явь грезам. Гордо именуя себя учеником опыта, он искренне убежден, что все его «дела родились из простого и чистого опыта».

Так Леонардо обосновывал принципы, которые сегодня для нас являются очевидными, ведь мы воспитаны в духе экспериментальной науки. Для Леонардо «опыт» – это не только специальный эксперимент, но прежде всего опыт житейский – «переживание», «пережитое», порождаемое общением не только с вещами, но и с людьми. В мастерской он видит, что предметный опыт может просветлять опыт житейский. Он заключает: «Знания, не рожденные опытом, матерью всякой достоверности, бесплодны и полны ошибок», – или в другом месте: «Наши пять чувств суть верные слуги нашей души».

Не стоит удивляться тому, что проекты Леонардо не были осуществлены при жизни – он сам не очень и стремился к этому. Все его открытия и находки были важны сами по себе, безо всякого воплощения. Его радовало осознание самой возможности сделать нечто иначе, чем прежде, он искал знание ради знания. В науке Леонардо был в полном смысле теоретиком – как использовать полученное знание, пусть думают другие. В 19 6 году миланский инженер Л. Рети опубликовал интересный труд, в котором выдвинул идею о том, что неопубликованные заметки Леонардо долгое время после его смерти имели хождение в определенной среде и вызвали интерес у ряда ученых. Для Леонардо же самоценностью обладала истина, раскрываемая с помощью искусства и науки, что суть едино, поскольку искусство, по мнению Леонардо, – это «королева наук», – оно не только дает знание, но и «передает его всем поколениям во всем мире». Именно поэтому в его работах вопросы искусства и науки неразделимы.

В «Трактате о живописи», например, он добросовестно начинал излагать практические советы молодым художникам, но потом незаметно переходил к общим рассуждениям о перспективе, пропорциях, геометрии и оптике, затем об анатомии и механике, заканчивая их мыслями о механике Вселенной в целом. Такое изложение носило характер расходящихся по воде кругов, которые вызывает одна маленькая капля. Научный метод Леонардо сводился к следующему:

1) внимательное наблюдение; 2) многочисленные проверки результатов наблюдения с разных точек зрения;

3) зарисовка предмета и явления, возможно более искусная, так чтобы они могли быть увидены и поняты с помощью коротких сопроводительных пояснений. Современные ученые возражают против такого метода, поскольку он эмпиричен и не подкреплен теорией. Конечно, в сравнении с методами работавших позднее Галилея, Ньютона или Эйнштейна он действительно кажется примитивным, но в некоторых областях этот метод позволил Леонардо получить достоверные научные результаты и сделать интересные открытия.

Таких результатов достиг Леонардо в области ботаники. Острая наблюдательность позволила ему зарисовать растения с такой точностью, что некоторые из его иллюстраций могут быть успешно использованы в современных учебниках. Многие даже считают его основоположником ботаники, которая до него существовала исключительно в виде прикладных знаний фармакологов и магов. Леонардо был первым, кто описал законы филлотаксии, управляющие расположением листьев на стебле, а также законы гелиотропизма и геотропизма, которые описывают влияние солнца и гравитации на растения. Он открыл возможность определения возраста растений с помощью изучения структуры их стеблей, а возраста деревьев – по годовым кольцам.

Еще одна область, где плодотворным оказалось применение метода наблюдений, была анатомия. Леонардо был первым, кто описал клапан правого желудочка сердца (носящий сейчас его имя) и изобрел технику просверливания мелких дыр в черепе умершего и заполнения расплавленным воском полостей мозга в целях получения отливок. Наверное, он был первым, кто предложил стеклянные модели органов: известно, что он собирался сделать из стекла аорту быка, чтобы можно было наблюдать, как по ней течет кровь, и даже намеревался вставить в нее мембрану, которая играла бы роль клапана. Во время частых (и для пациентов, очевидно, не слишком приятных) посещений больницы Санта-Мария Новелла во Флоренции он познакомился со столетним человеком, который безболезненно умирал: симптомами его плохого состояния были лишь слабость и озноб. Однажды старик сел на постели, улыбнулся и «без всяких жестов, без единого вздоха, без малейшей жалобы ушел из этой жизни». Обследуя его тело, чтобы определить причину «столь легкой смерти», Леонардо нашел проблему в артериях и сделал их доскональное описание: вероятно, его можно считать первым в медицине детальным описанием смерти от артериосклероза. Он многое узнал об артериях и их функциях, немало знал о сердце, писал о его пульсации и клапанах, однако при этом был занят поиском некоего подобия океана в человеческом организме, с его приливами и отливами, как писал об этом древний врач Гален. Когда вчитываешься в записи Леонардо о циркуляции крови, то видишь, как он ходит рядом с истиной, но не может разглядеть ту закономерность, которую спустя сто лет открыл миру английский физиолог У. Гарвей.

Величайший вклад Леонардо в развитие анатомической науки состоит в создании большого количества рисунков, которые и в наши дни помогают врачам передать студентам знания. Жившие до Леонардо преподаватели медицины мало интересовались анатомическими рисунками; более того, многие из них оспаривали их необходимость на страницах книг, считая, что они отвлекают студентов от текста. И в таком подходе нет ничего удивительного, ведь в эпоху средневековья ценился именно текст, который подвергался многочисленным толкованиям. Система же Леонардо включала в себя показ объекта в четырех ракурсах, чтобы его можно было досконально осмотреть со всех сторон; все нарисованное Леонардо было настолько ясно и убедительно, что после него уже никто не мог отрицать значения рисунка (и следовательно, наглядного метода) в преподавании медицины. После появления медицинского учебника в семи книгах «О строении человеческого тела» Везалия, изданно го в 1543 году и иллюстрированного созданными по принципу Леонардо гравюрами на дереве, анатомический рисунок до наших дней не претерпел серьезных изменений.

Леонардо также сделал значительный вклад в развитие геологии: он сумел объяснить происхождение морских отложений, найденных в горах Италии. Леонардо полагал, что места, где есть такие отложения, когда-то были дном Мирового океана. Эта идея противоречила учению церкви о том, что суша и море были отделены друг от друга Богом на третий день творения, более трех тысяч лет назад. Но существующее тогда объяснение, что морские отложения появились на суше во время Всемирного потопа, не устраивали да Винчи. Он отмечал, что отложения найдены в разных геологических слоях, и это с неопровержимой логикой указывало на возможность не одного, а многих грандиозных наводнений. В Библии сказано, что вода во время Потопа поднялась на десять локтей над самой высокой горой в мире, покрыв всю землю. Такие воды, как полагал ученый, были бы неспособны к движению, так как вода может двигаться только в одном направлении – падать вниз. «Как же воды величайшего Потопа уходили, если ясно, что у них не было возможности двигаться? Если же они все-таки уходили, то как при этом двигались, если не могли падать вниз? В данном случае естественные объяснения бессильны, и поэтому, чтобы разрешить свои сомнения, мы либо должны объяснить все чудом, либо признать, что вся вода была превращена в пар солнцем».

Особый «профессиональный» интерес у Леонардо был ко всему, что связано со зрением, поэтому его привлекало и изучение оптики. Он знал, что зрительные образы на роговице глаза проецируются в перевернутом виде, и проверил это с помощью изобретенной им камеры-обскуры. Оптические иллюзии его просто завораживали. Некоторым из них он дал объяснения, считающиеся правильными и сегодня. На расстоянии ярко освещенный предмет кажется больше, чем освещенный слабо: Леонардо замечает, пользуясь теми же терминами, что и современный учитель физики, что «угол падения всегда равен углу отражения». Результаты своих исследований Леонардо использовал при написании картин. Создавая инструмент для измерения интенсивности света, он нарисовал фотометр, не менее практичный, чем тот, который был предложен американским ученым Б. Румфордом три века спустя. Постоянно исследуя тень, Леонардо открыл феномен лунной тени и полутени; ему был знаком такой предмет, как очки, и в старческом возрасте он, очевидно, сам изготавливал их для себя. Также он объяснил, что разноцветное сияние оперения некоторых птиц или же пятен масла на поверхности воды объясняется преломлением лучей.

Но все эти наблюдения Леонардо не пытался систематизировать, его не привлекала идея поисков «универсальных законов Природы», хотя в механике он очень близко подошел к пониманию закона инерции – первого закона Ньютона. Согласно этому закону, тело пребывает в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока действующие на него силы не заставят его изменить это состояние. Леонардо не сводит свою мысль к одному предложению или параграфу, однако она несомненно присутствует в разбросанном виде в его заметках. В одном месте можно прочитать: «Ничто не может двигаться само собой, движение вызвано воздействием чего-то другого. Этим другим является сила». Еще он написал, что «движение стремится к сохранению, или, скорее, движущиеся тела продолжают двигаться до тех пор, пока в них продолжает действовать сила движителя (начального импульса)». Закон так и не был сформулирован да Винчи, но сам исследованный им принцип инерции много лет назывался «принципом Леонардо».

Именно работы по механике, где он выступает как инженер и изобретатель, принесли Леонардо славу ученого. Некоторые его изобретения оказались бесполезными, другие было невозможно внедрить в производство по техническим причинам, но о многих можно сказать, что они предвосхитили позднейшие великие изобретения. Так он придумал хитроумный «будильник» – струя воды медленно течет из верхнего сосуда в нижний, и когда тот переполняется, то своей тяжестью надавливает рычаг, который подбрасывает ноги спящего человека вверх. Чтобы увеличить силу рычага, Леонардо использовал то, что называется механическим реле, ведь с его помощью «сила удваивается и резко подбрасывает вверх ноги спящего, и тот встает и идет по своим делам».

Леонардо также разрабатывал идею привода. Он создал множество рисунков шкивов и блоков в разных комбинациях, стремясь к тому, чтобы от каждого из них была какая-то польза. Его привлекала возможность умножения силы: на одном из его рисунков показано три зубчатых колеса разных диаметров, соединенных между собой с помощью «фонаря», или конического привода, благодаря чему достигалось увеличение скорости вращения. Такое устройство очень напоминает разноскоростной привод, который долгое время использовали в автомобилях. Интересно, что у Леонардо в рисунках мы можем найти и протоавтомобиль на рессорах, который, будь он сконструирован, смог бы проехать несколько десятков метров по ровной дороге.

Любящий комфорт Леонардо сделал и несколько изобретений для облегчения повседневной работы. Например, механический вертел для поворачивания мяса над огнем. Его мысль заключалась в том, чтобы соединить вертел с неким подобием пропеллера, который бы вращался под действием идущих вверх из печи потоков нагретого воздуха. Ротор был прикреплен длинной веревкой к ряду приводов, с которых усилия передавались на вертел с помощью ремней или, возможно, металлических спиц. Чем сильнее разогревалась печь, тем быстрее вращался вертел, что предохраняло мясо от подгорания. На другом рисунке Леонардо зарисовал цепную передачу, в которой соединенные звенья цепи очень напоминают те, которые используются в современном велосипеде. Это изобретение Леонардо нашло применение во Франции в 1832 году. Он изобрел и механическую пилу, в которой лезвие двигалось вертикально. К управляемому педалью токарному станку он добавил тяжелое маховое колесо, которое обеспечивало постоянное и продолжительное движение. Леонардо изобрел машину, которая могла пробивать дыры в заготовках и чеканить монету, и другую машину, с помощью которой листы бумаги, обычно загружаемые вручную в печатные прессы, загружались туда автоматически.

Интересным было также изобретение, названное архитронито. Это было паровое ружье, в котором происходил быстрый выброс пара, обеспеченный вмонтированным в ствол клапаном. Пар мог посылать пулю на расстояние 800 метров.

Перечень изобретений Леонардо можно продолжать до бесконечности: легкие лыжеподобные башмаки для хождения по воде, перепончатые перчатки для плавания, вращающийся вытяжной колпак для дымоходов; вращающиеся мельницы для производства тонких листов металла; усовершенствованный насос с центрифугой; машины для производства металлических винтов; идея переносных разборных домов; машины для производства веревки; шлифовальные машины; масляная лампа с наполненной водой стеклянной сферой для усиления яркости света…

Леонардо – сегодня

Существует три разновидности людей: те, кто видит; те, кто видит, когда им показывают; и те, кто не видит.

Леонардо да Винчи

В XX и XXI веках интерес к личности и наследию Леонардо да Винчи не только не угас, но и усилился. Это было вызвано и скандальным похищением «Джоконды» из Лувра, и попытками сконструировать действующие модели по чертежам Леонардо, а в последнее время и нашумевшим романом и фильмом «Код да Винчи». До сих пор тайны Леонардо продолжают будоражить умы и не прекращается поиск утраченных работ гения.

Например, недавно в монастыре Сантиссима Аннунциата, комнаты которого в свое время снимали художники Ренессанса, в заваленной нише была обнаружена студия с фресками пятисотлетней давности. По мнению ученых, фрески принадлежат Леонардо, ведь его стиль легко узнаваем. Ученые не исключают возможности, что именно в этой комнате художник создал «Мону Лизу», и томная красавица Джоконда Лиза Герардини часто приходила сюда.

Это не единственная находка последних десятилетий. Известный искусствовед из Калифорнийского университета Карло Педретти полагает, что удалось обнаружить ранее неизвестную картину Леонардо да Винчи – полотно «Мария Магдалина», написанное в 1515 году и находящееся сейчас в частной коллекции. Ранее считалось, что автором картины был ученик Леонардо Джампиетрино. Однако Педретти полагает, что полотно могло быть написано и самим Леонардо: «Качество живописи позволяет предположить, что Леонардо принял непосредственное участие в создании картины, а не ограничился советами своему ученику».

Изобретения и открытия Леонардо и сегодня помогают современным ученым. Так именно его анатомические рисунки позволили британскому хирургу-кардиологу разработать качественно новый способ лечения пролапса митрального клапана сердца. Он уже прооперировал по новому методу 80 пациентов. Доктор утверждает, что, именно изучая анатомические изыскания Леонардо, он понял, как помогать пациентам без побочных эффектов, возвращая их к полноценной жизни.

Не менее интересна судьба механизмов, придуманных Леонардо. Лишь в XX веке некоторые из них все-таки решили сконструировать, используя чертежи да Винчи. Уже воссоздано более сорока механизмов. Конечно, модель дельтаплана уступает современным разработкам, да и другие изобретения далеки от совершенства. Но как тут не удивиться тому, что они вообще работают! Вот уж действительно, «если запастись терпением и проявить старание, то посеянные семена знания непременно дадут добрые всходы». Всходы творчества Леонардо ощущаются и в живописи, и в науке, и в инженерном деле, и в медицине. Кажется, что гений его безграничен и непостижим, но, возможно, нам все-таки удалось хотя бы приподнять покров таинственности, который окутывал самого загадочного из титанов эпохи Возрождения.

Был ли злодеем Ричард III?

Как историческая личность, английский король Ричард III, чье правление длилось не более двух лет, занимает в истории Англии не столь уж важное место. Однако благодаря таланту Томаса Мора и гению Уильяма Шекспира Ричард III стал воплощением демонического злодейства, хотя он был ничем не хуже большинства других королей, да и прочих «выдающихся деятелей», у которых и жестокости, и вероломства было, наверное, побольше.

Начнем с Томаса Мора. Биографию Ричарда III (1452–1485), последнего из династии Йорков, Мор писал в 1513 году, основываясь при этом на рассказах своего друга и наставника архиепископа Кентерберийского Джона Мортона, активного участника Войны Алой и Белой розы. Сказать, что Мортон был беспристрастным историографом, никак нельзя. Будучи сторонником ланкастерской партии, он затем перешел на сторону Эдуарда IV, а после его смерти был участником попытки клана Вудвиллов захватить власть. Когда же королем стал Ричард III, Мортон бежал к его сопернику и претенденту на корону Генриху Тюдору, при котором получил пост лорд-канцлера и должность архиепископа Кентерберийского, а в завершение карьеры, по ходатайству Генриха, был возведен папой Александром VI Борджиа в сан кардинала.

Несомненно, Мортон изображал Ричарда в самых черных красках, каким и воспроизвел его Томас Мор в своей хронике «История Ричарда III». Правда, Мор преследовал и собственную цель, ему важно было осудить королевский произвол, жестокость и деспотизм, что можно было сделать на примере Ричарда III, признанного властью злодеем.

Другие историки эпохи Тюдоров, писавшие о Войне Алой и Белой розы, особенно приглашенный Генрихом VII гуманист Полидор Вергилий, официальный историограф короля, столь же пристрастны в освещении истории Ричарда III («История Англии» Полидора Вергилия, начатая в 1506 г., была опубликована в 1534 г.).

Именно этими версиями и воспользовался Шекспир, писавший о деяниях Ричарда III, спустя более чем столетие. В его изложении картина представляется следующей. После смерти Эдуарда IV в апреле 1483 года королем был провозглашен его сын, малолетний Эдуард V, а регентом назначен брат Ричард, герцог Глостерский, впоследствии знаменитый Ричард III.

По описанию драматурга мрачная фигура хромого Ричарда предстает в образе коварного и зловещего убийцы, устранявшего одного за другим родственников, стоявших на пути к трону. Считалось, что именно по наущению Ричарда был убит в Тауэре Генрих VI, казнен взятый в плен его сын принц Эдуард, что по приказу Глостера умертвили его брата Джорджа, герцога Кларенского (по слухам, убийцы утопили его в бочке с вином). Этот горбатый уродливый человек шел к трону, не останавливаясь ни перед какими преступлениями.

Прежде всего Ричард поспешил расправиться с родственниками королевы – Вудвиллами, которые могли оспаривать у него влияние на Эдуарда V. Брат королевы Энтони Вудвилл (граф Риверс), ее сын от первого брака лорд Грей и другие вельможи были схвачены и переданы в руки палача. Еще до этого Глостер женился на Анне Уорик, дочери убитого им или при его участии графа Уорика и невесты (у Шекспира – жены) принца Эдуарда, сына Генриха VI. Сцена обольщения Глостером Анны у гроба короля Генриха VI принадлежит к числу наиболее известных мест в трагедиях гениального драматурга. В ней Шекспиру удалось показать всю силу безграничного вероломства и кошачьей изворотливости герцога Глостерского, сумевшего привлечь на свою сторону женщину, страстно его ненавидевшую за преследование и убийства ее близких. Ричард предстает в этой сцене не просто злодеем, но человеком выдающегося ума, огромных способностей, служащих ему, чтобы творить зло.

Разумеется, Ричард хорошо знал, что покойный Эдуард IV, прижив двух сыновей от законной супруги Элизабет Вудвилл, до этого брака был помолвлен еще с двумя невестами, одна из которых была дочерью Людовика XI. Поэтому у него были все основания посчитать брак Эдуарда с Элизабет Вудвилл незаконным, что и было сделано в июле 1483 года, после того как на заседании Королевского совета епископ Батский провозгласил покойного короля двоеженцем, а его двух сыновей, в том числе и наследника Эдуарда V, – бастардами, то есть незаконнорожденными. Эдуард V был лишен престола и вместе со своим младшим братом Ричардом посажен в Тауэр. Мальчиков после этого видели лишь несколько раз, и об их дальнейшей судьбе долго не было ничего известно. Однако уже тогда ходили слухи, впоследствии подтвердившиеся, об умерщвлении принцев. Убийство детей считалось особенно тяжким преступлением и по тем суровым временам. В шекспировской хронике, когда Ричард предлагает осуществить его герцогу Бэкингему, даже этот верный сторонник кровавого короля отшатывается в ужасе. Правда, палач вскоре нашелся – Ричарду представили сэра Джеймса Тирела, который в надежде на милость монарха согласился исполнить его черный замысел. Слуги Тирела, Дайтон и Форрест, по словам их хозяина, «два стервеца, два кровожадных пса», задушили принцев.

Ричард, хотя и смущен содеянным, все же упрямо идет к своей цели. Главное для него – не допустить к престолу Генриха Тюдора, который готовился во Франции к высадке на английскую землю, пытаясь привлечь на свою сторону всех недовольных правлением Ричарда со стороны представителей Йоркской партии. Первая попытка Генриха высадиться в Англии осенью 1483 года закончилась провалом. А поднятое восстание против Ричарда потерпело полную неудачу. Флот Генриха разметало бурей, и король с трудом добрался до Бретани. В августе 148 года Генрих снова высадился со своими сторонниками у себя на родине, в Уэльсе, и двинулся навстречу спешно собранной королевской армии.

Битва при Босворте была скоротечной. Водрузив корону поверх шлема, Ричард III лично ринулся в схватку. Конь под ним был убит железной стрелой из арбалета (именно на основе этого эпизода и родилась знаменитая шекспировская строчка в трагедии «Ричард III» – «Коня! Коня! Полцарства за коня!»). Одержимый стремлением вступить в рыцарский поединок с Генрихом, Ричард потерял осторожность, оторвался от своих и оказался окруженным врагами. Один из оруженосцев Тюдора нанес ему сзади и слева страшный удар боевым топором в плечо. Он оказался такой силы, что король Ричард был разрублен чуть ли не до седла, его шлем смялся в лепешку, а золотая корона отлетела в кусты.

Подобрав символ власти, Генрих Тюдор под приветственные крики тут же и короновал сам себя. А обнаженное тело Ричарда III перебросили через спину лошади. Длинные волосы бывшего короля подметали дорожную пыль. В таком виде труп доставили в Лондон. Династия Йорков перестала существовать!

Такова общая картина драмы, какой она представлялась Шекспиру на основании указанных выше источников. Ее исторический фон вполне можно считать достоверным. Другой вопрос – оценка самого Ричарда III и степень ответственности за приписываемые ему преступления. Здесь важно заметить, что после изложенных драматургом событий в течение более ста лет престол находился в руках победителя Ричарда Генриха Тюдора (впоследствии короля Генриха VII) и его потомков. Во время написания трагедии на троне царствовала внучка Генриха VII, королева Елизавета I. И это обстоятельство, несомненно, предопределяло отношение любого писателя той эпохи к фигуре Ричарда III, от которого Англию «спас» основатель новой династии Тюдоров.

Но именно с эпохи Елизаветы I начали появляться историки, которые называли себя «защитниками самого очерненного короля», всячески оспаривая свидетельства хронистов династии Тюдоров в отношении того, действительно ли Ричард был таким ужасным тираном, каким его изображает Шекспир. В частности, под сомнение ставился факт убийства Ричардом в мае 1483 года собственных племянников, малолетних принцев – Эдуарда V и Ричарда. В ходе предпринятых историками разысканий так и не удалось окончательно установить вину или невиновность Ричарда, но не подлежит сомнению, что как сам характер короля, так и прочие преступления, приписываемые ему в пьесе, представляют собой яркую художественную инсценировку тюдоровских искажений и измышлений. Вопреки Шекспиру, Ричард не был «горбатой гадиной», сухоруким и колченогим. Это был привлекательный, хотя и довольно хрупкого сложения принц, который слыл ведущим полководцем в королевстве, так что его можно назвать самым удачливым, после брата Эдуарда IV, воителем Европы той эпохи. В годы правления Эдуарда IV он вовсе не пускался в злодеяния и заговоры, а был верным и неизменно преданным помощником брата во всех его делах. В годы поражений и побед (1469–1471), когда Эдуарду наконец удалось сокрушить коалицию Йорков и Ланкастеров, Ричард, герцог Глостер, констебль и адмирал Англии, лорд Севера, был главной опорой брата. Стоит отметить его успехи в деле управления севером Англии и победы, одержанные над шотландцами (1480–1482).

Для того чтобы восстановить подлинную картину тех драматических событий, ученые не раз обращались к документам, относящимся ко времени правления Эдуарда IV и особенно самого Ричарда III, изданным при Ричарде законам, королевским распоряжениям, донесениям дипломатов и другим немногочисленным материалам, которые не были уничтожены победившими Тюдорами. В частности, в документах, относящихся ко времени, предшествующему битве при Босворте, нет никаких упоминаний о физических недостатках «горбуна» Ричарда, которые в тюдоровский век выдавали за внешнее проявление дьявольской натуры последнего короля Йоркской династии! Они рисуют Ричарда способным администратором, неизменно сохранявшим верность Эдуарду IV, даже когда ему изменил другой брат короля – герцог Кларенс. Все его действия не обнаруживают ни особого пристрастия к интриге, ни жестокости, которая отличала бы его от других главных участников Войны Алой и Белой розы.

Что касается умерщвления принцев, то эту легенду некоторые исследователи называют самым известным детективом в истории Англии. Как это ни удивительно, но версия об убийстве Ричардом его племянников, рассказанная Шекспиром, принимавшаяся за истину миллионами зрителей и читателей его драматических хроник, повторявшаяся на протяжении столетий в сотнях исторических книг, базируется на весьма шаткой основе. Конечно, участники тайного злодейства, заботясь о своих интересах, а не об удобствах будущих историков, по самой логике вещей не должны были оставлять такие следы, которые можно было бы счесть за несомненные доказательства вины герцога Глостера. Трудно предположить, чтобы он отдавал своим шпионам письменные распоряжения об убийстве племянников, а те представляли верноподданнические, тоже письменные, отчеты о совершенном преступлении. А если и существовали такого рода документы, восходившие ко времени убийства и к непосредственным его участникам, то у них было очень мало шансов осесть в государственных и частных архивах и сохраниться до тех дней, когда исследователи стали разыскивать следы былой трагедии.

Любопытен и другой факт. В 1674 году при ремонте одного из помещений Белого Тауэра (здания внутри крепости) рабочие нашли под лестницей два скелета, которые предположительно могли быть останками Эдуарда V и его брата. Их предали захоронению в Вестминстерском аббатстве, издавна служившем усыпальницей английских королей.

В 1933 году останки были извлечены и подвергнуты серьезному медицинскому обследованию. Вывод гласил, что кости принадлежат подросткам, одному из которых 12–13 лет, а другому – 10. Примерно столько же лет было принцам в 1483–1484 годах. Но утверждение медиков, что обнаружены следы насильственной смерти от удушья, оспаривалось как недоказуемое – на основании сохранившейся части скелетов. Некоторые эксперты высказали предположение, что старший из подростков был моложе Эдуарда V. Выражалось даже сомнение в том, что скелеты принадлежат детям мужского пола. Как бы то ни было, экспертиза не установила главного – возраста этих останков (это, кстати, сложно определить даже сейчас). В одном можно согласиться с выводами комиссии – если два найденных скелета – дети Эдуарда IV, то они действительно были убиты весной 1483 года, то есть в начале правления Ричарда III или спустя несколько месяцев. Но это «если» сводит на нет доказательную силу вывода.

Такова основная версия загадки Ричарда III, на основе которой Шекспир написал свое произведение. Насколько она верна, сказать трудно, поскольку, как мы видим, имеется много неточностей, что свидетельствует об одном: пока не установлено, что найденные останки точно принадлежат принцам, сделать окончательное заключение невозможно. Только время может показать, что скрывается за «загадкой» личности Ричарда III и можно ли вообще ее разгадать.

Скорее всего, правду уже не узнать ни нам, ни нашим потомкам, несмотря на верность старой английской пословицы, которая гласит: «Правда – дочь времени». Но известно другое – иные легенды поразительно живучи, и не так-то просто истребить их из человеческой памяти, какие бы доказательства ни появились в ходе дальнейших исторических исследований судьбы одного из самых загадочных английских правителей.

Оправдание Екатерины Медичи

Недавно в архивах замка Шатонефла-Форе среди бумаг монаха Франсуа Крозэ, приближенного Екатерины Медичи, библиотекарь обнаружил запись о визите Нострадамуса в королевский замок Шомон. Королева никогда ничего не предпринимала, не посоветовавшись с астрологами. Она верила им безоговорочно, тем более что предсказанное ей сбывалось с завидной точностью. Страх, поселившийся в душе с детских лет, – после картин, увиденных в «волшебном зеркале», – уже никогда не отпускал ее и руководил всеми поступками. Желание выжить любой ценой и царствовать стало смыслом ее жизни. Усилиями романистов XIX и кинематографистов XX века Екатерина Медичи превращена в коварное и изощренное чудовище, в этакую «черную вдову», хотя существует множество исторических свидетельств, что в своих поступках она мало чем отличалась от любого другого монарха.

Трудно воссоздать объективный образ королевы-матери, пробираясь сквозь путаные воспоминания современников Медичи, абсолютно не совпадающие версии историков (кроме дат) и, конечно, трактовки событий многовековой давности со стороны служителей различных вероисповеданий. Как любой смертный, она была наделена положительными и отрицательными качествами характера, но в историю вошла как эгоистичная властолюбица, жестокая убийца, честолюбивая лицемерка, хитрая интриганка. Наверное, лучше всего 28-летнее царствование Екатерины Медичи отражено в эпитафии неизвестного автора, приведенной историком Л’Этуаль:

Здесь покоится королева – и дьявол, и ангел,

Достойная порицаний и похвал:

Она поддерживала государство – и оно пало;

Она заключила множество соглашений и устроила

немало споров;

Она дала миру трех королей и пять гражданских войн,

Строила замки и разрушала города,

Приняла много хороших законов и плохих эдиктов.

Пожелай ей, Прохожий, Ада и Рая.

Казалось, Екатерине с детства была предначертана райская жизнь. Она была правнучкой Лоренцо Великолепного, оратора, художника, правителя, миротворца тогдашней Италии, которому удалось дать свое имя веку. Медичи правили флорентийской республикой как подлинные короли, и ее отец, герцог Урбинский Лоренцо II, доводившийся племянником папе Льву X, пользовался во Флоренции почти абсолютной властью. Его союз с французской принцессой Мадленой де Ла Тур д’Овернь, графиней Булонской, из рода Бурбонов, считался одним из самых блестящих и к тому же счастливых. Но 13 апреля 1519 года герцогиня произвела на свет дочь Екатерину, а через две недели скончалась в родовой горячке. Следом за ней последовал в могилу и молодой отец. В возрасте двадцати двух дней от роду Екатерина уже была круглой сиротой. Знатное происхождение сделало хорошенькую пухленькую крошку заложницей династических и государственных игр. Знаменитый поэт Ариосто написал о малютке-наследнице могущественного рода: «Лишь ветвь одну озеленит листва. Меж страхом и надеждой вдохновенной, кто знает, умертвит ее зима или воскреснет плод весной благословенной». Поначалу окруженная роскошью и заботой, Екатерина уже с 1525 года ощутила на себе угрозу интриг против семейства Медичи. Ее спокойное детство закончилось, когда папа Лев X, а затем и Климент VII стали рассматривать политически независимую Флоренцию как свою вотчину. Чтобы обезопасить жизнь Екатерины, ее фактически заточили в монастырской обители бенедиктинцев Мурате (или Замурованных). Монахини сочувственно относились к мягкой и приветливой девочке.

Когда 6 мая 1527 года Рим был взят войсками коннетабля де Бурбон, а папа Климент VII был пленен, граждане Флоренции решили воспользоваться случаем: 11 мая весь город восстал, решив навсегда избавиться от власти Медичи, старшую ветвь семейства которого теперь представляла только восьмилетняя Екатерина. Боясь будущих претензий на власть с ее стороны, вместо того, чтобы изгнать наследницу, ее оставили в качестве заложницы, перемещая из одного монастыря в другой. Но даже в таких условиях Екатерина имела особый талант никого не задевать, не оскорблять и не ранить ничьего самолюбия. С детских лет она овладела искусством смирять свой и укрощать вражеский гнев словом, избегать неприятностей посредством неизменного спокойствия и осторожности, постигая тайну выживания среди политических страстей.

Первые воспоминания Екатерины были связаны с громом оружия, криками ярости и местью восставшей черни. А когда папа и император Священной Римской империи примирились друг с другом и участь

Флоренции была предрешена, горожане решили выместить на беззащитном ребенке свою ненависть к Медичи. В осажденном городе юную герцогиню грозили то поместить в дом терпимости, чтобы у папы пропала охота подыскивать ей подходящую партию (некоторые историки уверенно заявляют, что ее все же отдали на усладу солдат, но тогда бы это исключило последовавший династический брак), то обнаженную выставить на крепостную стену под пули. Когда один из знатных горожан Салвестро Альдобрандини с тремя комиссарами явились, чтобы из обители Мурате перевезти ее к монахиням-доминиканкам Святой Лючии для пострига, они натолкнулись на сопротивление, но не со стороны Екатерины, а аббатисы и монахинь, которые были уверены, что их кроткую девочку ведут на смерть. И тогда наследница великого рода потрясла представителей республики, сказав: «Идите и сообщите моим хозяевам, что я стану монахиней и проведу всю свою жизнь в кругу этих достойных уважения женщин». Они не увидели ни страха, ни слез, а только невероятную грацию и умение сдерживать чувства.

В монастыре Святой Лючии она оставалась вплоть до капитуляции города 12 августа 1528 года. Затем была вызвана в Рим Климентом VII и два года жила в пышном Дамском дворце. Великолепие, созданное гением не одного поколения художников и архитекторов, сформировало ее утонченный художественный вкус, а богатейшая библиотека Ватикана развила интеллект. Екатерина никогда не забывала, чем была обязана монахиням из обители Замурованных, и, уже будучи королевой, поддерживала монастырь в знак глубокой благодарности и почтения. Не пыталась она мстить и потревожившему ее покой Альдобрандини. Екатерина помнила почтение, выказанное им, и однажды спасла его от смерти, а его сыну помогла вступить на папский трон под именем Климента VIII.

Екатерине было 11 лет, когда посол республики Венеции при папском дворе, Антонио Суриано, написал на родину: «Этот ребенок и в самом деле отличается удивительной живостью и восприимчивостью к окружающему». Но для Климента VII внучка представляла собой крупную козырную карту в политической игре. Живая, общительная, с яркими выразительными глазами, невысокая, худощавая, с красивыми миниатюрными ножками, из богатого и знатного рода, она стала самой заметной невестой Европы и хотя редко появлялась в свете, о ее красоте уже ходили легенды в светских кругах. Сама Медичи рано поняла, что ее чувства и желания никогда и ничего не будут значить: ее взаимная любовь к кузену Ипполиту нарушала «стройную систему» планов Климента VII. На ее руку и сердце претендовали герцоги Мантуи, Урбино, Милана, но победил французский король Франциск I, представив кандидатуру своего младшего сына Генриха, герцога Орлеанского. Жениху и невесте только исполнилось по 13 лет, и свадьбу отложили на год. Но контракт был тщательно разработан и подписан. Екатерина понимала, что ее желают повыгоднее продать, но не противилась сделке. Тяжелое детство научило ее холодному расчету, недоверию к окружающим и скрытности. Те, кто знал Екатерину уже в папском дворце, отмечали в ее взгляде острый ум и металлический холод.

Ученый и дипломат Альфред Реймонт, полномочный посол королевства Пруссии во Флоренции, посвятивший детству Екатерины Медичи целое сочинение, писал: «Она была еще совсем юной, когда покинула Италию, но тревоги ее семьи, бури, разразившиеся вокруг стен монастыря, в котором она нашла убежище, характер тех, кто был ее покровителем, не могли не оказать решающего влияния на неокрепшие дух и разум девочки».

Свадебные торжества состоялись в Марселе 23 октября 1533 года в кафедральном соборе и длились больше месяца. Ватикан и королевский двор Франции состязались в роскоши и богатстве. Екатерина в подвенечном платье была похожа на итальянских мадонн. Но угрюмый, нерешительный и слабовольный мальчик, Генрих Орлеанский, детство которого тоже было безрадостным (во исполнение Мадридского договора он провел в Вальядолиде в монастыре среди монахов на положении пленника четыре года), не замечал прелести супруги. Он отдал предпочтение блистательной красавице, вдове сенешаля Нормандии Диане де Пуатье, которая была на целых двадцать лет старше его и поначалу занималась воспитанием королевского отпрыска, а затем прочно заняла место любовницы. Она была первой и единственной страстью Генриха.

Как только Екатерина ступила на земли своего супруга, ей потребовались вся ловкость и осторожность, чтобы не попасть в силки, уже расставленные для нее. Французская аристократия считала бракосочетание герцога Орлеанского с представительницей рода торговцев, хоть и украшенных папской тиарой, мезальянсом. Джустиньяно, посол Республики Венеция во Франции, писал в те годы: «Герцог Орлеанский женился на мадам Екатерине Медичи, и это не доставило удовольствия никому, а скорее можно сказать, вся нация недовольна. Здесь находят, что папа Климент обманул короля». Хотя Екатерине, вышедшей замуж за второго сына Франциска I, судьбой вовсе не предназначалось играть сколько-нибудь заметной политической роли. Единственным честолюбивым притязанием супругов было получение прав на владение герцогствами Миланским и Урбинским.

Резня в Варфоломеевскую ночь. Средневековая миниатюра

Екатерина Медичи. Неизвестный художник, XVI в.

Двор столь просвещенного и столь могущественного Франциска I не был школой добродетели и высокой морали. Здесь были те же интриги, страсти и преступления, а король к тому же покровительствовал амурным похождениям своих подданных. Юной принцессе предстояло снискать расположение тестя и мужа. Екатерина стала тенью Франциска I, его прилежной ученицей, прислушивалась к советам, сопровождала в государственных поездках по стране и на охоте. «Она просила у короля, – пишет Брантом, – позволения никогда с ним не расставаться. Говорят, она, такая изящная и ловкая, хотела присутствовать при всех его охотах или поездках, дабы извлечь из них полезные секреты и познания как в области охоты, так и в области науки управлять… Среди его спутников в этом она была первой». Он же свидетельствовал, что «молодая обаятельная флорентийка вскоре приобрела новых друзей не только в свите короля и принцев крови, но и среди всех, кто с нею сближался, и была с ними в добром согласии». И это при том, что придворные были разбиты на два воинственных лагеря. Одни поддерживали группировку Дианы де Пуатье, другие были на стороне любовницы короля Анны д’Эстамп. царедворцы, поэты и художники охотно вмешивались в соперничество двух женщин, но только не Екатерина. Такая неосмотрительность была вовсе не в ее духе. Она понимала, что гораздо выгоднее на первых порах оставаться в одинаково добрых отношениях с обеими враждующими сторонами, ожидая, когда они сами обессилят друг друга. Екатерина предпочла отступить в тень и оказалась подлинным образцом сдержанности и простодушия. Так что истинный образ юной Екатерины Медичи даже отдаленно не напоминал тот тип людоедки, под маской которой ее изображают в большинстве современных романов.

Но и в более поздние годы не существовало женщины, напоминающей зловещий призрак. Екатерина Медичи запомнилась современникам великолепным самообладанием, холодной расчетливостью, элегантной надменностью, невозмутимым спокойствием, скрывающим вечный страх в душе. Размеренность и уравновешенность поведения придавали ее облику необычную оригинальность. Нежная кротость в преступлении, всякое отсутствие гнева посреди самых кровавых трагедий и вежливость палача к своим жертвам, ничему не удивляющийся, ничего не страшащийся макиавеллизм, ловко и спокойно играющий законами и человеческой моралью, – таким сложным был подлинный характер Екатерины.

В 1536 году Генрих неожиданно стал наследником престола. Его брат Франциск, сопровождавший короля в Прованс во время военных действий, в жаркий летний день выпил стакан воды со льдом и тотчас же умер. В исторических летописях французского двора виновник не назван, хотя в отравлении никто не сомневался, но спустя годы в этом почему-то обвинили Медичи и верных ей венецианцев. Даже если она и стремилась к власти, то в тогдашнем ее положении это было не выгодно. Будучи уже три года замужем, Екатерина оставалась бездетной, еще через год она испытала позор удочерения незаконнорожденной дочери дофина, а затем еще семь лет жила в страхе получить развод и быть заточенной в монастыре. Тем более что надежда вместе с супругом взойти на престол после смерти короля ничего не изменила в ее положении при дворе. Сердцем Генриха распоряжалась любовница. Даже когда в 1544 году Екатерина родила первого сына Франциска, о затем еще девять детей (трое из них умерли во младенчестве): Елизавету, Клод, Карла-Максимилиана (будущий Карл IХ), Эдуарда-Александра (Генрих III), Маргариту (знаменитая королева Марго), Франсуа-Эркюля, затем взявшего имя Франциска (герцог Алансонский и Анжуйский), она все так же играла роль Золушки, которой «разрешалось принимать ласки хозяина и рожать ему детей». И после смерти Франциска I (1547 г.) страной вместе с королем-любовником управляла Диана де Пуатье. Личная камеристка королевы была могущественнее ее самой. Иногда обе женщины объединялись, чтобы дать отпор третьей, как в случае с леди Флеминг, родившей от Генриха сына.

И пока король развлекался или воевал, Екатерина вникала в государственные дела и придворные интриги, обрастала сторонниками. Она преследовала одну цель: ни в чем не отрекаясь от своих прав, сохранить наследство для своих детей, находящееся на территории двух стран. Это развило в ней ответственность и властность. Она лучше мужа представляла, как трудно будет это сделать в государстве, расколотом враждой на два лагеря – протестантов и католиков.

Суеверная Екатерина всегда верила предсказаниям и приметам и никогда ничего не предпринимала, не посоветовавшись с астрологами. В 159 году сбылось пророчество Нострадамуса. Накануне свадьбы старшей дочери Елизаветы с испанским королем Филиппом II состоялся рыцарский турнир, в котором принял участие Генрих. Копье капитана Монтгомери сломалось о шлем короля и вонзилось в глаз. Спасти ему жизнь медикам не удалось. Екатерина до конца своей жизни не снимала траурных одежд в знак глубокой скорби о муже, которого, несмотря ни на что, любила. Но теперь, когда власть фактически оказалась в ее ру ках, она собиралась ею сполна воспользоваться. И хотя трон официально занял ее 16-летний сын Франциск II, вдовствующая королева-мать фактически руководила государством.

Главенствующим для Екатерины стало сохранить династию Валуа. «Будь что будет, а я хочу царствовать!» – скорее это было ее девизом, чем выбитые на гербе слова: «Свет и покой». От своих предков Медичи унаследовала все добродетели и пороки и шла к своей цели всеми законными и незаконными способами. Ее жизнь была полна страха за свою судьбу и детей. «Волшебное зеркало» предсказало Екатерине, что на престоле она увидит всех своих сыновей. Франциск II совершил в нем по залу лишь один круг (умер в 1560 году), Карл IX сделал 14 кругов, Генрих III – 15, «молнией промелькнул и исчез» герцог де Гиз и его место занял Генрих Наваррский (так что Екатерина была уверена, что выдает свою дочь за будущего короля, с которым та была обручена с четырехлетнего возраста, и знала, какой кровью омоется их свадьба). Королева пыталась при помощи интриг, умиротворения, сталкивания противников лбами, всевозможных козней, вплоть до ядов, подкупа и убийств неугодных, сохранить власть сыновей, а значит, и свою. Екатерина создала агентурную сеть не только во Франции, но, пожалуй, и во всей Европе. Повсюду были у нее шпионы. Она зорко следила за всеми выдающимися лицами и перехватывала частную корреспонденцию. Ведя благочестивый образ жизни вдовы, других она проверяла на прочность всевозможными соблазнами. Одним из ее любимых детищ стал «летучий эскадрон любви», прозванный так историками, состоявший из двухсот фрейлин королевского двора, «разодетых, как богини, но доступных, как простые смертные». Писатель и историк Анри Эстьен писал: «Чаще всего с помощью девиц из своей свиты она атаковала и побеждала самых грозных противников. И за это ее прозвали “великой сводницей королевства…”». Перед прекрасной мадемуазель Изабель де Линней пал даже лидер реформации принц Конде и, не прислушиваясь к мнению своих советников, подписал договор, выгодный для Медичи.

Но как ни пыталась королева-мать навести порядок в королевстве, все попытки оказались тщетными. Ей и ее сыновьям выпало «штормовое» для Франции время правления. Глухая вражда между католиками и гугенотами грозила полностью уничтожить страну. Екатерина почитала себя спасительницей трона, но ее лавирование между двумя партиями, временные уступки только вызывали недовольство и в результате заканчивались резней и религиозными войнами. Государственная казна была полностью истощена, народ голодал, а Екатерина, выводя страну из одного тупика, тут же попадала в другой. Воспитанная при папском дворе, она, конечно, стояла на стороне католиков, но, боясь влияния могущественного рода де Гизов, часто брала сторону протестантов. Ее «миротворческая» политика не устраивала ни одну из сторон. Лавируя и стравливая религиозных врагов, королева пыталась укрепить свою власть. Частично это ей удалось: с ее авторитетом считались и католики, и гугеноты. Исполняя обязанности регентши при малолетнем короле Карле IX (150—1574 гг.) и оставаясь просто королевой-матерью при Генрихе III (151—1589 гг.), Екатерина фактически самостоятельно строила государственную политику Франции.

В отличие от своих сыновей-королей она была деятельной, энергичной, умела веселиться, работать, и часто именно ей приходилось разрешать проблемы, созданные ее отпрысками. Детей любила, но любовь ее была властной: за неповиновение она могла и побить, интересы династии всегда ставила выше их собственных. Династические браки, которые Екатерина устраивала, не принесли счастья ни одному из рода Валуа. А свадьба Маргариты с ненавистным ей королем Генрихом Наваррским закончилась жуткой Варфоломеевской ночью. О любовных похождениях королевской дочери ходила масса нелицеприятных слухов. Это не особо волновало королеву (ведя добропорядочный образ жизни, она откровенно поощряла разврат), пока Маргарита не обратила внимание на Генриха де Гиза. Впустить в свою семью отпрыска ненавистных Гизов было для Медичи равносильно утрате трона. Чтобы не закончить свою жизнь от яда или кинжала, юноша быстренько объявил о своем браке с Екатериной Клевской и покинул Париж. Медичи сделала все, вплоть до подделки папского разрешения на союз католички и протестанта. Впоследствии многие уверенно заявляли, что она отравила мать Генриха Наваррского, долгое время сопротивляющуюся его браку, с помощью посланных ей пропитанных ядом перчаток, хотя собственные придворные врачи королевы Наваррской Жанны д’Альбре утверждали, что она болела туберкулезом, а вскрытие обнаружило абсцесс правого легкого и опухоль мозга. Недаром Бальзак, в отличие от Дюма и Мериме, писал в философском этюде «О Екатерине Медичи», что флорентийка даже после смерти супруга не отравила его любовницу, хотя по понятным причинам ненавидела ее и вполне могла бы это сделать. Так что львиную часть злодейств Медичи историки относят к фантазиям литераторов.

Конечно, брак с католиком был бы предпочтительней, но Карл Х, временно попавший под влияние гугенота Колиньи, встал на сторону протестантов. Колиньи с настойчивостью маньяка склонял короля объявить войну Испании, а главное, не боялся открыто угрожать королеве. Война с Испанией была бы безумием и обещала закончиться для Франции катастрофой. Медичи стремилась удержать своего венценосного сына от столь губительного шага. Екатерина понимала, что одна чаша весов сильно перевесила, и задумала (естественно, согласовав все с сыном) сразу после свадьбы Маргариты с Наваррским убить несколько протестантских лидеров, дабы ослабить их движение как организованную военную силу. Сделать это было не трудно: все видные дворяне-гугеноты, прибывшие на торжество, «компактно» разместились в Лувре и вокруг него. Бойня началась в 3 часа ночи 24 августа 1572 года, накануне праздника Св. Варфоломея. К пяти утра спланированная акция была успешно завершена, но получила неожиданное для королевы продолжение: парижская беднота еще три дня «резала горло» всем подряд, не спрашивая вероисповедания, грабя и бесчинствуя. В первое же утро резни произошло чудо: на кладбище Невинноубиенных Младенцев расцвел засохший боярышник и стал сочиться кровью. Чудесное происшествие подлило масла в огонь. Бог был «на стороне католиков». Убийства, как водится, сопровождались грабежами и сведением личных счетов. «Эпидемия» жестокости растеклась по всему королевству: по разным свидетельствам, было уничтожено от 5 до 30 тысяч человек. «Французы спятили, им отказали разом и чувства, и душа, и мужество, и разум». Так коротко и убийственно красноречиво описал Варфоломеевскую ночь гугенот Агриппа д’Обинье в «Трагических поэмах». Но всю вину за пролитую кровь переложили на плечи Медичи.

Не успела Екатерина «восстановить» мир и отправить сына Генриха править Польшей, как истек срок, отведенный «зеркалом» Карлу IХ. Королева-мать не пожелала отдать трон амбициозному и вечно недовольному герцогу Алансонскому и Анжуйскому. Она сохраняла его для любимого сына Генриха, который же, решив править самостоятельно, допускал один просчет за другим. Дошло до войны между родными братьями, не говоря уже о короле Наваррском. Генрих III пытался показать свою власть, Екатерина спешила исправить его ошибки, используя свой авторитет и государственную казну. В течение полутора лет 60-летняя королева колесила по стране в попытках разрешить проблемы и спасти род Валуа. Силы она растрачивала впустую. К 1585 году в живых оставались только Маргарита Наваррская и Генрих III, ненавидящие друг друга.

Власть Валуа подтачивали Гизы, они образовали фанатичную Святую Лигу. Постаревшая, страдающая от многочисленных болезней, королева не могла спасти авторитет сына. Генрих то предавался чрезмерным удовольствиям, то впадал в депрессию и крайнюю религиозность. Во время пятой гражданской войны, пришедшейся на время ее правления, Екатерина взвалила на себя обязанности военного интенданта, во время осады Парижа следила за строительством фортификационных сооружений, организовывала разведку. Современники свидетельствовали, что при осаде Руана Екатерина Медичи вела себя как истинный воин: «Орудийные залпы и пальба аркебуз со всех сторон сыпались на нее, а она не обращала на это никакого внимания. Когда коннетабль Франции де Гиз упрекнул ее в желании накликать на себя несчастье, она всего лишь рассмеялась и сказала, что столь же бесстрашна, как и он; приучена ко всем воинским трудам в такой же степени, в какой и любой из сопровождающих ее спутников мужчин». К ней всегда относились с должным почтением. Когда в мае 1588 года королевское правительство было свергнуто, Генрих III в страхе бежал, оставив мать и свою жену заложницами у Гизов, королева сумела сохранить свое достоинство во время переговоров. Она с болью пережила отставку правительства, которое сама создавала, позор сына, который, хотя и остался на троне, но королем в полном смысле слова не был.

15 декабря 1588 года Екатерина слегла с сильным воспалением легких. Напоследок сын «порадовал» мать коварным и зверским убийством герцога де Гиза. Она поняла, что династия Валуа лишилась королевства. января 1589 года королева, которая в течение 28 лет, спасая семью, сумела сохранить и единство нации, скончалась. Даже умирая, она подтвердила предсказание Нострадамуса: «Сен-Жермен первый узнает о ее смерти». Хотя она постоянно избегала мест, носящих такое название, пророчество сбылось: Екатерина Медичи скончалась на руках королевского проповедника по имени Сен-Жермен. Бедняки шептались: «У нас больше нет королевы-матери, которая даст нам мир». А ее даже не похоронили по-человечески, и лишь спустя годы отдали телу королевские почести.

Шли годы. «Добрые» короли сменялись на престоле, и личность Екатерины Медичи обрастала зловещими подробностями: отравлениями, колдовством, убийствами неугодных. Многие забыли, что, по свидетельству современников, под ее черными одеждами скрывалась привлекательная жизнелюбивая женщина с незаурядным характером и веселым темпераментом, с изящными манерами и строгим умом. Она с удовольствием устраивала празднества и представила своим гостям первый в истории публичный балет – «Комичный балет королевы», строила дворцы (Тюильери, Суассонский отель), разбивала прекрасные парки и много читала, легко разбиралась в чертежах и сметах. Ее личная библиотека насчитывала 4500 томов, а при дворе королевы были «штатные» поэты и художники. Екатерина покровительствовала искусствам, прививала изящество манер придворным, и королевский двор при ней прославился на всю Европу.

Едва ли можно с легкостью постичь мотивы ее поступков и причины, породившие их. Тем более что по поводу ее жизни и деятельности было провозглашено много взаимоисключающих приговоров. На взгляд одних, она была всего лишь интриганкой без всякого признака таланта и цели, жившей желаниями текущего дня, не способной видеть перспективу и часто запутывавшейся в собственных силках. На взгляд других – представляла личность незаурядную, трагическую, которая поставила перед собой задачу объединения Франции – подлинно великую и общенациональную, и все силы направляла к достижению этой цели.

Нострадамус и его пророчества

Феномен Нострадамуса

Знаменитые люди делятся на две категории: одних человечество не хочет забыть, других – не может.

Владислав Гжещик

Жизнь – это череда выборов.

Мишель Нострадамус

Мы так привыкли к его имени, так часто вспоминаем его тексты, что зачастую даже не задумываемся над тем, как он их писал. Что такое его пророчества – блеф или провидение?

Нострадамус – поэт в астрологии, а его поэтические катрены (пророчества в четверостишиях) – бесценный дар для историков. Он наш с вами современник, так как предсказывал события сегодняшнего дня. Он донес до нас практику ветхозаветных пророчеств, – мы верим в то, что за этим «что-то есть».

Я сижу ночью, один, в тайном кабинете,

Опершись на медную подставку,

Язычок пламени, выходящий из одиночества,

Приносит успех тому, кто верит не напрасно.

(Центурия 1, катрен 1)

О Мишеле Нострадамусе (1503–1566) написаны сотни книг, сняты документальные и художественные фильмы, а число статей в периодике вообще не

поддается учету. Каждый образованный человек слышал о Нострадамусе, который остается одним из самых известных деятелей эпохи Возрождения. Но его пророчествам, где предсказано будущее человечества до 3797 года – так, по крайней мере, утверждал он сам, – повезло больше, чем самому пророку. Вместе с тем творческое наследие французского врача, ученого, астролога и поэта Мишеля Нострадамуса до сих пор является предметом недобросовестных спекуляций и толкований в «желтой» прессе. Научные же исследования, посвященные жизни и творчеству Нострадамуса, стали появляться недавно, лишь в XX веке.

Эпоха Возрождения с ее географическими открытиями, интересом к античному наследию, научными открытиями в различных областях расширила привычный мир европейца, и это требовало новой философии и осмысления. Во многих областях мировоззрения назрел трагический конфликт; «наука» отделялась от «паранауки» – астрологии, алхимии, герметизма; католический мистицизм и мессианство – от протестантского практицизма и буржуазности; «рыцарь на белом коне» должен был научиться уклоняться от чугунных пушечных ядер и посылать вперед пехоту с огнестрельным оружием.

Великие мыслители, такие как Марсилио Фичино и Эразм Роттердамский, Джордано Бруно и Томазо Кампанелла, пытались создать новую картину мира, в которой человек занял бы подобающее ему место венца творения. И такую цель преследовали не только философы. Ученые, художники, писатели и поэты также видели в этом свое призвание, и это объединяет жителей Утопии Мора, членов братства Телемской обители Рабле и героев картин Леонардо да Винчи. Поэтому трудно уловить грань, отделяющую в том же Леонардо художника от изобретателя – на построение нового мира и определения в нем места человека деятели Возрождения обращали все свои таланты и силы.

Последующая «победа науки» привела к тому, что мистика и герметизм (наука о связи человека с природой, со всем сущим) в работах того же Бруно, Парацельса и Кампанеллы были отвергнуты и советскими, и западными учеными. Не секрет, что учения, основанные на представлениях о единстве человека и природы, и все, что было с этими учениями хоть как-то связано, последовательно изгонялись из исторической науки. Замалчивались герметические изыскания уже упоминавшихся Бруно, Парацельса и Кампанеллы, игнорировался герметический аспект теории Коперника, что приводило к упрощению и искажало суть его конфликта с церковью. Со времен появления труда швейцарского ученого Я. Буркхардта, видевшего в ренессансной астрологии досадное суеверие, западные историки пренебрегали этой темой. Отдельные работы, выдержанные в другом ключе, не изменили общей картины, и отношение к Нострадамусу – яркий тому пример.

До открытий Кеплера (опубликованных в 1609 году) между астрологией и астрономией для мыслителей того времени вообще не было противоречий. Они пользовались одними и теми же инструментами, астролог-романтик Кампанелла активно выступил в поддержку Галилея, а герметист Бруно – в поддержку теории Коперника.

В сочинениях врача Джироламо Фракасторо, например, прозрения о причинах эпидемий и рекомендации по их профилактике соседствуют с описанием конфигураций планет, которыми якобы обусловлены эти эпидемии; идеальное государство Кампанеллы построено на астрологических предписаниях; медицинские трактаты Парацельса сменяются книгами предсказаний; а пророчества Леонардо да Винчи не столь известны, как его полотна или технические проекты, однако имеют с ними тесную смысловую и творческую связь. Конечно, можно игнорировать Кампанеллу как автора астрологических сочинений, Бруно – магических трактатов, но их вклад в мировую культуру не ограничивается этими трудами. Нострадамус же для мира победившей науки – всего лишь астролог, оставивший после себя книгу туманных пророчеств и, следовательно, с традиционной точки зрения, не заслуживающий глубокого исследования.

В результате Нострадамус и его пророчества оказались целиком отданы на откуп дилетантам, цели которых зачастую были весьма неприглядными. Так, ведомства Геббельса и Шелленберга по всему миру распространяли – разумеется, за подписью Нострадамуса – предсказания о торжестве Третьего рейха. Включенному в штат министерства пропаганды астрологу Крафту было поручено должным образом «оформить» предсказания. Крафт и его помощники успешно справились с заданием. Уже весной 1940 года немецкие самолеты разбрасывали над Бельгией и Францией листовки, начинавшиеся словами: «Нострадамус предсказал…». Интересно отметить, что английская секретная служба отнеслась к инициативе Геббельса с полной серьезностью и приняла ответные меры. Затратив 80 тысяч фунтов стерлингов, она изготовила огромное количество листовок со своими текстами, в которых Нострадамус предвещал победу союзников, и распространила их в городах оккупированной немцами Западной Европы.

Остававшиеся до XX века плохо изученными, пророчества Нострадамуса открывают исследователям новые, подчас совершенно неожиданные стороны, больше, чем о будущем, рассказывая о времени, в котором жил их автор.

Трудности расшифровки катренов – отдельный вопрос. Они полны аналогиями не только явными (анаграммами, т. е. перестановками букв, историческими, астрологическими и т. п.), в них – те самые тайные знания, которые для нас в большинстве своем сейчас утеряны. В стихах Нострадамуса множество символов. В одном случае Марс или Венера – лишь обозначения планет, в другом – страны, в третьем – события (войны или мира), наконец – символ отношений, взятых из античности (любовь). Для образованных людей того времени такая игра символов была привычна, сейчас же о многих смыслах и значениях, вложенных пророком в свои тексты, мы можем только догадываться. Самозваные толкователи демонстрируют нам, казалось бы «ясный и понятный» текст Нострадамуса:

Солнце в двадцатом градусе Тельца (10 мая):

произойдет такое сильное землетрясение,

Что большой театр, полный людей, будет разрушен.

Воздух, небо и земля потемнеют, станет пасмурно,

Когда неверные обратятся к Богу и святым.

(Центурия 9, катрен 83)

Казалось бы, вся ясно, но не будем спешить – творчество астролога и поэта Возрождения должны комментировать специалисты, а они редко дают однозначный ответ. Для ученых и любителей, как в свое время в календарях майя, в наследии Нострадамуса полно белых пятен и возможностей для открытий и дерзаний.

Начало биографии – трудный вкус времени

С одной стороны приближается мир, а с другой стороны – война. Никогда еще не было такого яростного преследования. Будут раздаваться стенания мужчин и женщин, кровь невинных прольется на землю. Но Франция отплатит захватчикам.

(Центурия 9, катрен 6)

Мишель родился хмурым зимним полднем в четверг, 14 декабря 1503 года, в день св. Никасия, на пятом году правления французского короля Людовика XII, в маленьком прованском городке Сен-Реми в семье нотариуса Жака Нострадамуса и Рене де Сен-Реми.

Интересно, мог ли кто-нибудь тогда предположить, что история начинает отсчитывать часы и дни жизни замечательного пророка, чья судьба будет такой же трудной и тернистой, как у пророков всех времен, но, в отличие от предшественников, он сможет печатать свои пророчества, а предвиденьем дотянется до нашего времени. Вряд ли об этом догадывались и родители новорожденного Мишеля де Нотр-Дама – крещеные евреи из маленького городка, они радовались младенцу и защищали его от всех напастей.

Имя Нострадамус (Notre Dame) является свидетельством того, что обращение отца нашего героя в католическую веру происходило в церкви Девы Марии, а потом, согласно обычаям того времени, оно было заменено латинизированной формой – Нострадамус.

Мальчика ждала непростая судьба, ведь он жил во Франции, которая в те времена не была воплощением веротерпимости. Его родители крестились по необходимости, они подчинились жестокому указу короля Людовика XII. Если бы они сохранили веру предков, им пришлось бы эмигрировать, а в случае отказа их ожидали тюрьма или костер… Рыцарственный и незлобивый король Генрих II, при котором прошла часть жизни Нострадамуса, учредил Огненную палату – специальное государственное учреждение по делам ереси, веры и антигосударственной деятельности – и попасть в ее лапы мог любой. Кроме того, существовали и другие виды гнета, в данном случае – для состоятельных горожан: налоговый, цеховой, церковной общины, инквизиции, городской коммуны (совета) или суда – королевского, герцогского, епископского (в зависимости от того, кому принадлежал город). А ведь были еще опасности войны и осады, голод из-за частых неурожаев, болезни и эпидемии… Были и понятные нам общечеловеческие горести – несчастная любовь и неудачный брак, непослушные дети; но были и соответствовавшие тому времени и обстоятельствам – Божий гнев, порча, сглаз, несчастливое расположение звезд. Родственники составили гороскоп маленького Мишеля и молились за него – и по-католически, и по-иудейски. Их старания не пропали даром: сын вырос, а не пал жертвой детской смертности, которая в те годы для богатых составляла 100–150 смертей на тысячу рождений.

Мишель Нострадамус

Все было не так плохо, как может показаться на первый взгляд: его родители не стали жертвой религиозной нетерпимости, семья была обеспеченной – предки торговали зерном. Родственники Мишеля по материнской линии отличались способностями в области математики и медицины. Дед Мишеля по матери, Жан де Сен-Реми, был известным врачом. В течение многих лет он служил лейб-медиком одного из крупнейших феодалов Франции Рене Доброго (1434–1480), герцога Анжуйского и Лотарингского, графа Прованского и Пьемонтского, носившего также титулы короля Неаполитанского, Сицилийского и Иерусалимского. Дед Мишеля по отцу, Пьер де Нотр-Дам, тоже преуспел на медицинском поприще. Он был лейб-медиком сына Рене Доброго Жана, герцога Калабрийского. А после смерти герцога (его отравили шпионы короля Арагона) Пьер де Нотр-Дам, как и Жан де Сен-Реми, стал лейб-медиком Рене Доброго. Наличие двух врачей на одном посту не привело, как это часто бывает, к соперничеству. Напротив, медики сдружились, а после смерти Рене Доброго решили поселиться в одном городе и впоследствии поженить своих детей. Среди предков Нострадамуса по отцовской линии было вообще немало врачей, например, Петр Абрахам Саломон сопровождал номинального короля Иерусалима, графа Рене Прованского, во время одного из крестовых походов. Отец Мишеля принадлежал к древнему иудейскому роду Иссахар (Иссахар – пятый сын Иакова от Лии), которому приписывался особый пророческий дар.

Так что мальчику на роду было написано заниматься и медициной, и предсказаниями. Кто знает, не разговоры ли дома во время тайных иудейских богослужений развили у Мишеля особый мистический дар – проникать взглядом сквозь время.

До эмиграции во Францию предки Нострадамуса долго жили в Испании, где переняли от арабов искусство врачевания и от сефардов склонность к каббалистике. Первыми учителями Мишеля были его деды. Дед

Жан учил его началам математики, латыни, греческому и древнееврейскому языкам. Именно он смог передать внуку горячую любовь к постижению тайн звездного неба, так что с тех пор окружающие стали называть юного Мишеля не иначе, как «маленьким звездочетом», настолько он преуспел в математике и астрологии, называвшейся в то время небесной наукой.

Оба деда-лекаря были образованными и здравомыслящими людьми. Под их руководством мальчик освоил медицину, в том числе и научился использовать травы. Он блестяще говорил на нескольких языках. Познакомился он и с такими искусствами, как алхимия и каббалистика. Знакомство с античностью сделало греко-римский пантеон, возможно, более близким Нострадамусу, чем сонм христианских святых.

Мишель с детства рос в атмосфере тайны: его родители втайне продолжали исповедовать иудаизм. Но у «маленького звездочета» уже формировался свой образ мира и символ веры.

После смерти деда Жана в 1518 году Мишель начал учебу на факультете искусств в Авиньоне, где довольно долго жили папы. Это к тому же был родной город его деда по отцу, Пьера де Нотр-Дама. В 1521 году он закончил учебу и получил степень магистра искусств. Затем в возрасте 22 лет поступил в университет в Монпелье, слава которого гремела тогда по всей Европе. Через некоторое время не без удивления Мишель обнаружил, что его знания если и не превосходят, то, по крайней мере, не уступают знаниям прославленных профессоров, настолько качественным было его домашнее образование.

Проучившись в Монпелье три года, Нострадамус выдержал экзамены на степень бакалавра и получил долгожданную лицензию врача. Как позже рассказывал сам Нострадамус, с 1521-го по 1529 год он много путешествовал «по разным землям и странам» в качестве практикующего врача, астролога и, если была необходимость, составителя календарей. Мишель лучше узнал свою страну, свой народ – веселый и недоверчивый, религиозный и находчивый.

Нострадамус не оставался подолгу на одном месте. Странствовал и лечил больных в Провансе, посещал лекции знаменитых алхимиков в Нарбонне. Оттуда он отправился в Каркассон, затем в Тулузу, из Тулузы – в Бордо, где свирепствовала особо опасная форма чумы. Из Бордо вернулся в город своей юности Авиньон. Здесь он работал в богатой папской библиотеке над трудами по магии и оккультным наукам и в то же время продолжал углублять свои познания в фармации.

Равное внимание к конкретным знаниям и к мистическим наукам было вообще характерно для ученых Возрождения, особенно в его последней, са мой блестящей и в то же время трагической стадии. В это время надежды на близкое торжество разума постепенно развеивались, а так как надеяться на что-то все же необходимо, то непомерно возрос интерес ко всему сверхъестественному, всему, что было «выше» не оправдавшего себя земного разума.

В 1526 году в Эксе Нострадамуса застала чума. Как врач, как человек высоких душевных качеств и прогрессивных взглядов, Мишель не мог не броситься на борьбу со злом. Осенью 1529 года, получив практический опыт и расширив свои теоретические познания, Нострадамус возвратился в Монпелье для защиты докторской диссертации. Эта процедура тогда состояла из длинной череды экзаменов, которая завершалась публичным диспутом соискателя с профессорами. Защищая диссертацию, Нострадамус доказывал пользу своих неортодоксальных лекарств, которые он четыре года применял на практике. После защиты новоиспеченному 26-летнему доктору была по традиции вручена докторская шапочка, золотое кольцо и книга Гиппократа.

С 1536 года Нострадамус практиковал в Ажане на Гаронне, где познакомился со знаменитым ученым-гуманистом Юлиусом Цезарем Скалигером. Два года, проведенные в Ажане – важный период в жизни Нострадамуса. Дружба со Скалигером, по-видимому, сильно повлияла на мировоззрение прованского врача. В 1552 году он писал о Скалигере: «человек сведущий и ученый, второй Марсилио Фичино в платонической философии, словом, личность, которую я не знаю с кем можно сравнить, кроме Плутарха или Марка Варрона». Скалигер обладал глубокими познаниями не только в гуманитарных науках, но и в медицине, ботанике, математике.

В 1548 году Нострадамус поселился в Салон-де-Кро. Там он вторично женился (первый раз это произошло в Ажане) – теперь уже на знатной венецианке, богатой вдове Анне Понсар Жемелле. В выборе невесты, помимо природного обаяния, не последнюю роль сыграл ее гороскоп, лично составленный Мишелем. Надо сказать, этот брак оправдал себя: Анна прожила с Нострадамусом 18 лет, родила ему трех сыновей и трех дочерей и была с ним вполне счастлива.

Именно с этого момента и начинается двойная жизнь Нострадамуса. С одной стороны, жители Салона знали его как прекрасного специалиста и открытого человека с прекрасным чувством юмора, с ним всегда можно было поговорить по душам. С другой – по ночам в его окнах долго горел свет, и, присмотревшись, можно было увидеть силуэт склонившегося над бумагами Нострадамуса. Он писал свои бесконечные послания людям, которые еще не родились.

Современники говорили, что в глубине глаз этого мудрого и сострадательного человека всегда таилась легкая грусть или усталость, независимо от того, смеялся ли он, объяснял тайны гороскопа или делился с соседями чисто житейским опытом. Но в то же время в этих светло-серых с теплым оттенком глазах читалась твердость – сказывалась привычка заглядывать в далекое будущее со всеми его убийствами, войнами и несправедливостью.

Борец с чумой

Ужасная война готовится на Западе.

Ha следующий год придет чума

Столь страшная, что ни молодой, ни старый,

ни животное [не смогут выжить].

Кровь, огонь, Меркурий, Марс, Юпитер во Франции.

(Центурия 9, катрен 55)

Вера медиков Возрождения в свои снадобья и методы была безграничной, лечение – успешным, однако религиозный фатализм зачастую препятствовал их работе: «Лекарствами и дьявол может, а ты спасись верой!».

Болели люди XVI века, конечно, от недоедания и антисанитарных условий. Не будем сбрасывать со счетов минусы географических открытий: в Европу чума приходила, как правило, из Азии. В свое время (166–167 гг.) Римскую империю не спас тогдашний уровень медицины и гигиены – потери от азиатской оспы были огромны.

Как же трудно было молодому доктору Нострадамусу заставить соотечественников, паникующих, растерянных, не бежать из родных мест или молиться, а день за днем соблюдать предписанные им правила. Вокруг вился черный дым, трупы не успевали хоронить, не смолкал колокольный звон, стоны и плач…

Первый раз Нострадамус столкнулся с эпидемией чумы, когда ему было 23 года. Будучи к тому времени уже искусным фармацевтом, он изобрел противочумное средство, рецепт которого изложен в одной из его книг (ароматический состав из трав, который предписывалось держать во рту всем, кому грозило заражение). Созданные на основе розовых лепестков, богатые витамином С, эти розовые пилюли в сочетании с родниковой водой и правилами гигиены действительно предотвращали заражение. В своих воспоминаниях Нострадамус сообщал рецепт снадобья из гвоздик, красных роз и других растений, который он с успехом, по его словам, применял в зачумленных местностях. Сейчас трудно сказать, насколько было действенно его лекарство. Главное, что лекарь не бежал, как некоторые его коллеги, что он активно боролся с заразой и смертью, воспринимая их как собственных врагов.

Молодой доктор-еврей, недавний выпускник университета, которому на каждом шагу приходилось сталкиваться с презрительным и недоверчивым отношением старших – и уже потому, как они сами считали, «умнейших» лекарей, – он обращал мало внимания на то, как было принято лечить в те времена, и считался только с тем, что подсказывали ему логика, здравый смысл и практика. Нострадамус-врач понимал, что многие методики, принятые в то время – вроде кровопускания или широкого использования слабительных препаратов, – иногда не только бесполезны, но и просто вредны. Однако понимал он и то, что до поры до времени никому и ничего доказать не сможет.

Нострадамус окунулся в самую гущу чумной эпидемии и, разочаровавшись в методах своих коллег, начал врачевать пациентов своими собственными, изобретаемыми на ходу способами – свежим воздухом и лекарствами из трав. Свои розовые пилюли он раздавал на улицах городов пригоршнями. Ему удалось остановить развитие эпидемии в нескольких крупных городах Франции, в том числе Каркассоне, Тулузе, Нарбонне и Бордо. Конечно, мы не говорим о молодом враче, в одиночку спасающем людей. Работали бригады врачей, санитаров, добровольцев, светских людей и монахов – для многих служителей церкви и послушников борьба с чумой, молитвы, отпущение грехов и общение с умирающими было обязательным. К тому же среди монахов и священников того времени было множество образованных людей и целителей. Воспользоваться же услугами врача, не одобренного церковью, было грехом и преступлением.

Вернувшись в Монпелье в 1529 году, Нострадамус сдал экзамен на звание доктора и некоторое время являлся преподавателем медицинского факультета университета в этом городе. Около 1534 года он вновь отправился в путешествие – по Лангедоку и Провансу, став странствующим врачом. Однако уже в 1536 году он поселился в Ажане, где проводил свободное время в обществе своего друга и учителя Скалигера, прозванного французским Эразмом. Нострадамус откликнулся на приглашение этого прославленного ученого и философа, чтобы вплотную заняться медицинской практикой. Там же он устроил наконец свое личное счастье, обзаведясь нежно любимой красавицей-женой и двумя очаровательными ребятишками.

Но так жестоко устроен этот мир, что за все в итоге приходится платить свою цену. Такой платой за несколько лет безмятежного счастья для Мишеля оказалась потеря абсолютно всего, начиная с семьи, в которой он видел смысл своего существования, и кончая медицинской практикой.

Черная полоса в его жизни наступила в 1538 году, когда в Ажане вспыхнула эпидемия чумы. Как всегда, спокойно и уверенно врач вступил в бой со своим старым врагом, но когда на лицах его жены и детей показались зловещие пятна, Нострадамус понял, что потерпел поражение. Ему, спасшему тысячи человек, не суждено было уберечь самых близких людей. К тому же по неизвестной нам причине у него произошел разрыв со Скалигером.

Этот удар оказался далеко не последним. Похоронившего семью и убитого горем Нострадамуса ожидали сюрпризы от «благодарных» жителей Ажана, многие из которых были обязаны ему жизнью. Как это часто бывает, многочисленные завистники и конкуренты поспешили втоптать в грязь ослабевшего от невзгод человека, объявив его шарлатаном. Авторитет Нострадамуса как врача был подорван. Нашлись «доброжелатели», уличившие доктора в ереси. Медик получил приказ явиться к инквизитору Тулузы в связи с некоторыми своими высказываниями. Среди прочих упоминался случай, произошедший еще в 1534 году, когда Мишель, наблюдая за работой мастера, изготавливавшего бронзовую статую Девы Марии, заявил, что она больше всего похожа на черта.

Праведник снова отправится в изгнание,

Эпидемия чумы в районе Нонсегля,

Ответ красному его собьет с толку,

Король уйдет к Лягушке и Орлу.

(Центурия 6, катрен 46)

Нострадамус счел необходимым покинуть Ажан. Вновь начался долгий период странствий. В 1539–1544 годах его видели в Венеции, Турине и других итальянских городах, а также в Эльзасе. В мае 1544 года 43-летний врач принял участие в борьбе с эпидемией чумы в Марселе, затем в Экс-ан-Провансе, где она бушевала с мая 1544-го по январь 154 года.

Когда Нострадамус прибыл в столицу Прованса, ему показалось, что он попал в ад: трупы во множестве валялись на улицах, врачей в городе не было – все они либо уже умерли, либо умирали, либо бежали из города, называя его проклятым местом. Смерть бушевала здесь несколько лет, и некогда цветущий край охватило отчаяние. Местные власти и верхушка общества покинули город, лавки закрылись, улицы поросли сорной травой. Паника в Эксе достигла такого размаха, что, по свидетельству очевидца, «люди заворачивались в две простыни и устраивали себе похороны при жизни».

В течение последующих двухсот семидесяти дней Нострадамус без устали боролся со смертельной болезнью. По его распоряжению с улиц города убрали трупы. Всем больным и здоровым было предписано соблюдать строгие правила гигиены, а на знаменитые розовые пилюли врач тратил все деньги, которыми располагал, и раздавал их потом бесплатно.

Усилия и опыт не пропали даром: чума отступила, и Мишель Нострадамус из изгоя превратился в героя – жители засыпали его подарками и выражениями благодарности. За успехи на медицинском поприще парламент Экса в 1546 года наградил Нострадамуса пожизненной пенсией.

Еще некоторое время после этого врач продолжал свои скитания, кочуя из города в город вслед за чумой, в 1547 году Нострадамус посетил Лион, где вместе со своими коллегами также принимал участие в противоэпидемических мероприятиях. Наконец в 4 лет он почувствовал тягу к оседлой жизни и обосновался в городке Салон-де-Кро, где женился на уже упоминавшейся Жемелле. В Салоне Нострадамус приобрел дом и продолжил медицинскую практику, совершая время от времени ближние и дальние поездки.

В медицинской деятельности сам Нострадамус особенно ценил знания. «Если я буду практиковать, то когда же я буду пополнять свои знания? Тот, кто беспрерывно занимается практикой врачевания, ограничивает себя в знаниях». По его представлению, истинный врач с помощью знаний (в том числе тайных) и опытов находит лекарства и методы успешного лечения, а использовать их на практике должны уже другие. Вместе с тем, леча больных средствами, тайну которых он никому не открывает, врач может и сам достичь практического успеха – так достигается и авторитет (единственного лекаря, который может правильно использовать свои методы), и необходимый уровень гонораров.

Катрены

В жизни – как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная не намного чище.

Френсис Бэкон

Да, Нострадамус – уникальная фигура в истории. Пожалуй, его первым после библейских пророков можно назвать этим словом – пророк. Предсказатель, которому можно доверять. Почему? Потому что его авторитет освящен веками, а пророчества неоднократно сбывались. Непонятен только его способ постижения истины. Кто он – ясновидящий, удачливый астролог, феномен иного рода?

В настоящий момент академическая наука не располагает возможностями, которые могли бы однозначно ответить на вопрос о том, возможны ли предсказания вообще? Исследователи, занимающиеся паранормальными явлениями, уже давно ответили на этот вопрос положительно.

Алхимик. С гравюры де Бриза

Начнем с того, что во времена Нострадамуса предсказания – астрологические или мистические, богодухновенного толка, а также памфлеты и пародии на них, как у Рабле, – были обычной практикой, такой же привычной, как газеты, телевидение и Интернет для нас. То, что сбывается далеко не все, никого не смущало. Во-первых, предсказаний было достаточно много, потому многие все же сбывались. Во-вторых, люди полагали, что не зря же они прибегают ко всевозможным средствам, стараясь предупредить предсказанные катаклизмы. Этими средствами были как молитвы и мессы, так и усилия алхимиков, каббалистов, всевозможных знахарей и ведьм. И если бы не нужда в подобных «специалистах» и у аристократов, и у черни, ни один из них не ушел бы от суда инквизиции или светского суда.

Как правило, большинство ученых, в том числе «материалистов» – астрологов, врачей, химиков, – пытались практиковать и «тайные знания», заручившись при этом самой высокой и надежной поддержкой. Скрываться и отшельничать, конечно, романтично, но на практике ученый очень высоко ценил собственную персону и ради обеспечения нормального существования и условий для работы шел на все – подлог, шарлатанство, клевету, шпионаж. Если мы внимательно рассмотрим биографии многих выдающихся деятелей того времени, то обнаружим весь этот красочный набор, будь то меняющий покровителей да Винчи, ювелир и убийца Челлини или вынужденный заниматься политической пропагандой священник Рабле. Большинству из тех, кто состоялся как ученый, приходилось часто продаваться и продавать, сохраняя при этом веру в себя и свои знания, бешеный научный темперамент, желание работать. На этом фоне Кеплер, придворный астролог императора Рудольфа, выглядит благополучно, а Бруно, Галилей, Кампанелла – неплохо, так как они успели опубликовать свои достижения и оставить учеников, в отличие от тех, кто сгорел или погиб в застенках, не оставив истории даже своего имени.

Нострадамус разделил участь многих ученых той эпохи. В свое время он бежал из родной страны в Италию, где несколько лет скрывался от инквизиции, переосмысливая всю свою жизнь. Именно в этих скитаниях пробудился его пророческий дар, вся прошлая жизнь рухнула, а новая начиналась с чистого листа.

В конце 1540-х годов Нострадамус снова занялся астрологией, которая подкрепляла и дополняла его видения. В то время нельзя было говорить о медицинском поприще без упоминания астрологической карьеры, впрочем, как нельзя было говорить и об астрологическом поприще без медицинских знаний.

После очередной поездки в Италию прорицатель выпустил свой первый предсказательный альманах – на 1551 год. На обложке этого издания и появился впервые латинизированная форма его имени – Nostradamus, под этим именем в дальнейшем выходили и другие его сочинения. Именно альманахам он был обязан своей прижизненной славой – за очень редкими исключениями темой обсуждения среди современников Нострадамуса были именно его альманахи, а не «Пророчества». Славе пророка способствовал всеохватный характер его предсказаний; Нострадамус – новатор ренессансного политического пророчества, затрагивающего положение церкви, политических сил и государств. Конечно, и до него астрологи предсказывали политические события, но лишь он превратил свои альманахи в подобие периодического издания.

Итак, в 1550 году вышел первый альманах Мишеля Нострадамуса с пророчествами, состоящими из двенадцати четверостиший-катренов, каждый из которых содержал предсказание на один из месяцев грядущего года. Альманах сразу завоевал огромную популярность и в то же время инквизиции при всем желании не к чему было придраться – обтекаемые фразы катренов и ссылка на точную науку астрологию не давали к этому никакого повода. Поверим современникам ученого – на фоне других таких же изданий де Нотр-Даму оказывали большее доверие, значит, не без оснований. В дальнейшем такие альманахи публиковались регулярно каждый год, вплоть до смерти автора.

Альманахи на 1551–1554 годы до наших дней не дошли. Первый же сохранившийся альманах был выпущен в 1554 году и описывал события, которые должны были произойти в следующем, 1555 году.

Немалую роль в выработке Нострадамусом его неповторимого стиля, туманного и лаконичного, сыграли издатели. Вот что писал предсказателю его лионский издатель Жан Брото: «19 сентября я получил два альманаха. Я потрясен Вашим многословием. Сегодня в моде лаконизм. Я даже решил напечатать лишь один – по Вашему выбору – добавив к нему полезные фрагменты другого».

Издательский опыт оказался успешным, и в 1554 году Нострадамус начал работу над «центуриями». Замысел ученого состоял в следующем: написать десять центурий по сто катренов-четверостиший в каждой, то есть тысячу катренов. (Само слово «центурия» переводится как «сотня», «столетие».) Выходил своеобразный прогноз на ближайшую тысячу лет (хотя на самом деле, как вы убедитесь в дальнейшем, описанный период намного меньше). В 1555 году в Лионе вышли в свет первые три центурии, позже, в том же году, – часть четвертой и тома с пятого по седьмой. Эти «Пророчества магистра Мишеля Нострадамуса», выпущенные довольно скромным тиражом, принесли автору бешеную популярность во Франции – наверное, не было в то время человека, который хотя бы краем уха не слышал о знаменитом пророке. Но находилось немало скептиков, называвших катрены обычной тарабарщиной, а также завистливых конкурентов, обвинявших автора в связи с нечистой силой.

Как следует из предваряющего первые семь центурий послания Нострадамуса сыну Сезару, впервые озарение пришло к нему при сожжении им оккультных писаний. За свой дар предвидения Нострадамус благодарил Бога, в то время как точные расчеты и астрологические выкладки служили ему лишь подтверждением этого дара.

«Так как обычно принято утверждать, что знание о будущих событиях точным знанием являться не может, то дело обстоит таким образом, что я поначалу не верил в свою возможность предсказывать посредством моих природных данных, унаследованных от предков. Я все время недооценивал свои способности, данные мне природой…» – писал пророк в «Послании Генриху II».

В 1558 году Нострадамус издал вторую часть «центурий», в которой поместил послание к Генриху, раскрывавшее «методику» предсказательной работы. «Мои ночные пророческие расчеты, – пишет он, – построены скорее на натуральном инстинкте в сопровождении поэтического исступления, чем по строгим правилам поэзии. Большинство из них составлено и согласовано с астрономическими вычислениями, соответственно годам, месяцам и неделям для областей, стран и большинства городов всей Европы, включая Африку и часть Азии… Хотя мои расчеты могут не оказаться правильными для всех народов, они, однако, определены небесными движениями в сочетании с вдохновением, унаследованным мной от моих предков, которое находит на меня в определенные часы… Это так, как будто глядишь в горящее зеркало с затуманенной поверхностью и видишь великие события, удивительные и бедственные…»

Отвечая на очевидно уже тогда высказывавшиеся упреки в том, что его катрены, как правило, совершенно невразумительны, Нострадамус пишет: «Опасность нынешнего времени, достойнейший король, требует, чтобы такие тайны открывались только в загадочных выражениях, имея, однако, при этом только один смысл и значение и ничего двусмысленного». Здесь мы видим явный намек на то, что Нострадамус не желал возобновлять свое знакомство с инквизицией.

Пророчества Нострадамуса написаны поэтическим языком, и стихотворный размер своими жесткими законами, вероятно, сковывал автора, поиск рифм иногда затрудняет выражение мысли, приходится жертвовать содержанием. Казалось бы, пророческий текст должен быть прежде всего информативным; легко догадаться, что законы поэзии приведут к искажению авторской мысли. Почему же Нострадамус выбрал тот жанр, в котором предсказателю теснее всего?

Ответ стоит искать в том, как понимали поэзию четыреста пятьдесят лет назад сами поэты. Вот что пишет, например, «король французских поэтов» Пьер Ронсар: «Для первого мудреца поэзия была не чем иным, как аллегорической теологией». Еще древние поэты, по его словам, общались с оракулами и предсказателями и то, что те сообщали в скупых и туманных словах, доносили до простых смертных изысканным поэтическим языком.

В 1548 году Пьером Ронсаром и Жоашеном дю Белле была создана поэтическая группа «Плеяды», целью которой было обновление поэтического языка и создание национальной поэтической школы, используя в качестве образцов для подражания лучшие образцы античной культуры. Общественная же роль поэта в концепции «Плеяд» далеко выходила за рамки привычных представлений – поэт становился важным членом общества. Поэтическое творчество – тяжелый труд, осененный божественным вдохновением, поэт свободен и не должен подвергаться гонениям за свое творчество; напротив, сильные мира сего обязаны прислушиваться к его откровениям, как национальный пророк поэт указывает обществу на опасности, которые его ожидают. Изменение социальной роли поэта, провозглашенное «Плеядами», сделало возможным появление книги Нострадамуса.

Божественный Глагол станет субстанцией.

Включит небо, землю, оккультное золото

с мистическим молоком.

Тело, душа, дух будут обладать полным могуществом,

Как под его ногами, так и в Небесном чертоге.

(Центурия 3, катрен 2)

С появлением пророчеств Нострадамуса вслед за натурфилософией Ронсара в поэзию шагнула астрология и мистика, причем – немаловажная деталь – мистика, сделав стихи Нострадамуса туманными, оставила неизменным общий напряженный мотив, сводимый к библейским строкам: «Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой».

В кабинете алхимика. Гравюра XIX в.

Лякруа дю Мен, современник великого прорицателя, писал: «Все ученые люди немало почитают пророчества упомянутого Нострадамуса, и среди них я назову господина Дора, столь почитаемого своим веком и настолько удачливого толмача или толкователя этих катренов или пророчеств упомянутого Нострадамуса, что он кажется гением упомянутого автора, как бы подпророком». Королевский поэт Жан Дора, учитель Ронсара и дю Белле, действительно был первым комментатором и толкователем предсказаний Нострадамуса. В мемуарах придворного дю Вердье отмечено, что королевский поэт активно интересовался «центуриями Нострадамуса, содержащими некие пророчества, которым он давал истолкования, подтвержденные многими событиями, и говорил, что они были продиктованы написавшему их Мишелю Нотр-Даму ангелом». Показательно, что де Шавиньи, секретарь Нострадамуса, составивший первые печатные толкования предсказаний Нострадамуса, был учеником Дора. Признание же Нострадамуса «Плеядами» было не случайным: в их глазах появление национального поэта-пророка было прямым возрождением античных традиций, которого они так жаждали.

Мишель Монтень, напрямую обращаясь к античному опыту, писал в эссе «О суетности»: «Поэзии, и только поэзии, должно принадлежать в искусстве речи первенство и главенство. Это – исконный язык богов. Поэт, по словам Платона, восседая на треножнике муз, охваченный вдохновением, изливает из себя все, что ни придет к нему на уста, словно струя родника; он не обдумывает и не взвешивает своих слов, и они истекают из него в бесконечном разнообразии красок, противоречивые по своей сущности, и не плавно и ровно, а порывами. Сам он с головы до пят поэтичен, и, как утверждают ученые, древняя теогоническая поэзия – это и есть первая философия». Нострадамус придерживался таких же взглядов. Это следует из двух первых катренов «Пророчеств», описывающих процесс «проникновения в будущее»:

[Пророк] сидит ночью, в удалении, в кабинете,

Один, в покое, на бронзовом сиденье,

Тонкий язык пламени, исходящий из одиночества,

Заставляет изрекать вещи, вера в которые не напрасна.

(Центурия 1, катрен 1)

С веткой в руке, посреди Бранхид,

Волной смачивает и край [одежды], и ноги.

Пар и голос трепещут [его] рукавами.

Божественное сияние. Божество располагается рядом.

(Центурия 1, катрен 2)

В библиотеке Нострадамуса, по свидетельству его сына Сезара, имелся том Платона на греческом языке. Также кроме Платона провидец в своей концепции пророчества опирался на работы еще одного античного автора. Речь идет о текстах греческого философа-неоплатоника IV века Ямвлиха Халкидского. В латинском переводе Фичино под названием «О египетских мистериях» эти работы появились в конце XV века в Лионе, что облегчало Нострадамусу знакомство с этим источником. Сочинения Ямвлиха пользовались широкой популярностью в ученых кругах Европы XV–XVI веков. Вот что пишет Ямвлих о процессе прорицания: «Женщина, дающая оракулы в Бранхидах, или исполняется божественным сиянием, держа в руках жезл, изначально предоставленный неким богом, или предрекает будущее, сидя на оси, или восприемлет бога, смачивая ноги или край одежды в воде или вдыхая исходящий от воды пар. Во всех этих случаях она, приготовляя необходимое для встречи бога, получает его частицу извне».

Сходство первых катренов «Пророчеств» и вышеприведенного текста Ямвлиха несомненно. Нострадамус изображает себя на месте жрицы, а источник в Бранхидах превращается в рабочий кабинет исследователя. Делая поправку на эпоху, Нострадамус все же пребывает в уверенности, что знакомство с обрядом прорицания (в изложении неоплатоников) поможет получить ему частицу Бога, чтобы свидетельствовать о будущих событиях. Для него, как и для членов «Плеяд», поэзия и пророчество были неразрывно связаны между собой, а пророчество, как и творчество вообще, было возможно лишь при условии «прямого подключения» поэта (или пророка, что одно и то же) к божественному источнику вдохновения, будь то сон или треножник музы, и в этом процессе не остается места для разума. Нострадамус – человек своего времени, для него естественно было использовать известные и вновь открытые данные и умения, откуда бы они не пришли – из Библии, каббалы, античного наследия или работ арабских авторов.

Мишель Нострадамус и королевская семья

Не мучь безмерно душу каждый час

Исканьем в мире власти и богатств.

Абдуррахман Джами

В жизни Мишеля Нострадамуса, пророка и ученого, была одна неожиданная удача, хотя не исключено, что благодаря своим видениям он заранее был готов к ней.

В 1555 году Нострадамус получил от королевской семьи приглашение посетить Париж. Королева Екатерина Медичи и ее супруг король Генрих II пригласили ученого в свою резиденцию Сен-Жермен, и 15 августа того же года ученый прибыл туда. В те дни он плохо себя чувствовал и колебался, ехать ли ему в столицу, тем более что многие отговаривали его от этой поездки. Но благодаря ценившим творчество Нострадамуса поэтам королева, которая живо интересовалась астрологией, отнеслась к ученому благосклонно. Екатерина хотела узнать у Нострадамуса о судьбе династии. К сожалению, астролог ничем не мог ее утешить, он предвидел угасание рода Валуа.

На альманах, выпущенный в 1555 году, как на повод для упомянутого высочайшего приглашения, указывает один из критиков Нострадамуса Лоран Видель: «Об июле [1555 года] ты говоришь: королю следует остерегаться человека или группы людей, которые замыслят такое, о чем я-де не смею писать, в соответствии с тем, на что указывают звезды, согласно оккультной философии: конечно, ты рассчитывал, что король пожелает узнать правду». Во дворце прорицатель стал виновником скандала: придворные, раздраженные его уклончивыми ответами, попытались задержать астролога с помощью своих лакеев. В довершение всего Нострадамус узнал, что ему предстоит встреча с представителями органов правопорядка, желавшими подробнее узнать, какой именно наукой занимается Нострадамус и не связана ли она с запрещенной магией.

Это вынудило провидца покинуть Париж уже через десять дней. Трудно сказать, какие впечатления о королевском дворе и придворной жизни получил Нострадамус, но, скорее всего, они были не лучшими. Однако он все-таки успел предостеречь короля от поединка, указав на опасность, угрожавшую его глазам, но тот, в отличие от супруги, не слишком верил астрологам. Этот последний рыцарь на троне Франции подчеркивал свое пренебрежение к трусам, опасавшихся дурных знамений. Екатерина же не могла повлиять на монарха, поскольку истинной королевой Франции была не она, а любовница Генриха Диана де Пуатье. Скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини изображал ее в своих работах в образе прекрасной молодой охотницы, но кроме ума и красоты она отличалась жадностью, властолюбием и мстительностью. Тихая непривлекательная Екатерина вынуждена была терпеть унизительное покровительство со стороны фаворитки.

Издание «центурий» 1558 года поначалу не добавило популярности Нострадамусу. Генрих II никак не отреагировал на предпосланное книге адресованное ему послание. Казалось, что эта книга обречена на про вал. Тем не менее,5 год спустя она стала бестселлером. Что же произошло?

13 апреля 1559 года между Францией и Испанией был подписан мир в Като-Камбрези, завершивший 6 – летний период так называемых Итальянских войн, в которых Франции по очереди, а иногда одновременно, приходилось сражаться с половиной европейских стран. Мир не принес Франции ни славы, ни территориальных приобретений, но он сохранял целостность королевства. Французский двор отметил это событие двойной свадьбой: короля Испании Филиппа II и дочери Генриха II Елизаветы, и сестры французского короля Маргариты с герцогом Филибером Савойским.

В ходе праздничных торжеств должен был состояться рыцарский турнир, хотя турниры уже начинали выходить из моды. На полях сражений тяжелые рыцарские латы уже не оправдывали себя, потому что сильно стесняли движения, а от пуль не предохраняли. Но защитой от холодного оружия они, как и раньше, были надежной. Обычной турнирной тактикой было ударом тупого копья выбить противника из седла, после чего тяжесть лат уже не позволяла ему самостоятельно встать с земли, и он признавался побежденным. В общем, этот вид спорта считался вполне безопасным, поэтому, когда на третий день турнира (1 июля 1559 года) на поле выехал сам Генрих II, никто не полагал, что жизнь монарха находится под угрозой.

Генрих II и его соперник, капитан шотландской гвардии граф Габриэль Монтгомери, помчались друг на друга и «преломили копья», то есть каждый нанес противнику такой удар, что копье в его руках сломалось, но противник не был выбит из седла. Затем они разъехались в разные стороны, взяли новые копья – и все повторилось. То же произошло и в третий раз, но теперь соперники стали разворачивать коней в непосредственной близости друг от друга, а Монтгомери еще сжимал в руке обломок копья. Одно неудачное движение – и острый отщеп обломка попал в прорезь на шлеме Генриха II, пронзил королю глаз и проник в мозг. Десять дней спустя король скончался в страшных мучениях.

Некоторые мемуаристы примерно через полстолетия после этих событий уверяли, что граф Монтгомери, увидев, какую страшную рану он нанес королю, в отчаянии отбросил злополучный обломок копья и закричал: «Черт бы побрал этого Гаурико с его проклятыми предсказаниями!» Дело в том, что известный итальянский астролог Лука Гаурико якобы еще в 1552 году предупреждал Генриха II, чтобы он не вступал в поединки, особенно в 1559 году (на 41-м году его жизни), ибо это грозит ему ранением глаза, а может быть, и смертью. Король же, как это нередко бывает, превратно понял предсказание. Он считал, что приличествует поединок только с другим монархом. А так как он состоял в дружбе с королем Испании, то было крайне маловероятно, что тот вызовет его на дуэль, как это было когда-то с их отцами (отец Генриха II – Франциск I вызвал на дуэль отца Филиппа II – Карла V). Если же речь идет о смерти на поле боя, добавил Генрих, то она почетна для дворянина и лучшего конца он себе и не желает. Справедливости ради, следует сказать, что в гороскопе Генриха II, составленном Лукой Гаурико и опубликованном как раз в том самом 1552 году, когда Гаурико якобы предупредил короля, сказано, что Генрих II проживет 69 лет 10 месяцев и 12 дней.

Со смертью Генриха мгновенно закатилась звезда Дианы де Пуатье. Екатерина стала всеми уважаемой и влиятельной королевой-матерью. Надо полагать, доверие королевы к астрологу из Прованса после смерти короля только укрепилось, поскольку катрен Нострадамуса, опубликованный еще в издании «Пророчеств» 1555 года, был истолкован как предсказание этого грустно-радостного для Екатерины события:

Молодой лев победит старого

На ратном поле в поединке.

В золотой клетке выколет ему глаза.

Из двух флотов – один, затем умереть мучительной

смертью.

(Центурия 1, катрен 35)

О чем говорится в этом четверостишии? О том, что молодой лев на поединке одолеет старого. Но Монтгомери был лишь на шесть лет моложе Генриха II, и ни тот ни другой не использовали в качестве эмблемы льва. В катрене говорится, что молодой лев выколет старому глаза (а не один глаз) в золотой клетке, которую толкователи отождествляли со шлемом. Но шлем Генриха II не был ни золотым, ни позолоченным. Наконец, загадочное выражение «DeuX classis une» («два флота – одно»). Слово classes в предсказаниях Нострадамуса обычно связывается с латинским classis – «флот», но в данном случае интерпретаторы вспомнили о греческом слове klasis – «перелом». Получилось «два перелома – одно», что как будто намекает на переломленное копье или на травму короля, но не слишком проясняет мысль автора.

Все эти неувязки были видны с самого начала, но внезапная нелепая смерть еще не старого, полного сил короля во время, казалось бы, забавы настолько поразила окружающих, что поиски какого-либо знамения, предвещавшего это событие, были вполне естественными и совершенно в духе времени. Тут-то и подвернулась книга Нострадамуса с предсказанием о дуэли и выкалывании глаз. С этого момента интерес к пророчествам врача из Салона стремительно начал расти, и вскоре его катрены стали не только предметом пересудов придворных и горожан, но и темой донесений послов, аккредитованных при французском дворе.

Сам Нострадамус утверждал, что на гибель Генриха указывает другой катрен. В альманахе на 1562 год он опубликовал послание к своему другу Жану де Возелю, который, по словам Нострадамуса, правильно понял многие его пророчества, и, в частности, следующий катрен:

В год, когда во Франции будет править одно око,

Двор будет в очень досадном смятении.

Великий из Блуа убьет своего друга.

Королевство ввергнуто в беду и двойное сомнение.

(Центурия 3, катрен 55)

Бурная реакция современников на более чем туманное четверостишие Нострадамуса о молодом и старом льве показывает, что они не были избалованы точными предсказаниями. Даже самое приблизительное сходство предсказанного с реальными событиями поразило их воображение.

17 ноября 1560 года новый король Франции Франциск II, болезненный юноша неполных 18 лет, заболел лихорадкой, а уже 20 ноября венецианский посол Микель Суриано доносил дожу: «Все придворные вспоминают тридцать девятый катрен десятой центурии Нострадамуса и обсуждают его втихомолку». Этот катрен гласил:

Первый сын, вдова, несчастливый брак,

Без детей два острова в раздоре:

До восемнадцати, в незрелом возрасте,

А другой вступит в брак еще моложе.

(Центурия 10, катрен 39)

Комментаторы более позднего времени извлекли из этого четверостишия бездну информации. Франциск II (правил в 159—1560) был первым сыном Генриха II. Жена Франциска II – шотландская королева Мария Стюарт – прожила с ним менее двух лет, и этот брак можно считать несчастливым. Детей у них не было. Относительно двух островов, находившихся в раздоре, заговорили, когда Мария Стюарт вступила в борьбу с английской королевой Елизаветой I. Хотя всем известно, что Англия и Шотландия находятся на одном острове, это предсказание почему-то производило особенно сильное впечатление. Строки «а другой вступит в брак еще моложе» отнесли ко второму сыну Генриха II, королю Карлу IX (правил 1560–1574).

Правда, он женился на принцессе Елизавете Австрийской в двадцатилетнем возрасте. Комментаторы обходят эту трудность, указывая, что обручился он с ней еще в одиннадцать лет.

Но все эти толкования появятся в будущем. В конце же 1560 года внимание современников было сосредоточено на смертельной болезни Франциска II. 3 декабря тосканский посол Никколо Торнабуони писал герцогу Козимо Медичи (родственнику Екатерины Медичи – матери Франциска II), «Здоровье короля очень неопределенное, и Нострадамус в своих предсказаниях на этот месяц говорит, что королевский дом потеряет двух молодых членов от непредвиденной болезни». Альманах предсказаний Нострадамуса на 1560 год до нас не дошел, и мы не знаем в каких выражениях было сделано это предсказание, скорее всего, в самых туманных, если судить по его книгам, дошедшим до нас. Но Франциск II действительно умер декабря 1560 года. И в том же месяце умер юный граф Рош-сюр-йон, младший отпрыск одной из ветвей королевского дома. Этот факт вызвал новые отклики в дипломатической переписке.

Испанский посол Шатонне, такой же правоверный католик, как и его монарх, оценивал в этот момент пророческую деятельность Нострадамуса без всякого юмора. В своем донесении Филиппу II от 12 января 1561 года он сообщал: «Было замечено, что в один месяц умерли первый и последний члены королевского дома. Эти катастрофы потрясли двор вместе с предсказанием Нострадамуса, которого лучше было бы наказать, чем позволять публиковать свои пророчества, которые ведут к распространению суеверий».

Суриано, посол флорентийского правителя Козимо Медичи естественно, занимал диаметрально противоположную позицию. «Имеется другое предсказание, – писал он в мае 1561 года, – широко распространенное во Франции, исходящее от этого знаменитого и божественного астролога по имени Нострадамус, которое угрожает трем братьям, говоря, что королева-мать увидит их всех королями». (Иначе говоря, двое из них умрут без потомства еще при жизни Екатерины.)

Собственно говоря, это предсказание не сбылось. У Екатерины Медичи после смерти старшего сына – Франциска II, действительно, осталось три сына, но королями из них стали только двое, а третий умер, не дождавшись своей очереди на трон. Но позднейшие комментаторы ловко обошли это препятствие, указав на тот факт, что Нострадамус предсказал им три короны, а любимец Екатерины Генрих III был королем и в Польше, и во Франции.

Популярность Нострадамуса начала приносить ему реальные плоды. В декабре 1561 года он был приглашен ко двору герцога Савойского в Ниццу для составления гороскопа новорожденного наследника Карла Эммануила. Нострадамус галантно предсказал ему карьеру великого полководца (ведь видным полководцем был его отец) и сильно промахнулся.

Прорицатель почти безвыездно жил в Салоне и не принимал активного участия в жизни двора – исключение составляла его переписка с Екатериной Медичи и их редкие встречи во время ее визитов в Прованс. В октябре 1564 года известность Нострадамуса достигла своего пика. В Салон прибыл четырнадцатилетний король Карл IX, путешествовавший по югу страны в сопровождении матери-регентши Екатерины Медичи и огромной свиты, а 18 октября того же года Нострадамус был принят ими в замке де л’Эмпери.

Вот что сказано об этой встрече в донесении испанского посла Франциска де Алава, которое, видимо, произвело немалый переполох при дворе Филиппа II: «Нострадамус на приеме объявил королеве Екатерине и Карлу IX, что тот женится на королеве Елизавете Английской». Тревожное для Испании сообщение, потому что такой брак повлек бы за собой антииспанский союз Франции и Англии. Однако, это предсказание не исполнилось. Такова, по-видимому, судьба всех ясных и четких предсказаний Нострадамуса. Но испанский посол об этом не знал и продолжал писать о прорицателе из Салона с большим раздражением: «Чтобы Ваше Величество могло убедиться, насколько легковерны здесь люди, – сообщал он в следующем донесении Филиппу II, – я скажу, что королева, когда она проезжала через город, где жил Нострадамус, призвала его к себе и подарила ему 200 экю. Она велела ему составить гороскоп короля и королевы. И так как он самый дипломатичный человек в мире и никогда не говорит того, что может кого-нибудь огорчить, он решил в этих двух гороскопах польстить королю и королеве, да так, что они приказали ему следовать за их двором, обращаясь с ним по-королевски, пока они не разделились и не расстались с ним в Арле. Королева сказала мне сегодня в ответ на мои слова, что я надеюсь, большое благо выйдет из будущей встречи (с ее дочерью Елизаветой, королевой испанской), – «Вы знаете, – сказала она, – Нострадамус утверждает, что в 1566 году во всем мире наступит всеобщий мир, и Франция будет мирной, и ее положение укрепится». И, говоря это, она имела такой уверенный вид, как будто цитировала Евангелие от св. Иоанна или св. Луки».

И это предсказание Нострадамуса, увы, оказалось чрезвычайно далеким от действительности. В 1566 году религиозные войны, раздиравшие Францию, отнюдь не закончились. Они продолжались еще три десятилетия. Да и мир во всем мире оставался делом неопределенно далекого будущего.

Генрих IV Бурбон, которому Нострадамус предрек трон Франции

Ко времени визита королевского двора в Салон (18 октября 1566 года) относят еще одно предсказание Нострадамуса, которое в точности сбылось, несмотря на крайне малую вероятность его осуществления. Вместе с Карлом IX и Екатериной Медичи в Салон прибыл малолетний Генрих Бурбон, король Наваррский, дальний родственник правящей династии Валуа. Говорят, что Hocтpaдамус проявил большой интерес к этому ребенку. Он попросил воспитателя показать ему юного принца. На следующее утро во время церемонии одевания предсказателя ввели в комнату, и пока Генриху подавали рубаху, он смотрел на принца, а затем сказал, что тот получит все наследство и «если Бог явит вам (воспитателю) милость и вы доживете до тех пор, вашим хозяином будет король Франции и Наварры».

На картине кисти Дени Вальверана, хранящейся в музее замка де л’Эмпери, изображены Екатерина Медичи, сидящая в кресле, ее сын Карл IX, стоящий за ее спиной, и Нострадамус, одна рука которого покоится на раскрытой книге, а другая – на голове обнаженного мальчика – принца Генриха Наваррского, будущего короля Генриха IV.

То, что казалось невероятным, все же произошло. Шансы Генриха Наваррского пережить трех здравствовавших в 1564 году сыновей Екатерины Медичи и их потенциальное потомство действительно были ничтожны. Но предсказание сбылось через 26 лет, в 1590 году, когда род Валуа угас по мужской линии – после смерти Генриха II французский трон последовательно занимали три его сына: Франциск II, Карл IX и Генрих III, а затем к власти пришел Генрих Бурбон.

В 1564 году Карл IX назначил Нострадамуса своим лейб-медиком, пожаловав ему при этом 200 золотых дублонов, щедрость Екатерины вдвое увеличила эту сумму. При этом ученый оставался в Салоне, что делало эту должность чистой воды синекурой.

Королевская щедрость оказалась очень к месту, теперь ученый мог спокойно лечить людей, издавать альманахи предсказаний, заниматься астрологией и растить своих детей. Нострадамус всерьез занялся судьбами представителей французского королевского дома, и толкователи катренов пришли к приведенным ниже выводам.

По мнению тех, кто доверяет Нострадамусу, ему был заранее известен последовательный ряд правителей Франции от Генриха II Валуа до Наполеона III (то есть с 159-го по 1870 год), а также целый ряд событий, происходивших в данный период во Франции (см. табл. 1 и 2).

Катрены – совпадения и иллюзии

Собственно, катрен – это часть сонета стихотворной формы, которая была очень популярна в эпоху Возрождения. Катрен представляет собой четверостишие с двумя рифмами. Для своих пророчеств Нострадамус выбрал стихотворный размер, заимствованный у античных поэтов – пентаметр.

«Пророчества» объединяют десять центурий, каждая из которых (кроме четвертой и седьмой) включает в себя сто катренов, причем каждый катрен имеет свой порядковый номер. Все катрены объединены общим смыслом, заданным темой центурии. Первое издание «Пророчеств» в начале лета 1555 года предварялось предисловием, написанным в форме обращения к сыну предсказателя Сезару, и содержало 3 3 пророческих четверостишия; четвертая центурия была неполной и включала в себя лишь 3 катрена. Известно, что 3 3 – символическое число; 3 3 дня содержит обычный еврейский год и столько же лет содержит «большой цикл» каждой из семи планет и светил (Солнца, Луны, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера, Сатурна).

Таблица 1.

Предсказания о последовательности правителей Франции

* * *

Таблица 2.

Предсказания о событиях, происходивших во Франции

В 1557 г. Нострадамус выпустил второе издание «Пророчеств» – оно содержало 286 новых четверостиший, и его общий объем составлял уже 639 катренов в семи центуриях, последняя из которых содержала лишь 39 катренов. Известно о многих изданиях «Пророчеств», выходивших в 1558–1566 годах, однако ни одно из них до сих пор не обнаружено. Первое дошедшее до нас расширенное издание «Пророчеств магистра Мишеля Нострадамуса» датируется лишь 1568 годом. Оно содержало 303 новых катрена (а общее их число теперь выросло до 942) в десяти центуриях, а также большое пророчество в прозе, написанное в виде послания к королю Франции Генриху II, прозванному Счастливым.

Что же представляют из себя эти знаменитые пророчества Нострадамуса? Вот что пишет сам автор в письме сыну: «Долгое время я делал многие предсказания, далеко вперед событий, которые с тех пор произошли в указанных мной местностях. Все это мне удалось совершить благодаря Божьей силе, вдохновившей меня.

Однако из-за возможности вреда и для настоящего, и, в особенности, для будущего я предпочитал молчать и воздерживался от записи этих предсказаний. Ибо царства, секты и религии претерпят огромные изменения, станут диаметрально противоположными нынешним. И это так мало соответствует тому, что хотели бы услышать главы царств, сект, религий и вер. И поэтому они осудили бы то, что узнают будущие столетия, и то, что окажется правдой. А как сказал Спаситель: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Эта причина удерживала мой язык от речи на людях, а перо от бумаги. Но позже, имея в виду пришествие простонародья, я решил в темных и загадочных выражениях все же рассказать о будущих переменах человечества, особенно наиболее близких, тех, что я предвижу, пользуясь такой манерой, которая не потрясет их хрупкие чувства. Все должно быть написано в туманной форме, прежде всего пророческое… Я составил книги пророчеств, каждая из которых состоит из ста астрономических катренов, или пророчеств. Это вечные пророчества, ибо они простираются от наших дней до 3797 года».

Действительно, для неподготовленного читателя стиль катренов очень и очень туманен. Если кто-то надеется, бегло ознакомившись с оригинальным текстом «Пророчеств» или с их хорошим переводом, получить ясное представление о том, что и когда, по мнению Нострадамуса, ожидает мир в будущем, он сильно ошибается. Качественный перевод его предсказаний сделать очень трудно, так как катрены изобилуют анаграммами, словами греческого, латинского и прованского происхождения, сокращениями и словами, ныне вышедшими из употребления, а также очевидными и неочевидными опечатками. К тому же автор за очень редким исключением не датировал свои предсказания.

Предсказания Нострадамуса не простираются до XXXVIII века. И вообще на 942 катрена он дает только двенадцать абсолютных дат (от 1580 до 1999 года), да еще полтора десятка относительных (которые можно вычислить по сочетанию созвездий на небе или еще как-либо). Эти относительные датировки также, как правило, не касаются третьего тысячелетия. Так что основная масса предсказаний Нострадамуса к нашему времени уже должна была бы сбыться. Но поскольку они изложены, как и обещано им, «в темных и загадочных выражениях», спор о том, осуществилось ли в полной мере хотя бы одно из его предсказаний (не говоря уже о подавляющем большинстве), идет, не утихая, уже не первое столетие.

Приведем несколько примеров вольного обращения с пророчествами Нострадамуса, относящихся к совсем недавнему для нас прошлому.

В 1999 году, в седьмом месяце

С неба придет великий король ужаса,

Чтобы воскресить великого короля Монгола

(или Монголов)

Который до-после Марса [будет] править счастливо.

(Центурия 10, катрен 72)

Долгое время катрен переводился именно так, и его толковали следующим образом: в 1999 году человечество ждет конец света. Однако оказалось, что если очистить текст от позднейших вставок и ошибок издателей, то катрен выглядит так:

B седьмом месяце 1999 года

Великий небесный царь-искупитель

Воскресит великого короля Анголмуа,

Который до-после Марса [будет] править счастливо.

Как видим, в таком виде катрен обретает совершенно иной смысл. Видимо, Нострадамус полагал, что на границе XX и XXI веков на политической арене появится новый Франциск I.

После теракта в США 11 сентября 2001 года в масс-медиа публикуется множество «пророчеств Нострадамуса» об этих драматических событиях. В качестве доказательств ссылаются, например, на такие строки:

В городе Бога будет большой гром.

Два брата будут разорваны в клочья, в то время как

крепость выстоит.

Великий правитель не устоит.

Третья большая война начнется, когда город горит.

«Город Бога», разумеется, Нью-Йорк. «Два брата» – башни ВТц. «Крепость» – Пентагон, поврежденный, но не поверженный. «Великий правитель» – нынешний президент США. Последняя строка говорит сама за себя… Но Нострадамус никогда не писал таких стихов!

Так что для серьезного анализа следует обратиться к прижизненным изданиям и тщательно выверить катрены на предмет опечаток и других явных ошибок (например, выявление недостающих слогов). Лишь через всестороннее рассмотрение «Пророчеств магистра Мишеля Нострадамуса», их изучение в историческом, филологическом и лингвистическом контексте лежит путь к истине.

Большая часть предсказаний Нострадамуса, как и следовало ожидать, посвящена его родине – Франции. Поклонники великого прорицателя отыскали в его катренах многих видных людей Франции XVI–XX веков, всех королей, обоих императоров – Наполеона I и Наполеона III, – Пастера, де Голля и многих других.

Однако в творениях Нострадамуса содержатся не только туманные намеки на события. Иногда он описывает то, что должно произойти, очень поздно. Хотя событие не произошло, трудно понять, о чем идет речь. Приведем пример: за триста лет до открытия немецким астрономом Галле в сентябре 1846 года планеты Нептун Нострадамус предсказал это событие.

Юпитер связан с Венерой больше, чем с Луной,

Явившейся во всем своем блеске.

Венера скрыта, в свете Луны исчез Нептун,

Поражаемый тяжелым копьем Марса.

(Центурия 4, катрен 33)

До того, как планета была открыта в Берлинской обсерватории Иоганна Готфридом Галле, на нее обратил внимание английский астроном Челлис, принявший ее, однако, за «Нову» – вновь образовавшуюся звезду. Это случайное открытие Нострадамус описывает во всех существенных деталях – свет Луны мешает наблюдателю, не видна Венера, расстояние от Юпитера до Венеры ближе, чем до Луны и т. д.

Другое предсказание содержит точную дату переворота в астрономии:

Число астрономов необычайно возрастет,

На них обрушатся гонения и проклятия, их книги

будут запрещены,

1607 год ознаменуется церковным судом,

Так что никто из них не будет гарантирован

от преследований церкви.

(Центурия 8, катрен 71)

В 1607 году голландец Липперсхей изобрел подзорную трубу, что позволило Кеплеру и Галилею совершить великие открытия на звездном небе и доказать, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля – вокруг Солнца. В 1610 году Галилей с помощью самостоятельно изготовленной им аналогичной трубы открыл четыре спутника Юпитера, а в декабре того же года сообщил Джулиано Медичи об открытии им фаз Венеры: «Посылаю Вам шифрованное сообщение еще об одном моем необычайном наблюдении, которое приводит к разрешению важнейших споров в астрономии и которое содержит решающий аргумент в пользу пифагорейской и коперниканской систем». При этом астрономы столкнулись с сопротивлением церкви, не желавшей примириться с тем, что Земля становится второстепенной планетой, начались преследования ученых. Галилей был приговорен к тюремному заключению. Кардиналы, посетившие его обсерваторию, отказались даже взглянуть в телескоп, лишь бы не убеждаться в существовании лун Юпитера. Ведь если Галилей был прав, то Рим переставал быть центром единственной и неповторимой Земли, лежавшей, в свою очередь, в центре мироздания.

В 1616 году был опубликован декрет Святой конгрегации, запрещавший книги Коперника. Декрет сопровождался постановлением верховного инквизитора Беллармино, в котором говорилось, что «учение Коперника о движении Земли вокруг Солнца, являющегося центром и отнюдь не двигающегося с востока на запад, противно Святому писанию, а потому его нельзя ни придерживаться, ни защищать».

Нострадамус и современники

Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей – в худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство.

Эберхард

На фронтисписах сразу трех разных альманахов на 1557 год фигурирует следующее заявление:

Всем, кто столько раз предавал меня смерти.

Я буду бессмертен – и живой, и мертвый,

И долго после моей смерти имя мое будет жить

во Вселенной.

После вынужденных скитаний в трудах ученого появляется – чтобы уже никогда не исчезнуть – тема собственной насильственной смерти. У Нострадамуса имелись серьезные основания для таких чувств, ведь нападки его противников не ограничивались эпиграммами и памфлетами. Весной 1561 года он едва не стал жертвой фанатично настроенных крестьян, обвинявших его в принадлежности к лютеранству; здесь сыграли свою роль его связи с немецкими лютеранами, пользовавшимися его астрологическими услугами. В письме, адресованном своему немецкому другу и клиенту Л. Тюббе, он сообщает: «В этом городе (в Салоне), как и везде, среди знати назревают ненависть и споры из-за религии; неистовство начинает расти как среди тех, кто защищают папистскую традицию – то есть в массах, особенно среди простых людей, – так и среди тех, кто выражает учение истинного благочестия… На Страстной пятнице… пять сотен людей, вооруженных железными палками, бросились из церкви подобно фанатикам. Среди «лютеров» они называли Нострадамуса… я бежал в Авиньон».

В декабре того же года, когда очередной альманах появился на книжном рынке, губернатор Прованса Клод Савойский, проезжая через Салон, арестовал Нострадамуса и заточил его в своем замке. Вот что губернатор писал королю: «Что касается Нострадамуса, то я приказал его схватить и забрать со мной, запретив ему делать альманахи и предсказания, что он мне и пообещал. Соблаговолите отдать мне распоряжение сделать с ним то, что Вам заблагорассудится». Судя по тому, что Нострадамус остался жив и продолжил свои публикации, ответ короля не был слишком суровым. Но весной 1562 года гонения повторились, и жители, заподозренные в протестантизме или в симпатии к гугенотам, покинули город. В письме от 13 мая 1562 года, также адресованном Тюббе, Нострадамус вновь отдавал предпочтение реформатам, которых назвал «христианами» в противовес католикам, именовавшимся им «папистами»: «Был назначен новый губернатор; в течение четырех дней все сторонники религии были вынуждены уехать, в то время как паписты поднимали войска. Совсем недавно мы узнали, что христиане взяли Лион». Нострадамус писал о папистской «гидре», которая «делала все, чтобы запретить евангелические проповеди», но «в то же время каждый город имел своих служителей слова Господня (то есть протестантов)». Это письмо написано уже в ходе религиозной войны: «Что касается нового гороскопа, мои секретари еще не смогли его переписать; если я его не высылаю, то только потому, что я пока не успел его окончательно отредактировать, в чем мне мешают религиозные войны… Заподозренные в принадлежности к христианской религии бежали; я остался один со своей семьей… по причине народного бешенства». Сожженные и разграбленные дома заподозренных в протестантизме, расправы с кальвинистами вызывали у Нострадамуса возмущение: «Какое чудовищное варварство, направленное против христиан! Мы живем в мерзкие времена, и грядут еще худшие; как бы я хотел не видеть этого более!»

Судя по пророчествам, Нострадамус считал, что борьба вокруг религиозных учений приведет к упадку христианской веры:

Увы! Увидят большой народ в беспокойстве

И Святой закон в полном упадке,

И все христианство из-за других законов (религий),

Когда будет найден новый источник золота

и серебра.

(Центурия 1, катрен 53)

Потерян, найден, сокрыт в течение долгого века,

Будет почитаем пастырь-полубог (Иисус Христос).

Когда Луна закончит свой большой цикл

(конец XIX века),

Будет обесчещен другими обетами.

(Центурия 1, катрен 25)

Кроме вовлечения в религиозные споры Нострадамус, как и многие гуманисты Возрождения, не остался в стороне и от споров о праве народа на свободу и ликвидацию тирании насильственным путем. Он весьма эмоционален в своем отношении к тиранам:

Скоро заговорят о том, что лицемерная лживая тварь

Проворно поднялась из низов наверх,

Потом в кратчайшее время [он], вероломный

и нерешительный,

Станет во главе Втероны.

(Центурия 1, катрен 12)

Нострадамус допускал, что при отстранении тиранов от власти возможно даже кровопролитие:

Древний город, творение Антенора (Падуя),

Не сможет более терпеть тирана:

Фальшивый однорукий в храме перережет

[ему] горло,

А его сторонников народ предаст смерти.

(Центурия 6, катрен 76)

Сто раз умрет бесчеловечный тиран,

На его место поставлен сведущий и снисходительный.

Весь сенат будет под его рукой,

Будет рассержен злым смельчаком.

(Центурия 9, катрен 90)

Но, насколько можно судить по катренам, сама идея свободы ради свободы вызывала у Нострадамуса скепсис – убийство тирана не обязательно ведет к торжеству справедливости и социальной гармонии. Признавая право народа на убийство тирана, Нострадамус, по-видимому, считал республику нестабильным образованием – господство черни, по его мнению, неминуемо вело к новым раздорам и войнам. Поэтому свержение тирана, обретение свободы могут привести к ухудшению положения в обществе. Поэтому мы читаем в его «Пророчествах»: «Области, города, селения, царства и провинции, которые сойдут со своих изначальных путей, чтобы стать свободными, поработят себя еще сильнее и втайне будут рассержены своей «свободой». И, потеряв совершенную религию, они начнут избивать левых, чтобы вернуться направо».

Вольный город станет рабом свободы…

(Центурия 4, катрен 16)

Ученый был сторонником гуманной, просвещенной монархии, он считал, что мудрый, рассудительный и «снисходительный» монарх, покровитель искусств, посылается народу Богом и служит образцом для подражания на протяжении многих веков.

До конца своей жизни предсказатель страдал от непонимания окружающих, интриг завистников и ненависти врагов. Круг его друзей был весьма узок, и в 1552 г. он жаловался: «В Салоне, где я проживаю, я нахожусь… среди скотов и варваров, смертных врагов словесности и досточтимой образованности». Несмотря на всеевропейскую славу, Нострадамус оказывался под огнем критики представителей самых разных слоев: священнослужителей и дворян, политиков и ученых, астрологов и тех, кто выступал против астрологии, протестантов и католиков и даже членов собственной семьи.

Знакомый Нострадамуса, поэт-протестант Якоб Секувираг, напоминал в личном письме прорицателю греческие изречения: «ничего лучше скромности», «сохраняй чувство меры». Он писал: «Поверь мне, люди не читают твои сочинения с такой же доброй верой, которую ты излагаешь; столь велика порочность нашего века».

Уже после смерти провидца его сын Сезар отказывался напечатать неизданные рукописи своего отца, среди которых были и письма, – он утверждал, что в них содержится «нечто отбрасываемое и сомнительное».

Многие из современников обвиняли Нострадамуса в сношениях с падшими духами, шарлатанстве, растлении умов народа и королевской семьи, тайной приверженности иудаизму, самонадеянности и хвастовстве, алкоголизме и непрофессионализме.

На наш взгляд, объем критики был прямо пропорционален популярности его трудов, которая имела место во всех слоях общества – как во Франции, так и за ее границами.

Нострадамус оставил после себя также несколько непророческих сочинений. Прежде всего это «Истолкование иероглифов Гораполлона», написанное в 1547 г. и посвященное Жанне д’Альбре, принцессе Наваррской, которое было напечатано лишь в 1968 году. Полное название другого непророческого сочинения «Превосходная и очень полезная книжечка, полезная всем, кто желает познакомиться с многочисленными превосходными рецептами, разделенная на две части. Первая рассказывает о разных способах приготовлять разные румяна и ароматы для украшения и отбеливания лица. Вторая показывает способы и приемы изготовления варенья многих видов, из меда, сахара и обработанного теплом вина, полностью разбитая на главы, как об этом пространно сообщается в содержании». Помимо изложенного в ней имеется рецепт противочумного препарата и кое-что из биографии автора.

Третья непророческая книга Нострадамуса – «Парафраза Галена, его увещевания Менодоту в изучении изящных искусств, особенно медицины». Это перевод греческого трактата врача и философа II в. Галена из Пергама, и, надо сказать, не лучший перевод.

Смерть и после смерти

Никто не возвращается из царства мертвых,

никто не появляется на свет без слез,

никто не спрашивает, когда хочешь появиться,

никто не спрашивает, когда хочешь уйти.

Киркегор

1 июля 1566 г. Нострадамус сказал своему секретарю Шавиньи: «На рассвете ты уже не застанешь меня в живых!» Около 3 часов утра 2 июля 1566 г. он поднялся с постели, страдая от приступа подагры (как говорят, болезни гениев), и упал мертвым на скамью. Очевидцы случившегося утверждали, что смерть его была спокойной. Он знал день своей кончины и написал в июне 1566 года в экземпляре Эфемерид Стадиуса (таблицах, содержащих расчеты положений планет и других небесных тел на определенные промежутки времени) напротив даты 2 июля: «Здесь приближается смерть».

Итак, к моменту своей кончины Нострадамус был довольно богатым и уважаемым человеком, конфидентом королевы-матери и лейб-медиком короля.

Тело Нострадамуса было положено в саркофаг и погребено в церкви францисканцев-миноритов в Салоне. Согласно завещанию предсказателя, оно было замуровано в стене храма в вертикальном положении. Возможно, это желание объясняют свидетельства современников о том, что Нострадамус в свое время кричал оскорблявшим его простолюдинам: «Подите прочь, сволочи! Вы никогда не наступите своей грязной ногой на мое горло – ни сейчас, ни после моей смерти!»

Эпитафия, высеченная на прислоненной на древнеримский манер к стене храма плите, гласила: «Великому Господу. Здесь покоится прах знаменитого Мишеля Нострадамуса, который был признан достойнейшим из смертных описывать события будущего своим почти божественным пером, следя за движением звезд и всей Вселенной. Он прожил на свете 62 года 6 месяцев и 17 дней. Он умер в Салоне в 1566 г. Да не позавидуют потомки его покою. Анна Понсар Жемелле желает своему мужу подлинного счастья».

Фраза «Потомки да не позавидуют его покою» оказалась действительно пророческой.

В 1791 году Революционный марсельский батальон взломал гробницу и разбросал по церкви останки Нострадамуса и его сына Сезара. Мэр Салона, Давид, уговорил марсельцев оставить прах в покое, сказав, что Нострадамус в свое время предсказал революцию. По легенде, на следующий день некий якобинец, который был среди поджигателей церкви францисканцев, был найден убитым. Так исполнилось пророчество Нострадамуса, предрекавшего горе всякому, кто вскроет его могилу.

Тот, кто откроет найденный склеп,

И сразу же не закроет его,

К тому придет горе, и ничего не сможет доказать,

Даже если будет королем Бретонским

или Нормандским.

(Центурия 9, катрен 7)

Спасенные останки были захоронены в часовне Сен-Рока Девы Марии при салонском храме Св. Лаврентия. Плита, также сохраненная мэром, была прикреплена к стене. В таком состоянии могила существует до сих пор.

Жена Нострадамуса пережила его на 16 лет. Знаменитый астролог оставил после себя шестерых детей – троих сыновей и трех дочерей. Сезар (1552 – ок. 1630), на которого отец возлагал большие надежды и которому посвятил первое издание «Пророчеств», стал деятелем искусств. Ему принадлежит единственный прижизненный портрет Нострадамуса-отца. Он был поэтом, драматургом и историком. Людовик XIII произвел Сезара в камергеры и даровал дворянство.

Андре (1557–1601), второй сын салонского прорицателя, был арестован за убийство на дуэли; после помилования он вступил в орден капуцинов. Третий сын Нострадамуса, Шарль (156—1629), также стал стихотворцем и входил в число лучших прованских поэтов своего времени; старшая дочь Мадлен вышла замуж за кавалера Поля де Шокен, Анна и Диана остались незамужними.

Популярность Нострадамуса после его смерти не пошла на убыль. Напротив, с каждым десятилетием она продолжала расти, захватывая все более далекие от Франции страны. «центурии» переводят на многие языки, издание выходит за изданием. Книга Нострадамуса, как заметил один из исследователей его творчества, едва ли не единственная книга, кроме Библии, которая в течение четырехсот лет публиковалась практически непрерывно.

За это время успела накопиться и обширная библиотека работ о Нострадамусе. Первые книги о нем появились еще при его жизни. Они были, как правило, резко враждебны по отношению к предсказателю. В 1557 году появилась «Первая инвектива сеньора Геркулеса Французского против Нострадамуса, переведенная с латинского языка». Кто именно укрылся под именем Геркулеса Французского – неизвестно, но это был явно человек, принадлежавший к кальвинистскому кругу и возмущенный нечестием Нострадамуса, который пытался раскрыть Божьи тайны. В следующем году появилась анонимная книга «Чудовище кощунства», автором которой, видимо, был известный кальвинистский проповедник Т. де Без. Самое мягкое из сравнений, которое он находит в своем памфлете для Нострадамуса, – это сравнение с Геростратом. «Ты подобен тому безумцу, – пишет он, – который, не будучи в состоянии обессмертить себя достойными и похвальными деяниями, хочет увековечить свое имя бесчестным делом – сожжением Эфесского храма».

Полное в этом вопросе единодушие с кальвинистами проявили католические идеологи Лоран Видель и дю Павийон. В своих работах, изданных примерно в то же время, они объявили предсказания Нострадамуса «ложными и возмутительными», а его самого называли наглым шарлатаном. В 1560 году к этому хору негодования присоединились представители еще одной ветви христианства – англиканской – в лице У. Фулька, написавшего трактат о «бесполезности астрологических предсказаний» на примере Нострадамуса.

Стойкое неодобрение со стороны церковных авторитетов, однако, не могло отвадить публику от чтения предсказаний Нострадамуса. В числе его читателей (и почитателей) были очень влиятельные лица. Так, в 1622 году могилу Нострадамуса посетил король Людовик XIII, а в 1660 году – Людовик XIV в сопровождении своей матери, королевы Анны Австрийской и кардинала Мазарини. При таком высоком покровительстве стремление церкви сжечь книгу Нострадамуса осталось нереализованным. Лишь в конце XVIII века Ватикан занес «Пророчества» в список запрещенных книг.

Число же работ, превозносящих Нострадамуса и отыскивающих у него все новые удивительные пророчества, довольно быстро превзошло число работ критических.

Первым апологетом и комментатором Нострадамуса стал его ученик Жан-Эме де Шавиньи, мэр города Бона, бросивший этот пост и многообещающую карьеру ради занятий астрологией. В книге «Первое лицо французского Януса», вышедшей в 1594 году, он систематизировал «уже сбывшиеся» предсказания Нострадамуса, выстроив их в историческую цепочку – от 1556 до 1589 года. Значительную их часть он привязал к деяниям Генриха Наваррского, который к этому времени вошел в силу. Большое число несбывшихся предсказаний де Шавиньи отнес к нему же (с оговоркой, что все это сбудется, если Генрих, принявший католичество, не впадет снова в ересь).

Итак, с конца XVI в. и вплоть до наших дней каждый следующий комментатор Нострадамуса приспосабливал его предсказания к своему времени, сообразно своим личным пристрастиям. То, что в XVI веке относили к Генриху Наваррскому, в XIX веке относили к Наполеону, а в XX веке – к Гитлеру. Иногда издатели пускались на прямой подлог. Так, в 1649 году во Франции во время Фронды вышло подложное издание «Столетий», в которое были включены катрены, разоблачающие кардинала Мазарини.

В 1983 году научное исследование жизни и творчества Нострадамуса вошло в новую фазу. В Лионе была основана «Ассоциация друзей Мишеля Нострадамуса» под руководством сотрудника муниципальной библиотеки Лиона М. Шомара. Ассоциация выпускает журнал «Тетради Мишеля Нострадамуса», в котором публикуются новые работы о знаменитом провидце. Ассоциация же опубликовала факсимильные переиздания источников, напрямую связанных с Нострадамусом. Вышли в свет и факсимиле уникальных прижизненных изданий «Пророчеств» 1555 года и будапештского экземпляра «Пророчеств» 1557 года, письма Нострадамуса королеве Екатерине Медичи, книги самого М. Шомара, а также сборники статей строго исторического характера, в которых принимают участие не только французские, но и итальянские и английские исследователи.

В том же 1983 году французский историк Ж. Дюпеб выпустил книгу «Нострадамус. Неизданные письма». В ней собрано свыше 0 писем, в разное время адресованных Нострадамусу, и несколько написанных им самим, большая часть которых опубликована впервые. Эти письма рассказывают нам о личности и взглядах провидца, его отношениях с поклонниками и клиентами. В письмах Нострадамус откровенно делится с друзьями своими соображениями и взглядами, предстает живым, ранимым человеком, обеспокоенным судьбами и страны, и близких ему людей.

Сейчас в Салоне организован музей Нострадамуса, и улица, на которой жил предсказатель, носит его имя. В городе установлен памятник – единственный в мире памятник профессиональному астрологу и прорицателю.

Вокруг Нострадамуса. Разброс мнений

Во многих вещах не сомневаются потому, что общепринятых мнений никогда не проверяют, а между тем они могут быть столь же ошибочными, как и те, которые проверяют.

Мишель Монтень

Предвидение будущего получается не от оракулов и авгуров, а от мудрости.

Эразм Роттердамский

Условно весь спектр мнений о выдающемся деятеле французского Возрождения можно разделить на три большие группы: однозначные поклонники – «верю, это несомненное чудо!»; противники и насмешники – «шарлатан во всем – в медицине, астрологии, пророчествах»; и, наконец, те, кто пробует серьезно разобраться в личности Нострадамуса и его наследии.

Вот пример опуса представителей первой группы: «Десять жемчужин из тиары пророка. Все чаще и чаще человечество задается вопросом, возможно ли избежать своей судьбы, если все распланировано вплоть до мельчайших деталей и не подлежит изменению, и не следует ли в таком случае соглашаться с народами, верящими в фатализм, детерминизм и предопределение? Что ж, с этой точки зрения пророчества Нострадамуса призваны поколебать наше мировоззрение и вселить в наши сердца надежду на выживание. Однако для того, чтобы сохранить эту надежду, человеку недостаточно одного только разума. В каждом из столетий Создатель пробуждает пророков, призванных служить человечеству сталкерами на земных его путях. К такого рода сталкерам относился и Мишель Нострадамус».

Представители второй группы либо просто замалчивают имя Нострадамуса, например, в книгах о французском Возрождении, об астрологии и т. д., либо полностью отрицают его заслуги в чем бы то ни было, рисуя образ скорее анекдотический, чем реальный. Эти авторы говорят, что пророчества рассчитаны на легковерных или мистически настроенных обывателей, но по, сути, это не более, чем враки.

Но читателю несомненно интересно мнение серьезных ученых. Практически первым, кто вернул французского ученого современной науке, был историк-американец Ю. Паркер, который в 1920 году защитил докторскую диссертацию по теме «Пророк Мишель Нострадамус». Значительным вкладом в развитие этой же темы в первой половине ХХ века стали статьи французского ученого Э. Леруа, объединенные позднее в книгу «Нострадамус. Его происхождение. Его жизнь». Эта книга – обстоятельный рассказ о жизни, трудах и эпохе Нострадамуса, а также исследование его родословной.

Работами о Нострадамусе, полностью отвечающими научным критериям, являются две книги канадского историка П. Брендамура. Первая из них – «Астрофил Нострадамус», вторая – «Нострадамус. Первые центурии, или Пророчества (издание Масс Бономма 1555 г.) Издание и комментарий «Послания к Сезару» и первых 353 катренов Пьера Брендамура». Как следует из названия, это критическое издание первой публикации 353 катренов и письма Нострадамуса к сыну Сезару, опубликованных в 1555 г. Это первый в нострадамоведении научный анализ такого важного источника, каким являются «Пророчества». Катрены снабжены подробным комментарием, в котором приводятся не только разночтения между различными изданиями «Пророчеств» XVI века, но и их лексико-исторический анализ. цель, которую ставил перед собой Брендамур, – представить подготовленному читателю аутентичный текст «Пророчеств», очищенный от опечаток и «белых пятен», и с объективными комментариями. В спорных случаях, когда прочтение отдельных фрагментов текста Нострадамуса затруднено, Брендамур предлагает свои варианты, большинство из которых хорошо аргументировано.

Большое значение имели две работы, не так давно вышедшие во Франции. Первая из них – труд исследователя из Лиона М. Шомара «Библиография Нострадамуса. XVI–XVII–XVIII вв.». Работу Шомара во многом продолжил другой французский исследователь – Р. Беназра. Его труд «Хронологический нострадамоведческий справочник (1545–1989)» правильнее назвать энциклопедией. Кроме того, в книге помещены некоторые тексты, не переиздававшиеся ранее в широкой печати (в частности, собраны все катрены из уцелевших «Альманахов»).

Конечно, Мишель Нострадамус не ушел с полос «желтых» газет, но наконец-то он занял свое место и в академической науке как историческая личность с немалым, представляющим интерес и достойным изучения литературным багажом. Итак, каково же мнение ученых?

Брендамур, например, считает, что астрологические расчеты Нострадамуса были далеки от совершенства. Это заметно и в «Альманахах», где автор допускал грубые ошибки в расчете времени наступления лунных фаз, и в некоторых составленных им индивидуальных гороскопах. Так, гороскоп его секретаря де Шавиньи имеет неправильную структуру, а положение планет не соответствует указанному времени рождения. Что же касается астрологических пассажей в «Пророчествах», то они, несмотря на их частоту и пестроту, малоинформативны. Они почти никогда не позволяют уточнить дату события:

Две зловредные [планеты] соединятся в Скорпионе.

Великий властитель умерщвлен в своей зале.

Бедствие – церкви; новым королем

Объединены нижняя и северная Европа.

(Центурия 1, катрен 52)

Соединение двух планет, в традиционной астрологии считавшихся «злыми» – Марса и Сатурна, – происходит один раз в 30 лет и вряд ли может служить здесь точным указателем.

Редкие же конфигурации планет, по которым можно установить дату описываемых в катренах событий, всегда заимствовались Нострадамусом из современной ему литературы:

Глава Овна, Юпитер и Сатурн.

Боже Всевышний, какие перемены!

Затем через долгий век его злое время вернется.

Галлия и Италия, какие волнения!

(Центурия 1, катрен 51)

Весы увидят господство Гесперов,

Держа царствование над небом и землей…

(Центурия 4, катрен 50)

Тут стоит вспомнить строки римского автора Марка Манилия: «Геспер, то есть Луна, принадлежал Весам, когда основывался Рим, ныне владеющий миром, решающий судьбы брошенных на весы народов».

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что Нострадамус, называвший себя астрофилом («любящим звезды»), в отличие от многих собратьев по цеху, не придавал особого значения точным вычислениям. Для него главным были не числа, а «пророческий энтузиазм», в котором астрология играла лишь вспомогательную роль. Поэтому он сам не был уверен в своих расчетах, предпочитая списывать даты «судьбоносных» конфигураций (например, соединений Юпитера и Сатурна) у других авторов (иногда даже античных), попутно расцвечивая их стихами в зависимости от своего видения грядущих событий. В большинстве же случаев астрологические ассоциации в «Альманахах» и особенно в «Пророчествах» были призваны в первую очередь укрепить авторитет автора, считает канадский историк.

Вообще же, заметим, чисел и дат в катренах ничтожно мало. Испытывая безграничную веру в могущество астрологии, Нострадамус пренебрегал требуемыми ею сложными расчетами. Под маской ученого скрывался поэт, чей полет фантазии часто вступал в противоречие с математикой. Астрология была для него скорее источником вдохновения, нежели научной специальностью.

Медицинская практика во время странствий Мишеля Нострадамуса научила его прежде всего быть убедительным, уверенным в себе (как иначе заставить пациента поверить, выздороветь?), быстро реагировать на любые изменения – хоть в политике, хоть в состоянии пациента.

Естественнонаучные воззрения и интересы Нострадамуса не выходили за рамки современных ему представлений. Его интересовали трактаты Галена и Гораполлона; он практиковал фитотерапию, конкретные же результаты лечения «по Нострадамусу» – с точки зрения современной медицины – также не являются чем-то из ряда вон выходящим.

Новаторство Нострадамуса проявилось в создании нового литературного жанра – политического пророчества, написанного в стихотворной форме. Этот жанр, с энтузиазмом принятый современниками предсказателя, остался привлекательным и для последующих поколений. Авторитет Нострадамуса на протяжении веков оставался устойчивой величиной. В наше время на Западе спрос на публикации Нострадамуса и о Нострадамусе не только не падает, но даже растет.

Верил ли Нострадамус в то, что делал и писал сам? На наш взгляд, кредо Нострадамуса четко выражено в предисловии к альманаху на 1566 год: «О мой Господин, Господь вечный, Отец, Сын и Святой Дух, в этот ночной час и в этот миг воскресенья 11 марта 1565 года, когда Солнце входит в первый градус знака Овна, соединив руки, я обращаюсь к Тебе с трепетной молитвой, чтобы Ты в милосердии Своем простил меня и открыл мои чувства, память и рассудок, дабы я смог правдиво объяснить знаки и предзнаменования нынешнего 1566 года, произведя точное суждение по звездам; чтобы Ты даровал мне способность судить о них ясным и чистым умом, удаленным ото всякой земной беседы, с душой, очищенной ото всей мерзости и низости греха, – чтобы я, следуя верной тропой истины, смог возвестить французскому народу, что звезды обещают нам в нынешнем году».

Этот тон свидетельствует об искренности автора. Бог, планеты и народ – вот чье доверие страстно желал оправдать Нострадамус. Он был уверен в своем пророческом даре, чувствовал себя обязанным не зарывать его в землю и использовать на благо всех подданных французской короны.

Нострадамус интересен нам, людям, живущим столетия спустя, в землях, которым он, со всем своим географическим пафосом, не сумел дать четкое название. Тем не менее, мы благодарны ему не меньше, чем жители Салона или Экса, потому что его образ и его творчество вносят в нашу жизнь элемент мистически-прекрасного ожидания и ощущение величия истории человечества.

Тайны конкистадоров

Перекрашивая историю

История – собрание фактов, которых не должно было быть.

Станислав Ежи Лец

Конкистадоры… Завоеватели… Наследники доблестной испанской Реконкисты, солдаты, романтики, жестокие и настойчивые. Своим потом и кровью они окропили два огромных континента, прошли их, открыли. Разрушители империй, основатели Новых Испаний на индейских костях, носители цивилизации.

Художественно-исторические произведения, книги и фильмы XXI века реабилитировали наших предков: они не были глупыми, фанатичными, недалекими… Просто они вынуждены были иметь дело с технологиями абсолютно другого уровня, имели другой запас знаний, другие ценности. Но при всем этом именно они, каждый по– своему, вносил свою лепту в накопление нужных знаний, чтобы в далеком будущем мы могли поразиться людям и нравам их времени.

Если раньше конкистадоров рисовали только черной краской, то сейчас мы можем расставить все по своим местам. Наши главные герои станут в меру реалистичными, в меру религиозными, ироничными и обаятельными; второстепенные будут туповатыми, преданными и смешными. Мы попробуем различить в пестрой толпе людей эпохи покорения Америки плохих и хороших, увидим индейцев и бледнолицых.

Мы руководствуемся другими принципами, носим другую одежду. В конце концов, мы на порядок лучше питаемся, и одно это при всей кажущейся приземленности этой темы не дает нам возможности полностью понять предков. Психиатр из Венесуэлы Ф. Луке утверждает, что конкистадоры были психически нездоровыми людьми, и это до сих пор отражается на здоровье венесуэльской нации. Возможно, он несколько преувеличивает. Однако серьезные ученые, начиная с классика французской исторической науки XX века Фернана Броделя, сходятся в том, что постоянное недоедание способствовало развитию психозов и как следствие – всеобщему мистицизму, фанатизму, приводило к совершению людьми прошлых веков удивительных, по нашим меркам, поступков. Большая часть человечества постоянно голодала вплоть до XIX века. Во времена конкистадоров более или менее сытно питалась в лучшем случае 1/20 часть населения.

Не менее важен медицинский фактор. Нам сложно себе представить, какую роковую роль могли сыграть в жизни современников Колумба и Кортеса даже самые, казалось бы, ничтожные заболевания, как мучались наши предки. Грипп, воспаление легких, ангина, не говоря уже о туберкулезе или подзабытых сейчас оспе и чуме, запросто могли привести к фатальному исходу. Перелом ноги мог оставить человека калекой на всю жизнь, легкая царапина – привести к смерти в течение недели. Сумевшего повзрослеть ребенка можно было считать счастливчиком. Сумевшего состариться взрослого – мучеником. (А как еще можно назвать человека, который всю жизнь страдает от вшей и глистов – неизменных спутников человечества на протяжении долгих тысячелетий?) Нет ничего удивительного в том, что люди были агрессивны, озлоблены, жестоки.

Впрочем, современность если уж и умерила нашу агрессивность (в чем все-таки приходится сомневаться), то умерила и нашу любознательность, сделала более боязливыми. Мы тонем в информационных потоках, а люди эпохи Возрождения страдали от их отсутствия, поэтому даже откровенное вранье находило своих слушателей. Люди доверяли как книге, так и рассказу.

Нам известен испанский миф о конкистадорах-миссионерах, которые окрестили Новый Свет, принесли в него цивилизацию – монархию, суд, способы хозяйствования, товарно-денежный обмен, технический прогресс и европейскую культуру. Здесь все – правда. Кроме одного важного момента: Новый Свет никого об этом не просил, а само «окультуривание» происходило после завоевания, разрушения и ограбления. Общественность Южной и центральной Америк поддерживает испанский миф, но добавляет в него героев с другой стороны баррикад – индейских вождей и повстанцев. Даже в XIX веке восстания индейцев иногда содержали лозунг «земля без белых». Но в целом современные жители юга США, Мексики, центральной Америки, большей части Южной Америки и островов Карибского моря спокойно относятся к роли испанских завоевателей в истории своих стран. Историки и культурологи, поэты и ученые пишут «коллективный портрет» своих предков – африканцев, испанцев, индейцев.

Рассказы об алчных испанских мясниках создавались в «прогрессивной» Западной Европе в XIX веке и в «социалистической» Восточной – в XX. Под влиянием этих сочинений так и хочется немедленно пойти крушить гасиенды и отстраивать заново пирамиды майя… Нужно вернуть исконным обитателям Америки земли и золото… Но вместе с ними не следовало ли вернуть коренным американцам сифилис, нищету, регулярный голод и уровень жизни каменного века, который существовал у них до прихода завоевателей из Европы?

Как это не цинично звучит, но за цивилизацию приходится платить. Европа и Азия шли к своим нынешним достижениям постепенно, и никто не в силах сосчитать, сколько жизней это стоило народам Старого Света. Американцы же, даже представляющие наиболее цивилизованные государства, на момент открытия Колумбом Америки находились на достаточно низкой ступени развития, более всего напоминавшей уровень, на который в свое время вышли страны Древнего Востока: календари, пирамиды, дороги, некоторые металлы и земледелие, рабский труд. Новый Свет отставал от Старого на полтора – два тысячелетия, и это если считать относительно цивилизованные народы. На двух огромных континентах лишь один народ – чибча-муиски (район современной Колумбии), торговцы солью, использовал золото для изготовления денег. Если правители, воины, жрецы и чиновники имперских центров государств инков, ацтеков и майя жили относительно неплохо, выжимая из подчиненного им населения все, что оно могло дать, то остальные индейцы все еще пребывали в каменном веке.

Отдавая должное конкистадорам, победителям и неудачникам, собиравшимся в отряды всего по сто человек и проходившим сотни километры по непроходимым джунглям – с боями, не зная отдыха, голодая, – следует признать тот факт, что, несмотря на все эти трудности, колонизация состоялась бы, если бы ее вели и не те люди, которых сейчас мы знаем по именам. И конкистадоры понимали это, а посему спешили – кто первый… нет, не откроет, а ограбит, застолбит, получит во владение. Экспедиции организовывали за свой счет или на взятые в долг деньги, доны торопились вербовать солдат, им мешали губернаторы Новых

Испаний, снаряжавшие свои походы… Из-за моря этот процесс старались регулировать король и королева, выдавая патенты на завоевание и владение. А так как у королей всегда не хватало средств на то, чтобы жить и воевать в Европе, они постоянно требовали «королевской пятины» и подарков из Нового Света. Это усложняло задачу завоевателям Америки, но они понимали, что даже если они отдадут значительную часть награбленного губернатору или монарху, в их руках все равно останутся несметные богатства – только надо действовать еще быстрее, еще агрессивнее.

В свое время римские легионы неумолимо продвигались в «варварские» страны Средиземноморья. Их не могли остановить военные поражения в отдельных битвах. Государство росло, развивалась его экономика, увеличивалась численность населения – и все это требовало выхода. Точно так же и Новый Свет был бы непременно освоен и покорен капитанами и солдатами из Европы, вплотную приблизившейся к новой, капиталистической эпохе, переживавшей период взлета культуры и подъема производительных сил. Причем собственно европейское военное искусство в ряду причин, по которым Америка оказалась так быстро покорена чужаками из-за океана, занимает не первое место.

История выдвинула на передний край Конкисты (завоевания) самых нетерпеливых, авантюристичных, удачливых. Возможно, если бы Испания находилась ближе к Америке, покорение велось более цивилизованными методами. Но метрополию и колонии разделяли тысячи километров Атлантического океана.

После Реконкисты, окончательной победы над арабами, Испания была сильной державой с опытной армией и многовековыми военными традициями. Оглядываясь на могущественных соседей: Португалию, Англию, Францию, испанцы спешили любым способом добыть и закрепить за собой новые земли. Спешили и португальцы, в первой половине XVI века добравшиеся до настоящей Индии и Пряных островов.

Из-за этой лихорадочной спешки и отдаленности от Европы индейские империи завоевывали не регулярные испанские войска, а «частные» экспедиции. Открытие Америки в его научном смысле состоялось «мимоходом», по ходу погони за призрачными сокровищами, открытие и освоение двух огромных континентов произошли так, как произошли – бессистемно, авантюрно и трагически для местного населения.

Сложилась уникальная для того времени ситуация. Это сейчас мир кардинально меняется у нас на глазах, в течение года. А в то время история, созданная на памяти одного поколения, открытие и «активное освоение» громадных просторов после столетий за мкнутости в европейских стенах – это было нечто из ряда вон выходящее. Наверное, так бы мы чувствовали себя, если бы началось освоение новых планет. После этой ослепительной вспышки, связанной с Великими географическими открытиями, в общественном сознании утвердились концепции, доступные раньше только большим ученым и философам – мир необъятен, человек должен быть деятельным, чтобы добиться успеха, возможности есть у каждого, кем бы он ни родился. Не это ли изменение взглядов ускорило наступление религиозной Реформации с ее скрытым или явным эгалитаризмом, поощрением предприимчивости, гуманистическими мотивами?

Старый Свет – готовность номер один

В жизни всегда есть место подвигам.

Максим Горький

1492 год. Наконец-то взята Гранада, последний оплот арабов на Пиренейском полуострове. Но куда дальше? Ведь дальше – море. Идальго, у тебя нет больше цели! Торговлей и ремеслом ты заниматься не можешь по закону, да и не хочешь по традиции, а по твоим землям идут стада овец-мериносов, многотысячные стада, рядом с которыми военные подвиги невозможны. Но ты – отважный воин, мастерски владеешь оружием, ты жаждешь власти и золота, ты стоек и беспощаден… Новый Свет ждет тебя!

Итак, Гранада пала в январе 1492 года, после ожесточенной десятилетней войны с новообразованным Испанским королевством (оно образовалось путем заключения династического брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской в 1479 году). Мавры были изгнаны. В марте венценосная чета подписала указ об изгнании всех евреев, не принявших христианство. В стране разворачивала свою деятельность жестокая испанская инквизиция, объектами преследования которой стали люди, открыто или тайно продолжавшие исповедовать иудаизм. В августе Христофор Колумб отплыл на поиски новых земель. По некоторым данным, он был крещеным евреем, как и спонсоры его экспедиции, и его интересовало не только золото, но и открытие пути для бегства соплеменников.

В январе 1493 года Колумб вернулся в Испанию, где продемонстрировал «индийцев» и золото. Перед Испанией открылась заманчивая перспектива. Католические владыки мечтали о рае, но не призрачном, а реальном. Открытие нового пути в Индию (а считалось, что Колумб достиг именно ее) сулило много золота и пряностей, которые стоили дороже золота. Кто же отправится в этот рай? Крестьяне и мелкие помещики, которым обещаны земельные угодья для разведения скота и пахотные земли? Солдаты, которым нечем платить? Гонимые еретики, бывшие мусульмане и иудеи – ремесленники, купцы, горожане? Развеем еще один миф – о том, что в открытые земли мог попасть любой желающий.

Новые земли считались собственностью испанской короны, и, в отличие от португальцев, испанцы старались овладеть всей территорией, а не ключевыми форпостами на побережье. Эмиграция в испанские колонии находилась под строгим контролем, въезд в них запрещался любому иностранцу, религиозному вольнодумцу и даже тем, чьи родственники были осуждены инквизицией. Первоначально каждый житель колонии должен был отдавать королю две трети добычи (позже – 20 %), отобранной у индейцев, или дохода от продажи товаров. Теоретически в «Индию» могли попасть все желающие, но для этого нужно было иметь судно, команду и кормчего. На месте прибытия этому желающему понадобились бы солдаты – для защиты от индейцев, так как не все из них были настроены благожелательно (а со временем от этой благожелательности вообще не осталось и следа). Некоторые племена, например карибы с Малых Антильских островов, сразу начали военные действия против испанцев, за что их первыми и уничтожили или обратили в рабство. Переселенцу не помешали бы запасы провианта и других необходимых для жизни вещей – ведь неизвестно, когда прибудет следующий корабль, да и прибудет ли.

Поэтому в путь отправлялись независимые, знающие военное дело испанцы, которым нечего было терять на родине. В новых краях они не собирались быть тихими хозяевами. Другой важной характеристикой этих идальго и кабальеро было чувство собственной правоты. Несколько столетий подряд их предки бились с маврами, были «самыми лучшими христианами на земле», оплотом католической церкви, освободителями и спасителями христианской Испании, надеждой и опорой местных жителей. Теперь католические величества просили их помочь в освоении богатых, но, возможно, опасных, территорий.

Эпоха Возрождения была временем великих изобретений, и, возможно, главным из этих изобретений стала каравелла – парусный корабль, способный пересечь океан. Каравелла открыла для европейцев все моря, и эти корабли появились у берегов неведомых прежде стран. Капитаны смотрели с палуб на незнакомые города, моряки торопились спустить шлюпки, чтобы вступить на новую землю. Позже, когда завоеватели Нового Света покрыли себя славой побед, потомки создали красивые легенды о благородных героях, а поэты увековечили их память в стихах:

Как вылет кречетов от их родимых скал,

Устав дырявые донашивать кафтаны,

Прощались с Палосом бойцы и капитаны;

Сон героический и грубый их ласкал.

И плыли покорить тот сказочный металл,

Которым славятся неведомые страны;

Клонили к Западу их мачты ураганы,

К таинственной земле их гнал широкий вал.

Эпические дни им обещало вскоре,

Фосфорецируя, тропическое море,

Баюкало их сон в мираже золотом;

Иль с каравелл они, склонясь на меч железный,

Смотрели, как встают на небе, им чужом,

Созвездья новые из океанской бездны.

Золотой мираж – легенда о богатствах Нового Света – призрачным видением стоял перед глазами бойцов и капитанов из Палоса (порт в Испании); началась Конкиста, завоевание Нового Света.

Веру в чудеса далеких земель укрепляло и подпитывало веское книжное слово. Стали появляться издания вроде «Всемирной хроники» – иллюстрированной энциклопедии с данными по истории и географии (издана в 1493 году), различных «Космографий», а также печатные издания карт и атласы – новинка, где множество карт было собрано в одном переплете.

Не менее интригующими были записки путешественников, таких как Марко Поло, француз Де Северак, монах Порденоне. Эти книги рассказывали об Индии и Китае, их чудесах и богатстве. Другим источником вдохновения для будущих конкистадоров были рыцарские романы – жанр, в конце XV века переживавший расцвет в Испании. «Амадис Галльский», «Тирант Белый», «Рыцарь Сифар»… За 40 лет на рубеже XV–XVI веков было выпущено более 0 новых рыцарских романов. Рыцари совершали подвиги, побеждая всякую нечисть, и конечно, все время путешествовали. Не случайно, увидев Теночтитлан, автор хроники похода Диас дель Кастильо восклицает: «Таких чудес не видел и Амадис Галльский!» Началась эпоха «книги для масс» – в снаряжение конкистадора наряду с арбалетом и мечом входит книга. Свидетельства этого мы можем найти и на современной карте мира.

«Деяния Эспландиана» – так называется рыцарский популярный роман, который был издан в 1497 году. Здесь был упомянут остров Калифорния, населенный амазонками и грифонами и расположенный «по правую руку от Индии». Когда в 1532 году тихоокеанская экспедиция Кортеса обнаружила пустынный полуостров, лежащий на запад от Мексики, она назвала его Калифорнией.

Еще до открытия Колумба сознание испанских идальго, не желавших видеть реалии своего времени, охотно погружалось в золотой сон о быстродостижимых богатствах и славных победах. А Новый Свет являл собой реальность – географическую, социальную, историческую, куда более яркую, чем рыцарские романы. Как уж тут устоять!

В дневниках и посланиях первооткрывателей Нового Света постоянно звучат восторг и удивление: «воистину чудесно все сущее в этой стороне, и чудесны великие народы острова… никто не сможет поверить подобному, пока сам не увидит всего…» – так писал Колумб. Ему вторил Фернандес де Овьедо, автор «Всеобщей и естественной истории Индий»: «Тайны сего великого мира наших Индий беспредельны и, приоткрываясь, всегда будут являть новые вещи ныне живущим и тем, кто вослед за ними придет созерцать и познавать творения Господа, для коего нет ничего невозможного». Об эпохе открытия Америки гораздо позже писал и великий поэт Генрих Гейне:

Вера в чудо! Где ты ныне, голубой цветок, когда-то

Расцветавший так роскошно в сердце юном человека!

Вера в чудо! Что за время! Ты само чудесным было,

Ты чудес рождало столько, что не видели в них чуда.

Прозой будничной казалась фантастическая небыль,

Пред которою померкли сумасбродства всех поэтов,

Бредни рыцарских романов, притчи, сказки и легенды

Кротких набожных монахов, ставших жертвами костра.

Как-то раз, лазурным утром в океане, весь цветущий,

Как морское чудо, вырос Небывалый новый мир…

Никогда в истории человечества перед людьми так широко не распахивалось все земное пространство. Пространство это обладало гипнотической притягательностью, околдовывало первопроходца, звало в новые походы. Но при этом из многих сотен экспедиций в Новом Свете таких, что обогатили их участников, было около десятка, из остальных конкистадоры, если и возвращались живыми, то с пустыми руками.

Каждый поход превращался в борьбу с враждебной природой и аборигенами. Нужно учитывать эти особые отношения европейца и девственного пространства Нового Света, иначе действия наших героев могут показаться маниакальными.

Почему они проиграли?

На улицах лежат сломанные дротики,

валяются клочья волос.

Дома стоят покинутыми,

сделались красными их стены.

Хроника науа, индейцев Мексики

Первое, что нам рассказывают о конкистадорах, это их жестокость и алчность.

В узких границах известного европейцу мира только христианские нравы и традиции считались нормой, какие бы безобразия и жестокости не творились под их прикрытием. Все, лежавшее за этими пределами, воспринималось как мир аномальный, непредсказуемый, опасный, и, конечно, все там было смещено, просто не могло быть «так, как у нас». Это распространялось на климат, обитателей, обычаи. Такой мир нужно было покорять без оглядки на те самые понятия, на которых базируется сама христианская мораль. Чтобы ее можно было применять в отношении к чужакам, они сначала должны стать своими, то есть христианами.

Пересекая океан, сам по себе невероятный, путешественники-завоеватели-поселенцы были уверены в существовании чудес: карликов и великанов, амазонок и сирен, собакоголовых и большеухих и прочих монстров. Напряженное ожидание столкновения с подобными чудесами приводило к тому, что первооткрыватели новых земель принимали за уже знакомое по легендам волшебство вполне обычные и объяснимые явления. В письмах и донесениях нередки записи о личном наблюдения монстров и множества других чудес. А разве не чудом был внешний вид туземцев, пирамиды из сотен тысяч черепов, курение, Саргассово море? Такое обилие необычного у прибывших в Америку чужаков вызывало психический дискомфорт, который вместе с конкретными проблемами – новыми болезнями, непривычным климатом и прочим – вызывал агрессию.

Конкистадоры, конечно, были жестокими – это трудно отрицать, порой страшно даже читать описания их деяний. Впрочем, так же неприятно читать о принятых у индейцев казнях и пытках. Конкистадоры – от губернатора до солдата – были детьми своего времени, патологических садистов было ровно столько, сколько в любом обществе любой эпохи. В это время в Европе, где продолжались религиозные и прочие войны, творились не менее ужасные вещи. Епископ Лас Касас и другие защитники индейцев, оставившие нам описания ужасов и статистику смертей, осуждали не столько саму жестокость, сколько глупую нерадивость в обращении хозяев со своими подданными, уничтожение паствы, которая могла бы принести большие доходы церкви и короне.

Пресловутая алчность конкистадоров объясняется, с одной стороны, безысходным положением многих идальго – лишенных наследства младших отпрысков знатных семей, для которых в перенаселенной Испании не было уже ни земель, ни замков. Работать же считалось позором для дворянина. Второй причиной стала своеобразная мода – то, что мы привыкли называть «золотой лихорадкой», – массовый психоз на тему мгновенного получения благ, очередь за волшебными палочками. В отличие от клиентов финансовых пирамид, конкистадорам пришлось многое сделать самим, риск был смертельным, и удача улыбнулась немногим. Это не снижало накала страстей, ведь впервые со времен Александра Македонского или нашествия варваров из Азии в Европу вчерашний солдат становился губернатором провинции, незаконнорожденный – маркизом, бродяга и шулер – солидным хозяином сотен людей. Это была крупнейшая азартная игра в истории человечества.

Океанские суда начала XVI века. Фрагмент картины

А. Фернандеса «Богоматерь мореплавателей»

Первым в своеобразной топ-десятке победителей стоит Эрнандо (Эрнан) Кортес. Вкратце легендарная история жизни Кортеса выглядит так: неудовлетворенный сидением на одном месте авантюрист снарядил экспедицию на 11 кораблях, с экипажем в 600 человек и 100 лошадьми, и высадился на полуострове Юкатан (Мексика). В одной из первых битв его отряд победил тысячи индейцев неожиданным кавалерийским наскоком. Чтобы соратники не сомневались в успехе предприятия (600 солдат и, по слухам, миллионная империя впереди!), Кортес приказал снять пушки и сжечь корабли.

Заручившись поддержкой угнетенных ацтеками племен и подобрав себе подругу-переводчицу Марину (Малинче), Кортес выступил к столице ацтекской державы. Мотекусома II (нам более привычно называть его Монтесумой), правитель слабый и нерешительный, очень просил испанцев не идти в столицу и одарил их золотом. Это не только не помогло, но и распалило испанцев. После трехмесячной осады город был взят, империя пала, а ее правитель был убит.

Мы не будем подробно останавливаться на развенчании легенды, например в отношении численности войск. Еще с Кубы с Кортесом отплыли 200 индейских воинов, а впоследствии его туземные войска насчитывали сотни тысяч воинов (более 30 000 союзных тотонаков, тласкаланцев, тескокцев и других при осаде столичного Теночтитлана), а испанские – более двух тысяч. Зададимся другим вопросом: почему военизированное, захватническое государство, каким была ацтексая империя, как и империя Великих Инков, стала добычей талантливых, но немногочисленных завоевателей?

Да, испанцы имели превосходство в вооружении – железо доспехов и мечей, огнестрельное оружие, пушки, казавшиеся ацтекам живыми существами, «лоша-девсадников», пугавших иных до потери сознания (столь крупных животных у индейцев не водилось). Но это не помешало туземцам Юкатана (майя) сражаться за независимость в течение 19 лет, а индейцам Южной Америки (арауканам), с оружием более чем примитивным, так никогда и не покориться военной мощи конкистадоров. Между прочим, ацтекские мечи со вставками из обсидиана, как и стрелы из зубов змей у аборигенов Южной Америки, пробивали испанские доспехи.

Испанцы, умевшие вести бой с использованием укреплений, артиллерии, конницы, воевали экономно и эффективно. Демонстрация силы, точечное уничтожение вождей, прорыв или тотальное уничтожение – конкистадоры всеми средствами добивались поставленной цели – завоевать, подчинить и ограбить. То же касалось дипломатии – применить все возможное коварство! Любыми способами! В кратчайшие сроки! Впереди – опасные страны, позади – свои испанские власти, и безденежных они найдут в чем обвинить. Рядом – соратники, которые не простят трусости, промедления, неудач; Конкиста – занятие для сильных.

Главной целью военных экспедиций, которые организовывали ацтеки, когда почти все племена вокруг были ими покорены, стал захват пленных – они были необходимы для совершения массовых жертвоприношений, поэтому врага нужно было не убить, а захватить. Военная элита государства была буквально помешана на своей доблести, мужество в бою было единственным пропуском для простолюдина в аристократическое сословие. Карательные походы ацтеков-мешиков (так назывался народ-гегемон этой державы) против других племен велись по принципам неповторимой местной тактики. Особый колорит этим боевым действиям придавало убеждение ацтеков в том, что место в раю достанется только тому, кто примет почетную смерть в бою. Поэтому ацтеки не смогли быстро выработать способы противодействия европейцам.

Централизация власти в государстве также сыграла на руку завоевателям. Династия Мотекусомы как раз подмяла под себя других правителей конфедерации окрестных городов; соседние племена, за исключением непокоренных тласкаланцев, нещадно эксплуатировались. Когда народ поднялся на защиту родины от испанцев, было уже поздно: Кортес получил подкрепление и знал, как взять Теночтитлан, его поддерживали ненавидящие угнетателей племена.

Писарро, как способный ученик, широко использовал опыт Кортеса – захват правителей в заложники, внесение разлада в ряды врага и т. д. Но ничего бы у него не вышло, если бы перед тем страна инков не была обескровлена пятилетней гражданской войной и эпидемией оспы, которую испанцы же когда-то и завезли. «Страна четырех земель» (так называлась империя инков), как и государство ацтеков, к приходу европейцев только завершила покорение соседних стран Южной Америки, что облегчило задачу завоевателям из Старого Света. Во всех развитых государствах до-колумбовой Америки – у ацтеков, майя, инков-кечуа, чибча-муисков – существовала классовая пропасть между народом и правителями, покоренные племена ненавидели победивших, продолжалась внутренняя борьба за власть. Покоренные народы ацтеки облагали такой данью, что этому поражались даже испанцы; в государстве Верховного Инки, как и в городах майя, наживались на доходах и со своего народа – стоявшие на вершине социальной пирамиды, высокоумные создатели календарей в роскошных плащах из перьев жили в окружении жалких хижин и их нищих обитателей.

Де Кесада, завоевавший государства чибча-муис-ков (современная Колумбия), как и другие конкистадоры, талантливо использовал противоречия между «государствами» и «княжествами». Всего через 0 лет после открытия Колумба испанцы захватили два самых развитых государства Южной Америки – Мексику (государство ацтеков) в 1519–1521 годах и Перу (государство инков) в 1531–1533 годах.

Испанцы не уставали демонстрировать свое военное превосходство и проявлять устрашающую жестокость, и, кстати, ацтеки, высшей доблестью признававшие мужество на поле боя, восхищались многими испанцами. Последним хватало мужества, стойкости, хитрости, вероломства и силы, поражавших индейцев. Среди туземцев всегда находились люди, готовые перейти на сторону победителя, стать властителем-марионеткой, с помощью чужеземцев свести счеты с обидчиками. Но надо отметить, что после завоевания и начала грабежа и эксплуатации населения повсеместно вспыхивали восстания, начинались партизанские войны.

Одной из важнейших причин, сыгравших роковую роль в падении этих империй, было существование у них издревле легенд и передаваемых из уст в уста пророчеств. Ацтеки верили, что современный им мир – мир Пятого Солнца. Солнцем должен был стать Тескатлипока – Дымящееся зеркало, но стал Уицилопочтли – бог войны, так как его народ – мешики – занял господствующее положение. Мир Пятого Солнца (как и предыдущие) должен был погибнуть от страшных катаклизмов – землетрясений и пр. Каждые 2 года мир подвергается опасности быть уничтоженным, поэтому ацтеки со страхом встречали окончание такого цикла и ждали начала нового, устраивая в это время различные церемонии, соблюдая посты и совершая жертвоприношения. Тогда же гасились все огни и зажигался новый, а от него – все остальные.

Добрый бог Кецалькоатль, научивший людей многим хорошим вещам, был обижен этими двумя богами. Он добрался до Мексиканского залива, где сел в лодку (или на плот из змей) и уплыл на восток, пообещав, что вернется в год Первого Тростника (по европейскому календарю —1519 год) и накажет своих обидчиков. Согласно некоторым вариантам легенд, Кецалькоатль называл и год гибели мира Пятого Солнца – 2012-й. Кецалькоатль иногда изображался в виде пернатого змея. Но иногда (и это главное) – как белокожий бородатый мужчина. Индейцы изумились увидев бородатых белокожих испанцев, тем более что даже шлем Кортеса был похож на древние изображения. Помимо этого, было еще семь предзнаменований грядущих катаклизмов, например, редчайшее в этих широтах северное сияние, которое не на шутку перепугало ацтеков.

Аналогичным образом дело обстояло во многих других землях, предназначенных к завоеванию, – легенды о «белых богах», ожидание конца света… У индейцев майя, например, было популярно пророчество жреца Чилама Балама: «Пророчество прорицателя Балама, певца из Кабаль Чен в Мани. В день 13 Ахава закончится двадцатилетие. Идут наши господа, о люди ица! Идут наши старшие братья, люди Тантун! Принимайте ваших гостей, бородатых людей восточных стран, несущих знак Бога, о отцы!.. Оживите же ваши сердца, о люди ица! Наступит рассвет для тех, кто откроет сердца во время следующего двадцатилетия, о отцы! Горестны мои слова, [слова] прорицателя Балама, когда я объясняю речи истинного Бога для всего мира. О отцы! Услышат все страны слово Бога, владыки неба и земли. Будет благим его небесное слово. Истинный Бог владыка наших душ. О отцы! Откройте же их для него…

Очень тяжела ваша доля, подданные, младшие братья. Падший их дух, их сердце омертвело в разврате, они бормочут в ответ, они вносят грех, Накшит Шучит их спутник в разврате, по два дня они владычествуют, они узурпаторы на тронах, они бесчестны в разврате, они люди двухдневного могущества, на два дня их сидения, их сосуды, их шляпы, буйство днем, буйство ночью, они – зло мира, они крутят шеями, они озираются, они плюют на владык стран, о отцы!

Вот они идут; нет правды в их словах, они чужеземцы. Они скажут, что всех превосходят, что они сыновья Семи Пустых Домов, дети Семи Пустых Домов, о отцы! Кто тот пророк, кто тот жрец, который правильно истолкует эти письмена?»

Как рассказывает испанский хронист, после казни Инки Атауальпы, претендента на верховную власть, уже после немногих стычек с испанцами «туземцами овладела странная апатия…» А ведь это государство простиралось с севера на юг на 5 тысяч километров, и оно не было бы таким большим, если бы инки не умели воевать.

Итак, отметим основные причины успеха конкистадоров. Во-первых, упорство. «Счастливчик» Писарро, прежде чем попасть в обессиленное гражданской войной государство инков, организовал туда несколько неудачных экспедиций, успел поробинзонить, съездить в Испанию, чтобы заручиться поддержкой королевы… От его первого похода до вступления в страну прошло восемь лет. Во-вторых, превосходство испанцев в вооружении и тактике. В-третьих, поддержка со стороны местного населения, как тысячами воинов и носильщиков, так и отдельными советами преданных туземцев. Два крупнейших государства Америки, инков и ацтеков, к приходу европейцев закончили завоевание и подчинение окружающих их народов и племен и нещадно их эксплуатировали. Во внутреннем устройстве эти государства стремились к абсолютной централизации. Недовольство недавно покоренных народов и их бывших князьков помогло конкистадорам проявить чудеса дипломатии в поисках союзников. Показательно, что децентрализованные города-государства майя были окончательно завоеваны лишь через 150 лет.

Пятая важная составляющая успеха – особое отношение к завоевателям, подготовленное местными культами. Например, различные изображения креста и как религиозного символа, и как элемента орнамента были распространены по всей Америке. Воображение туземцев поражали и восхищали бороды пришельцев, их лошади, их черные рабы, в то время как конкистадоры видели в местных жителях отвратительных дикарей, монстров и очень редко – равных себе. Испанцы, в обязательном порядке посещавшие аутодафе, содрогались при виде обильных человеческих жертвоприношений Америки – они практиковались почти у всех туземцев, и иначе как дьявольским, языческим обрядом назвать эти церемонии испанцы не могли. А многие индейцы, наоборот, видели в испанцах предсказанных богов.

Доминиканский монах Диего Дуран в труде «Ритуалы и праздники древних мешиков» так описывает человеческое жертвоприношение: на вершине пирамиды языческого храма в ожидании жертв стояли 6 жрецов в длинных накидках, их лица были вымазаны сажей, а волосы подвязаны кожаными лентами, один из них держал деревянное ярмо, вырезанное в виде змеи. «Они по очереди хватали жертвы, один жрец за одну ногу, другой – за другую, еще двое за руки, потом жертву опрокидывали спиной на жертвенный камень, где на нее набрасывался пятый и закреплял ярмо на шее. Главный жрец разрезал грудь жертве и с поразительной проворностью вынимал сердце; теплое дымящееся сердце поднимали к солнцу, и этот пар предназначался ему в дар, затем жрец поворачивался к идолу и прикладывал сердце к его лицу [кормя его]. После того как сердце было вынуто, тело жертвы скидывали с пирамиды по ступеням».

По одной из современных версий, быстрое крушение государства ацтеков-мешиков было положительным явлением, «ибо страшно даже подумать, что устроили бы в Европе эти воины с их кровавым культом». Ацтеки, «помешанные» на войне, действительно, были неразборчивы в средствах – захватом новых земель они решали все государственные вопросы. (История знала такую империю – Ассирию. Ее уничтожили жители захваченных ею же стран, когда научились воевать так же хорошо.) Однако сомнительно, чтобы золотая бабочка, символ бога войны Ицпапалотля, простерла свои крылья над Европой или Азией, хотя бы потому, что в Старом Свете было гораздо больше людей, что и привело к выходу европейцев за пределы своей части света.

Между прочим, возвращаясь к теме еды, нужно сказать, что, по одной из версий, в падении индейских империй не последнюю роль сыграло питание – большая часть населения питалась крахмалистыми растениями – кукурузой, картофелем, маниокой, бататом. С мясом, способствующим развитию агрессивности, у индейцев было плохо.

Впрочем, все эти важные факторы не могут исключить еще одного – роли отдельных личностей.

Самый удачливый конкистадор

Часто пешки, которыми умно распоряжаются, проходят в ферзи и решают исход партии; выигрывает ее самый ловкий или самый удачливый.

Жан Лабрюйер

Успех был полным, ошеломляющим, невиданным! Так во всяком случае казалось современникам, и не только в Европе, но и в Новой Испании. Богатейшее и обширное государство ацтеков было завоевано горсткой смельчаков. Если отвлечься от легенды и учесть, что все взрослое мужское население ацтеков-мешиков было военнообязанным, то соотношение сил Кортеса и ацтеков составляло 1: 21, а то и еще больше. С таким соотношением сил в Европе уже не воевали. С каким бы скепсисом и неприятием мы не относились к этим событиям пятисотлетней давности, они впечатляют.

Губернатор Кубы Диего Веласкес собирался колонизировать материковые земли и разрешил Кортесу, у которого было много связей и друзей, за свой счет организовать поисковую экспедицию. Люди Кортеса знали о существовании некоей страны на том берегу Мексиканского залива. Они собрали все свои деньги, заняли еще у друзей и созвали всех славных идальго, из тех, кто хочет славы и золота. Губернатор Кубы был недоволен размахом приготовлений, и славные рыцари-завоеватели в спешке отплыли, страшась наказания, на старых кораблях. Их потрепал ураган, но все же штурман Антон Алампнос в феврале 1519 года вывел корабли к южному берегу залива Кампече, в страну Табаско. По разным данным, славный поход начинали от 400 до 600 испанцев на 9 или 11 судах. Тремя отрядами, с боями, они продвинулись в глубь страны и заняли столицу, после чего встретили крупные военные силы табасков. Численный перевес туземцев был огромен, но предводители похода решили, что отступление без славы и добычи еще хуже. (Что бы их ждало на Кубе? И как к их возвращению с пустыми руками отнесся бы губернатор?) Но, возможно, эта кампания и закончилась поражением конкистадоров, если бы не отряд кавалерии, ударивший в критический момент из засады. В результате бой был выигран, табаски понесли огромные потери. Касики (вожди) прислали дары, и Кортес получил самый ценный – будущую жену и переводчицу донью Марину, которую индейцы уважительно называли Малинче. Она не только владела многими местными языками и была принцессой по происхождению, но была искренне предана Кортесу и ненавидела бывших угнетателей ацтеков. «Юная, красивая, благоухающая», – так говорили о ней испанцы.

От Табаско флотилия прошла до острова Сан-Хуан-де-Улуа. 21 апреля 1519 года испанцы высадились на материк и, чтобы обеспечить свой тыл, построили здесь город Веракрус. Хронист похода Диас писал: «Избрали мы управителей города, на рынке водрузили позорный столб, за городом построили виселицу».

Вскоре среди испанцев начались раздоры. Часть идальго, имевших поместья на Кубе, требовала возвращения на остров. Тогда Кортес пригрозил уничтожить весь флот. Часть пушек он снял с кораблей и взял с собой в поход несколько десятков матросов, немного усилив таким образом наступающий отряд и гарнизон Веракруса. Индейцы-тотонаки из города Семпоалы сами предложили испанцам помощь, если те будут сражаться против угнетателей-ацтеков. Как видим, использовали друг друга обе стороны. Впереди у конкистадоров лежала Тласкала, жители которой были враждебно настроены по отношению к Мотекусоме. Впрочем, по отношению к европейцам они были настроены точно так же. Несмотря на пушки, кавалерию и острые мечи пехоты, испанцам пришлось выдержать несколько затяжных и кровопролитных боев, прежде чем старейшины Тласкалы решили сотрудничать с пришельцами. Как сообщает Берналь Диас, первое столкновение с главными силами тласкаланцев произошло 2 сентября 1519 года, а через три дня произошло еще одно крупное сражение. Кортес утверждал в своих письмах к королю, что индейцев было 139 тысяч. Битва происходила на равнине, где и конница, и артиллерия могли развернуться. Тласкаланцы атаковали гуртом, и артиллерия косила их, как траву, а имевшие прекрасную подготовку испанские солдаты врывались в толпу неприятеля подобно римским легионерам. Вскоре у испанцев осталась всего дюжина лошадей, но победу Кортесу принесли острые клинки пехотинцев. Кроме того, в стане тласкаланцев произошел раскол. В итоге четырехчасовая битва завершилась полным разгромом индейцев. (Впрочем, все это описание должно вызывать массу вопросов, главный из которых: сколько же на самом деле было людей у Кортеса, а сколько у его противников, если испанцам удалось силами пехоты рассеять ряды врага.)

Вождь Хикотенкатль-младший не принял соглашения тласкаланцев с чужаками, и его воины под бело-красными стягами своими нападениями еще долго беспокоили испанцев, пока их предводитель не был убит. Казнь молодого вождя произвела такое устрашающее впечатление на тласкаланцев, что никто из них впредь не осмеливался в чем-то ослушаться испанцев.

Неудержимое наступление конкистадоров продолжалось. Тласкаланцы дали в помощь чужеземцам десятки тысяч воинов и носильщиков. Конкистадоры направили послов к старейшинам соседнего племени, назвали себя врагами Мотекусомы и обещали отменить подати, наложенные ацтеками на порабощенные народы. (Естественно, вместо этих податей вскоре были введены новые.)

Эрнан Кортес

Дальнейшее продвижение конкистадоров к Теночтитлану сопровождалось дипломатическими шагами. Тласкаланцам и другим союзникам позволялось брать у окрестных народов все, что им захочется. Когда донья Марина раскрыла заговор жителей «гостеприимного» города Чолулы, испанцы отдали его на уничтожение тласкаланцам. Но надежными эти друзья не были. К тому же кроме индейцев Кортесу и его соратникам приходилось опасаться и тех испанских участников похода, которые уже давно намеревались вернуться на Кубу.

В какой-то момент к Кортесу явилось посольство от Мотекусомы – шесть вождей со свитой из двухсот человек, которые принесли в подарок конкистадору золото, поздравления с победой и, что куда важнее, весть о том, что Мотекусома готов не только стать вассалом испанского короля, но и платить ежегодную дань при условии, что испанцы не вступят в столицу. Это была одновременно и взятка, и сделка. Таким образом, Кортес получил возможность вести тонкую игру. Он все еще не доверял тласкаланцам и позже признавал, что «продолжал обхаживать и тех и других, тайком благодаря каждую сторону за совет и делая вид, будто испытывает к Мотекусоме более теплые чувства, нежели к тласкаланцам, и наоборот».

В Тласкале Кортес собрал сведения о Теночтитлане и о самих ацтеках. Тласкаланцы сообщили ему, сколько подъемных мостов на дамбах и какова глубина озера, на котором стоял город. Они оценивали численность армии одного только Мотекусомы в 150 тысяч воинов. Союзники испанцев были уверены в том, что европейцы – их единственная надежда в борьбе против императора, поэтому Кортес получил такую широкую поддержку.

Далее Кортес оказался перед выбором. Теночтитлан лежал на западе. Пойти напрямик или отправиться через город Чолулу, как советовали послы Мотекусомы? Тласкаланцы предрекали ему западню в Чолулу. Пока Кортес ломал голову, пришло еще одно посольство от Мотекусомы, четыре вождя с дарами – золотыми украшениями, которые испанцы оценили в две тысячи песо. Послы, в свою очередь, предупредили Кортеса, что тласкаланцы выжидают удобного момента, чтобы перебить и ограбить конкистадоров. Это была столь очевидная попытка поссорить его с новыми союзниками, что Кортес оставил предостережения без внимания.

12 октября 1519 года испанская армия, усиленная пятью тысячами тласкаланцев, выступила в находящуюся в 40 километрах Чолулу, которая считалась верным союзником Теночтитлана. В этом городе находилось множество роскошных храмов – теокалли. Здесь процветали искусства и ремесла.

Утром 13 октября испанцев встретила процессия жителей Чолулу. Чужеземцев, которых со дня появления считали теулями (богами), окурили ароматом растительной смолы. По просьбе вождей индейцы из вспомогательных отрядов Кортеса разбили лагерь вне города, в то время как сами испанцы были расквартированы в Чолулу. Однако Кортес подозревал, что им готовят ловушку. Он пригласил к себе местных вождей, сделав вид, что назавтра собирается покинуть город, и попросил их выделить 2000 таманов (носильщиков). Вожди охотно согласились.

Рано утром во дворе дома, где жили испанцы, появились носильщики, а также местные вожди, которых пригласили для прощания. Кортес призвал вождей к себе и обвинил их в заговоре. По сигналу в город вошли тласкаланцы. Начались поджоги и разграбление города. Весть о жестоком наказании жителей Чолулу распространилась по всем провинциям империи ацтеков. Страхи Мотекусомы получили подтверждение, и властитель решил принять конкистадора в столице.

Экспедиция продолжила путь. На Сан-Хуан-де-Улуа состоялась первая встреча с могущественным правителем Мотекусомой II. По рассказам индейских послов можно было судить о величии империи ацтеков. Идея покорить государство, которое может выставить около двух миллионов воинов, отрядом из 600 человек должна была показаться чистой воды безумием…

Но 1 ноября 1519 года испанцы в строгом походном порядке выступили в направлении столицы. Теночтитлан (Мехико), который за расположение на озере называли «Венецией ацтеков», произвел грандиозное впечатление на европейцев, но к изумлению добавилось все возрастающее беспокойство, ибо, по выражению Берналя Диаса, «перед нами был большой город Мехико, а у нас было менее 400 солдат».

Мотекусома приветствовал чужеземцев поклоном. Затем произошел традиционный обмен подарками. В сопровождении торжественной процессии испанцы прошли ко дворцу отца Мотекусомы Асаякатля, где должен был состояться прием. Кортес понимал, что в случае разрушения мостов город превратится для его отряда в ловушку. Поэтому одной из первых его задач стало строительство четырех бригантин, которые сделали бы его независимым от дорог, идущих по дамбам.

Испанцев разместили в огромном здании. Обшаривая помещения, они нашли замурованную дверь. Кортес приказал вскрыть ее и обнаружил потайное помещение с богатым кладом из драгоценных камней и золота. Но испанцы понимали, что, по сути дела, они заперты и окружены врагами, и решили захватить самого Мотекусому как заложника. Известие из Веракруса о нападении ацтекского отряда на испанцев дало Кортесу повод для решительных действий.14 ноября 1519 года он приказал арестовать своего гостеприимного хозяина прямо в его дворце, обвинив властителя в организации нападения в Веракрусе. Испанские офицеры заняли выходы из императорского дворца, а затем Мотекусома в простом, ничем не украшенном паланкине в сопровождении вооруженного эскорта был доставлен во дворец своего покойного отца. Так «властелин мира» стал пленником испанцев.

В своем докладе королю Карлу V Кортес представил свои насильственные действия как меру, необходимую для обеспечения безопасности испанцев и соблюдения интересов короля. Плененный император служил гарантом безопасности солдат Кортеса, ведь в этом авторитарном государстве никто не решился бы предпринять что-либо против европейцев без санкции Мотекусомы. Затем Кортес потребовал выдачи ацтекских военачальников, участвовавших в сражении с гарнизоном Веракруса, и сжег их на костре. Мотекусому же для острастки он временно заключил в оковы. Повелитель владык превратился в пленника. Он принимал подданных в присутствии своих тюремщиков, а когда посещал храмы – каждое такое посещение превращалось по-прежнему в пышную церемонию, – его сопровождали двести вооруженных испанских солдат, не спускавшихс него глаз. От имени Мотекусомы Кортес стал с этого времени распоряжаться всей страной.

Следующим шагом Кортеса явилось официальное отречение Мотекусомы от престола. В декабре 1519 года в присутствии высших персон империи был проведен формальный акт принесения присяги на верность испанскому монарху, ввиду отсутствия представленному персоной Эрнана Кортеса. Подчинение ацтеков верховной власти Карла V было торжественно заверено нотариусом.

После перехода власти к Кортесу Мотекусоме ничего не оставалось, как только подарить сокровища отца чужеземцам. Индейцы ценили золото лишь в виде искусных украшений, испанцы же переплавляли драгоценные произведения искусства в слитки и ставили на них королевское клеймо.

Кортес заставил вождей ацтеков присягнуть испанскому королю, а затем потребовал от них как от вассалов уплаты дани золотом. Клад Мотекусомы был так велик, что на его просмотр ушло три дня. Все золото, включая художественные изделия, было перелито в слитки, нагроможденные в три большие кучи. Многие конкистадоры требовали немедленного дележа, так как все три кучи слишком заметно уменьшались изо дня в день. В краже подозревали Кортеса и его приближенных… Предводитель конкистадоров уступил. После раздела добычи, в результате которого он получил львиную долю, пай солдат оказался «столь мизерен, многие его даже не брали, и тогда… их доля шла в карман Кортесу!..»

Тревога завоевателей усилилась, когда до них дошла весть о прибытии в Веракрус эскадры Панфило Нарваэса, посланного Веласкесом с целью захватить «живыми или мертвыми» Кортеса и его солдат. Перед лицом общей опасности утихла рознь, вызванная разделом добычи. Кортес оставил в Мехико менее надежных людей, поручив им охрану Мотекусомы, и выступил в Веракрус.

У него было только 260 солдат и 200 индейцев с пиками, и все-таки он решил напасть на втрое более сильный отряд. Вперед, якобы для переговоров, он выслал несколько офицеров, приказав им нацепить на себя побольше золота, чтобы показать, как богато живут его люди. Таким образом он внес разлад в войско противника, а затем неожиданно атаковал его. Люди Нарваэса сражались неохотно и толпами переходили на сторону Кортеса. Нарваэс, потерявший в бою глаз, был взят в плен и закован в кандалы. Его офицеры (частью подкупленные Кортесом) и солдаты сдались. С некоторых кораблей Нарваэса были убраны все паруса и снасти, чтобы никто не смог сообщить Веласкесу о разгроме его экспедиции. Остальные суда под командой надежных капитанов были направлены на север для обследования мексиканского побережья. Через несколько дней Кортес приказал вернуть прежним врагам все оружие, лошадей и ценные вещи, отнятые у них, и расположил их к себе подарками и обещаниями.

На это время приходится еще одно важное событие. К несчастью, среди людей Нарваэса находился больной оспой. Страшная болезнь распространилась по всей Мексике, где о ней раньше не слыхали, и «унесла бесчисленное множество» мексиканцев. Многие ученые считают, что в этом и кроется причина того, что миллионы индейцев покорились чужеземцам. Население страны, страдавшее от невиданной напасти, впало в панику, многие селения просто вымерли.

Кортес, недавний возмутитель спокойствия, выскочка, стоявший во главе кучки авантюристов, стал независимым предводителем большой армии. Но в это время Эрнан получил тревожные сообщения из Теночтитлана – ацтеки напали на гарнизон. Впрочем, мексиканцы имели достаточно оснований для того, чтобы использовать отсутствие Кортеса для нападения на испанцев в Теночтитлане: пленение их правителя, опустошение дворцов, кража сокровищ из золота и серебра, осквернение храмов и разрушение изображений богов, невыполнение Кортесом обещания покинуть город после прибытия судов и, наконец, присутствие смертельных врагов, тласкаланцев, что, наверное, больше всего оскорбляло гордый народ ацтеков-мешиков.

В 1520 году восстала почти вся Мексика, испанские укрепления были разрушены или сожжены, а столичный гарнизон осажден ацтеками. Отряд Кортеса состоял из 1300 солдат, 100 всадников и 150 стрелков. Тласкаланцы, смертельные враги ацтеков, дали ему две тысячи отборных воинов. С таким войском Кортес беспрепятственно вступил в столицу. Вскоре, однако, восстание разгорелось с новой силой. Мексиканцы ежедневно бешено атаковали испанцев, среди которых начались голод, уныние и раздоры. Кортес потребовал, чтобы Мотекусома вышел на крышу дома и приказал своим подданным приостановить штурм, так как испанцы согласились уйти из города. Мексиканцы ответили градом камней и стрел. Верховный вождь ацтеков был смертельно ранен и умер на руках испанцев, но перед смертью «не выразил желания принять христианство».

Каждый день уменьшал силы испанцев и увеличивал силы их врагов. Запасы пороха истощались, съестных припасов и воды не было совсем. Перемирие, предлагаемое испанцами, с презрением отвергалось. Испанцы решили уйти из столицы, это произошло одной июльской ночью 1520 года. Кортес выделил из добычи королевскую долю – крупные золотые слитки. После этого он разрешил каждому брать сколько угодно сокровищ. Новички из отряда Нарваэса «набрали столько, что едва могли брести». Умудренные опытом солдаты Кортеса брали легкую ношу – драгоценные камни. Тяжелый груз навьючили на индейцев и раненых лошадей. Испанцы выступили в глухую полночь, но мексиканцы были готовы и ударили по ним. Переносной мост, приготовленный отступающими для переброски через канал, опрокинулся, началась паника. «Всякий, кто не умел плавать, неминуемо погибал… Немало было переловлено из лодок, немедленно связано и отнесено для жертвоприношений…» Наконец испанцы выбрались на берег озера, окружавшего Теночтитлан. Они отступали в союзную Тласкалу, с трудом отражая натиск врагов. За пять дней погибли, утонули, были убиты и взяты в плен, а затем принесены в жертву около 900 испанцев и 1300 их союзников-индейцев. Особенно много людей погибло в начале отступления, в «ночь печали», во время переправы через озеро. Кроме того, потеряны были все пушки, почти все огнестрельное оружие и 80 лошадей.

Испанцев выручили тласкаланцы, боявшиеся мести ацтеков. Они дали завоевателям возможность оправиться от разгрома и выделили им в помощь несколько тысяч воинов. Опираясь на них, Кортес совершил карательные экспедиции против индейцев, нападавших на испанцев во время отступления. У них было очень много золота, и Кортес после того, как перерезал мужчин – их, по Диасу, «в плен не брали, так как надзор за ними хлопотлив», – приказал согнать в одно место женщин и детей, чтобы «узаконить добычу», то есть заклеймить как рабов и выделить королевскую пятину и, кстати, пятую часть в свою пользу. «Отобрали самых лучших и красивых, а нам оставили старых и уродливых». В то же время Кортес перехватывал у берегов Мексики одиночные корабли с солдатами, оружием, припасами и лошадьми, которые Веласкес посылал в помощь экспедиции Нарваэса: на Кубе еще ничего не знали о его судьбе.

Пополнив отряд людьми и снаряжением, Кортес с тысячами союзных индейцев в 1521 году начал новое, планомерное наступление на Теночтитлан. Перед началом штурма города у Кортеса было 650 человек пехоты, 194 стрелка, 84 кавалериста и вспомогательные индейские отряды численностью 245000 человек, а также три тяжелые пушки и 15 полевых орудий.

Кортес приказал построить большие плоскодонные суда, чтобы окружить и взять измором столицу ацтеков. Он запретил окрестным племенам посылать часть урожая в виде дани в Мехико и оказывал им помощь, когда отряды ацтеков приходили за данью. Он разрешил тласкаланцам грабить ацтекские селения и предоставлял им часть добычи, чтобы слава о его «справедливости» разнеслась по всей стране. Словом, этот бесчестный, но талантливый человек в минуту величайшей опасности оказался на высоте. Обороной Теночтитлана руководил молодой Куаутемок, выбранный верховным вождем ацтеков после гибели Мотекусомы и проявивший личный героизм и выдающиеся военные способности. Теперь положение изменилось. Силы испанцев и число их союзников все росли, а силы ацтеков убывали. Когда построенные суда были доставлены на озеро, столица была обложена со всех сторон. Город отчаянно защищался более трех месяцев.

20 мая 1521 года начался штурм столицы. Бригантины уничтожили всю флотилию индейских каноэ. Но продвижение по дамбам шло с большими потерями, поэтому Кортес решил взять Теночтитлан осадой. Мексиканцы, имевшие большое превосходство в живой силе, продолжали сопротивляться. Кортесу дважды чудом удалось вырваться из рук индейцев лишь благодаря храбрости своих солдат. Тем не менее, он продолжал предлагать ацтекам заключить мир.

Продолжалась осада ацтекской столицы, каждый день происходили жестокие бои; испанцам удалось разрушить акведук, и ацтекам приходилось пить соленую воду озера. Вскоре начались голод и эпидемия, трупы лежали в домах и на улицах.

Мы едим тростниковые стебли,

Мы жуем соленую землю, камни, ящериц,

Мышей, дорожную пыль и червей…

Так рассказывает предание о последних днях Мехико. 13 августа 1521 года испанцы ворвались в город и, подавив сопротивление оборонявшихся, захватили его. По разным данным, погибло и умерло от голода или болезней от 24 до 70 тысяч мексиканцев. Несколько дней ацтеки отстаивали отдельные кварталы. Когда города пал, «он был переполнен мертвецами… Порой их было так много, что они лежали друг на дружке, точно поленица дров. Ведь погибло здесь все взрослое мужское население не только Мехико, но и окрестностей». Кортес вывел своих людей из смрадного города и разрешил уцелевшим жителям уйти оттуда.

«И вот по всем дамбам в течение трех суток потянулась вереница живых скелетов, еле волочащих ноги, неслыханно грязных и оборванных, распространявших вонь». Когда этот исход прекратился, Кортес послал людей на разведку в город. Среди трупов они находили больных и слабых, не имевших сил подняться. Вода в колодцах была солоноватой и горькой. Горожане к концу осады питались корнями, которые выкапывали на улицах и площадях, и корой деревьев. «И все же никто не покусился на мясо мексиканца: врагов они ели, своих же никогда».

Точное число потерь испанцев тоже не установлено; по меньшей мере 100 человек попали в плен и были принесены в жертву языческим богам, примерно столько же погибло. Потери союзников приближались к 10 тысячам. Осада продлилась 7 дней, и, согласно сообщениям Кортеса, не было дня без боя с индейцами. Вождь ацтеков Куаутемок во время бегства попал в руки испанцев и, закованный в цепи, предстал перед Кортесом.

Однако сокровища, ради которых, собственно, и затевалась эта грандиозная операция, бесследно исчезли. Вероятно, часть своих богатств индейцы затопили в озере или спрятали в каком-то другом месте. Куаутемок даже под пытками не сказал, где спрятаны сокровища Мотекусомы.

Так завершилось завоевание самой большой страны Нового Света.

Грозный властелин и адмирал Южного моря

Кто никогда не совершал безрассудств, тот не так мудр, как ему кажется.

Франсуа де Ларошфуко

Историю делают личности, они придают ей необходимый колорит, более того – современные историки сходятся на том, что без некоторых конкретных людей история могла сложиться иначе.

Наследник победивший династии, Грозный Властелин Мотекусома II, Шокойоцин – Высокочтимый младший, 9-й верховный правитель государства ацтеков-мешиков, Великий Повелитель владык осуществлял верховную военную, политическую и религиозную власть. Он вел постоянные войны, стараясь удержать завоеванные территории и присоединить новые; приносил многочисленные человеческие жертвы богам. Формально существовал триумвират – союз трех главных городов на озере Тескоко, но вот уже 70 лет, как правитель ацтекского Теночтитлана – неформальный владыка всех завоеванных земель, военный и внешнеполитический представитель союза.

Мотекусома жил как бог ацтекских преданий. Даже великолепие мадридского королевского двора померкло в глазах испанцев, когда они увидели богатство и роскошь могущественного властелина. На второй день пребывания в столице Кортес и его соратники были приглашены на пир Великого Повелителя владык: кушанья подавали представители ацтекской знати, Мотекусоме прислуживали самые красивые девушки, отобранные из всех племен, населявших его государство. Великий ел много мяса – лесную дичь, индеек, молодых собак. Ежедневно ему доставляли свежую рыбу из Мексиканского залива, чоколатль (шоколад) он пил из золотого кубка, послеобеденная трубка с табаком тоже была украшена позолотой. Повелителя владык развлекали шуты и артисты, у него было множество жен; каждый день он одевался в новую одежду (полотно, перья редких птиц, вышивка), обязанности жреца исполнял в золотом облачении; как все ацтеки, он был очень чистоплотен и часто купался. Дворец Мотекусомы состоял из большого количества одноэтажных зданий, но когда Кортес и 7 тысяч участников похода разместились в нем, они чувствовали себя в нем свободно. При дворце находился зверинец, только за одними птицами ухаживали 300 слуг; клетки для змей были выложены перьями редких птиц. При зверинце находилось отделение для карликов и прочих уродцев – многие родители предпочитали сами уродовать детей, чтобы обеспечить им сытую жизнь.

Задачей Мотекусомы было не только наслаждение достигнутым, главным было удержать в подчинении зависимые от мешиков владения, которые простирались от океана до океана и от линии Северного Тропика до джунглей центральной Америки. Незавоеванными оставались только самые «крепкие орешки» – организованная тласкаланская конфедерация, воинственные хуастеки, рыболовы тараски. Да в самом озерном союзе постоянно назревали мятежи и путчи, не говоря уже о зависимых от ацтеков и униженных ацтеками народах. Тут нужен был вождь, который умел бы править в новых условиях. И хотя ацтеки лишь за 200 лет до описываемых событий пришли на берега соленого Тескоко и перестали быть чичимеками-варварами, но если бы не пришли «белые боги», то, скорее всего, ацтекская знать нашла бы подходящего правителя… Однако «боги» пришли, наступило время исполнения пророчества, засверкало небо – и знамения пошли нескончаемой лавиной.

Грозный властелин не мог игнорировать настроения окружающих, а они были тревожными, ведь легенды об ужасных катастрофах прошлого имели под собой реальные основания. По крайней мере, так полагали сами ацтеки. Вспомним, что христианский мир по мере приближения 1000 года, когда ожидался конец света, тоже сходил с ума – люди бросали нажитое, уходили в монастыри… Если бы тогда в Европу пришли черти с рогами или ангелы с крыльями с огнестрельным оружием, это, наверное, многим показалось бы исполнением пророчеств.

Ацтекское правительство давно ожидало белых и даже заранее выстроило крепости на Юкатане. Мотекусома не знал только, как лучше использовать «белых богов»: ведь они шли через земли его врагов тласкаланцев, и те надолго их задержали. Народ и жрецы настаивали на уважении к «посланцам Кецалькоатля»; разведчики доносили правителю об удивительных вещах – предметах и животных, кораблях и пушках, рисовали их, а также говорили о существовании далеких земель, их властителях и богах… О том, что он будет захвачен, как и вся его страна, Мотекусома и не думал – он все-таки был воином, как каждый ацтек, и считал, что 7 тысяч воинов Кортеса и 150 тысяч гарнизона Теночтитлана – величины несоизмеримы. Когда же невероятное все-таки произошло и ему пришлось выполнять обязанности жреца в оковах, Мотекусома все еще надеялся на изменения в своей участи.

«Властелин мира» отдавал населению распоряжения и успокаивал его, заявляя, что предпочел разместиться поближе к своим европейским друзьям. В действительности же управлял страной Кортес. Ему полагалось передавать дань, предназначавшуюся императору ацтеков. При этом испанцы выказывали уважение королевскому званию Мотекусомы, признавая за ним право на все внешние атрибуты верховной власти. А когда Кортес, взяв только часть воинов, ушел на встречу с другим «богом», Нарваэсом, который должен был доставить его к губернатору Кубы, Монтесума воспрянул духом.

Мотекусому упрекают в слабости, нерешительности, даже предательстве. «Верховный Повелитель владык» должен был приказать гарнизонам сражаться с чужеземцами, но он отрекся от своего народа, позволив Кортесу казнить тех, кто напал на испанцев в Веракрусе. Мотекусома слишком боялся потерять власть, как боялся и испанцев. Глубоко религиозный правитель Теночтитлана увидел в успехе противников волю богов. Его воли хватило лишь на то, чтобы не принимать лечения от этих богов, когда народ забросал его камнями. «Ты баба, Мотекусома! Ты позор ацтеков!» – кричали ему подданные, когда он вышел их успокоить. Видимо, это задело пленника не меньше камней и стрел, он отказался принять христианскую веру, молча сорвал с себя повязки и умер. Поэтому он должен был попасть в рай ацтеков – солнечное царство Тлалокан. Мотекусома заслужил все упреки, которыми его награждали современники и потомки. Оторванный от страны и ее народа обитатель дворца, испуганный до предела верховный жрец, он надеялся на благосклонность пришельцев и задабривал их золотом.

«На Мотекусоме богатые одежды, плащ, украшенный драгоценностями, на голове – легкая корона из золота, на ногах – сандалии, тоже золотые, с кожаными тесемками, украшенные дорогими каменьями. Четверо приближенных несли его паланкин, инкрустированный золотыми пластинами, под балдахином из зеленых перьев, также украшенным золотом. Правителя сопровождали двести знатных вельмож, выделявшихся своей богатой одеждой, но босых. Перед паланкином шествовали три сановника с золотыми жезлами в руках, которые они то и дело поднимали, оповещая народ о появлении державного правителя» – таким предстал император ацтеков на первой встрече с посланцами «белых богов». Торжественность и пышность, блеск драгоценных камней и золота. Золото повсюду: в короне, на ногах, на паланкине. Берналь Диас писал: «Он понял, что наша главная цель – отыскать золото». И он дал испанцам золото. Не будем забывать, что касиков-вождей, увешанных украшениями из этого драгоценного металла, многие испанцы уже видели. Они давно научились выбивать из индейцев золото – путем обмена на безделушки, взятия в заложники, угрозами, пытками – всеми доступными им способами. Правитель Мексики, увы, оказался ничем не лучше вождя какой-нибудь островной деревни. И заставил его подчиниться этому человек, превосходивший его смелостью, силой воли, умом – действительно выдающийся деятель эпохи Возрождения – Эрнан Кортес.

Кортес родился в Испании в 148 году в городе Медельин, провинции Эстремадура – «матери конкистадоров» (уроженцами этой же провинции были и Васко Нуньес де Бальбоа, и Франсиско Писарро, и многие другие завоеватели Америки), в небогатой дворянской семье идальго Мартина Кортеса. В 14 лет юный Эрнан, согласно воле отца, боевого капитана, желавшего видеть сына юристом, отправился учиться в знаменитый университет Саламанки. Там он в течение двух лет изучал право, латынь, античную историю, риторику и другие предметы и хотя не проявлял особого усердия, но все же получил, если верить некоторым хронистам, степень бакалавра.

Через два года учебы он оставил университет и вернулся в родительский дом. Не находя себе дела (хотя, по некоторым источникам, какое-то время Кортес был нотариусом в Вальядолиде), он вел беспутную жизнь. Однажды под покровом ночи молодой Кортес, пытаясь проникнуть в дом к какой-то красотке, где ему было назначено свидание, почти добрался до цели, но неожиданно рухнул вниз с высоты третьего этажа. Когда по прошествии многих недель он поправился, ему пришлось покинуть отчий дом.

Сначала будущий покоритель ацтеков намеревался принять участие в военных действиях в Италии, но в 1504 году отправился на остров Эспаньолу (Гаити), куда из Испании направлялось множество молодых искателей приключений и добычи. Эрнан не без оснований надеялся на покровительство своего родственника – губернатора острова Николаса де Овандо. Овандо, обладатель одной из высших степеней в духовном рыцарском ордене Алькантара – титула командора, а позднее – главный командор, в 1502–1509 годах был наместником на острове Эспаньола. По рассказам, судно, на котором плыл Эрнан из Испании, отделилось от флотилии (владельцы хотели первыми продать свои товары на острове) и попало в бурю. Корабль сбился с курса, и определить его местонахождение было невозможно. Но однажды утром на рею опустился белый голубь и, немного отдохнув, вновь взвился в воздух, и скрылся вдали; последовав за птицей, мореплаватели достигли Эспаньолы. Позднее в этом увидели знамение – Всевышний, дескать, не допустил, чтобы Эрнан Кортес – будущий воитель за святую католическую веру – погиб в водах океана.

На Эспаньоле Кортес получил участок земли с индейцами и должность нотариуса. Но этого ему было мало, и молодой идальго заявил: «Я приехал сюда добывать золото, а не копаться в земле, как мужлан». Кортес любил пирушки, дамское общество, дрался на дуэлях и участвовал в карательных операциях против индейцев, чаще всего под командованием Диего Веласкеса, тогда еще помощника губернатора Эспаньолы Николаса де Овандо. Кортес отличился в первых же экспедициях. Из-за болезни он не смог принять участие в злополучном походе Диего де Никуэсы в Дарьенский залив. В том, что Кортес счастливо избежал этой опасности, некоторые хронисты опять увидели результат вмешательства свыше.

Вообще, в биографии Кортеса авторы его жизнеописаний видели немало свидетельств особого расположения Бога, чудесных совпадений. Так, хронист Писарро-и-Орельяна утверждал, что Эрнан Кортес родился в 1483 году в один день с будущим отцом Реформации Мартином Лютером – еретиком, исчадием ада, всеми силами стремившимся истребить католическую церковь. Всевышний, мол, послал Кортеса в этот мир для того, чтобы он, в противовес Лютеру, поддерживал и распространял истинную – католическую веру.

В 1511 году Диего де Веласкес начал завоевание Кубы, и Кортес сменил покой поселенца на полную приключений жизнь конкистадора. Во время кубинского похода он, благодаря своей открытой, жизнерадостной натуре и мужеству, приобрел немало друзей. Кортес находился в фаворе у назначенного губернатором Веласкеса и даже стал личным секретарем своего покровителя. Он поселился в первом испанском городе на Кубе, Сантьяго-де-Барракоа, где дважды избирался алькальдом (городским судьей).

Но вскоре Диего Веласкес разгневался на Кортеса из-за ухаживаний последнего за юной Каталиной Хуарес ла Маркайдой из богатой, родственной Веласкесу семьи. К тому же Кортес присоединился к недовольным, считавшим, что их обделили добычей, не дали должностей и полагающихся земель. Он взялся доставить жалобу на Веласкеса на Эспаньолу. Однако губернатор узнал о заговоре и тотчас приказал арестовать Кортеса, заковать в цепи, бросить в темницу, а потом повесить. Но молодому конкистадору удалось избавиться от цепей и сломать оконную решетку. Он спустился через окно второго этажа на улицу. Затем беглец укрылся в церкви, но Веласкес расставил вокруг нее стражу, зная, что рано или поздно тот покинет свое убежище. Через несколько дней Кортеса вновь поместили в тюрьму. Позже его доставили на каравеллу, но ему вновь удалось освободиться и бежать на лодке.

По словам хронистов, Кортес всюду находил себе друзей. Вскоре состоялось его примирение с Веласкесом, который простил Кортеса, женившегося на Каталине и таким образом породнившегося с влиятельной семьей. Многочисленные покровители смогли помочь ему избежать виселицы и добились для него надела земли (с индейцами), богатых рудников и должности алькальда на Кубе. Какое-то время Кортес прибыльно занимался торговлей скотом, потом снова взялся за оружие.

История покорения в 1519–1521 годах государства ацтеков нам уже известна. Вскоре после захвата Теночтитлана рядовые участники похода Кортеса проиграли в карты последние деньги из своей доли награбленного золота. Сам же Кортес вернулся на Кубу, а затем в Испанию как победитель. Денег у него было больше, чем у самого Карла V. А за деньги можно приобрести все. Были преданы забвению все грехи Кортеса, все его преступления. Король наделил его титулом «адмирал Южного моря».

Дополнением к славе должна была стать жена из хорошего дома. У Кортеса уже имелась законная жена Каталина на Кубе, но теперь ему было разрешено все, и он женился еще раз – на Хуане де Суньига, племяннице герцога Бехорского, одного из влиятельнейших лиц при испанском дворе. Марину, свою незаменимую советчицу и переводчицу, свою возлюбленную и ангела-хранителя, которая родила ему сына, маркиз отдал одному из своих офицеров.

В 1522–1528 годах Эрнан Кортес – губернатор, позже генерал-капитан завоеванной им Новой Испании. До 1524 года испанские конкистадоры основали в Мексике несколько городов. Кортес большую часть времени проводил в Койоуакане, откуда лично руководил восстановлением Теночтитлана. В эти годы он проявил себя как талантливый администратор, колонизатор, военный. В 1524–1526 годах Кортес во главе войска совершил поход в Гондурас. С 1527-го до 1540 года он снаряжал суда, организовывал экспедиции к Молуккским островам (чтобы выяснить прямой путь на родину пряностей) на поиски пролива между Южной и Северной Америками (первая экспедиция на поиски такого пролива во главе с Кристобалем де Олидом была послана Кортесом еще в 1523 году); на север (экспедиция открыла полуостров Калифорния).

Сам Кортес на протяжении всей жизни пользовался доверием туземцев, для которых он часто выступал в качестве адвоката и которые, по свидетельству очевидцев, очень уважали его. Однако недоверие испанского двора к конкистадору и интриги королевских чиновников в самой Мексике не позволили Эрнану Кортесу осуществить свою мечту – распространить власть Испании до «Южного моря» и берегов Азии. Его, принесшего монарху в качестве трофея могущественную державу, завистники обвинили в стремлении к отделению от испанской короны.

Узнав о том, что противники за его спиной активно плетут против него интриги, Кортес отправился в Испанию для встречи с королем. В конце мая 1528 года конкистадор с внушительной свитой высадился в порту Палос. При дворе его приняли со всеми почестями. Кортес поклялся в своей верности монарху, и 6 июля 1529 года король пожаловал ему титул «маркиза долины» (имеется в виду долина Оахака в Южной Мексике, которую Кортес получил в наследственное владение), наградил большим крестом ордена Святого Иакова. Однако должности губернатора на этот раз Эрнан не получил. Назначенный генерал-капитаном Новой Испании и островов Южного моря, Кортес, однако, не обманывался относительно того, что новые большие экспедиции смогут закончиться успешно лишь в том случае, если первооткрыватель будет располагать губернаторскими полномочиями.

В июле 1529 года конкистадору были переданы новые участки земли в столице Оахака. Кортес стал сеньором 22 поселений, и 23 000 индейцев были объявлены его вассалами. Женившись на Хуане Суньига, дочери графа де Агилара, Эрнан получил доступ в дома испанской аристократии – грандов. Имя завоевателя гремело по всей Европе и в Новом Свете, так что Кортес, по свидетельству современников, соперничал в славе полководца с Александром Македонским, а в богатстве – с Крезом.

Весной 1530 года он в сопровождении супруги и своей престарелой матери доньи Каталины вернулся в Мексику, где посвятил себя преимущественно задачам колонизации. Он поддерживал выращивание сахарного тростника, разведение мериносовых овец и разрабатывал золотые и серебряные рудники. Но эти мирные занятия не могли удовлетворить его натуру авантюриста.

В 153 году Кортес сам отправился в экспедицию, прошел вдоль побережья Калифорнийского залива до 30° северной широты. На юге Калифорнийского полуострова он основал город Санта-Крус, нынешний Ла-Пас. Но три корабля из экспедиции не вернулись назад. Финансовый ущерб, нанесенный Кортесу, составил в итоге почти 200 000 золотых дукатов.

В 1540 году в сопровождении своего сына от индеанки доньи Марины дона Мартина Кортес высадился в Испании. Король отсутствовал, тем не менее, в столице знаменитому конкистадору был оказан пышный прием. Его тепло приветствовали в совете по делам Индии, но ощутимых успехов маркиз не добился. В 1541 году Кортес вместе с сыном принял участие в памятном алжирском походе Карла V. Во время шторма, который уничтожил часть флота, галера маркиза также стала жертвой стихии. Кортесам едва удалось спастись.

К сожалению, в Испании инициативы Кортеса не находили отклика у аристократов. По возвращении на родину король также не поддержал его планов расширить границы Испанской империи за счет всей территории вновь открытого континента. После трех лет, проведенных в ожидании, Эрнан решил вернуться в Мексику. Однако ему удалось добраться лишь до Севильи. Там он заболел дизентерией. Кортес успел завершить свои земные дела и 11 октября 1547 года написал завещание. Он умер 2 декабря этого года в возрасте 62 лет.

Вначале завоеватель был погребен в фамильном склепе герцогов Медина-Сидониа. Через 1 лет его останки были перевезены в Мексику и захоронены во францисканском монастыре в Тескоко рядом с могилой его матери. В 1629 году маркиза опять перезахоронили – на сей раз его усыпальница была расположена во францисканской церкви в Мехико. В 1794 году его саркофаг был перенесен в «Больницу Иисуса из Назарета», когда-то учрежденную Кортесом. Эту могилу украшал простой надгробный камень и бронзовый бюст. Для того чтобы спасти останки от уничтожения, в 1823 году их пришлось тайно извлечь. В Неаполе, в склепе герцогов Террануова-Монтелеоне, потомков правнучки завоевателя, великий завоеватель обрел наконец свой последний приют. Высказанное в завещании пожелание Кортеса – найти вечное пристанище в Койоуакане – осталось невыполненным. Покоритель Мексики похоронен вдали от тех мест, где познал триумф, вдали от страны, с которой его имя связано навеки.

Современники считали Кортеса щеголем и мотом, отмечали его приятную наружность, тонкое обхождение и умение располагать к себе людей. Его, как и других конкистадоров, характеризовали дерзость и жестокость в сочетании с религиозностью и огромной жаждой наживы, вероломством и презрением к культурным ценностям других народов. Из пяти писем Кортеса, написанных в период с 1519 по 1526 год, сохранилось четыре. Его послания королю – один из важнейших памятников литературы эпохи Великих географических открытий. В честь Кортеса названы семь городов и бухта.

Почестей удостоился не только он сам, но и его конь, в этом его тоже можно сравнить с Александром Македонским. В джунглях Петена (ныне область в Гватемале и Гондурасе) на озере располагался город народа ица (майя), Тайясаль – последний свободный город майя, в который испанцы вошли только в 1697 году. В городе они увидели великолепные дворцы, административные здания и 19 храмов. Оказалось, что один из храмов был посвящен цимин Чаку – Громовому Тапиру, любимому вороному жеребцу Кортеса Моросильо. В 1524 году через территорию ица Кортес шел на усмирение бывших королевских офицеров, которые стали заводить в центральной Америке собственные «державы», независимые от Кортеса и короля. Дружески настроенным ица Кортес оставил раненого коня. Лошади производили на индейцев еще большее впечатление, чем светлокожие и бородатые испанцы. Божественное животное кормили всем, даже человеческим мясом, но конь издох. Тогда майя-ица воздвигли храм в честь Громового Тапира, украсив его каменным изваянием коня.

Берналь Диас писал о Кортесе: «Он был хорошим латинистом и, беседуя с учеными людьми, говорил с ними на этом языке. По-видимому, он даже доктор права. Он также немного был поэтом и сочинял прелестные стихи, и то, что он писал, было весьма достойным». А вот что он же сообщает о внешности своего главнокомандующего: «Что же касается внешности Кортеса, то он был привлекательным, статным и сильным. Лицо его имело пепельно-серый оттенок; оно было бы красивее, будь немного длиннее… Выражение лица едва ли свидетельствовало о веселом нраве. Его взгляд был большей частью серьезным, но он мог, когда хотел, придавать своим глазам большую любезность…

Он был превосходным наездником, искусным в обращении с любым оружием, в сражении как в пешем, так и в конном строю, и, что самое главное, он обладал мужеством, которое не останавливалось ни перед чем. Если Кортесом овладевала идея, то его уже невозможно было заставить отказаться от нее, в особенности в делах военных…»

Типичные конкистадоры. Писарро и его братья

Культ героев в Америке развит необычайно, а герои всегда выбираются среди уголовников.

Оскар Уайльд

Почему следующего за Кортесом по удачливости конкистадора, человека, сумевшего завоевать страну Великого Инки, мы назвали типичным? Прежде всего потому, что он завоеватель второй волны, последователь, эпигон. Начиная с Колумба, пришельцы двигались по морю и островам будто на ощупь: остров впереди или материк? Пролив или озеро? Что за люди идут навстречу? Чем их убедить или напугать? Первые конкистадоры сталкивались с непредвиденными трудностями – это мог быть климат, недовольство соратников, необъятные пространства, фатальное невезение. Завоеватели второй волны заранее знали то, что завоеватели первой волны узнавали на своей шкуре. Традиционное конкистадорское упрямство подхлестывала зависть к первопроходцам. После побед Кортеса никакие серебряные рудники и хлопковые плантации не могли удовлетворить претензий авантюристов. Новый Свет становился все больше, это уже был материк, а не группа островов, как вначале. Сколько Мексик и Гаити скрывалось там, куда еще не ступала нога ни одного испанца?

Два знаменитых конкистадора были родом из испанской провинции Эстремадура: Эрнан Кортес появился на свет в городке Медельин, Франсиско Писарро – в Трухильо. Между ними существовала и родственная связь: Кортес был сыном Мартина Кортеса и донны Каталины Писарро. Кортеса и Писарро отличали незаурядная смелость, оба были прирожденными лидерами, искателями приключений. Своих лучших людей оба набирали именно в Эстремадуре, суровой, высокогорной области Испании.

Незаконнорожденный сын полковника Франсиско Писарро ни за что не желал быть пастухом, поэтому отправился в Америку на поиски счастья. Прибыв туда в 1502 году, он семь лет прослужил в районе Карибского моря, участвуя в военных кампаниях против индейцев. В 1524 году Писарро вместе с Диего де Альмагро и свя щенником Эрнандо де Люке организовал экспедицию по неосвоенным европейцами территориям Южной Америки. Еще до начала экспедиции они заключили в церкви контракт о разделе добычи. Но участникам экспедиции так и не удалось найти ничего интересного. В 1526 году состоялась вторая экспедиция, в ходе которой Писарро наменял золота у туземцев. Также в ходе этой экспедиции испанцами было захвачено трое инков – из них хотели сделать переводчиков. Эта экспедиция оказалась очень тяжелой, на долю ее участников выпали и болезни, и голод.

О том, что империя ацтеков завоевана испанцами, инки не знали, потому что не имели прямых контактов с ацтеками и майя. О белых людях инки впервые услышали только в 1523-м или 152 году, когда некий Алехо Гарсия во главе индейцев племени чиригуано напал на сторожевой пост страны в Гран-Чако.

В 1527 году Франсиско Писарро ненадолго высадился на северо-западном перуанском побережье в Тумбесе и вскоре отплыл, оставив здесь двоих своих людей. Но даже одного из них хватило, чтобы заразить местных жителей оспой. В результате территория современного Эквадора была опустошена еще до возвращения Писарро.

От местных жителей Писарро узнал о большом количестве золота и серебра, которыми украшали сады и храмы в глубине материка. Понимая, что для того, чтобы заполучить эти богатства, необходимы значительные военные силы, Писарро отправился в Испанию и обратился за помощью к Карлу V. Он рассказал о несметных сокровищах инков. Карл V пожаловал Писарро титул губернатора и капитан-губернатора на всех землях, которые тот сумеет завоевать и сможет контролировать.

Фрагмент дароносицы, изготовленный из первого золота, полученного из Америки. Португалия, начало XVI в.

Как уже было сказано, инки пострадали от появления европейцев на их континенте еще до начала завоевания испанцами. Черная оспа косила целые семьи не имевших к ней иммунитета туземцев. Но были и свои, внутренние проблемы. Когда в 1527 году умер Уайна Капака (Верховный Инка), высшая государственная должность должна была перейти к кому-то из его сыновей от главной жены. Обычно выбирался тот из сыновей, кто, по мнению монарха, мог лучше справиться с обязанностями. В Куско, столице инков, знать провозгласила новым императором Уаскара (его имя в переводе означает «сладкий колибри»). Но, помимо Куско, у империи был и другой важный центр. Последние годы своей жизни предыдущий Верховный Инка провел в Кито (нынешней столице Эквадора). Поэтому здесь проживала и значительная часть двора. Город практически превратился во вторую столицу. Расквартированная в Кито армия отдавала предпочтение другому сыну Уайны Капака – Атауальпе (его имя переводится, как «дикий индюк»). Большую часть своей жизни он провел рядом с отцом на полях сражений. Это был человек острого ума. (Позднее испанцы удивлялись скорости, с которой он освоил игру в шахматы.) В то же время Атауальпа был беспощаден и скор на расправу, доказательством этому служил страх придворных навлечь на себя его гнев.

Атауальпа выказывал лояльность по отношению к новому Верховному Инке, но отказывался прибыть ко двору брата, возможно, опасаясь того, что Уаскар видит в нем соперника и попытается устранить. В конце концов Уаскар потребовал, чтобы брат находился рядом с ним при дворе. Отказавшись и на этот раз от приглашения, Атауальпа послал вместо себя послов с дорогими подарками. Уаскар, вероятно, под действием враждебно настроенных к его брату придворных подверг пыткам людей Атауальпы и казнил их. Вслед за этим он направил свою армию в Кито, приказав силой доставить Атауальпу в Куско. Последний призвал верных ему воинов к оружию.

Армия Куско вначале даже сумела взять в плен Атауальпу. Но ему удалось бежать и присоединиться к своим. В последовавшей за этим битве его войска победили. Уаскар в срочном порядке собрал вторую армию и отправил ее в Эквадор. Новобранцы тем более не могли сравниться с ветеранами Атауальпы и были разбиты в двухдневном бою. В итоге Атауальпа захватил в плен Уаскара и с триумфом вступил в Куско, после чего началась жестокая расправа над женами, друзьями и советниками неудачливого брата.

В 1532 году Писарро с Альмагро вернулись в Тумбес вместе с двумя сотнями хорошо вооруженных авантюристов. На месте когда-то цветущего города они застали лишь руины: он сильно пострадал от эпидемии, а потом и от гражданской войны. В течение пяти месяцев Писарро двигался вдоль побережья, по пути грабя склады инков. В итоге конкистадор отправился ко двору Атауальпы. Девять из его людей, напуганные перспективой оказаться в гористой местности во владениях инков, повернули назад. Испанцев поражали мощенные каменными плитами местные дороги с высаженными по обочинам деревьями, а также каналы, облицованные камнем.

Узнав о продвижении белых людей внутри его страны, Атауальпа пригласил их к себе в гости. Со слов посла он понял, что испанцы выглядят и настроены дружелюбно. Во время встречи с послом Писарро сделал подарки монарху и много говорил о мире.

Завоеватель прибыл в Тумбес 13 мая 1532 года и двинулся в Кахамарку со 110 пешими и 67 конными воинами. Атауальпа был осведомлен об этом из донесений разведки. Разведчики уверяли, что кони не видят в темноте, что человек и конь – единое существо, которое при падении уже не способно сражаться, что аркебузы испускают лишь громы, да и то лишь дважды, что испанские длинные стальные шпаги совершенно бесполезны в битве.

Отряд конкистадоров на своем пути мог быть уничтожен в любом из ущелий Анд, но этого не произошло. Заняв защищенную с трех сторон стенами Кахамарку, испанцы передали императору приглашение прибыть в город на встречу. До сих пор никто не может объяснить, почему Атауальпа дал завлечь себя в ловушку. Он прекрасно знал о силе чужеземцев, причем излюбленным тактическим приемом самих инков была именно засада. Возможно, император был движим какими-то особыми побуждениями, недоступными пониманию европейцев. Под вечер 16 ноября 1532 года Атауальпа явился на площадь Кахамарки во всем своем великолепии, в сопровождении многочисленной свиты – правда, безоружной, как того потребовал Писарро.

Атауальпа упрекнул испанцев за разграбление его складов и за пренебрежительное отношение к индейцам на побережье. В ответ испанцы начали хвастаться своим воинским искусством и предложили воспользоваться их услугами. Во время встречи Эрнандо де Сото хотел напугать Атауальпу и почти наехал на него, сидя на коне, так что клочья пены с удил скакуна попали на одежду Инки. Но Атауальпа не дрогнул. Позже он приказал казнить тех придворных, которые выказали страх. Писарро же, следуя примеру Кортеса, который завоевал могущественную империю ацтеков, похитив императора, начал готовить засаду.

Ночью Атауальпа послал 000 воинов, чтобы перекрыть дорогу к северу от Кахамарки. По разработанному им плану, как он позже признался испанцам, воины должны были захватить в плен живыми Писарро и всех его воинов, чтобы принести в жертву богу Солнца – Инти, а их лошадей оставить для разведения.

На рассвете Писарро разместил своих людей в строениях вокруг площади. Ожидание было томительным для испанцев, так как десятикратное численное превосходство инков пугало и подавляло их. Позже, как признался один из очевидцев, «многие испанцы безотчетно из-за сковавшего их ужаса мочились в штаны». На закате к площади приблизилась императорская процессия. 80 слуг несли Атауальпу на деревянных носилках, инкрустированных золотом и украшенных перьями попугаев. Монарх в одеждах с золотыми нитями, весь в украшениях, восседал, держа в руках золотой щит с геральдическим изображением Солнца. Тут же были танцоры и аккомпанировавшие им музыканты. Его свита насчитывала более 000 воинов (основные силы, порядка 80 000 воинов, были за городом). Все они пришли без оружия.

На площади инки увидели лишь одного доминиканского монаха в сутане с крестом в одной и Библией в другой руке. Королевский совет в Испании постановил, что язычникам нужно предоставлять возможность принять христианство добровольно, без кровопролития, и конкистадоры решили не нарушать букву закона. Монах объяснил смысл христианской веры правителю инков, а переводчик объяснил правителю инков, что его просят принять религию чужеземцев. «Вы говорите, что ваш Бог принял смерть, – ответил на это Атауальпа, – а мой все еще живет», – показал он на склоняющееся к горизонту Солнце. Император взял в руки протянутый ему молитвенник. Насколько он понимал, испанцы ценили эту вещь так, как индейцы ценили «уака» – идола, в котором, как они считали, был заключен дух богов. Но книга казалась ему игрушкой в сравнении с их громадным каменным «уака», которому поклонялись инки, поэтому он швырнул Библию на землю. Как утверждают очевидцы, после этого монах повернулся к Писарро и сказал ему и его людям: «После такого можете напасть на них. Я заранее отпускаю вам все ваши грехи».

Писарро подал сигнал к атаке. Две пушки дали залп по толпе индейцев. Испанские всадники выехали из зданий в полном вооружении и атаковали безоружных инков. За ними под звук труб последовали пехотинцы с боевым кличем – «Сантьяго!» (имя святого, помогающего, по убеждению испанцев, одержать верх над противником). Это была жестокая резня. Писарро с трудом вытащил из нее Атауальпу. В течение нескольких часов в Кахамарке и вокруг города погибло 6000 инков, но не один испанец не был убит. В число немногих раненых попал и сам Писарро, получивший ранение от своего же солдата, когда пытался прорваться к царственному противнику, чтобы захватить того живым.

Многие исследователи пытались понять, почему Атауальпа совершил роковую ошибку, придя к испанцам с безоружными воинами. Возможно, вождь даже не мог представить, что столь малочисленный отряд дерзнет напасть на его громадную армию. А может, он просто поверил речам испанцев о мире.

В плену Атауальпе позволили сохранять все королевские привилегии. Все его жены и слуги находились подле него. К нему являлись вельможи и исполняли его приказания. Менее чем за месяц он научился говорить и даже немного писать по-испански, что еще раз доказывает, что он был незаурядным человеком.

Инки не воспринимали золото и серебро как что-то ценное. Для них это был просто красивый металл. Золото они называли «потом Солнца», а серебро – «слезами Луны». Для них более ценными были ткани, так как на их изготовление уходило много времени. Поняв, что белые люди думают иначе, Атауальпа решил откупиться, предложив за свою свободу наполнить комнаты, в которых он находился, золотом, а также дважды «набить серебром индейскую хижину». Вместо освобождения он, таким образом, подписал свой смертный приговор. Правитель страны инков лишь разжег алчность испанцев. В то же время, боясь, что его брат сможет предложить за свою свободу еще больше золота, он приказал казнить Уаскара.

Тем временем среди испанцев прошел слух, что Атауальпа готовит против них заговор. Находясь в окружении враждебно настроенных индейцев, недавние их победители постоянно ждали «удара в спину». Испанцы стали подозрительными, боялись, что все равно не уйдут живыми из страны. На заседании совета, возглавлявшегося самим Писарро, было решено сжечь Атауальпу на костре. Когда испанцы сообщили вождю о своем решении, он расплакался, потому что, по верованиям инков, уничтожение тела означало лишение бессмертия. После короткого формального суда 29 августа 1533 года испанцы обвинили его в заговоре и в «преступлениях против испанского государства».

Монах перед смертью Верховного Инки еще раз попытался обратить его в христианскую веру. Понимая, что если он примет христианство, то его не сожгут, а удушат с помощью гарроты (обруч с винтом для медленного удушения жертвы), Атауальпа согласился пройти обряд крещения, предполагая, что тело его будет после казни передано приближенным для мумификации. Но испанцы и здесь обманули его. После того как вождь был задушен, они сожгли его одежды и часть тела на костре. Оставшуюся часть они предали земле.

Испанцы, почти не встречая сопротивления, дошли по прекрасной дороге до Куско и 1 ноября 1533 года взяли город. Писарро понимал, насколько выгодно иметь «ручного» местного правителя. Он остановил выбор на еще одном сыне Уайны Капака – Манко Инке, ведь когда испанцы прибыли в Куско, их встречали как героев, свергнувших узурпатора и восстановивших в правах законных властителей инков.

Конкистадоры не отличались великодушием и всячески унижали Манко, пренебрежительно относясь к обычаям инков. Худшее произошло, когда Писарро отправился на океанское побережье, чтобы основать там новую столицу – Лиму. Главными он оставил своих братьев Гонсало и Хуана. Гонсало относился к Манко с нескрываемым презрением. Похитив его любимую жену, он надругался над ней. Бесчинства, творимые испанцами, привели к тому, что Манко наотрез отказался от сотрудничества и предпринял попытку покинуть Куско. Испанцы вернули его в столицу закованным в цепи. В заключении его подвергли разного рода унижениям.

В 1536 году, когда часть конкистадоров под предводительством Диего Альмагро отправилась в завоевательную экспедицию в Чили, Манко ускользнул из-под надзора испанцев, уговорив одного из братьев Франсиско, Эрнандо (который совсем недавно приехал в Куско из Испании), временно выпустить его из-под ареста, чтобы он мог помолиться в святилище. За это Верховный Инка обещал подарить Эрнандо Писарро золотую статую. (По другой версии, он был выпущен, чтобы найти и затем передать испанцам сокровища своего отца.) Но как только Манко выбрался за пределы Куско, он призвал народ к восстанию. Момент для этого был выбран благоприятный. Альмагро и Писарро при поддержке своих сторонников затеяли спор о разделе военной добычи, вскоре переросший в открытое военное столкновение.

Уничтожив всех испанцев в окрестностях Куско, четыре армии, собранные Верховным Инкой, 18 апреля 1536 года обрушились на столицу. Обороной города руководил опытный солдат Эрнандо Писарро. В его распоряжении имелось лишь 130 испанских солдат и 2000 индейцев-союзников, но он проявил незаурядный военный талант и выдержал осаду. В это самое время инки атаковали и Лиму, основанную Писарро в 153 году и объявленную им новой столицей Перу. Поскольку город лежал на равнинной местности, испанцы успешно использовали кавалерию и быстро разбили индейцев. Писарро послал на подмогу брату четыре отряда конкистадоров, но они так и не смогли пробиться к осажденному Куско. Однако после трех месяцев осада Куско была снята из-за того, что многие воины покинули армию Инки в связи с началом земледельческих работ, к тому же к городу приближалось возвратившееся из Чили войско Альмагро.

Манко II и тысячи преданных ему людей отступили на заранее подготовленные позиции в горном массиве Вилькабамба к северо-востоку от Куско. С собой индейцы унесли сохранившиеся мумии прежних инкских правителей. Здесь Манко создал так называемое Новоинкское государство. За короткий срок была возведена новая столица – Вилькабамба. Она насчитывала около трехсот домов и шестидесяти монументальных сооружений. Из этого города инки порой совершали набеги на завоевателей, нападая на их сторожевые посты. В 1572 году испанцы решили покончить с этим последним оплотом инков, свидетельством их прежнего могущества. Однако, добравшись до Вилькабамбы, испанцы на ее месте нашли лишь пустынные развалины. Защитники перед тем, как покинуть город, сожгли его. Испанцы продолжили погоню, проникая все дальше и дальше в джунгли. В итоге ими был захвачен последний вождь инков Тупак Амару. Его привезли в Куско и отрубили голову на городской площади. Так пресеклась династия правителей инков.

Надо сказать, что с победой над восставшими инками гражданская война между воинами Писарро и «чилийцами» Альмагро не закончилась. В 1538 году Альмагро был захвачен в плен и казнен, а три года спустя его сторонники убили Писарро. Во главе враждующих партий конкистадоров встали новые лидеры.

В погоне за мифами

Творите мифы о себе – боги делали то же самое.

Станислав Ежи Лец

Возможно, важнейшие географические открытия в Новом Свете были совершены в погоне за химерами, когда отряды конкистадоров отправлялись на поиски источника вечной молодости, страны амазонок, «золотого города», «серебряной горы». В ходе этих экспедиций закручивались сюжеты настолько захватывающие, что до них было далеко и рыцарским романам. Не только жажда наживы толкала вперед завоевателей, ими двигало тщеславие и безумная фантазия.

Один из героев этих походов стал персонажем сонета де Эредиа и поэмы Гейне. Речь идет о Хуане Понсе де Леоне, по мнению одних хронистов – «уважаемом и благородном идальго», «муже возвышенного строя мыслей, мудром и опытном в ратном деле». По мнению других – самым жестоким из конкистадоров. Итак, он был решительным, бесстрашным, упорным, властным, жестоким, алчным, но при этом по-своему благородным, верящим в чудо…

Де Леон прибыл на Эспаньолу со второй экспедицией Колумба (в 1493 году) простым пехотинцем. Ког да же сам адмирал и еще 200 человек заболели малярией и начались смуты, де Леон не испугался трудностей и не уплыл с сотнями несостоявшихся колонистов в Испанию. Он верил, что в Новом Свете его ждет удача. 1 лет он провел на Эспаньоле – 15 унылых лет, заполненных войнами с индейцами, болезнями, опасностями, месяцами голода, необоримой тоской. В конце концов он стал губернатором маленького островка Сан-Хуан, открытого Колумбом во время второй экспедиции, с которой он прибыл в Новый Свет. Золотая цепь, посланная им в дар королю Фердинанду, позволила избавиться от других претендентов на владение островом. Понсе де Леон завел дружбу с главным касиком острова, да такую крепкую, что тот предложил испанцу стать гуаитиао, то есть кровными братьями, и обменяться именами. Тогда же касик рассказал новому брату о чудесном острове Бимини, острове Вечной молодости:

Чуден остров Бимини,

Там весна сияет вечно,

И в лазури золотые

Пташки свищут – ти-ри-ли…

На чудесном Бимини

Ключ играет светлоструйный,

Из волшебного истока

Воды молодости льются.

На цветок сухой и блеклый

Влагой молодости брызни —

И мгновенно расцветет он,

Заблистает красотой…

Понсе де Леон был уже немолод и не был наивен. Но он был человеком своего времени. В Европе многие всерьез верили в существование таких природных явлений, как омоложивающие воды. Новый же Свет был чудесной, неизведанной землей, и где, как не здесь, было находиться «живой воде». На средневековых картах появился «остров Юпитера, или бессмертия, где никто не умирает». Америго Веспуччи в письме от 1502 года сообщает о долголетии туземцев Бразилии, поэтому все первые исследователи Нового Света полагали, что далее, за уже открытыми островами, лежат благодатные земли, текут чистые и здоровые воды.

Де Леону пришлось столкнуться с мятежом, который подняли недавно покоренные островитяне. Местные индейцы, араваки, схватив одного испанца, выяснили, что их угнетатели смертны. Объединившись со своими давними врагами, карибами, индейцы выставили 10 тысяч воинов против 300, которые остались у де Леона после массового бегства христиан с острова. Испанцам, как всегда, помогла сплоченность и выдержка: аркебузиры убили зачинщиков восстания, после чего индейцы разбежались. Теперь де Леон мог отослать королю прошение о патенте на открытие и освоение острова Вечной молодости. И такой патент был ему дан в 1512 году. Понсе де Леон был назначен правителем (аделантадо) и судьей (алькальдом) острова Бимини. В Старом Свете взволновались престарелые царедворцы – они считали, что воду уже вот-вот доставят в Европу.

В снаряженные на свои средства корабли Леон набрал, наверное, самый старый и немощный экипаж в истории морского флота, но лоцманом взял опытного морехода де Аламиноса, штурмана Колумба. Самому аделантадо тоже было 53 года – по тем временам возраст почтенный. Флотилия поплыла вдоль Багам. Людям де Леона предстояла непростая задача. Багамский архипелаг насчитывает более 700 островов, и испанцам пришлось пробовать воду из всех встречающихся на них пресных источников. Но результата все не было – старые оставались старыми, увечные – увечными. Через три недели после начала экспедиции путешественники увидели большую землю, которую Хуан Понсе де Леон назвал Флорида, что значит «цветущая». Хронист похода де Эррера записал: «и, приняв ту землю за остров, нарекли ее Флоридой, потому что своим видом она была красивая, ровная и гладкая, с пышными и свежими лесами по берегам».

Экспедиция долго двигалась на север, но в определенный момент вынуждена была повернуть на юг, где корабли попали в полосу теплого морского течения – «морскую реку». Так де Леон стал первооткрывателем Гольфстрима – «реки», несущей в 96 раз больше воды, чем все реки Земли вместе взятые. Экспедиция обследовала западную часть «острова» Флориды и прошла 200 километров вдоль побережья полуострова Юкатан (1513 год), который до повторного открытия его Грихальвой (в 1518 году), назывался Бимини.

Нападения инцейцев и неотложные губернаторские дела заставили Хуана Понсе де Леона возвратиться назад, во Флориду. Через некоторое время он отбыл со своего «острова» в Испанию. Де Леон не привез монарху бочонок живой воды, но преподнес в дар тысяч песо золотом и новые земли. За это он получил немало новых титулов и патентов, в том числе и на колонизацию Флориды.

Хуан Понсе де Леон не оставлял надежду найти источник вечной молодости. В 1521 году, в возрасте 61 года, он отплыл во Флориду. С ним были поселенцы, миссионеры, солдаты, лошади, птицы и семена. Источник все не находился, зато один раз отряд испанцев обстреляли очень рослые, сильные индейцы с полутораметровыми луками в руках, их стрелы пробивали железные доспехи. Де Леон предположил, что сила и рост этих удивительных людей – следствие того, что они пили воду из ненайденного источника молодости и силы. Из всего испанского отряда удалось спастись лишь семерым, сам де Леон был ранен; но, даже умирая на Кубе, он грезил, указывая на север, туда, где бьет живительный источник вечной юности…

Воображение конкистадоров рисовало им сказочные страны, где на берегу океана возвышаются сапфировые горы и текут ручьи среди золотого песка, бывалые капитаны рассказывали, что видели вдали сверкающие золотые вершины, а индейцы утверждали, что существует «Страна Золотого Человека», Эльдорадо – Золотая страна. Вот куда больше всего стремились испанские завоеватели, вот для чего открывали Америку.

Действительность быстро развеяла мечты первых европейских поселенцев: на острове Гаити, который открыли первым, не было золотых гор. Но конкистадоры не сдавались. Нет здесь – будет дальше! Где только ни искали в Америке мифическую страну Эльдорадо. Этот процесс начался с первыми открытиями Колумба и не закончен до сих пор.

Чего только ни искали в Америке очарованные индейскими и европейскими легендами конкистадоры и купцы: страну амазонок, страну Маноа, Кивир, Сиволу… За всем этим стояли средневековые мифы: «золото, как деревья, быстрее появляется в жарком климате, а на экваторе – обязательно»; «страна амазонок, как и страна карликов, – примета, говорящая о близости золота; дивно-чудные змеи и грифоны свидетельствуют о том же».

Время от времени в поселениях европейцев показывались чудом вернувшиеся из плена или многолетних экспедиций путешественники. Даже намека непоседливым авантюристам хватало, чтобы отправиться на поиски страны чудес. Индейцы – кто искренне, а кто для того, чтобы спровадить незваных гостей, рассказывали испанцам, что там, вдалеке (в горах, на озере, у реки и т. д.) есть то, что вы ищете. И конкистадоры искали, снаряжая экспедиции, проходили тысячи километров, нанося новые места на карту; люди гибли – сначала носильщики, рабы, потом сами инициаторы мероприятия. Но очень редко они находили что-то более существенное, чем покинутая индейцами деревня.

А ты записался в конкистадоры?

Никогда не ошибается тот, кто ничего не делает.

Теодор Рузвельт

Покорители Нового Света – каковы они при ближайшем рассмотрении? Вот движется отряд… Нет, его члены еще страдают от морской болезни, едят вялено-просоленное мясо, пьют ром. Солдатского братства у конкистадоров нет и в помине, ведь это испанцы, и они ни за что не отступят от своей иерархии, не подадут руки более низкородному «однополчанину». Наверху пирамиды доны, следом идальго, затем все остальные солдаты. Далее – матросы, личные рабы – белые, черные и красные. Испанцы почтительно относились к туземной знати, что было вполне в духе феодализма. Сословная близость важнее национальной. Показательно, что из 190 гербов, пожалованных испанской короной за завоевание Нового Света, более 20 получили индейцы из числа высшей местной аристократии. Им даровали дворянские гербы, право носить шпагу и ездить на лошади.

Итак, отряд. Перед ним мы видим индейцев, прорубающих джунгли, носильщиков. Мы можем заметить собак, лошадей и даже свиней; священника из рыцарского ордена, воинствующего миссионера, писаря-счетовода и посреди этого пестрого сборища – на носилках и реже на лошадях – наши герои. Впрочем, солдаты идут пешком. Не видно сверкающих посеребренных или позолоченных шлемов, они в поклаже, зато можно заметить некоторое количество туземных женщин, рабынь или жен, закрепленных за конкретным владельцем, от которого зависит, едет женщина в носилках или идет пешком. Не исключено, что отряд спустя пару месяцев выберется из джунглей, потеряв несколько человек (а иногда и очень много людей) от болезней, во время боев с туземцами и стычек между собой.

Перед каждым боем конкистадоры исповедовались в грехах, причащались и служили торжественные молебны. Идя в бой, они призывали на помощь Бога, Деву Марию, Святой Дух и апостолов. А после победы чаще всего исполняли во славу Бога торжественный и суровый гимн «Те Deum» («Тебя, Боже, хвалим»).

Состав отряда конкистадоров: рыцари-кабальерос, легкая конница, пехотинцы, арбалетчики-лучники, аркебузиры; артиллерия: тяжелая, средняя и легкая (фальконеты). Воинство было вооружено отличными стальными мечами, кинжалами, алебардами, топорами, пиками, копьями, луками, арбалетами, аркебузами, защищены железными и кожаными щитами, доспехами и шлемами (частично защищены и лошади – наголовниками и нагрудниками). В Новом Свете боевой клич испанцев: «Сантьяго, порази мавров!» – превратился в «Сантьяго, порази индейцев!».

Испанцы к началу XVI века считались лучшими воинами в Европе и неоднократно доказывали это в битвах с маврами, французами, швейцарцами и т. д. Отважные, упорные, выносливые; обладавшие первоклассной тактикой в использовании огнестрельного оружия и укрепленных позиций. Немаловажно то, что во время боя эти люди подчинялись командиру, как Богу, что делало их грозной силой. Правда, по окончании сражения отряд зачастую становился недисциплинированной толпой алчных, жестоких и завистливых субъектов.

Зато в отношении награбленного у конкистадоров были выработаны строгие правила. Все сносилось в одну кучу. Утаивание добычи наказывалось – вплоть до смертной казни. Писец сверял списки, затем составлялся список расходов: компенсация кому-либо за потерю лошади и снаряжения, церковные пожертвования, отчисления на мессы за погибших. Далее выбирали по одному наблюдателю от капитанов, всадников и пехотинцев. Казначей и наблюдатели откладывали «королевскую пятину», далее шла часть в премиальный фонд для особо мужественных в бою. А уже из оставшегося высчитывали долю каждого. Например, командиру отряда – 9, капитанам – 4, старшим сержантам – 3, солдату – 1 доля. При успешном окончании кампании доживший до этого момента участник экспедиции также получал надел земли с прикрепленными к ней индейцами – энкомьенду.

Практика такой раздачи началась еще с Колумба. Ему надо было чем-то платить своим людям. С этой же проблемой столкнулся и Кортес. Королева Испании запретила обращать в рабство своих подданных-индейцев, но Кортесу больше нечем было платить войскам, не отдавать же им часть из своей добычи! Себя он не обидел, пожаловав себе великолепные земли и приписав к ним 23 тысячи крепостных из местного населения.

Несмотря на строгий политический контроль над своими колониями, испанцы допускали частную инициативу в развитии поместий (типа энкомьенды) и торговли. При системе «опеки» корона возлагала на испанца ответственность за образование, защиту и религиозное обучение группы индейцев, в обмен на которые сам опекун получал право пользоваться их трудом. Эта система давала возможность безденежным испанцам, участвовавшим в завоевании, основывать огромные поместья и другие экономические предприятия. К сожалению, наблюдение за тем, как индейцы получают образование и другие социальные блага, на самом деле не осуществлялось. Но система «опеки» сохранялась вплоть до XVIII века.

Конкистадоры умели лишь воевать, но и индейцы не могли работать на плантациях и рудниках так, как от них требовалось. Они оказались плохими рабами, не приспособленными к изнурительному, подневольному труду. Индейцы умирали или сбегали, боролись и восставали, их тысячами косила оспа. А ведь испанские кабальеро и на родине в большинстве своем были не самыми удачливыми хозяевами. Острова, деревни, области, захваченные конкистадорами, обезлюдели. За пару десятков лет погибли миллионы людей. Лас Касас, гуманист, современник Кортеса и Писарро, говорил о 12 миллионах, и это без Мексики и Перу! Пришлось завозить рабов из Африки…

На острове Эспаньола (Гаити) к концу XV века насчитывалось, по разным данным, от 300 000 до 15000 000 индейцев, а к 1548 году их оставалось около 500 человек. На острове Куба в 1511 году индейцев было около 200 000, но уже в 1537 году их численность сократилась до 5000 человек. О результатах жестокости испанцев на полуострове Юкатан сообщает и свидетель Конкисты, которого нельзя обвинить в плохом отношении к конкистадорам, первый епископ Юкатана – Диего де Ланда: «Касик Атуэй бежал от бесчинства испанцев с острова Эспаньола на Кубу со многими своими подданными. Когда узнал, что христиане пришли на Кубу, он собрал своих воинов и сказал им: «Вы уже слышали, что христиане поблизости! И вы знаете, что претерпели от них люди на острове Гаити [Эспаньола]. Здесь будет то же самое. А знаете ли вы, для чего христиане все это делают?» И ответили индейцы касику: «Нет, не знаем, разве только потому, что по природе своей они дурные и жестокие!» – «Нет, не только потому, – сказал касик, – есть у них бог, которому они поклоняются. А чтобы заставить и нас ему поклоняться, убивают и закабаляют нас!» Около касика стояла корзина с золотыми украшениями, и он продолжал, показывая на нее: «Вот, смотрите, здесь христианский бог – золото! Давайте свершим пред ним обряд, чтобы христиане не притесняли нас!» И все закричали: «Хорошо, согласны!» И они устроили пляски. Потом касик Атуэй сказал: «Если мы оставим себе этого бога, то христиане убьют нас, чтобы отнять его. Давайте бросим его в реку!» И бросили они все золото в реку, которая там протекала. Этот касик всегда стремился уйти от христиан, куда бы они ни приходили, зная, чем они грозят. Но когда сталкивался с ними, то защищался. Наконец его схватили. За то, что он пытался уйти и защищался, христиане приговорили его к сожжению на костре живым. Какой-то францисканский монах, который присутствовал при казни, рассказывал, что касика привязали к столбу. Монах не слышал всего, что там происходило, но слышал только, как другой монах говорил касику о нашей вере и что он подымется на небо, где слава и вечный покой, если примет нашу веру, а если нет, то пойдет в ад, где пытки и мучения. Касик, подумав, спросил: «А есть ли на небе христиане?» Монах ответил, что есть, – самые лучшие. Тогда касик закричал, не задумываясь, что он не желает на небо, а хочет в ад, лишь бы не оказаться опять среди столь жестоких людей!.. Вот какую славу заслужил себе Наш Сеньор Бог и наша вера в Индиях!..»

Надо заметить, что эскалация жестокости в Новом Свете шла постепенно. Индейцев нельзя было обращать в рабство (испанские власти еще раз подтвердили это в 1542 г.), но война карибов (индейцы Антильских островов) против испанцев все изменила: нашелся официальный повод убивать и порабощать. Идальго не желали, как то было предписано законом о переселенцах, разводить скот и пахать землю в раздаваемых асьендах и коралях. Они желали получать доход с серебряных рудников и плантаций. А индейцы в лучшем случае просто уходили. В остальных случаях они сражались, и, как показала практика – до последнего.

Грозные завоеватели не только гибли в боях, походах, междоусобицах, иногда они попадали в плен. Судьба их при этом была разной. Ацтеки и майя приносили их в жертву богам, как и других пленных. Участь оставшихся в живых пленников была также плачевна – они становились рабами. Те, кому все-таки удавалось выжить и вернуться к своим, а таких были единицы, рассказывали об унижениях, пытках, издевательствах, самой грязной работе, которую они выполняли. Вожди племен выменивали и продавали испанцев, их могли убить в любую минуту. Интересна судьба конкистадора Кабеса де Ваки, описавшего свои злоключения в книге «Кораблекрушения». В составе одной экспедиции Нарваэса (того, что в свое время должен был арестовать Кортеса) де Вака был одним из капитанов и судьей. Бешено завидовавший Кортесу безрассудный Нарваэс поплыл к северной Флориде, но за год из кораблей, 600 человек и 100 лошадей в живых осталась лишь горстка испанцев, оказавшихся на пустынном берегу, в краю индейцев апалачей. Доведенные до крайности, испанцы стали убивать и есть друг друга, что возмутило индейцев, которые сами регулярно голодали. И они разобрали испанцев по деревням в качестве рабов.

За несколько очень тяжелых лет, среди диких и нищих племен, вдали от товарищей в живых осталось только четверо христиан, один из них негр, испанский раб. Де Ваке повезло, за 6 лет он заслужил авторитет у хозяев, стал торговцем, а потом лекарем и вместе с негром Эстебанико занимался исцелением – в первую очередь, молитвами. Де Вака вернулся в Испанию, его книга выдержала несколько прижизненных изданий и была очень популярна. Эстебанико, желая продолжить карьеру, повел очередной отряд на поиски мифической Сиволы – Страны семи городов. К северу от Мексики зарвавшегося Эстебанико убили индейцы.

Вот еще один рассказ о судьбе пленного испанца, попавшего в руки индейцев на Юкатане: «…Эти несчастные люди попали в руки злого касика, который принес в жертву своим идолам Вальдивию и четырех других и затем устроил из их [тел] пиршество для [своих] людей. Он оставил, чтобы откормить, Агиляра, Герреро и или 6 других, но они сломали тюрьму и убежали в леса. Они попали к другому сеньору, врагу первого и более кроткому, который использовал их как рабов. Наследник этого сеньора относился к ним очень милостиво, но они умерли от тоски; остались только двое, Херонимо де Агиляр и Гонсало Герреро; из них Агиляр был добрым христианином и имел молитвенник, по которому знал праздники; он спасся с приходом маркиза Эрнана Кортеса в 1518 [(точнее, в 1519)] году.

Герреро же, понимавший язык [индейцев], ушел в Чектемаль, где теперь Саламанка в Юкатане. Там его принял один сеньор, по имени На Чан Кан, который ему поручил руководство военными делами; в этом он разбирался очень хорошо и много раз побеждал врагов своего сеньора. Он научил индейцев воевать, показав им, как строить крепости и бастионы. Благодаря этому и ведя себя подобно индейцу, он приобрел большое уважение [у индейцев]. Они женили его на очень знатной женщине, от которой он имел детей; поэтому он никогда не пытался спастись, как сделал Агиляр; напротив, он татуировал тело, отрастил волосы и проколол уши, чтобы носить серьги подобно индейцам, и, вероятно, стал идолопоклонником, как они». Гонсало Герреро погиб, сражаясь на стороне индейцев-майя против конкистадоров, – был убит выстрелом из аркебузы.

Испанские солдаты и кабальеро, их черные и красные рабы, бывало, дезертировали, если было куда. Например, в землях криков (территория современного штата Южная Каролина) пожелали остаться многие – край был благодатным, а индейцы – приветливы. История Конкисты полна эпизодами, когда добровольно или вынужденно испанец становился индейцем. Известны и обратные случаи, но их немного.

Вершина карьеры конкистадора – это должность либо губернатора, либо аделантадо захваченной провинции. Во времена Конкисты это правитель, стоящий во главе гражданской и военной организации завоеванных земель. Однако это удавалось только испанским первооткрывателям и предводителям отрядов конкистадоров. Получив эту должность, они могли совершать завоевательные походы, основывать города, взимать подати.

Но это была участь единиц. Многие же из тех, кто возвращался из походов, попадал в тюрьмы, долговые ямы, под следствие – за прошлые грехи, по навету врагов или соратников. Одной из главых целей этих судебных разбирательств было банальное выколачивание денег из конкистадора – ведь многие из них в походах нажили неплохой капитал. Обвинений в мятеже, неподчинении королю или губернатору, неправомочном захвате земель, неправильном обращении с соратниками и индейцами избегали разве что рядовые пехотинцы, проигравшие и прогулявшие все свои песо. Не только Колумб носил кандалы – Кортес дважды сидел в тюрьме, упекли за решетку и Писарро, когда он прибыл в Испанию за поддержкой. Был казнен за самоуправство Васко Нуньес де Бальбоа – завоеватель индейских территорий на Панамском перешейке, первый европеец, увидевший Тихий океан со стороны Америки.

Рядовые пехотинцы, солдаты, бывало, становились значительными лицами, но большинство командиров были благородного происхождения, некоторые даже имели неплохое образование – например, основатель династии Монтехо, покорителей Юкатана, дон Франсиско закончил университет в Саламанке, много лет прожил при дворе, обладал прекрасными манерами и личным обаянием. Были среди конкистадоров и судьи, и колониальные чиновники, и бывшие адвокаты. При ближайшем рассмотрении покорители Нового Света оказываются очень разными – учтивыми придворными, грубыми солдафонами, беспечными идеалистами. Но всех их объединяет то, что они сделали, и зачастую то, как они это сделали.

Они изменили мир

Ложный шаг не раз приводил к открытию новых дорог.

Лешек Кумор

Новые земли, о которых так мечтали в Старом Свете, были наконец открыты. Рыцари «без страха и упрека» оказались рыцарями удачи и наживы, несущими разрушение, голод и болезни. Железный меч и святое причастие расправились с чудесами Америки. В письмах на родину и в воспоминаниях конкистадоры рассказывали о красотах завоеванных городов, писали о чудесах и обычаях, горах сокровищ, экзотических зверях и растениях, а также о войнах, пытках и казнях туземцев, и, конечно, о своих страданиях на море и на суше.

Америка в глазах современников стала местом неограниченных возможностей, героических приключений, девственных просторов. Но она не рассматривалась европейцами как мир самобытной цивилизации, со своими государствами и культурой, живыми людьми, имеющими свое представление о том, как следует жить. Ни о каком диалоге не было и речи. Америка стала не субъектом, а объектом. Она воспринималась как поле деятельности, источник богатств, полигон испытаний для новоявленных цивилизаторов. Утописты, прожектеры, авантюристы и миссионеры всех мастей ринулись в «незаселенные» земли.

Первая карта Америки. 1500 г.

Новый Свет познакомил Старый со многими сельскохозяйственными культурами, которые быстро стали привычными – какао, картофель, томат, кукуруза, табак… А вот культура Нового Света не успела стать частью мировой цивилизации, конкистадоры не дали ей такой возможности. Удивительные предметы из золота и серебра они переплавляли в слитки, храмы – разрушали, книги – сжигали. Прекрасные изделия, которые доставлялись ко двору Карла V, были выставлены для всеобщего обозрения в Севилье, где ими успел восхититься Альбрехт Дюрер. Но когда Карл начал испытывать нехватку в средствах для проведения военных кампаний, эти выдающиеся произведения искусства тоже переплавили.

Конкистадоры несли свет христианской цивилизации, разрушая местную цивилизацию и культуру. «Поразительное зрелище процветающей культуры… неведомой прежде и столь многим отличавшейся от привычной западноевропейской, оказалось выше понимания испанского конкистадора… И конкистадоры, и миссионер увидели в представших им чудесах несомненное проявление злой воли некоего сверхъестественного существа, демона, заклятого врага рода человеческого. Уничтожение плодов дьяволова промысла явилось логическим результатом таких представлений», – написал один историк. Испанцы привыкли к религиозной нетерпимости еще у себя на родине, проявлявшейся и в ходе столкновений с арабами, и в деятельности церкви, многочисленных монашеских и военных орденов. Из Библии они знали, что человеческие жертвоприношения – табу. Испанцы считали, что идут по земле дьяволов в поисках рая. Одно время даже существовала точка зрения, что индейцы и не люди вовсе, поэтому применять по отношению к ним законы христианской морали не следует. Распространенное в то время в Испании отношение к коренным американцам выразил придворный историк Сипульведа, который говорил: «Могут ли эти варвары ожидать доли лучшей, нежели подчинение империи, которая, внушив им такие качества, как рассудительность и честность, делает их цивилизованными людьми?…[от индейцев требуется лишь одно, чтобы] усилия, потраченные на искупление их грехов, они возместили трудом на сеньоров своих, на чье попечение они вверены». Впрочем, сказано это было во время публичного спора с епископом Лас Касасом, отстаивавшим более гуманные принципы, и епископ выиграл спор.

В колонизированных землях конкистадоры наладили систему расхищения природных богатств, беспощадной эксплуатации туземцев и привозных рабов-африканцев. Хозяева огромных плантаций, рудников, множество людей, вчерашние капитаны и солдаты не особо считались с мнением испанских властей, светских или религиозных, которые время от времени пытались выправить перегибы в отношении покоренного населения Америки.

Итогом пятидесятилетнего пребывания испанцев в Новом Свете стало сокращение численности его коренного населения на три четверти. Многие умерли от болезней, завезенных из Старого Света, многие – от каторжного труда. Тем не менее, Америка была включена в мировую экономику, полудикие племена Вест-Индии вышли под властью испанцев на более высокий уровень развития. Старый Свет тоже перестал быть старым. Наступала новая эпоха – эпоха капитализма, колониальных войн, технического прогресса.

В конце концов в конкистадорах человечество увидело себя, как в зеркале, и развеялись былые иллюзии о достойном поведении европейского рыцаря. А ведь казалось, что романтичные, гордые и смелые испанцы, защитники веры, благородные доны, должны были стать лучшим воплощением этого образа. Но не книжные, а реальные рыцари стреляли из пушек, сгоняли дикарей на рудники и насиловали чужеземных принцесс. За награбленными ими сокровищами приходили королевские чиновники и кредиторы, сами рыцари дрались друг с другом за деньги, выжившие – гнили в долговых тюрьмах. От прошлого остались только сказки, настоящее жило по другим законам. Примечательно, что авторы романов о «прекрасных дикарях, чистых сердцем и душой», избирали местом действия малоизвестные дебри Северной Америки, колонизируемые англичанами и французами. Индейцы, жившие под властью конкистадоров, романистов не вдохновляли – слишком много жестокости, слишком много грязи.

Что же дали Испании ее сыны, покинувшие родину в поисках лучшей доли? Испанское владычество в Южной и центральной Америке и на богатейших Антильских островах уже к середине XVI века сделало Испанию первенствующей державой Европы. Ее захлестнули потоки драгоценных металлов, хлопка, сахара, кофе. Ряд товаров остальная Европа могла приобрести только здесь. Однако такая богатая добыча сыграла, возможно, роковую роль для самой страны. Потоки золота и серебра позволяли испанским гран-дам приобретать любые товары за границей. Развитие местной промышленности прекратилось. Успешные военные захваты оставили во главе испанского общества самых консервативных аристократов с их устаревшими феодальными представлениями. Они не готовы были заниматься ничем, кроме грабежа. Их поддерживали реакционные церковные круги, усилившиеся благодаря появлению многочисленной паствы в Америке.

Промышленность, торговля, судостроение – во всем этом Голландия, Англия и Франция стали обгонять Испанию, а та нуждалась во всем, что было нужно для войны и обороны своих колоссальных владений от противников, так что американское серебро и золото неизбежно и очень быстро уплывало из Мадрида и из сундуков испанских банкиров и купцов в Европу. Приток серебра и золота вызвал рост инфляции в Андалузии, затем во всей Испании и наконец в испанских Нидерландах и в других европейских странах. К началу XVII века цены в Испании были в 3–4 раза выше, чем за сто лет до этого. Испанию сравнивали с ртом Европы, который принимает и разжевывает пищу, но ему остается лишь то, что застряло в зубах. Когда идальго Дон Кихот Ламанчский путешествует по Испании, она напоминает Гаити после прихода конкистадоров: бедность, упадок, голод, резкое сокращение численности населения.

Конкистадорам стоит занести в актив, во-первых, открытие и освоение двух материков, во-вторых, создание новой, оригинальной культуры в центральной и Южной Америке. Тот же Кортес, руководивший восстановительными работами Теночтитлана, мечтал о создании нового мира. По мысли испанца, из слияния древнеамериканской и христианских культур должна была возникнуть новая иберо-американская культура.

Конкистадоры, которые были представителями в основном романских народов, легче и быстрее смешивались с местным населением, это отличает поведение испанцев от, скажем, поведения в своих колониях англичан и голландцев. Вскоре в колониях появились люди с самыми разными оттенками кожи. Рожденных в Испании называли кастильянос. Креолы – это потомки испанцев, рожденные в Америке, так называли тех, в чьих жилах текло не более 1/4 «небелой» крови; метисы – потомки от браков белых и индейцев, мулаты – негров и белых, самбо – индейцев и негров.

В результате Конкисты в Новой Испании постепенно возникло новое, специфическое в экономическом и культурном отношении колониальное общество. Оно соединило навязанные испанцами элементы западноевропейской культуры и неистребленные, наиболее стойкие черты культуры туземцев.

В какой-то мере сохранению индейской традиции способствовали сопровождавшие конкистадоров католические миссионеры. Дело в том, что для успеха своей миссии они волей-неволей вынуждены были приспосабливаться к местным условиям. Необходимо было преодолеть языковой барьер – и миссионеры прилежно изучали индейские языки, чтобы затем на этих языках проповедовать христианство. Необходимо было преодолеть барьер представлений о мироздании, и миссионеры изучали индейский пантеон и т. д. До наших времен дошли составленные в XVI веке грамматики и словари индейских языков, а католические обряды в Мексике сохраняют яркие черты древнеиндейских культов.

Кубинский писатель XIX века Карпентьер выдвинул концепцию «чудесной реальности» Латинской Америки. Чудесное, утверждал он, это главное отличительное свойство этого мира, оно обнаруживается в «первозданном, пульсирующем, вездесущем виде во всей латиноамериканской действительности. Здесь необычное – повседневность, и так было всегда».

Открытия конкистадоров

Все с детства знают, что то-то и то-то невозможно. Но всегда находится невежда, который этого не знает. Он-то и делает открытие.

Альберт Эйнштейн

Возникновение Испанской колониальной империи является одной из величайших легенд западной истории. Железная воля, властная самоуверенность и патриотизм конкистадоров, покоривших океаны на своих небольших кораблях, исследовавших обширные, доселе неведомые европейцам земли, сокру шивших огромные империи, будут всегда поражать воображение.

Одним из подлинных сокровищ, которые конкистадоры принесли миру, были открытия, карты и описания берегов, рек, земель и их обитателей. Португальцы, эти «хозяева морей» до испанцев, берегли свои карты как самую важную государственную тайну, наказывая штурманов за ее разглашение вплоть до смертной казни. Многие конкистадоры могли бы утаить (и утаили) свои «эльдорадо», но записи все же были нужны для закрепления за собой владений, титулов и должностей, для предоставления гарантий кредиторам, для последующих экспедиций; стали они и товаром. Таким образом, благодаря целеустремленности наших героев, мир знакомился с очертаниями Нового Света. Вот краткий перечень достижений конкистадоров на ниве географии.

Васко Нуньес де Бальбоа в 1513 году впервые пересек Панамский перешеек и достиг Тихого океана. Со стороны Америки он увидел его первым из европейцев и, войдя в воду с мечом в руке, объявил его владением испанской короны.

Как говорилось выше, много сделал и Кортес. По возвращении из Испании в Мексику он приступил к исследовательской деятельности, снарядив 7 экспедиций на двух или трех судах каждая. Первая во главе с Альваро Сааведрой пересекла Тихий океан близ 10° южной широты и открыла северо-западный выступ Новой Гвинеи, острова Маршалловы, Адмиралтейства и часть Каролинских.

Вторая (1532) экспедиция под руководством Диего Уртадо Мендосы обследовала почти 2000 километров тихоокеанского побережья Америки между 16 и 27° северной широты. Оба судна третьей (1533–1534) экспедиции потеряли друг друга в бурю в первую же ночь. Одно из них (под командованием Эрнандо Грихальвы) обнаружило архипелаг Ревилья-Хихедо; другое наткнулось на южную часть полуострова Калифорния, сочтя его островом. Сам Кортес, возглавивший четвертую (153 —1536) экспедицию, открыл горы Западная Сьерра-Мадре и исследовал 00 километров берега Калифорнийского полуострова.

Пятая (1537–1538) экспедиция, организованная Кортесом, обследовала это же побережье к северу еще на 500 километров. Шестая (1536–1539), которой вновь командовал Грихальва, впервые пересекла Тихий океан почти по экватору. Руководитель седьмой (1539–1540) экспедиции Франсиско Ульоа завершил исследование восточного берега Калифорнийского залива, открыл реку Колорадо, исследовал весь западный берег залива и тихоокеанское побережье Калифорнии до 33° северной широты, доказав, что это полуостров.

Конкистадор Паскуаль де Андагон проплыл вдоль западного побережья современной Колумбии до дельты реки Сан-Хуан (4° северной широты), открыл залив Буэнавентура и в 1522 году вернулся в город Панама с первыми известиями о «великой империи Виру» (Перу).

В 1524 году Франсиско Писарро и Диего де Альмагро предприняли первое плавание к берегам Перу, обследовав береговую линию к югу от Панамского залива на протяжении 400 километров. В 1526 году Писарро послал на юг корабль под командой Бартоломе Руиса, который, следуя вдоль берега, достиг 1° южной широты и заметил на востоке снежную вершину (Чимборасо – 6272 м). В 1527 году Писарро и Руис, двигаясь на юг, высадились у залива Гуаякиль, а затем проплыли до 8° южной широты и увидели с моря непрерывную горную стену – Западную Кордильеру Перуанских Анд.

Другой завоеватель, Педро де Альварадо, с 1511 года участвовал в экспедициях на острова Карибского моря. Зимой 1523 года он вышел на перешеек Теуантепек, опустошил всю область, захватив огромную добычу. На юго-востоке он обнаружил горные области Чьяпас и Южную Гватемалу, а 2 июля основал город Гватемалу. Его отряды обследовали береговую линию дальше – еще на протяжении 1000 километров – между заливами Теуантепек и Фонсека.

Конкистадор Диего де Ордас в 1511 году принял участие в походе Диего Веласкеса де Куэльяра на остров Куба, а с 1530 года руководил экспедицией, исследовавшей северо-восточную оконечность Южной Америки и реку Ориноко.

Хуан де Грихальва в 1518 году был назначен главой экспедиции из четырех кораблей, обследовавшей часть побережья полуострова Юкатан – от острова Косумель до залива Кампече, далее вдоль побережья до Пануко. Эти земли Хуан де Грихальва назвал Новой Испанией; он же первым из европейцев узнал о государстве ацтеков.

Хуан Понсе де Леон участвовал в экспедиции Христофора Колумба. В 1513 году он открыл полуостров Флорида, которому и дал название.

Франсиско де Орельяна в 1541 году открыл реку Амазонку, проплыв по ней сотни километров до устья. В 1537 году он основал порт Гуаякиль, крупнейший в нынешнем Эквадоре.

Гонсало Хименес де Кесада в 1537 году завоевал страну чибча-муисков на территории современной Колумбии. А кроме того, он исследовал реку Магдалену и основал город Богота.

Георг Хоэрмут фон Шпайер в 153 году изучил склоны Восточной Кордильеры на протяжении 00 километров. Он же открыл верховья крупных притоков реки Ориноко.

Гонсало Сандоваль открыл горы Оахака и Южная Сьерра-Мадре в 1523 году.

Кристоваль Олид и Хуан Альварес-Чико – соратники Кортеса. В 152 году они достигли побережья в областях Мичоакан и Колима; за несколько месяцев исследовали южную приморскую полосу Новой Испании длиной в 1000 километров.

Это лишь некоторые из открытий, совершенных конкистадорами и официально попавших на карты и в донесения властям. Кроме того, конкистадоры основали многочисленные крепости, многие из которых и сегодня носят их имена. С опасностью для жизни, кроваво, но они вписали свою страничку в историю географических открытий, как, собственно, и в историю эпохи Возрождения, которая знала не только величайших художников и писателей, но и величайших авантюристов.

Людовик XVII. О чем молчит Тампль

Предыстория

Судьба ребенка, о котором пойдет речь, настолько уникальна, что затмит собой судьбы массы успевших посидеть на престоле его старших «товарищей». Сейчас почти невозможно поверить в то, что во Франции, в одной из наиболее развитых на сегодняшний день стран мира, могли происходить такие мрачные и горестные события. Но, как говорится, «из песни слов не выкинешь», хотя трагическая история несчастного Луи-Шарля де Бурбона – именно то, о чем современные французы, пожалуй, не отказались бы забыть.

Начнем сначала. Настоящий дофин Людовик Карл (Луи-Шарль) де Бурбон, герцог Нормандский родился в Версале в 178 году. Это, пожалуй, один из немногих фактов, которые не оспаривают авторы десятков монографий, посвященных жизни несчастного французского принца. Став наследником престола за 10 дней до начала Французской революции, Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, известный под именем Людовика XVII, так никогда и не правил своей страной: хаос Французской революции смел монархию Бурбонов. Людовика XVI и его супругу Марию-Антуанетту ждала ужасная смерть на гильотине[32]. Национальный конвент, казнивший монархов, провозгласил Францию республикой. В 1795 году было официально объявлено и о смерти Луи-Шарля, молодого короля без королевства, и его дядя, граф Прованский, занял несуществующий престол под именем Людовика XVIII. И тем не менее, не только во Франции, но и в других странах до сего дня выходят десятки книг, посвященных именно Людовику XVII. Складывается впечатление, что он привлек к себе куда больше внимания, чем его венценосные родственники.

Известно, что у французской королевской четы – Людовика XVI и Марии Антуанетты – долгое время после свадьбы не было детей. Сейчас этот факт мало кого способен заинтересовать, но в 70-х годах XVIII века проблема бездетности монархов вызывала тревогу не только при французском, но и при австрийском дворе. Пока у короля не было сына, наследниками считались два его младших брата: граф Прованский и граф д’Артуа. Оба они мечтали о троне, и оба в конце концов его получили.

После приезда в Париж брата королевы Иосифа, императора Священной Римской империи, уговорившего короля на хирургическое вмешательство, в 1778 году у четы рождается сначала дочь – Мария Тереза Шарлотта, а через три года и сын – Людовик Жозеф Ксавье.

Рождение наследника престола внесло раскол в королевскую семью, и с этого времени оба брата короля становятся его врагами. Некоторое время они пытаются доказать, что отец ребенка совсем не Людовик, а когда это не удается – организуют целую кампанию по дискредитации королевской четы.

Тем временем у королевы появляются еще двое детей: в 178 году – Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году – Софи, которая меньше чем через год умирает. Накануне революции смерть от туберкулеза настигает и старшего сына короля; всего за месяц до штурма Бастилии наследником престола – дофином объявляют Луи-Шарля.

Уже само появление на свет этого ребенка было окружено тайной. Луи-Шарль родился в первый день Пасхи. Его беззаботное, как и полагается отпрыску венценосной четы, детство прошло в Версале. Но в день его рождения отец новорожденного наследника престола король Людовик XVI отчего-то помечает в своем дневнике, что родился «герцог Нормандский» (а не «мой сын»!) и что роды прошли удачно, добавляя при этом – и это совсем уж непонятно и неожиданно, – что все прошло так же, как и с его сыном…

В то же время известно, что граф Ферзен, которого принято считать фаворитом Марии Антуанетты, не только был в июне 1784 года в Париже, но и встречался с королевой наедине. Более того,5 годы спустя узнав о смерти Людовика XVII, Ферзен запишет в дневнике, что утратил последний и единственный интерес, который у него оставался во Франции, и что всего, к чему он был привязан, больше не существует…

Все приближенные двора подмечали: король чаще именовал Луи-Шарля герцогом Нормандским, чем сыном (кстати говоря, данный титул был очень редким, последний раз он присваивался в королевской семье в XV веке). Разумеется, само по себе это еще ничего не доказывает. Остается надеяться на внешнее сходство, но и тут возникает проблема: на различных дореволюционных портретах у дофина совсем разные лица.

Естественно, что в начале революции юный принц не играл никакой политической роли в стране. Впервые он появляется на сцене только после казни своего отца. На протяжении пяти лет, с тех самых пор, когда толпа парижан 14 июля 1789 года штурмом взяла Бастилию, Франция находилась в брожении. Разрушение ненавистной тюрьмы, символа монархии Бурбонов, ознаменовало собой начало Великой французской революции. В октябре толпа голодных женщин отправилась в Версаль и принудила короля Людовика XVI, его жену Марию Антуанетту и их двоих детей вернуться вместе с ними в город, где короля заставили утвердить довольно скромные реформы Национального собрания.

Надо сказать, что Людовик XVI, в общем-то, был человеком доброго сердца, но незначительного ума и нерешительного характера (что, правда, не помешало ему очень достойно встретить собственную смерть). Его отец, Людовик XV, не любил сына за его негативное отношение к придворному образу жизни и держал вдали от государственных дел. Воспитание, данное Людовику герцогом Вогюйоном, дало ему мало как теоретических, так и практических знаний. Наибольшую склонность он выказывал к физическим занятиям, а особенно – к слесарному мастерству и охоте. Несмотря на разврат окружавшего его двора, он сохранил чистоту нравов, отличался честностью, простотой в общении и ненавистью к роскоши. С самыми добрыми чувствами вступал он на престол, желая работать на пользу народа и мечтая уничтожить существовавшие злоупотребления, но не обладал необходимым умением смело идти вперед к сознательно намеченной цели. Он подчинялся влиянию окружающих: то теток, то братьев, то министров, то королевы, отменял принятые решения, не доводил до конца начатые реформы.

Осознавая, какая опасность нависла над ним, в июне 1791 года французский монарх Людовик XVI, вместе с семьей бежит из Парижа. В ночь на 21 июня они тайно выехали в карете в сторону восточной границы. Стоит заметить, что побег подготовил и осуществил шведский дворянин Ханс Аксель фон Ферзен, который был безумно влюблен в королеву Марию Антуанетту. И все бы у королевской четы и их союзника получилось, если бы не вмешался так называемый человеческий фактор.

Владелец почты Друэ узнал в выезжающей из Парижа карете короля и, чтобы удостовериться в этом, вскочил на коня и пустился вдогонку. В Варенне, удостоверившись, что не ошибся, он ударил в набат. Сбежались люди. Король и королева были схвачены и под конвоем доставлены в Париж. Возвращение монархов было встречено гробовым молчанием народа, столпившегося на улицах.

14 сентября 1791 года Людовик, которому не оставалось ничего другого, принес присягу новой конституции, но продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами даже тогда, когда официально угрожал им через министерство. А 22 апреля 1792 года (как говорили, со слезами на глазах) объявил войну Австрии. Отказ Людовика санкционировать декрет собрания против эмигрантов и мятежных священников и удаление навязанного ему патриотического министерства вызвали волнение, а доказанные связи с иностранными государствами и эмигрантами привели к восстанию 10 августа. И уже 21 сентября 1792 года Национальный конвент проголосовал за упразднение монархии и провозгласил Францию республикой. Короля Людовика XVI судили как предателя страны и народа и приговорили к смертной казни за заговор против нации и ряд покушений на безопасность государства.

Низложенный монарх, титул которого был упразднен, вместе со всей семьей был заключен в замок-тюрьму Тампль. Все члены королевской семьи с этих самых пор стали именоваться по имени их предка Гуго Капета, просто «гражданами Капетами».

11 января 1793 года начался суд над королем в Конвенте. Людовик, как сообщают источники, держал себя с достоинством и, не удовлетворенный речами назначенных ему защитников, сам защищался против возводимых на него обвинений, ссылаясь на права, данные ему конституцией. Это не помогло. 20 января большинством голосов он был приговорен к смертной казни.

Людовик с большим спокойствием выслушал приговор и 21 января взошел на эшафот[33].

Его последними, произнесенными с эшафота, словами были слова о том, что он не виновен в преступлениях, в которых его обвиняют. «Говорю вам это с эшафота, – провозгласил Людовик, – готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Кстати говоря, имеются сведения, что во время казни Людовика XVI произошло весьма странное происшествие. В тот самый миг, когда нож гильотины отсек голову низложенному монарху, какой-то человек стремительно взобрался на эшафот, обмакнул руку в кровь поверженного короля и громко воскликнул: «Жак де Моле! Ты отмщен!»

Что это означало? Некогда замок Тампль, ставший впоследствии тюрьмой, был храмом рыцарей ордена тамплиеров. Тогда, в результате интриг по приказу правящего в то время монарха Филиппа IV Красивого и приговору церкви, возглавляемой Папой Климентом V, лидеры ордена были заживо сожжены. Жак де Моле, последний великий магистр храмовников, взойдя на костер, призвал на Божий суд троих, виновных в его смерти: французского короля Филиппа IV, его советника Гийома де Ногарэ и Папу Римского Климента V. Окутанный клубами дыма, тамплиер пообещал, что они не переживут его больше, чем на год. «Папа Климент! – вскричал Жак де Моле. – Король Филипп! Гийом де Ногарэ! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Проклинаю вас! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..»

Итог его проклятия поразителен и страшен. Климент V скоропостижно скончался уже месяц спустя. Гийом де Ногарэ умер через месяц после папы. Филипп IV – через семь месяцев после своего советника. Все это исторически подтвержденные факты. Что же касается проклятия до тринадцатого колена, то Людовик XVI был именно тринадцатым по счету представителем правящей династии от того момента. И как мы видим, он не умер своей смертью в кругу скорбящих друзей и близких.

Мистика? Магия? Может быть. А может быть, удивительное и непостижимое стечение обстоятельств. Верить или не верить в возможность реализации подобных «проклятий» – личное дело каждого. Тут следует лишь напомнить, что судьбы французских монархов всех тринадцати колен складывались явно не наилучшим образом.

Непонятным остается только одно: за что пострадал четырнадцатый представитель королевского рода, несчастный дофин, он же Людовик XVII? В связи с этим кое-кто пытается «подредактировать» предсмертное проклятие тамплиера и заменить тринадцать проклятых колен четырнадцатью. Но вряд ли это имеет какое-либо значение.

Людовик XVI, отец дофина Луи-Шарля

Так вот, именно там, в Тампле, утром 22 января Мария Антуанетта, ее дочь Мария Тереза, сестра Людовика XVI Елизавета и его камердинер Клери преклонили колени перед дофином и присягнули ему как Людовику XVII, следуя вековой традиции «Король умер – да здравствует король». Разумеется, ни о каких официальных процедурах, тем более о коронации, речи быть не могло. Однако это не помешало всем ведущим европейским державам заочно признать нового короля. Вслед за тем 28 января старший брат казненного монарха, граф Прованский, объявил в специальной декларации, что он принимает на себя регентство до совершеннолетия своего племянника, законного короля, и назначает графа д’Артуа наместником королевства. К этой декларации присоединилось большинство королевских домов Европы, а также республиканское правительство США, не признавшее, кстати говоря, Французской революции. Эмигранты чеканили монеты и медали с изображением Людовика XVII, издавали документы от его имени и выписывали паспорта за его подписью. Организовывались монархистские заговоры с целью освободить законного короля. От имени Людовика XVII с мая по декабрь 1793 года действовало роялистское[34] правительство во время осады Тулона.

Мария Антуанетта, мать дофина

Вообще, большинство роялистских выступлений, как во Франции, так и за ее пределами, отныне проходили от имени или во имя Людовика XVII. А сам несчастный дофин все это время продолжал оставаться в Тампле, отнятый у матери через пять месяцев после казни отца, переживший смерть ее самой и тети и разлученный с сестрой, одинокий и всеми покинутый.

Королева Мария Антуанетта была осуждена на смерть через девять месяцев после казни короля. Суд был скорым и непреклонным. И, как говорят исследователи, бесчестным. Обвинительный акт королева получила в ночь на 14 октября, а утром следующего дня уже стояла перед судьями. Во время процесса она была спокойна и казалась погруженной в себя. Складывалось впечатление, что происходящее вокруг ее вовсе не интересует. Или она просто не могла поверить, что все это – реально…

Двое суток измученную женщину терзали грязными вопросами и обвинениями, на которые она, словно очнувшись ото сна, отвечала с яростью и негодованием. Ей вменяли в вину все подряд. Даже такие абсурдные вещи, как кровосмешение и сожительство с собственным сыном. Исходящие ненавистью якобинцы[35] пытались заставить и малолетнего Луи-Шарля дать показания против собственной матери. И вот 16 октября 1793 года в 4 часа утра судьи вынесли ей смертный приговор. Большинство исследователей Французской революции считают эту историю одной из самых позорных ее страниц…

Откладывать исполнение приговора никто не стал. По всему Парижу было расставлено невероятное количество вооруженной охраны и орудий на случай возможных беспорядков. В одиннадцать часов телега с Марией-Антуанеттой прибыла к месту казни. Там уже собралась огромная толпа, ожидавшая бесплатного развлечения – убийства бывшей первой дамы Франции. Порой отказываешься верить в то, насколько бесчувственны к чужой боли могут быть те, кто называет себя людьми…

С руками, связанными за спиной, королева, как описывали впоследствии этот трагический момент современники, держалась с восхитительным достоинством. Она была напряжена, но спокойна, а на ее бледном лице не читалось ни страха, ни страданий. Казалось, что душой своей она уже перешла в мир иной и все, что происходит вокруг, не имеет к ней больше никакого отношения. С громким лязгом упало лезвие гильотины. Когда палач высоко поднял отрубленную кровоточащую голову, мертвую тишину разорвал вопль толпы, тот же, что и при казни Людовика XVI: «Да здравствует Республика!»

Стоит напомнить, что после казни короля роялисты, находившиеся в изгнании, вслед за самой находящейся в заточении монаршей семьей провозгласили малолетнего дофина королем Людовиком XVII и назначили его дядю, графа Прованского, регентом до достижения Луи-Шарлем совершеннолетия. Действия роялистов противоречили решению Национального конвента, в соответствии с которым дофина предполагалось отдать на попечение сапожника Антуана Симона и его жены, что, собственно, и было сделано. 4 августа 1793 года Симон с женой переехали в Тампль.

Так и хочется спросить: почему же не наоборот? Почему несчастный юный король, каковым его признали даже мировые державы, так и продолжал оставаться в заточении? Ответа на этот вопрос нет. Точнее, он-то, конечно, есть. Но он настолько горек, что любому гуманному человеку даже сложно будет его озвучить. Игрушка. Несчастный дофин стал просто игрушкой, никому ненужной, всем и каждому безразличной, он стал игрушкой в грязных политических играх бесчестных и аморальных политиков.

Единственный «плюс» приезда четы Симон состоял в том, что ребенок был переведен в более просторное помещение, и только. Хотя в свете того, что происходило дальше, «плюсом» это назвать будет затруднительно. Обращаясь с мальчиком так же, как они обращались бы с любым человеком своего класса, грубо и фамильярно, подвергая унижениям и побоям, поселившаяся в Тампле супружеская пара старалась превратить монарха в республиканца. Они пытались любой ценой вытравить из ребенка всю память о прошлом, о собственных родителях и, мало того, научить эту самую память оскорблять. В своих изощрениях они дошли даже до того, что принуждали Луи-Шарля громко петь «Марсельезу». Позднее, когда все вернулось на круги своя, садистские наклонности Симона и его жены получили достойное осуждение. Но какое это уже имело значение?

В январе 1794 года сапожник отказался от опеки над дофином, и мальчик снова был помещен в ту же самую камеру в башне Тампля, которая стала последней тюрьмой его отца. И его собственной. Его собственной?.. Вот тут-то и возникает вопрос, вопрос, который по сей день не дает покоя многим исследователям.

Итак, порученный заботам четырех охранников, которые ежедневно сменялись, ребенок оказался в такой изоляции, что Мария Тереза, заточенная этажом выше, думала, что ее брат либо мертв, либо переведен из Тампля в другое место.

Надзор стражи заключался в охране (то есть исключении побега) и кормлении ребенка, о его лечении, умственном развитии, общении, даже физической чистоте не заботился вообще никто.

А что же в это самое время происходило за стенами Тампля?

Дофин Луи-Шарль, сын Людовика XVI и Марии Антуанетты, которому так и не суждено было стать Людовиком XVII

Идейным вдохновителем эпохи революционного террора был бескомпромиссный революционер Максимильен Робеспьер. А через год, 27 июля 1794 года, лезвие гильотины, на которую он отправил так много людей, перечеркнуло и его собственную жизнь.

Если рассуждать логически, этот факт мог сыграть решающую роль в судьбе заключенного в Тампле несчастного короля без королевства.

В этот день – день возмездия тирану – Поль де Баррас, лидер Национального конвента, игравший решающую роль в устранении Робеспьера, прямо с места казни поспешил в Тампль, расположенный, кстати говоря, в самом центре города. И отправился он туда не просто так: у него была особая миссия. Де Баррас должен был засвидетельствовать состояние двух царственных заключенных, осиротевших детей Людовика XVI и Марии Антуанетты: дочери монархов Марии Терезы шестнадцати лет и девятилетнего сына Людовика Луи-Шарля.

Поль де Баррас, лидер Национального конвента Франции

Всеми покинутый дофин, которого Баррас посетил 28 июля, был крайне изможден. Ребенок, который предстал перед посетителем, совсем не напоминал некогда жизнерадостного юного принца. Баррас в своем отчете отмечал вялость и молчаливость мальчика, рассеянность его реакций. Возмутившись до предела, лидер Национального конвента настоял на более гуманном обращении с ребенком. Он дал указание перевести его (снова, снова перевести, но не выпустить, несмотря на свержение якобинской диктатуры!) в сравнительно просторное помещение. И даже это было по не совсем понятным причинам выполнено только в августе.

С мальчиком опять начали заниматься, уже не ставя задач перевоспитания. Правда, к этому времени дофин был уже очень болезненным и психологически деградировавшим; неоднократно посещавшие его члены термидорианского Конвента так же, как и Баррас, отмечали его вялость, молчаливость на грани немоты и крайнее физическое истощение.

Забота Барраса и Конвента, разумеется, не была вызвана соображениями гуманности. Сложившаяся в стране ситуация – падение популярности якобинцев и общенародная ностальгия по временам монархической стабильности – позволяла найти определенный компромисс между двумя противоборствующими силами. Достаточно очевидно, что установление в стране республики в сентябре 1792 года не привело к тому, что на следующий день все ее жители стали республиканцами. Роялистская оппозиция существовала даже в самые опасные времена якобинского террора, но вот во всеуслышание заявить о своем существовании получила возможность только после переворота 9 термидора. Еще в декабре 1792 года Конвент постановил, «что смертная казнь грозила всякому, кто предложил бы или попытался бы установить во Франции королевскую власть», и это постановление так и не было отменено. Но после падения Робеспьера тот же самый Конвент, что совсем недавно с восторгом принимал все его предложения, возвращает в свое лоно изгнанных депутатов и продолжает работу – на этот раз по переходу от экономической и политической диктатуры к либеральному парламентскому режиму, по выходу из создавшегося кризиса. На повестке дня встает задача закончить революцию, а это, по мнению большинства современников, было невозможно сделать без принятия новой конституции.

Разговоры о том, что необходим пересмотр конституции 1793 года велись еще весной, но только к концу июня 1795 года специально избранная комиссия (получившая по количеству своих членов название Комиссии одиннадцати) представляет для обсуждения свой проект, по которому Франция оставалась республикой с новым двухпалатным парламентом, состоявшим из Совета старейшин и Совета пятисот. Однако это произойдет несколько позже.

Первые месяцы 1795 года были, быть может, самой благоприятной возможностью для реставрации конституционной монархии во Франции. Каким же образом могла произойти эта реставрация? Изучение исторических материалов того времени приводит к выводу, что здесь главные надежды роялистов возлагались, как это ни удивительно, не на эмиграцию и не на графа Прованского, а именно на юного Людовика XVII, который, сам того не сознавая, стал на некоторое время одним из решающих факторов европейской политики. Этот легитимный король Франции своим присутствием на троне примирил бы нацию с ее правительством, и от его имени с помощью обновленной конституции 1791 года новые правители государства могли бы находиться у власти, не боясь контрреволюции и, следовательно, не прибегая к террору.

Разумеется, сам десятилетний мальчик никак не мог возглавить страну в столь бурное время. Но в этом и не было никакой необходимости. Ему достаточно было бы стать символом, вокруг которого могла бы объединиться нация. Тем более что сын Людовика XVI мог «переехать» из Тампля в Тюильpи без вмешательства иностранцев, не привнеся с собой ни восстановления старого порядка, ни крайне непопулярной интервенции.

Есть свидетельства о том, что Баррас и другой влиятельный термидорианец, Тальен, даже вступили в пеpеговоpы с pоялистами, выдвигая следующие условия: не копаться в прошлом и сохранить революционерам нажитые за время революции состояния. По другим сведениям, подобные переговоры вели даже некоторые члены Комиссии одиннадцати. Кроме того, у термидорианцев были планы поставить во главе своего правительства коpоля-маpионетку, и, по их мнению, это не только не ослабило бы власть членов Конвента, но и сделало бы ее более прочной.

В июне 1795 года прямо в Конвенте делегация города Орлеана осмелилась потребовать отпустить на свободу дочь короля, а незадолго до того сам Баррас распорядился, чтобы принцессе предоставили все необходимое для нормальной жизни и дали компаньонку. В скором времени Марию Терезу выпускают на свободу. На этот же месяц, насколько можно судить, приходится и пик ширящихся по стране слухов об официальном признании Конвентом Людовика XVII королем Франции. Но сам ребенок по-прежнему продолжает оставаться в тюрьме…

В начале следующего года Конвент проголосовал за замену тюремного заключения Луи-Шарля ссылкой, однако мальчик к тому времени оказался уже слишком слаб для путешествия. 28 июня 1795 года дофин (а для других – Людовик XVII) скончался в Тампле.

О неожиданной смерти принца официально было объявлено тогда же, в июне 1795 года, и с тех пор Людовик XVII не выходит из поля зрения исследователей. Подавляющее большинство его биографов уверены, что на самом деле дофин остался жив, а на парижском кладбище Святой Маргариты похоронен совсем другой мальчик.

На момент смерти Луи-Шарлю было десять лет и два месяца. Было проведено вскрытие тела, назвавшее причиной смерти туберкулез лимфатических желез (от этой же болезни умерли дед, бабка, дядя и старший брат Людовика). Тело Людовика Карла де Бурбона, герцога Нормандского было тайно погребено в общей могиле.

Вот так и произошло, что, став наследником престола и фактически королем после казни своего отца, Людовика XVI, юный отпрыск венценосной династии не только никогда не был коронован, но и ни единого дня не правил страной. Граф Прованский, узнав за границей о смерти племянника, провозгласил себя королем Людовиком XVIII. Под этим именем он занял французский престол в 1814 году де-факто, но отсчитывал начало правления с 1795 года; подписанная им Конституционная хартия 1814 года заканчивалась датой: «лета Господня 1814, царствования же нашего в девятнадцатое». Таким образом, несчастный ребенок из Тампля занял свое символическое место в среде французских королей.

Смерть короля-ребенка в июне 1795 года положила конец всем планам Барраса и Конвента; она оказалась не просто одним из наиболее трагичных эпизодов революционной истории, но и значительным политическим событием, которое вдребезги разбило все проекты роялистов, нанесло серьезный и непоправимый удар по их надеждам и устремлениям.

Тюрьма Тампль, в которой умер Людовик XVII

Даже нам, отделенным от происходящих тогда событий двумя веками, не трудно представить себе, какое впечатление в той обстановке произвела смерть молодого короля, на которого возлагалось столько надежд. Сразу же поползли слухи и сплетни; общество подозревало, что ребенок был убит, а точнее – отравлен. Но это было еще не все. Гораздо более неприятными и опасными были другие слухи: король жив, а в Тампле умер совсем другой ребенок. Король же спасен преданными ему дворянами и вскоре будет готов возглавить сохранившие верность войска…

Вот он, тот вопрос без ответа, о котором мы упоминали выше. К сожалению, убедительные доводы, говорящие в пользу спасения Людовика XVII, теряются в противоречиях, возбужденных самими исследователями, которые вплоть до сегодняшнего дня не отказались от попыток докопаться до истины. И по сей день вопросы: с чьей же все-таки помощью дофин мог бежать из Тампля, где содержалась в то время под стражей королевская семья, когда и кем был подменен, не стояла ли за всем этим какая-нибудь крупная политическая фигура Французской революции (нередко на эту роль назначается Робеспьер), заинтересованная в столь важном заложнике, – так и остаются без ответа. Но из-за появления версий о том, что на самом деле имела место не одна, а две или даже три подмены, совершенные в течение 1794–1795 годов, многие исследователи окончательно утратили интерес к несчастному Луи-Шарлю.

Но если же продолжать рассуждения о возможном спасении малолетнего дофина, стоит подумать в первую очередь о том, кому это было выгодно? Первый приходящий в голову ответ, конечно, таков: фанатично преданным своей идее роялистам. Если же это были не они, то для того, чтобы кто-то другой был заинтересован в исчезновении Людовика XVII из тюрьмы, в любом случае необходимо, чтобы политические условия Франции того времени допускали возможность восстановления монархии, ведь иначе спасать короля просто не за чем. Давайте посмотрим, так ли это было…

В ответе на этот вопрос исследователи тоже отнюдь не единодушны. В то время как одни из них уверены, что в последние годы XVIII века роялисты были абсолютно неспособны серьезно угрожать республике, другие, наоборот, удивлены тем, что павшая монархия тогда не оказалась восстановленной. Однако ни те ни другие в подтверждение своих точек зрения, как правило, не приводят никаких аргументов, ссылаясь исключительно на так называемую личную убежденность. Ну, а любые версии без аргументов принять сложно.

При этом многочисленные документы, датируемые именно 1795 годом, – письма и петиции в высший законодательный и исполнительный орган страны (Конвент), пресса и памфлеты – недвусмысленно указывают на реальную опасность роялистской реставрации[36]. Монархизм, как мы уже говорили, становился еще более популярным благодаря тому, что королевская власть после стольких лет хаоса революции начинала ассоциироваться со стабильностью и порядком. Жажду перемен сменяло ностальгическое стремление к покою.

С другой стороны, существуют многочисленные свидетельства о том, что подобная возможность существовала: депутаты Конвента вели о ней переговоры как с роялистами в эмиграции, так и с руководителями Вандейского мятежа[37].

Нельзя не учитывать и тот факт, что именно весной 1795 года Конвентом было принято решение о создании новой конституции Франции, для чего и была избрана соответствующая комиссия, та самая Комиссия одиннадцати. Некоторые исследователи уверены, что ее члены также участвовали в упоминавшихся выше переговорах с роялистами; а среди современников встречаются даже намеки на то, что первоначально Комиссия хотела предложить проект отнюдь не республиканской конституции или же выступить за создание сильной единоличной власти (например, учредив пост президента), способной эволюционировать в монархическую форму правления.

Защитников версии о спасении дофина обычно условно делят на «эвазионистов» и сторонников конкретных претендентов на престол, выдававших себя за Людовика XVII (а таковых в истории Франции было около шести десятков). Если последние отстаивают подлинность полюбившегося им «героя», то первые просто утверждают, что юному королю так или иначе удалось спастись.

Однако если все-таки принять версию о чудесном спасении юного короля, остается непонятным, почему же те силы, которые смогли похитить его из Тампля, не объявили во всеуслышание о том, что он жив, после заявления Конвента о смерти узника.

Ответить на этот вопрос можно так: во-первых, сразу же после того как стало известно о смерти дофина, граф Прованский поспешил издать декларацию о собственном воцарении и о готовности возглавить роялистское движение. Лидеры Вандейского мятежа также заявили о смерти Людовика XVII в специальном манифесте от 26 июня 1795 года. В этих условиях появление «спасенного» дофина могло только внести раскол в ряды монархистов.

Во-вторых, существует огромное количество свидетельств того, что роялисты планировали выиграть выборы в новые органы власти, а это дало бы вполне реальную возможность для реставрации мирным путем, причем в форме не абсолютной, а конституционной монархии.

Таким образом, объяснить, почему Людовик XVII – если он действительно избежал смерти – не был предъявлен мировой общественности, вполне возможно. Кроме того, очевидно, что сам десятилетний мальчик вряд ли мог рискнуть в то время (да и в любое другое тоже) самостоятельно объявить о своих претензиях на трон.

Кроме всего прочего, следует заметить, что смерть юного принца сопровождалась рядом странных и весьма необычных обстоятельств. Памятуя об этом, сторонники версии о спасении дофина задают массу вопросов, безусловно, требующих ответов.

Но вернемся к тем событиям, что предшествовали смерти дофина. В октябре 1794 года Комитет общественной безопасности усиливает охрану здания тюрьмы, принимая постановление о направлении в помощь постоянной охране еще и членов секций. С тех пор в Тампле побывало более двухсот представителей населения столицы. Можно ли предположить, что никто из них никогда не видел наследника престола? А если видел, неужели не поднял бы шум, если бы обнаружил подмену (благо, обвинить в ней могли Робеспьера)? Это одно из самых «труднопроходимых» мест теории о спасении Луи-Шарля. Преодолеть его можно двумя путями: либо бегство датируется еще январем 1794 года, либо правда то, что только девять членов секций знали кронпринца прежде (а их свидетельства весьма спорны, хотя и подтверждены документально).

Тут можно добавить, что неоднократно навещавшие царственного узника члены Конвента (если им верить) утверждали, что, по крайней мере, с июля 1794 года по февраль 179 – го перед ними представал один и тот же мальчик. При этом все отмечали его апатию, переходящую в умственную отсталость, равнодушие, крайнюю молчаливость.

В начале мая 1795 года, когда велись переговоры с Испанией о выдаче Людовика XVII, охрана докладывает в Комитет о прогрессирующем ухудшении состояния здоровья узника. К нему немедленно присылают доктора Дессо, весьма известного в Париже медика. Сохранилось его свидетельство о первой встрече с дофином, где он говорит о том, что нашел в камере Тампля ребенка-идиота, практически умирающего, жертву абсолютной нищеты, полностью заброшенное, опустившееся от жестокого обращения существо. Дессо прописывает мальчику лечение от истощения, а во второй половине мая направляет в Конвент доклад, который таинственным образом исчезает, так и не достигнув адресата. В тот же день Дессо обедает с некоторыми депутатами Конвента, а по возвращении домой у него проявляются симптомы сильного отравления, в результате которого врач умирает.

Впоследствии жена племянника Дессо утверждала, что дядя ее мужа во время своего визита в Тампль не узнал в больном принца, о чем и известил Конвент. Если это так – то не удивительно, что почтенный доктор был поспешно отправлен на тот свет. Ведь маловероятно, что подменить узника Тампля могли без ведома членов Конвента.

6 июня в Тампле появляется новый эскулап, никогда до того ребенка не видевший, – доктор Пеллетен. А 8 июня мальчик умирает. Однако по приказу Комитета общественного спасения факт этой смерти тщательно скрывается даже от охраны, увидевшей останки только после вскрытия. Тогда же было организовано и некое подобие опознания, в котором участвовали комиссары секций и полиции. Знал ли кто-нибудь из них настоящего сына короля в лицо, трудно сказать.

На этом странности, сопровождающие смерть наследника престола, не заканчиваются. По закону того времени свидетельство о смерти любого гражданина обязательно должно было быть подписано «двумя наиболее близкими родственниками или соседями». Самый близкий родственник дофина, то есть его сестра, находился в непосредственной близости, в Париже жило немало бывших слуг королевской семьи и гувернантка принца мадам де Турзель. Их адреса были прекрасно известны Комитету, и тем не менее, никто из них не был приглашен. Таким образом, можно утверждать, что настоящее опознание проведено не было.

Еще большее количество вопросов порождает сам протокол вскрытия. Врачи якобы забыли указать хотя бы одну так называемую особую примету на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось, а также каким-то образом ухитрились ни в одном месте документа не написать, что было произведено вскрытие именно Луи-Шарля де Бурбона. В протоколе было указано лишь то, что медики, войдя в камеру, обнаружили в кровати тело ребенка, которому на вид было около 10 лет и который, со слов комиссаров, был сыном покойного Луи Капета. Двое из новоприбывших узнали в умершем мальчике ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней. Надо сказать, что руководивший вскрытием доктор Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына. Зачем бы ему спрашивать у комиссаров, кто перед ним?

Идем дальше. Дважды, в 1846-м и 1894 году, на кладбище Святой Маргариты проводились поиски могилы дофина и эксгумация трупа. Так вот, установлено, что ребенку, найденному на том месте, где похоронили узника Тампля, было от 1 до 18 лет. Кстати говоря, тот же доктор Жанруа то ли по неосторожности, то ли с умыслом потом отметил, что за сорок лет своей практики никогда не видел у десятилетнего ребенка столь развитого мозга.

Не удивительно, что все эти факты наводили исследователей на вполне определенные мысли. Неужели дофину все-таки удалось бежать? Если да, то как? Возможно, о его спасении позаботился сам Конвент?

Здесь источники предлагают массу вариантов ответов. Многие исследователи ссылаются на хранившееся в архивах Тампля свидетельство о том, что 18 июня 1795 года во время инспекции была обнаружена секретная дверь, через которую можно было пробраться в замок незамеченным. Кое-кто верит в многократно повторявшееся свидетельство вдовы Симон о том, что Луи-Шарль не только остался жив, но и даже приходил ее навестить (но если вспомнить, как она и ее муж обращались с несчастным дофином, то не совсем понятно, с чего бы ему это делать?). В качестве организаторов побега называют практически всех охранников Луи-Шарля, давая полную свободу воображению в ответе на вопрос о том, кто же мог стоять за их спинами.

Тут стоит рассказать и еще об одной версии, по которой Людовик XVII на самом деле умер еще в январе 1794 года и был похоронен у подножия башни: когда Тампль сносили, там и в самом деле был найден какой-то скелет. Почему же еще тогда не заявили о смерти дофина?

Приходится констатировать, что такое важное событие, как смерть прямого наследника престола, не было надлежащим образом зафиксировано ни революционерами, ни сторонниками реставрации. Но можно ли объяснить это случайностью и безответственностью? Вряд ли.

Как у версии о чудесном спасении дофина, так и у предположений о его трагической смерти в холодных тюремных застенках было, есть и будет достаточное количество поклонников. Но существует ряд вопросов, ответы на которые помогут нам сформировать собственное отношение ко всей этой ситуации.

Начать хотя бы с того, что, как мы уже упоминали, после смерти Людовика XVI его сына сразу же признали королем все крупнейшие европейские державы (Англия, Испания, Россия, Австрия, Пруссия, Сардиния), а Екатерина II даже подписала специальный указ, по которому высылке из Российской империи подлежали все французы, отказавшиеся присягнуть новому королю. А вот после смерти дофина признавать королем графа Прованского, провозгласившего себя Людовиком XVIII, мировые лидеры совсем не торопились. В июне 1795 года министр иностранных дел Австрии Тугут писал послу в Лондоне, что нет никаких реальных доказательств смерти мальчика. А один из офицеров армии Конде позднее отметил в своих воспоминаниях, что на самом деле никто не верил в безвременную кончину юного наследника престола.

На чем же основывалась эта уверенность? Если говорить о русском царе, то достоверно известно, что Александр I до 1813 года практически не отвечал на письма Людовика XVIII, обращавшегося к нему «господин мой брат и кузен», а если же и удостаивал ответом, то титуловал лишь «господином графом».

Кстати говоря, даже в заключенной в апреле 1814 года конвенции о перемирии с Францией Людовик XVIII называется не королем, а «Его Королевское Высочество Мсье Сын Франции, Брат Короля, Наместник Французского королевства».

После Реставрации Людовик XVIII приказал провести эксгумацию тел своего брата, сестры и Марии Антуанетты, а также распорядился поставить им памятник, не проявив при этом ни малейшего интереса к телу и памяти Людовика XVII, несмотря на многочисленные петиции. Неслыханное событие. И оно конечно же не осталось незамеченным современниками.

В конце концов власти отдают распоряжение провести исследования на кладбище Святой Маргариты, где было захоронено тело ребенка, умершего в Тампле. Останки обнаружены, однако внезапно все работы почему-то прекращаются. А в Искупительной часовне, иначе говоря, склепе, воздвигнутом Людовиком XVIII вскоре после этого события, места усопшему дофину опять не нашлось.

До 1821 года во многих церквях, в соответствии с распоряжением правительства, служили заупокойные мессы по убиенным Людовику XVI и Марии Антуанетте. Службы по дофину не заказывались. И это неудивительно, поскольку король сам вычеркнул имя племянника из утвержденного им текста молитвы «Memento». Более того, когда духовенство по собственной инициативе решает провести в 1817 году соответствующую службу, уже объявленную в «Moniteur», Людовик XVIII отменяет ее, а на удивленный вопрос руководителя придворного церемониала отвечает: «Мы не совсем уверены в смерти нашего племянника». При повторной попытке отслужить заупокойную мессу в июне 1821 года ее в последний момент по приказу из дворца заменяют обычной поминальной молитвой. По католическим законам служить заупокойную мессу по живому рассматривалось как наведение порчи, и король, безусловно, это знал. Правда, многие рассматривали нежелание Людовика XVIII давать разрешение на проведение заупокойных месс по дофину не уверенностью или подозрением, что его племянник жив, а простой жадностью, неуважением и безразличием к покойному. 21 января и 16 октября – дни смерти королевской четы – всегда считались при дворе траурными, в то время как 8 июня нередко устраивались балы, как и в обычные дни.

В склепе в аббатстве Сен-Дени, где покоятся останки казненных членов королевской семьи, имеются два медальона с изображением обоих дофинов: Луи-Жозе-фа-Ксавье и Луи-Шарля. На первом – даты рождения и смерти, на втором – лишь надпись: «Людовик XVII, король Франции и Наварры».

Ну и еще одно: чем можно объяснить удивительную снисходительность правительства Реставрации к некоторым активнейшим участникам революции? Известно, что в то время, когда большая часть республиканцев была выслана из страны, Поль Баррас не только не был отправлен в ссылку, не только сохранил звание генерала, но и был принят на государственную службу, а после его смерти в 1829 году гроб разрешили покрыть трехцветным революционным стягом. Возможно, эту редкостную благосклонность короля поможет объяснить сообщение одной из придворных дам о том, что еще в 1803 году Баррас уверял ее в том, что дофин остался жив?

Кроме того, достоверно известно, что при всех последующих режимах, в том числе и при Реставрации, получала пенсию (с перерывом в несколько лет) сестра Робеспьера Шарлотта. И если еще можно принять в качестве аргумента, что Наполеон был благодарен Робеспьеру-младшему, которого знал лично, то чем объяснить благосклонность Людовика XVIII? Некоторые исследователи высказывают мнение, что король был благодарен Робеспьеру, поскольку тот казнил нелюбимого им брата. Но тогда абсолютно нелепыми начинают казаться репрессии против остальных «цареубийц». Правда, существует версия, что Шарлотта с самого начала было попросту агентом Людовика XVIII. Но при нем ее пенсия была уменьшена втрое по сравнению с периодом Империи…

Среди всех этих мнений, фактов и вымыслов кажутся наиболее правдоподобными две точки зрения. Первая, которой придерживался хорошо знавший Шарлотту в последние годы ее жизни А. Лапоннере: Людовик XVIII платил Шарлотте за то, чтобы она не публиковала свои мемуары. Но в тексте, который был в конце концов напечатан, нет ничего, подрывающего устои монархии, а с другой – полиция даже не пыталась его конфисковать. Сторонники второй точки зрения уверены в том, что Шарлотта наверняка знала от брата, что дофин остался жив, и именно за это ей и платили.

Идем дальше. Широко известна фраза Наполеона, произнесенная им однажды в ярости в адрес европейских дворов и французского правительства в эмиграции: «Если я захочу сбить с толку все их притязания, я заставлю появиться человека, чье существование удивит весь мир!»

Кого имел в виду император? Кого имела в виду его возлюбленная Жозефина, когда говорила: «Знайте, мои дети, что не все мертвые покоятся в своих могилах»? Кстати, учитывая давние связи Жозефины с Баррасом, а также то, что одного из охранников дофина порекомендовала именно она, не исключена ее особая осведомленность о происшедшем. Существует даже легенда о том, что императрица по неосторожности поделилась этой исключительно важной информацией с Александром I в момент его пребывания в Париже. А через несколько дней после этого события Жозефина внезапно умерла…

Кроме всего прочего известно, что одна из секретных статей Парижского договора от 30 мая 181 года гласила о том, что, хотя высокие договаривающиеся стороны не уверены в смерти сына Людовика XVI, ситуация в Европе и общественные интересы требуют, чтобы ими был поставлен у власти Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, с официальным титулом короля. Но два года после этого он будет на самом деле только регентом, пока не подтвердится, что он – истинный государь. Текст с такой информацией опубликовал в 1831 году Лабрели де Фонтен – библиотекарь герцогини Орлеанской. Что имели в виду высокие договаривающиеся стороны? Способность графа Прованского управлять вообще? Вряд ли она нуждалась в подтверждениях.

И еще один момент: когда после Реставрации Людовик XVIII захотел обновить конкордат[38] с папой, тот отклонил формулировку «Людовик XVIII, возведенный на свой трон» и после долгих переговоров согласился на «возведенный на трон, который занимали его предки». Весьма интригующее изменение формулировки, не так ли?

Большинство исследователей отмечают двойственную позицию сестры дофина Марии Терезы Шарлотты (впоследствии герцогини Ангулемской) в вопросе о том, мог ли Луи-Шарль остаться в живых. Следует учесть, что она о смерти матери, тети и брата узнала одновременно, уже после Термидора. По выходе из тюрьмы дочь казненного короля пишет Людовику XVIII письмо, наполненное скорбью о гибели отца, матери и тети. О смерти брата ей к тому времени было прекрасно известно, однако в письме о нем нет ни слова. После смерти Марии Терезы остались письма к ее доверенному лицу, барону Шарле, из которых ясно видно, что она все же не была уверена в смерти брата и надеялась, что ему удалось спастись, но с каждым новым лжедофином эти надежды таяли. В 1849 году герцогиня Ангулемская составляет завещание, в начале которого идет речь о том, что она сама скоро воссоединится с душами своих отца, матери и тети. И вновь ни слова о брате. Не исключено, конечно, что у всего этого были некие корыстные мотивы, докопаться до которых исследователям, впрочем, так и не удалось.

Кстати, во время вскрытия ребенка, умершего в Тампле, доктор Пеллетен извлек сердце умершего и бережно хранил его все эти годы. Зачем бы ему это делать, если умерший не был кронпринцем? Может ли быть так, что сам доктор оказался введенным в заблуждение? Или он преследовал некие собственные интересы, не зависящие от того, был ли покойный дофином или нет? Ведь после Реставрации Пеллетен пытался предложить сердце узника Тампля и герцогине Ангулемской, и Людовику XVIII. Оба отказались…

Тогда же, во время вскрытия, комиссар Дамон срезал у ребенка прядь волос. И вновь августейшие особы отклонили попытки вручить им эту реликвию. Кроме того, когда впоследствии было проведено сравнение ее и пряди, хранившейся у Марии Антуанетты, экспертиза показала, что образцы не имеют ничего общего. Был ли Дамон простым обманщиком, или причина несовпадения кроется гораздо глубже?

Все, кто знал лично сестру Луи-Шарля, дочь Марии Антуанетты Марию Терезу, утверждали, что герцогиня Ангулемская до конца своих дней так и не была уверена в том, что ее брат мертв.

Попытки установить точное место захоронения дофина и идентифицировать его останки, предпринимавшиеся и в XIX, и в XX веках, не увенчались успехом. В 2000 году был проведен анализ ДНК сердца, которое, как принято считать, было изъято при пред полагаемом (с тем, что таковое вообще имело место, тоже можно поспорить) вскрытии Людовика XVII и сохранено в спирте потомками врача, а затем переходило от одного европейского аристократа к другому. Эксперты пришли к выводу о том, что его генетические признаки совпадают с признаками ДНК, извлеченной из волос Марии Антуанетты и волос сестры Людовика. Этот факт считается доказательством того, что дофин действительно умер в Тампле в 1795 году. (Впрочем, этой точки зрения также нашлись оппоненты.)

После проведения этой экспертизы 8 июня 2004 года сердце было погребено в базилике Сен-Дени под Парижем, усыпальнице французских монархов. Сосуд с сердцем поместили в гроб, покрытый синим знаменем с золотыми королевскими лилиями. На погребении присутствовали представители всех королевских домов Европы.

Теперь стоит попытаться ответить на последний и самый главный вопрос, если Луи-Шарль все же спасся: почему же ни при одном из последующих режимов права принца так и не были признаны? Вряд ли реальной причиной могло стать обилие лжедофинов, которое, конечно, отнимало время и силы специалистов на идентификацию личности каждого претендента. Что же помешало Луи-Шарлю в действительности «восстать из мертвых»? Что и когда пошло не так у тех, кто дергал за веревочки в трагическом спектакле под названием «Людовик XVII»? Ответа на это история до сих пор не знает.

Однако если предположить, что юному королю так или иначе удалось спастись, но «авторы» сего действа по каким-то причинам утратили к нему интерес, то возникает следующий вопрос: неужели до конца своей жизни сам Луи-Шарль так и не открыл никому из окружающих тайны своего происхождения? Это маловероятно. Ситуация осложняется тем, что подобной «тайной» спешили поделиться около 60 человек. Вполне возможно, что истинный кронпринц и заявлял о себе, но так и остался неузнанным. Кто же именно из массы кандидатов был подлинным Людовиком XVII (если он вообще входил в их число)?

Основная масса явившихся миру лжедофинов не представляет для нас ровным счетом никакого интереса, поскольку абсурдные претензии этих претендентов не вызовут у читателя ничего, кроме смеха и ощущения напрасно потраченного времени. Но есть несколько человек, по праву заслуживающих самого пристального внимания. И первый из них, о ком стоит рассказать, это Карл Вильгельм Наундорф. Он был, пожалуй, самым убедительным из претендентов, хотя на первый взгляд казалось, что претензии этого «часовщика из Веймара» (как он сам вначале себя рекомендовал), говорящего на немецком и даже не знающего французского языка, просто нелепы.

Никому не известный прежде, Наундорф в 1810 году появился в Берлине (как потом сам объяснил, под давлением обстоятельств). Он открыл прусскому министру полиции по фамилии Ле Кок свое «настоящее» имя и якобы представил ему даже соответствующие документы, в частности письмо, подписанное Людовиком XVI. Ле Кок, приняв документы для передачи прусскому королю, взамен выдал претенденту паспорт на имя Наундорфа.

Так что же это были за обстоятельства, вынудившие претендента раскрыться и рассказать о себе «всю правду»? Ведь это произошло не в 1810-м, а только в 182 году, когда он оказался замешан в мошенничестве при продаже дома и попал под суд. При проверке документов и установлении личности выяснилось, что в Веймаре никогда не проживал человек с таким именем, то есть прусские власти выдали ему фальшивый паспорт. Суд не поверил рассказам авантюриста о его «королевском происхождении» и приговорил самозванца к трем годам тюрьмы. Но ему удалось бежать из Пруссии в Париж.

Здесь следует отметить, что когда в 1833 году претендент, оставив в Пруссии семью, приехал в Париж, его признало множество людей, прекрасно знавших дофина: бывшие слуги королевской семьи, де Жоли, последний министр юстиции Людовика XVI, де Бремон, бывший секретарь монарха, де Рамбо, бывшая воспитательница принца. Дошло до того, что даже сестра Луи-Шарля, герцогиня Ангулемская, вынуждена была обратить пристальное внимание на претендента и прислала к нему своего представителя с целым опросным листом. Правда, от встречи с людьми Марии Терезы ее «брат» по непонятным причинам отказался. Специально занимавшиеся этой проблемой исследователи отмечают, что Наундорф сохранил воспоминания о детстве дофина, даже самые интимные, что он так хорошо знал Тампль, Версаль, Рамбуйе и Тюильри, что без труда смог указать, какие изменения произошли во дворцах со времени пребывания там королевской четы.

Таким образом, все развитие событий показало, что Наундорф действительно знает и помнит факты, которые могли быть известны только Людовику XVII. Но как это возможно, если на самом деле он не был кронпринцем?

Несмотря на все доводы, права Карла Вильгельма Наундорфа на престол так и остались непризнанными. После провала всех попыток занять место на французском троне Наундорф был вынужден эмигрировать в Англию, а затем в Голландию.

После отъезда из Франции «дофин» стал посвящать время изобретательству, в частности созданию новых взрывчатых веществ, причем, как говорили, весьма успешно. Не удовлетворившись этим, Наундорф сделался еще и «пророком». К нему регулярно стал наведываться лично Иисус Христос, утешать и хвалить его и его сторонников. Был ли Наундорф настоящим Людовиком XVII? Уже два века профессиональные исследователи и любители ищут ответ на этот вопрос. Ряд придуманных претендентом историй явно фантастичен. В двух изданных томах его переписки никаких признаков того, что все это писал сын короля, нет. Он ничего не рассказывал даже собственной жене о каких-либо местах в Париже, связанных с его «родителями», зато сообщает дату рождения. И это после шестнадцати лет совместной жизни!

Один из исследователей выяснил, что в мае 1788 года дофину делали прививку от оспы на обе руки. В то же время известно, что при посмертном осмотре тела Наундорфа был найден след от прививки только на одной руке. Это и не удивительно: в 1810 году все жители Берлина принудительно вакцинировались против оспы. В то же время все остальные отметины, присущие дофину, на теле Наундорфа имелись. Практически совпадают и антропометрические данные.

К тому же до сих пор не придумано никаких объяснений удивительной осведомленности Наундорфа. Проведенное почерковедческое исследование показало большое сходство его почерка с почерком дофина. Остается только согласиться с тем, что наряду с загадкой Людовика XVII существует и загадка Наундорфа. Даже если он и не был сыном Людовика XVI, считают некоторые исследователи, Наундорф был каким-то образом замешан в деле исчезновения дофина. Иного логичного объяснения его исключительной осведомленности нет.

По утверждениям претендента, на него не раз совершались покушения в Париже, а затем и в Лондоне. Как уже упоминалось, последние годы жизни авантюрист (или нет?..) жил в Голландии, где король дал ему и его потомкам право носить фамилию Бурбон.

Карл Вильгельм Наундорф умер в августе 184 года. Вот свидетельство его лечащих врачей: «Мысли больного в бреду в основном возвращались к его несчастному отцу Людовику XVI, к жуткому зрелищу гильотины, или же он соединял руки для молитвы и сбивчиво просил о скорой встрече на небе со своим царственным отцом».

Трудно лгать в бреду… Вывод из всего этого напрашивается следующий: либо претендент настолько жаждал стать монархом Франции, что эта мысль стала доминирующей в его сознании и не покидала Наундорфа до последнего вздоха, либо он на самом деле удивительным образом спасшийся из Тампля дофин Луи-Шарль де Бурбон. Или его предсмертный бред – только игра?.. Играл, даже находясь на смертном одре? На его могиле в Делфте написано: «Здесь покоится Людовик XVII, герцог Нормандский, король Франции и Наварры. Родился 27 марта 178 года, скончался в Делфте 10 августа 184 года».

Однако со смертью Наундорфа эта история не закончилась. Еще более удивительным может показаться поведение его многочисленных потомков, которые, несмотря на то, что они и так официально носят фамилию де Бурбон, до сегодняшнего дня не перестают обращаться в различные судебные инстанции с требованием признать их происхождение и объявить не имеющим силу акт о смерти Людовика XVII. Более того, именно Карл Людовик Эдмонд де Бурбон выступил с предложением провести экспертизу ДНК с привлечением независимых экспертов. Это само по себе говорит уже о многом. Соответствующие инстанции сие прошение проигнорировали. Тогда одна из сторонниц Наундорфа передала его семье медальон с прядью волос Марии Антуанетты, который и был подвергнут исследованию вместе с останками претендента. Помимо этого, при личной встрече с Монсеньером – как Наундорфа называют его сторонники – не может не поражать его удивительное сходство с Генрихом IV. Сама по себе эта деталь, безусловно, не может служить доказательством принадлежности «кандидата в дофины» к королевскому дому, но и не может не давать еще одного козыря всем стремящимся видеть в Карле Вильгельме Наундорфе своего принца.

Одним словом, эта драма до сих пор продолжается. Так называемое «дело Людовика XVII» в отношении Карла Вильгельма Наундорфа и по сей день нельзя считать закрытым.

Следующего прогремевшего на весь мир кандидата в дофины звали Брюно Матюрен.

Родившийся 10 мая 1784 года и проживший всего 41 год Брюно Матюрен выдавал себя за дофина Луи-Шарля де Бурбона, он известен также под прозвищем Принц-башмачник. С достаточной точностью установлено, что этот претендент на трон Франции появился на свет в семье сапожника Брюно в Везене в префектуре Шоле. Оставшись сиротой в очень юном возрасте, он перешел на попечение старшей сестры, бывшей в то время замужем также за сапожником, неким Делоне.

Впрочем, судьба ремесленника явно пришлась не по вкусу будущему претенденту на роль дофина, поэтому в возрасте 11 лет он ушел из дома. Его первым прибежищем стала скромная ферма в 0 милях от родительского дома. На вопрос хозяина о его имени, Матюрен отрекомендовался «малым из Везена», что было понято как то, что он «сын барона Везена», эмигрировавшего из Франции во время революции. Матюрен спорить не стал – ему, как и всем остальным самозванцам, чужое легковерие было на руку.

Правда, в этой ситуации прямого обмана, можно сказать, не было. Похоже на то, что изначально молодой человек лгать и не собирался. Все произошло как-то само собой. Обстоятельства указали ему путь, правда, пошел по нему он уже по собственной инициативе. Вскоре Брюно начал осознавать, что ему повезло дважды – семья, в которой он оказался, тайно поддерживала вандейцев. Слух о том, что сын барона Везена прячется в крестьянском доме, дошел до ушей виконтессы Тюрпен де Кресси, и она с готовностью приняла мнимого беглеца в своем замке Ангри. Брюно, быстро сообразив, что легковерие аристократки сулит ему сытую и беспечную жизнь, охотно поддерживал ее версию. Стараясь особо не распространяться, чтобы ненароком не выдать себя, о собственном раннем детстве, он уверял, что последние годы воспитывался в приемной семье, и жаловался на лишения, которые ему приходилось терпеть. Виконтесса охотно верила каждому его слову, не обращая внимания на предостережения друзей, настроенных по отношению к новоявленному «виконту» более скептически.

Идиллия закончилась в один день, когда история о «сыне барона де Везена» доходит до ушей его мнимого «отца». Тот незамедлительно пишет виконтессе, которая, осознав наконец, что ее обманули, немедленно отправляет Матюрена назад на родину. Но старшая сестра Брюно Жанна Делоне не горит желанием заниматься воспитанием «изгнанника». Она умоляет виконтессу дать ему какую-нибудь работу, и та, по доброте душевной, идет ей навстречу – и бывший «виконт де Везен» становится подручным на псарне.

К хорошему, как говорят, привыкаешь быстро. «Падение» с высоты оказалось слишком болезненным для бывшего «сына де Везена». Работать Матюрен не желает, причем не только на псарне, но и вообще, поэтому несколько месяцев спустя виконтесса Тюрпен все-таки отсылает его домой.

Шурин пытается научить будущего «дофина» тачать сапоги, но и это занятие не приходится по вкусу будущему претенденту на королевский престол. Через два года он вновь уходит из дому, и следы его теряются вплоть до 1803 года, когда он был арестован в Сен-Дени за бродяжничество и приказом префекта полиции Дюбуа определен на 10 лет канониром в 4-й полк морской артиллерии. По странной иронии судьбы Матюрен попадает служить на фрегат «Cyblle», который всего лишь через три года увезет в ссылку еще одного «кандидата» в дофины – Эрваго.

Из армии Матюрен бежал. В Норфолке он дезертировал с корабля, за что его приговорили заочно к 7 годам исправительных работ и штрафу в 1500 франков. Далее в Америке он выступает в роли булочника при французе Одюке, живущем в Филадельфии, затем в Нью-Йорке поступает в услужение в богатую семью.

В 181 году Матюрен решил вернуться во Францию и здесь вновь продолжил карьеру самозванца. Некий моряк в Мен-на-Луаре принимает его за некоего Филиппо, человека, пропавшего без вести в 1807 году. Узнав, что жена пропавшего состоятельна, Брюно охотно соглашается и на эту роль. Его признают, хотя и не без сомнений.

В декабре того же года Матюрен был арестован в Сен-Крепене за пьянство в общественном месте. И вот тут-то на допросе он назвал себя Шарлем Наваррским. В какой момент подобная идея пришла ему в голову – сказать трудно. Полиция, не обращая никакого внимания на это заявление, проверив его американский паспорт и убедившись, что немного денег у арестанта все же имеется (то есть его нельзя обвинить в бродяжничестве), ограничивается предупреждением.

Второй раз Матюрен был арестован – все по той же причине – несколько дней спустя в Сен-Мало. На этот раз он оказался без паспорта, а его совершенно невероятные рассказы о себе вызвали у полицейских сомнения в адекватности арестованного. Для выяснения его личности полиция начинает расследование.

Достаточно быстро удается разыскать жену Филиппо, которая теперь уже называет арестованного своим сыном. Однако тот отрекается от новоявленной «матушки», объявляет себя «сыном Людовика XVI» и тут же в тюрьме диктует (по причине собственной неграмотности) письмо на имя правящего монарха с требованием аудиенции, во время которой «он сможет представить неопровержимые доказательства» собственного происхождения, и с достаточно прозрачным требованием освободить для него трон. Неудивительно, что после всего этого его принимают за сумасшедшего и отправляют в лечебницу. Однако врачи не замечают ничего необычного в поведении новоявленного пациента, и Матюрен четыре дня спустя возвращается в тюрьму.

Тем временем слухи о том, что дофин, сын Людовика XVI, жив, находится в тюрьме и терпит жестокое обращение, распространяются с молниеносной быстротой. Срабатывает тот же механизм, который обычно включался и в случаях с другими самозванцами: недовольство своим положением, нестабильность жизненных условий народа вызывает подсознательное ожидание «доброго короля» (что характерно для жителей любых стран), а тут появляется очаровательный молодой человек.

Ему прощают и грубую простонародную речь, и очевидную неграмотность – последнее, правда, списывают на счет «революционного воспитания» и долгой жизни в Америке. Поклонники Матюрена даже пишут письмо герцогине Ангулемской с требованием признать в арестанте своего пропавшего брата.

Опасаясь вполне реальной угрозы народных волнений, власти отправляют претендента в Ренн, затем по личному распоряжению министра полиции Деказа его переводят в Руан. Но именно в Руане претендент и обретает настоящую известность. Его первый сторонник – тюремщик Либуа – именует Матюрена «вашим величеством» и с готовностью впускает к нему любого, желающего засвидетельствовать почтение. Тюрьма превращается в некий теневой королевский двор, претендента засыпают подарками, жители Руана ссужают его деньгами, и самозванец чувствует себя на гребне славы. Чтобы занять чем-то время до суда, Матюрен тачает сапоги, диктует письма «сестре», герцогине Ангулемской и в конце концов берется за «мемуары наследника престола». «Секретарями» ему служат Бранзон, профессиональный вор, и Турли, бывший судебный исполнитель, севший в тюрьму за взятки.

Основой для «воспоминаний» стали принесенные Матюрену одной из поклонниц, мадам Дюмон, альманах королей Франции, история жизни Людовика XVI и, наконец, роман «Кладбище Мадлен».

Бегство из Тампля, по версии претендента, произошло в июне 1795 года. Так же как у Эрваго, о котором будет рассказано ниже, в его воспоминаниях фигурирует некая женщина, присматривающая за дофином в заключении. Главарь шуанов[39] Фротте, по этой версии, лично проникает в тюрьму, принося с собой усыпленного опиумом ребенка, спрятанного в полой лошадке (о подобном мы уже слышали, не так ли?). А дофина вывозят в тачке для грязного белья, принадлежащей прачке Клуе, переодевают в девочку и отправляют в Вандею, где его со всеми полагающимися случаю церемониями коронуют шуаны.

Дальше «мемуары» повествуют о попытке отплыть в Америку, причем корабль подвергается нападению и обыску, так что «дофину» удается бежать лишь с помощью верного Филиппо, чье имя он в дальнейшем и берет. Беглец гостит в Норфолке, Джорджтауне, Филадельфии. Затем следует его возвращение во Францию, но главарь вандейцев Кадуаль настоятельно советует ему скрыться в Англии.

Далее «дофин» был представлен ко двору Георга III, где уже одним своим появлением расстроил планы будущего Людовика XVIII. В Бретани он якобы принимает участие в нескольких битвах, а в 1801 году оказывается в Риме, где его с почетом принимает и торжественно коронует еще раз папа Пий VI (заметим: умерший тремя годами ранее…). Претенденту клеймят[40] левую ногу знаком «Святого Духа» (видимо, легенда о «царских знаках», в свое время оказавшая немалую услугу Пугачеву, во Франции также пользовалась популярностью).

Далее мемуары повествуют о его возвращении во Францию, где «Луи-Шарль» был арестован и препровожден в Сен-Дени (эта деталь – одна из немногих, соответствующих истине). При тайной поддержке министра полиции Фуше и Жозефины Богарне «дофин» бежит из-под ареста и снова скрывается в Америке, где поступает в республиканскую армию в чине младшего лейтенанта.

Следующий этап его мытарств включает в себя пребывание в Англии, в гостях у Георга III; на Мадейре его принимают губернатор Сан-Сальвадора и королева Португалии. И вот наконец после падения Наполеона, претендент вступает на берег Франции, где его принимают за Филиппо, арестовывают и препровождают в Сен-Мало.

Опасения правительства оправдались: слухи о «мемуарах» выходят за стены тюрьмы и в Руане начинается глухое брожение. Чашу терпения властей переполняют пасквили на короля и правительство, расклеенные по стенам городских домов. Вскоре Матюрена переводят в королевскую тюрьму Консьержери, в одиночную камеру. Сторонники претендента продолжают настраивать общественное мнение в его пользу, но в это время полиция находит некоего землемера из Пон-де-Се, который узнает в «дофине» Брюно Матюрена родом из Везена. Матюрен продолжает отпираться, отвечая на все вопросы цитатами из сотворенных «мемуаров», а на очной ставке отказывается узнавать шурина, сестру, виконтессу Тюрпен, однако случайно выдает себя, назвав Жанну Делоне ее детским прозвищем Матюрина.

В итоге следствие выдвигает Брюно обвинение. Процесс по делу об узурпации королевского имени открывается 9 февраля 1818 года. Подсудимый ведет себя вызывающе и грубо, и позднее это порождает легенду о том, что обвинитель, преследуя собственные корыстные цели, якобы опоил Матюрена вином. Шестьдесят шесть свидетелей пришли к единодушному мнению, что перед ними самозванец. Несмотря на это, вера в лжедофина продолжает сохраняться, а в зале то и дело раздаются выкрики «Да здравствует король!»

19 февраля присяжные выносят приговор: 7 лет тюрьмы за мошенничество и узурпацию и 3000 франков штрафа. Остальные лица, проходящие по тому же делу, оправданы. В мае Матюрена отправляют в тюрьму Гайон, где его «во избежание смут» содержат тайно. И наконец, три года спустя неудавшегося дофина переводят в тюрьму Мон-Сен-Мишель, где он и умирает в 182 году (впрочем, существуют сведения, что претендент скончался в 1822 году в тюремной больнице в крыле для буйнопомешанных).

Кстати, многие сторонники этого претендента позднее стали приверженцами других лже-Людовиков XVII. Так, виконт Бурбон-Бюссе, горячо защищавший Матюрена вначале, позднее стал почитателем «барона Ришмона» и закончил как приверженец Наундорфа. Некий капитан Вуазен, якобы служивший в Тампле в соответственные годы, уверял, что, подглядывая в замочную скважину, видел, как из полой деревянной лошадки вышел ребенок одних лет с дофином. Однако удалось доказать, что Вуазен никогда не служил в Тампле, и потому его рассказ доверия не вызывает.

Следует заметить, что «вдова Симон», до преклонных лет сохранившая ясный разум, продолжала утверждать, что дофину удалось-таки бежать, в результате чего полиции короля пришлось в приказном порядке заставлять ее молчать.

Вопросник сестры дофина, герцогини Ангулемской, на который, по ее мнению, мог ответить только ее брат и который она выслала и этому претенденту, до Матюрена якобы не дошел. Во всяком случае, не сохранилось никаких следов ответа лжедофина.

Итог всей этой истории таков: при отсутствии возможности определить настоящее имя претендента – а ведь даже это не доказано – на данный момент нет никаких оснований отождествлять его с Людовиком XVII. Анализ ДНК останков претендента никто не проводил и вряд ли проведет когда-нибудь.

Следующий, а если быть точными – первый по времени самозванец, выдававший себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из крепости Тампль, звался Жан-Мари Эрваго (20 сентября 1781 года – 8 мая 1812 года).

Источники расходятся в определении, откуда родом и из какой семьи был этот человек, так как в продолжение своей недолгой мошеннической карьеры он много раз менял имена, биографию и даже, по свидетельству современников, переодевался в женское платье. Обладая незаурядной внешностью и определенным артистическим талантом, он умел внушать доверие к себе и пользовался этим без всяких угрызений совести.

Но большинство исследователей сходятся в том, что Жан-Мари Эрваго происходил из Сен-Ло. Его отцом был Рене Эрваго, по одним свидетельствам – портной, по другим – камнетес, матерью – Николь Биго, кружевница. Другие источники говорят, что Эрваго был на самом деле незаконнорожденным сыном герцога Монако и очаровательной Николь Биго, которая была выдана во избежание позора за слугу герцога Рене Эрваго. Отсюда и изысканные манеры, и утонченные черты претендента. Правда, многие подозревают, что подобный слух пущен самим мошенником. По крайней мере, после ареста Рене Эрваго под присягой опознал в нем своего сына.

В 15 лет в Шербуре Эрваго в первый раз был арестован за бродяжничество, освободили его по ходатайству отца. Однако сразу после освобождения он вновь уходит из дома в Кавадо. Там, видимо, в первый раз будущий «дофин» встречается с роялистами. И возможно, по их подсказке – явной или нет – начинает карьеру самозванца.

Во время своих скитаний он много раз меняет имя, представляясь сначала незаконным сыном герцога Монако, потом – сыном герцога Мадридского, племянником графа Артуа или же Марии Антуанетты. По свидетельству современников, претендент на престол не раз переодевался в женское платье, объясняя это «желанием сохранить инкогнито»: тонкая мальчишечья фигура и нежные черты лица, так же как ранее д’Эону де Бомону[41], помогали ему в этом обмане.

Эрваго был вновь арестован в Отто в марте 1797 года и осужден на четыре месяца тюрьмы, но потом снова освобожден под поручительство отца. По воспоминаниям самого Рене Эрваго, когда он прямо спросил сына, не принимал ли он участия в заговорах против правительства, Жан-Мари с достаточной откровенностью ответил, что водил аристократов за нос и получал от них «все, что желал, посмеиваясь у них за спиной».

Полная лишений и тяжелого труда жизнь вызывала у юноши отвращение. В 16 лет претендент вновь бежит из дома, на сей раз направляясь в Алансон. По пути представляется родственнице королевской семьи, мадемуазель Талон-Лакомб, отпрыском графов Монморанси, ограбленным неизвестными и оказавшимся поэтому в отчаянном положении. Доверчивая дама ссужает ему 40 луидоров (достаточно большая сумма по тем временам) и вызывается доставить юношу в своей карете прямо в родовой замок Монморанси. Чтобы избежать разоблачения, в ту же ночь юный мошенник спасается через окно, прихватив с собой деньги.

Весной 1798 года Эрваго объявляется в Мо, где находит приют у некоей ярмарочной торговки по имени госпожа Лаварин. Ей он представляется фермерским сыном, которого преследуют таинственные заговорщики. Разжалобив свою добрую хозяйку, он получает от нее 4 луидора и с этими деньгами садится в дилижанс. Затем он в очередной раз подвергается аресту, его заключают до выяснения личности в тюрьму Шалон. Сохранился документ с описанием внешности арестанта: «Волосы светлые, глаза голубые, кожа светлая, шрам, идущий вниз от носа к верхней губе».

В ответ на вопрос председателя суда присяжных о его имени и месте жительства, Эрваго дает таинственный ответ, что оно, мол, известно и судья узнает его раньше, чем думает. Впрочем, почти сразу изменив намерения, он называет имя – Луи-Антуан Жозеф-Фредерик де Лонгвилль, тринадцати лет (несмотря на то что на самом деле Эрваго к тому времени было 17), подробно описывает свой дом и выдуманную семью. Ему не верят, но все же посылают полицейских отыскать семью Лонгвиллей в ближайших селениях.

Именно в Мо Эрваго впервые объявляет себя дофином франции Луи-Шарлем де Бурбоном. Как потом вспоминали современники, среди прочих юного заключенного посетил некто из обслуги Тампля, и при виде его Эрваго громогласно заявил о том, что этот человек наверняка узнал в нем дофина, но боится сказать правду. Этим пламенным заявлением окружающие были очень впечатлены.

Для того чтобы окончательно доказать свою правоту, Эрваго якобы припомнил эпизод о том, как позвал на помощь этого служащего, когда воланчик из перьев, предназначенный для новомодной игры в бадминтон, зацепился за веревочку для звонка, причем именно этот слуга помог его снять. Тот же, услышав такие речи, немедленно поклонился узнику и во всеуслышание признал его королем.

Истории известно, что большинство самозванцев были поощрены на подобный промысел желающими верить в чудо. Так произошло с Пугачевым, с Анной Андерсон, то же случилось с Эрваго. По городу стали распространяться слухи о том, что в крепости находится некто, отличающийся от обычных бродяг изысканными манерами и правильной речью. И что этот некто не кто иной, как бежавший из Тампля дофин, что он тайно скрывается в крепости и терпит тюремное заключение для того, чтобы не быть разоблаченным. Стоит вспомнить, что на это время во Франции пришелся разгул коррупции и передел собственности в пользу финансовой аристократии, быстрыми темпами шло разорение и обнищание основного населения. Ожидание «доброго короля» и надежды, связанные с ним, были велики как никогда. Таким образом, слухи пали на благодатную почву.

Источники говорят о том, что чета тюремных охранников устраивает Эрваго с максимальным удобством и разрешает ему тайно выходить в город в женском платье. В тюрьме его часто посещают местные аристократки мадам де Сень и мадам де Фелиз.

Когда юного авантюриста вновь находит в тюрьме отец, происходит казус: еще один человек, парижский оружейник Лефевр якобы узнает в нем своего пропавшего сына. Но свидетели из Сен-Ло единодушно твердят, что перед ними Жан Мари Эрваго. Вновь его осуждают на месяц тюрьмы за мошенничество и передают на поруки отцу.

Едва выйдя из тюрьмы, Эрваго «занимает без возврата» 1 луидор у некоей Мари Бурж и вновь оказывается на два года за решеткой. Из тюрьмы он связывается со своей преданной поклонницей мадам де Сень и, выйдя на свободу 11 августа 1801 года, окончательно объявляет себя «спасшимся дофином» и поселяется в ее доме.

Вокруг самозванца возникает нечто наподобие двора, причем мошенник охотно пользуется всеми выгодами своего нового положения. Однажды, в гостях у мэтра Адне, представителя городской администрации, он соглашается рассказать историю своего чудесного спасения. Эту историю стенографирует, а затем переписывает набело и визирует секретарь местного нотариуса. Но прежде чем рассказать о версии «претендента», стоит вспомнить один нашумевший роман, ставший источником вдохновения и для Эрваго, и для абсолютного большинства его последователей.

Автор романа, о котором идет речь, Жан-Батист-Жозеф Реньо-Варенн, охарактеризован специалистами как писатель слабый, но достаточно плодовитый. Сей час его творчество практически забыто, но в те времена роман «Кладбище Мадлен» (1800–1801), написанный по горячим следам событий, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Роман (состоящий из двух томов) исчез с прилавков настолько быстро, что в спешке пришлось допечатывать дополнительный тираж. Пользуясь моментом, автор добавил также третий и четвертый тома.

Среди современников ходили слухи о том, что книга написана по прямому указу министра полиции Фуше, но если это и было правдой, автор, похоже, перешел все допустимые границы. Третий и четвертый тома вызвали недовольство консула Бонапарта и были немедленно конфискованы полицией, их набор в типографиях рассыпан, автор в виде предупреждения посажен в тюрьму префектуры полиции к пьяницам и уголовникам, а издатель отправлен в Тампль. Правда, обоих выпустили через десять дней, но роман остался под запретом. Реньо-Варенну пришлось долго и упорно обивать пороги, доказывая, что речь шла просто о литературном произведении, не имеющим ничего общего с действительностью. В конечном итоге разрешение на легализацию романа было дано.

Интересно то, что при относительной слабости литературного таланта Реньо-Варенн обладал очень хорошим коммерческим чутьем. Роман строился таким образом, чтобы читатели все сильнее укреплялись в мысли, что за чисто литературной оболочкой скрыты подлинные, запрещенные факты. Книга повествует о том, как автор во время ночной прогулки к могилам Людовика XVI и Марии Антуанетты на кладбище Сен-Мадлен в Париже встречает аббата Эджуорта де Фирмона, последнего исповедника короля. (Стоит заметить, что в годы написания романа де Фирмон был еще жив!)

В эту и каждую следующую из двенадцати ночных встреч де Фирмон все глубже и глубже раскрывает перед автором (и, соответственно, читателями) историю Тампля, ареста, содержания, казни короля и королевы и, наконец, тайного бегства наследника. В подтверждение своих слов исповедник короля показывает подлинные документы, и Реньо скрупулезно воспроизводит их на страницах романа один за другим, сохраняя не только номера и юридическую форму, но даже указание на архив, где они хранятся.

Первые два тома посвящены истории самого аббата де Фирмона, его многочисленным арестам, попыткам бегства и успешному проникновению к несчастным «узникам Тампля». В компании весьма известных во Франции лиц аббат готовит бегство короля. Но все происходит слишком неожиданно – дознание, суд и казнь монарха. Заговорщики оказались бессильны этому помешать. Затем следует совершенно невероятный рассказ о тайной коронации дофина, которую Мария-Антуанетта и ее сообщники проводят в тюрьме. Один из заговорщиков, епископ де Сен-Х, тайно проведенный в тюрьму верными короне людьми, выполняет обряд помазания на царство.

Следующая часть произведения посвящена осуждению и казни королевы. Вновь заговорщики опаздывают с выполнением своего плана и сосредотачиваются на последней своей цели – похищении Луи-Шарля. Основным сообщником похитителей оказывается лечащий врач дофина, доктор Дессо. Некий Фелзак, агент вандейского генерала Шаретта, склоняет к сотрудничеству Киприота, любимого ученика Дессо, а тому уже удается уговорить и своего учителя. С помощью Дессо Киприоту удается достать пропуск в Тампль, куда он проникает вместе с мальчиком-двойником, который должен был заменить дофина в тюрьме.

Этот ребенок, в отличие от тяжелобольного принца, был здоров и подвижен и потому не мог своим плачевным состоянием отвлечь внимание персонала крепости, что было необходимо беглецам. Единственный выход из положения похитители увидели в том, чтобы заставить мальчика выпить такую дозу опиума, которая бы усыпила его на двадцать четыре часа, исключив, таким образом, возможность, что он выдаст всех неосторожным словом или неправильным поведением, что и было предпринято.

Когда ребенок заснул, его переодели в простую и ничем не примечательную одежду, схожую с той, в какую был одет плененный дофин, и уложили в полое тело деревянной лошадки, предназначенной для развлечения Луи-Шарля. Эта игрушка вместе с другими была помещена в корзинку с двойным дном, а та – в небольшую тачку.

Далее детально описав, как он миновал один за другим несколько постов, по настоянию охраны продемонстрировав содержимое корзины, Фелзак под видом врача якобы сумел проникнуть в камеру дофина. Пригрозив оружием и подкупив деньгами женщину-привратницу, он, благополучно поменяв местами детей, удаляется вместе с лошадкой, спрятанной в корзине.

Спасенного ребенка немедленно переодевают девочкой и под именем мадам Шарлотты переправляют в лагерь вандейцев. Затем его пытаются доставить на корабле в Америку, но корабль захватил французский фрегат. Дофин снова попадает в плен, потом в новую тюрьму, где и умирает.

О степени достоверности романа говорить не приходится. Аббат Сен-Х провел все эти годы в эмиграции, в Англии. Фелзак и Киприот никогда не существовали в действительности. Шаретт никогда не встречался с наследником престола. Да автор, собственно, ни на ка кую достоверность и не претендовал, однако нашлось множество людей, убедивших себя и других, что в романе правда скрыта под покровом явно неправдоподобных деталей. В результате чего роман «Кладбище Мадлен» стал настольной книгой практически для всех «кандидатов в дофины».

Эрваго был достаточно осторожен, чтобы не выдать себя рассказами о раннем детстве дофина и времени, предшествовавшем заключению в Тампль. Свою красочную историю он начинает сразу с момента обучения у Симона, объявив, что из-за нервного шока забыл все, что случилось ранее. Далее он неожиданно совершает весьма крупный промах. Эрваго утверждает, что чета Симон воспитывала его вплоть до термидорианского переворота[42], хотя на самом деле сапожник и его жена покинули крепость на шесть месяцев раньше. Другой его ошибкой можно считать заявление о том, что его содержали вместе с сестрой и за ними присматривала какая-то неизвестная женщина.

Этих подробностей претендент мог и не знать, отчего и случился конфуз. Видимо, те, кто подготовил его к «выходу в свет» (а его, весьма вероятно, подготовили, вспомним, что за каждым самозванцем, а тем более успешным, как правило, стоит некая сила, иначе, несмотря ни на какие романы, он бы просто не знал и десятой доли необходимой ему информации, да и вряд ли, невзирая на жажду блистать, решился бы на столь дерзкий шаг), кое-что упустили из виду. Кроме всего прочего, не станем забывать, что речь идет об очень молодом человеке, а по представлениям, бытующим в наше время, практически о ребенке! То, как он держался, как вел себя, то, как отстаивал свои, явно вымышленные права, само по себе достойно аплодисментов.

Каким же образом произошло это самое «чудесное» спасение в изложении Эрваго? Немногим ранее термидорианского переворота некие «друзья» якобы дали ему понять, что все готово к бегству. В одну из ночей в полой деревянной лошадке, его любимой игрушке, некто, переодетый моряком, тайно принес усыпленного опиумом ребенка. В темноте «дофин» якобы видел, как ребенка укладывали в его постель, а его самого, спрятав в корзинке для грязного белья, принадлежавшей прачке Клуэ, вынесли из крепости.

Затем его, переодетого в женское платье, будто бы переправили к одному из главарей шуанов Фротте.

Совершенно случайно «дофин» узнал, что его заменил в Тампле некий Жан Мари Эрваго, купленный у родителей за большие деньги. Помог осуществить это член коммуны Реми Биго, якобы родственник матери двойника Николь Биго. В итоге отравленный опиумом ребенок не смог проснуться, и именно его смерть была официально выдана правительством за смерть «сына гражданина Капета».

Принято считать, что за основу своего рассказа Эрваго взял четвертый том романа «Кладбище Мадлен». Возможно, что именно с его легкой руки история про полую лошадку последовательно воспроизводилась каждым новоявленным самозванцем.

По словам претендента, в дальнейшем он был переправлен к вандейскому генералу Шаретту. Тот принял спасшегося принца довольно холодно, поскольку в то время в лагере вандейцев шла скрытая борьба за власть, и генералу явно было не до юного французского монарха, представлявшего, кроме того, определенную угрозу его и без того пошатнувшейся безопасности. В конце концов он переправил опасного визитера в Англию. Там «дофин» якобы жил в качестве гостя Георга III и чудом остался жив, когда граф Артуа, сам желавший восседать на французском троне, подсыпал ему в пищу мышьяк.

Поэтому не удивительно, что Георг III счел за лучшее отправить «кронпринца» в Ватикан, где Папа любезно принял изгнанника и дал ему несколько тайных аудиенций. Там же, якобы по приказу Его Святейшества, принц был клеймлен французскими лилиями на правое бедро и лозунгом «Да здравствует король!» на левую руку. Интересно, что претендент действительно показывал соответствующие знаки, изготовить которые, правда, могли где угодно. Исследователи считают, что на самом деле это были просто тюремные татуировки.

После встречи с папой претендент якобы посетил Испанию, где был с почетом принят при дворе. Там он потерял покой и сон из-за прекрасной принцессы Бенедикты (заметим, что в действительности ей было в это время около шестидесяти лет…). Вообще, с возрастом у претендента, как видно, были связаны самые большие сложности, поскольку сам он был старше своего «двойника» на целых восемь лет. В более зрелые годы этот факт не столь бы сильно мог бросаться в глаза, но только не в возрасте, в котором находился юный авантюрист. Вообще тот факт, что, несмотря на подобные, явно абсурдные, промашки, претензии претендента не просто рассматривались, но и воспринимались всерьез, лишь утверждает в мысли о том, что за Эрваго стояли достаточно влиятельные люди.

Повествование претендента продолжал рассказ о неких монархически настроенных заговорщиках, которые настойчиво звали «дофина» во Францию. Приняв приглашение, по пути он якобы посетил прусского короля. Однако события 18 фрюктидора во многом ослабили его надежды достичь трона. Тогда «Луи-Шарль» решил снова бежать в Англию, но рыбацкое суденышко, которое он избрал как средство спасения, штормом было выброшено назад на французский берег. Именно тогда, по словам претендента, он и был арестован в Шербуре, затем бежал, а друзья настойчиво советовали ему скрыться в Германии. Он попытался пробраться туда, но был вновь арестован в Шалоне.

Следует также отметить, что рассказ Эрваго неоднократно подвергался правке и уточнению. Так, вначале фигурировавшая в нем тачка с грязным бельем трансформировалась в корзину, безымянный епископ, украсивший его татуировкой, – в папу Пия VI, Англия заменила первоначальный вариант – Америку, а Фелзак, что уж прямо восходило к роману, превратился в главаря шуанов Фротте.

Но ничто не мешало поклонникам Эрваго не замечать неувязок и явных противоречий в его рассказе. Слухи о спасшемся дофине распространялись все дальше, и власти, опасаясь беспорядков, приняли решение начать новое расследование.

Долго наслаждаться ощущением собственного величия претенденту не пришлось. В очередной раз Эрваго был арестован в доме мэтра Адне и отправлен в Суассон близ Парижа. Ему было запрещено встречаться и переписываться с кем бы то ни было. И снова его выручил отец, клятвенно подтвердив, что претендент приходится ему старшим сыном, а изысканные манеры, правильную речь и некоторые знания о быте двора смышленый ребенок получил в Париже, где его отец, портной, какое-то время работал, обшивая аристократических клиентов.

Стоит заметить, что в это время делом Эрваго лично заинтересовался министр наполеоновской полиции Жозеф Фуше. Неправдоподобную, но тем не менее имевшую место версию, что сам Фуше якобы требовал от Наполеона вернуть престол «законному государю», можно не рассматривать. На самом деле до сих пор остается неясным, что имел в виду хитроумный Фуше, уделяя внимание юному авантюристу: объявить от имени фальшивого дофина о его отказе от своих прав в пользу первого консула Бонапарта или, напротив, держать под рукой человека, которого при благоприятном стечении обстоятельств удобно было бы противопоставить Наполеону?

Памятуя о характере Фуше, можно предположить, что он учитывал и ту и другую возможность. А быть может, и третью, известную лишь строго ограниченному числу людей, знавших правду о Луи-Шарле де

Бурбоне… Или четвертую, о которой не смог договориться с потерявшим доверие Эрваго, поскольку Фуше довольно скоро «официально», если можно так выразиться, разочаровался в своем протеже. Как видно, при всей бойкости и относительной смышлености, Эрваго не подходил для крупной политической игры. В итоге Фуше охарактеризовал его как «мелкого воришку» и окончательно утратил к нему интерес.

Заботами родителя претендент был освобожден в марте 1806 года и немедленно взялся за старое. Собственный отец был вынужден заявить на него в полицию, и неуемный кандидат в дофины был сослан в колониальный полк в Белль-Иль-ан-Мер, где ему вскоре удалось убедить (!) солдат и офицеров в своем «царственном происхождении». Надо сказать, что в сражениях Эрваго показал себя отчаянным храбрецом, что весьма способствовало укреплению его имиджа. Ему охотно одалживали деньги, освобождали от многих обязанностей.

Но военная служба, равно как и работа, не прельщала Эрваго. Претендент бежит из армии, вновь попадает под арест, его приговаривают к четырем годам тюрьмы и штрафу в 1500 франков. Неудавшегося дофина отправляют в тюрьму Бисетр, откуда ему уже не суждено было выйти.

Находясь в заключении, Жан-Мари Эрваго тяжело заболел и 8 мая 1812 года скончался в своей камере. Перед смертью, по утверждению свидетелей, он поклялся на Библии, что он действительно спасшийся из Тампля дофин.

Вот и все. Игра окончена. И все же вопросы остаются. Можно сказать, что этому претенденту не повезло, ибо он заявил о себе слишком рано, когда у власти стоял первый консул Бонапарт, который слышать не хотел о дофинах, равно фальшивых или подлинных.

Исследователи-сторонники теории бегства дофина задаются небезынтересным вопросом: как Эрваго, будучи на восемь лет старше своего «двойника», мог успешно объявлять себя тринадцатилетним подростком и вводить в заблуждение такое количество людей? Ответа нет, но это само по себе не является доказательством тождества дофина с Эрваго. Можно предположить, что воспоминания «претендента» в том виде, в каком они дошли до нас, были «исправлены» и «дополнены». Опять же, доказательств тому нет, а все догадки остаются догадками. Кое-кто прибегает к еще более слабому доводу, уверяя, что Эрваго – мошенник и вымогатель – и Эрваго, объявивший себя дофином, – два разных человека. И снова доказательств этому не приводится, исключая рассказы неких анонимов, переданные через третьи руки.

Большинство ученых считают, что Эрваго – пусть обаятельный, наивный, но мошенник, который, поддавшись чужим ожиданиям, взвалил на свои плечи ношу, оказавшуюся ему явно не под силу.

А теперь на очереди еще один претендент, на претензии которого стоит обратить особое внимание, – это Анри Этельберт Луи Виктор Эбер (он же, вероятно, Клод Перрен и «барон де Ришмон»).

Родившийся в 1786 году Анри Эбер, или барон де Ришмон, стал одним из череды самозванцев, выдававших себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из тюрьмы Тампль.

Стоит подчеркнуть, что подлинное имя и происхождение претендента узнать так и не удалось. Расследование этого вопроса, проведенное французской газетой «L’Univers» в октябре 18 0 года, позволяет предположить тождество этого загадочного человека с неким Клодом Перреном, сыном дровосека (по другим сведениям, мясника) из Анье, воспитанником кюре де Травера.

Попав в плохую компанию, Эбер оказался уличен в мошенничестве и затем отправлен в итальянскую армию, где, впрочем, не отказался от своих привычек. Он присваивал себе дворянские титулы, занимался изготовлением фальшивых денег и в конце концов был пойман, осужден и заключен в Руанскую тюрьму, откуда бежал в 1819 году, и с тех пор его следы теряются.

В пользу гипотезы об идентичности Эбера и Ришмона свидетельствует тот факт, что «барон де Ришмон» появляется на исторической сцене буквально сразу после исчезновения с нее Эбера – в 1820 году, а также промышляет мошенничеством и не гнушается присваивать титулы и звания. «Против» того, что Эбер и Ришмон одно и то же лицо, говорят свидетельства современников о широкой образованности, обходительности и аристократичных манерах претендента, что вряд ли было бы возможным, если бы речь шла о сыне мясника. Окончательного ответа на этот вопрос не получено до сих пор. Сам барон по вполне понятным причинам предпринимал все от него зависящее, чтобы скрыть свое подлинное имя и происхождение.

Второго февраля палата пэров Франции неожиданно получила документ странного содержания, под которым стояла подпись «Герцог Нормандский»! После положенного обращения в документе шла речь о том, что несчастный Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, чудом вырвавшийся из рук палачей и вынужденный долгие годы скитаться вдали от родины, смог наконец вернуться во Францию благодаря Реставрации. Однако близкие люди не приняли его, напротив, стали угрозой его безопасности, и он, вынужденный бежать, чтобы спасти свою жизнь, в конце концов оказался в тюрьме, из которой смог выйти лишь семь лет спустя по приказу австрийского императора.

После подробного описания страданий, которые ему пришлось претерпеть, новоявленный «дофин» весьма деликатно просил высоких мужей государства – нет, даже не о возвращении предназначенного ему трона, а «всего лишь» о признании и предоставлении ему безопасного убежища на любимой родине, где он смог бы в покое и благоденствии провести остаток своей жизни после тридцати лет скитаний на чужбине.

Палата пэров запросила документы из Австрии, и выяснилось, что в апреле 1820 года некто, именующий себя Бурлон, был задержан полицией в Модене за «подозрительное поведение». При обыске у него была обнаружена толстая тетрадь, заполненная от руки прокламациями и воззваниями, в которых автор откровенно отождествлял себя с «дофином Франции, сыном Людовика XVI», и несколько писем, обращенных к заинтересованным лицам. На допросе Бурлон сразу признался, что он – автор писем и, следовательно, дофин Франции. Австрийское правительство, не стремящееся вмешиваться во французские дела, отправило его в тюрьму в Мантую, а затем в Милан, и в то же время запросило французского министра внутренних дел, как дальше поступать с арестованным.

Ответ пришел немедленно. Министр писал, что перед ними наверняка тайный бонапартист, просил держать арестованного под стражей и делать все возможное, чтобы выяснить его настоящие цели. Считается, что это решение было вызвано нежеланием способствовать распространению и без того упорных слухов о спасении дофина, чтобы улеглись волнения, вызванные другими претендентами.

Спустя пять лет австрийцы снова затребовали решения, что делать с неизвестным, который продолжает отбывать срок, несмотря на то, что на территории Австрии не совершил никакого преступления. Французскому министерству пришлось признать правоту австрийцев, после чего оно дало свое согласие на освобождение «претендента». Бурлон вышел из тюрьмы 2 октября 182 года.

Затем самозваный дофин перебирается в Женеву, где некоторое время живет под именем принца Густава и барона Пикте. Французская полиция держит его под наблюдением. Из нескольких перехваченных писем становится ясно, что «дофин» готовится тайком въехать в страну. Немедля разрабатывается план ареста претендента, когда тот окажется на французской территории, но что-то идет не так, как задумано, и Бурлон исчезает из поля зрения в очередной раз.

Много позже выяснилось, что он без шума въехал в страну с паспортом на имя Анри Эбера, после чего в Руане поступил на службу в префектуру полиции. Там он, кроме прочего, досконально изучил дело одного из самозванцев, Брюно Матюрена, причем сделал это с максимальной выгодой для себя. Правда, и здесь он не оставил своих привычек и вскоре за имитацию банкротства был осужден на три месяца тюрьмы.

После освобождения он спешно уезжает в Париж и, чтобы окончательно запутать следы, называется уже Анри Трастамаром или Этельбертом, бароном де Ришмон. Под последним именем он позднее и войдет в историю.

Полиция сбивается с ног, разыскивая преступника за границей, а он в это время спокойно живет на левом берегу Сены, буквально под носом у полицейского управления.

Считается, что Ришмону удалось собрать вокруг себя наибольшее количество (за исключением Наундорфа) приверженцев. Поэтому можно предположить, что за его спиной стояла некая сила, поскольку претенденту была предоставлена хорошо законспирированная типография, а оказавшись в Париже, он немедля принялся распространять печатные воззвания и письма.

Одно из них, особенно красноречивое, лжедофин датирует 6 января 1830 года и помечает, что написано оно в Люксембурге. Ришмон обращается к соотечественникам как Луи-Шарль, сын несчастного Людовика XVI. Далее он сообщает французам, что, похищенный из Тампля 29 июня 1795 года, он после долгих размышлений отдается на милость правительства, которое, по его словам, благородно и неподкупно, что позволяет ему надеяться на соответствующее законам отношение, утвержденным его несчастным отцом, Людовиком XVI.

После такого душещипательного начала он призывает французов стать судьями злоумышлявших против него и раз и навсегда положить конец домыслам о его мифической смерти, распространяемым теми, кому это выгодно.

Он же, дофин Франции, объявляет во всеуслышание, что жив, однако незаконно изгнан из родной страны, лишен имени и прав французского гражданина. Но родина призывает его вернуться, поэтому, вдохновленный этой идеей, он верит, что его собственный призыв, обращенный к великодушной и благородной нации, не останется без ответа. И снова подпись «Герцог Нормандский».

Но и этим Ришмон не ограничивается. Будучи, пожалуй, самым беспокойным из всех претендентов, он пишет также герцогине Ангулемской, сестре Луи-Шарля (получившей уже не одну сотню писем подобного содержания) послание, полное трогательных признаний в братской любви и предложений «наконец-то заключить друг друга в объятия после долгой разлуки».

Он требует формального признания своих прав у французского парламента. В ожидании же решения претендент садится за свои (ставшие уже традиционными для самозванцев) мемуары, делая при этом первый крупный промах.

В самом начале «кандидат в дофины» (тоже традиционно, к тому же приему прибегал и Эрваго, чтобы избавиться от лишних вопросов о быте и привычках двора) объявляет, что не помнит ничего из раннего детства, объясняя это «38 годами лишений и бед». Воспоминания претендента начинаются с того момента, когда за ним захлопываются двери тюрьмы. И это не удивительно: меньше зрителей – меньше свидетелей, меньше шансов быть уличенным во лжи.

На сей раз в роли освободительницы выступает жена сапожника Симона, которая умерла задолго до появления претендента, в 1816 году, и потому не может ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Именно она вступает в контакт с шуанами, а все дальнейшее действо в мемуарах разворачивается практически по тому же сценарию, что и в «воспоминаниях» Брюно Матюрена, и вслед за ними ведет к роману «Кладбище Мадлен», из которого, как мы уже говорили, черпали вдохновение почти все претенденты на роль дофина. За спиной «жены Симона», как выясняется, стояла Жозефина Богарне, а исполнителем задуманного оказался некий врач по фамилии Ожардиас.

Ришмон пишет о том, что ясно помнит, как в темноте открылись двери его камеры и вошел некто, несущий под мышкой картонную лошадку. Он вытащил из нее спящего ребенка одинаковых с ним лет и приблизительно его роста.

Дальнейшее, впрочем, слегка отличается от привычного варианта. Дофина выносят уже не в корзинке и не в тачке для грязного белья (как утверждали другие претенденты), а в другой лошадке, на сей раз деревянной, «куда большей и вместительней», обшитой настоящей конской шкурой. Это животное, которое, видимо, должно символизировать Троянского коня, было снабжено гибкими суставами и имело под хвостом вентиляционное отверстие, так что заключенный в нем ребенок мог чувствовать себя вполне комфортно.

Врач Дессо, заподозривший подмену, конечно же был отравлен, а спасшегося ребенка переправили сначала в Вандею, затем в Германию, под начало принца Конде, а позже генерала Клебера. Дофин инкогнито вступает в республиканскую армию и участвует в битве при Маренго… И это в пятнадцать-то лет! Потом следует возвращение во Францию и участие в монархистском заговоре Пишегрю[43].

Заговор был нейтрализован, но двуличный министр полиции Фуше берет Ришмона под свою опеку. Чтобы не подвергать его риску раньше времени, Фуше отправляет Ришмона в Америку, где отважный претендент сражается с каннибалами (!) и становится вождем краснокожих, после чего с почетом принят королем Жуаном и конечно же официально им признан. Все тот же Жуан советует ему вернуться в Европу.

Претендент следует его совету. Каждое мгновение ожидая покушения на свою жизнь, он инкогнито въезжает во Францию и выходит на связь с семьей. Его с насмешками прогоняют прочь. Перед отъездом претендент зачем-то оставляет большую часть своих документов судебному исполнителю Фюальде, которого позже убивают при довольно загадочных обстоятельствах, по версии Ришмона – по прямому приказу короля, и уезжает в Италию. Здесь в 1818 году его арестовывают в Модене, полиция конфискует последние бумаги, и несчастный «принц» уже не в силах доказать, кто он и откуда.

В 1833 году, когда беспомощность полиции и неуловимость претендента уже начинают вызывать насмешки общественности, стражам закона все же удается выйти на след лжедофина. Через некоего Алексиса Морена, давно подозреваемого в связях с Ришмоном, удается передать письмо, адресованное самозванцу от несуществующей графини, которая конечно же всей душой сочувствует его делу и жаждет встречи. Претендент попадает в расставленные сети, и 29 августа его отправляют в тюрьму Сен-Пеларжи.

30 октября он должен был предстать перед судом присяжных, но бюрократическая система заходит в тупик – неизвестно подлинное имя арестованного. Начинаются поиски, и всплывает имя Клода Перрена. Впрочем, как было уже сказано, тождества не удалось доказать. Сам подсудимый настаивает на имени Анри Ришмон, но доказать этого не может. Свидетели обвинения противоречат друг другу. Один узнает в нем Эрваго, другой – Матюрена. Некая платная полицейская осведомительница прилюдно называет его Людовиком.

Из положения находят довольно оригинальный выход. В судебных бумагах претендент именуется Анри Эбер, «присвоивший себе в тюрьме титул барона Ришмона». Под этим именем самозванец и попадает наконец на скамью подсудимых. Обвинение безжалостно. Среди свидетелей – престарелый Лан, бывший тюремный служитель дофина. Лан категорично подтвердил, что перед ним самозванец. Хотя не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что Лан получал в это время солидную пенсию от государства, исследователи все же склоняются к тому, что он говорил правду.

Довольно любопытные истории всплывают при опросе свидетелей защиты. Так, уже упомянутый Морен вдруг рассказывает, как, будучи мальчиком, он гулял со своим воспитателем и под влиянием всеобщего ажиотажа был принят за дофина, бежавшего из Тампля. Кое-как ему удалось убедить местных жителей и местную полицию, что он не имеет с этой историей ничего общего. Однако, как рассказывает сам Морен, с того времени он дал себе обещание, что будет служить верой и правдой настоящему дофину, наверняка сумевшему бежать из тюрьмы.

Другие свидетели, которые также не могут ничего доказать, говорят только о своем полном доверии претенденту. Сам же Ришмон категорически отказывается отвечать на вопросы, что было с его стороны самой разумной тактикой. Вынесенный приговор суров – 12 лет каторжных работ. Ришмон возвращается в тюрьму Сен-Пеларжи. Он пробыл в ней около года и по недосмотру тюремщиков сумел бежать, что вызвало новую волну слухов, а затем до 1840 года скрывался у тех последователей, что остались ему верны.

Однако, даже существуя на нелегальном положении, претендент не теряет времени даром. Как только он чувствует себя вновь свободным гражданином (в 1840 году король Луи-Филипп объявляет амнистию всем осужденным за политические преступления), из печати выходит второй вариант «мемуаров». Основа их остается та же – показания Матюрена и роман «Кладбище Мадлен». Разночтения с «первыми» мемуарами довольно значительны, однако самозванец не моргнув глазом объясняет, что первый вариант лишь отдаленно соответствовал истине, так как он сам находился под угрозой ареста, теперь же по прошествии стольких лет можно наконец рассказать всю правду.

Претендент опять начинает с момента бегства, приуроченного на сей раз к 19 января 1794 года, то есть моменту после отъезда из Тампля четы Симон и начала работ по «изоляции» дофина в его комнате. Бегство организует собственной персоной принц Конде, его подручными выступают главарь шуанов Фротте и доктор Ожардиас, тот самый наставник юного Морена, которому с большим трудом удалось убедить возбужденных горожан, что его воспитанник не дофин. Им удается уговорить жену Симона, и под видом врача Ожардиас проникает в Тампль. Именно он пробирается ночью в комнату дофина, принося с собой уже известную картонную лошадку, внутри которой спрятан на сей раз «немой ребенок, страдающий золотухой», который был усыплен наркотическим питьем, уложен в постель дофина, а самого беглеца вынесли в пакете с грязным бельем (что уже прямо восходит к рассказу Брюно).

Далее бежавший дофин встречается в Париже с Фротте (заметим – бывшим в то время в Англии) и Жозефиной Богарне, затем уезжает на Запад. Следующий этап «мемуаров» совпадает с первым вариантом, с тем лишь изменением, что из американского периода исчезают каннибалы, а также индейское племя, выбравшее Ришмона своим вождем (наверное, даже самозваному барону это показалось чересчур), зато добавляются короткие поездки в Азию, Африку и Индию.

Появляется и новая интересная деталь – в убийстве герцога Беррийского обвиняется король Людовик, якобы не желавший уступить – как того требовал герцог – свой трон «законному королю».

Удивительно, но перекроенные мемуары самозванца многие принимают на ура. Окрыленный этим успехом, претендент отправляет письма герцогу де Бордо, Кавиньяку и папе Пию IX, который, если верить сохранившимся документам, дает Ришмону тайную аудиенцию в своем изгнании в Гаэте. Тайну, впрочем, сохранить не удается, но даже поднятая этим новая волна слухов не помогает претенденту достичь желаемого.

Видя, что дело никак не желает сдвинуться с мертвой точки, претендент идет ва-банк и подает в суд на герцогиню Ангулемскую, требуя у нее половины наследства, но из-за смерти ответчицы до слушания дело не доходит.

Последние годы жизни лжедофин проводит на полном пансионе у своей ярой поклонницы графини д’Апшье и в последнем, третьем, варианте «воспоминаний» среди прочего подчеркивает, что Брюно и Эрваго (ранее много раз обруганных им за самозванство) не существовало на самом деле. И тот и другой – всего лишь псевдонимы его самого, Ришмона. Таким образом он трижды пытался добиться утверждения своих «прав».

Претендент умирает 10 августа 18 3 года, причем следует заметить, что он – один из немногих «Людовиков», закончивших жизнь на свободе и в полном благополучии. Акт о кончине пишется одним из его приверженцев, и конечно же на нем стоит имя – Луи-Шарль Французский. То же самое выгравировано на могильной плите претендента в Глезе.

Кем же был Ришмон-Эбер на самом деле? Невозможность установить с полной достоверностью настоящее имя и происхождение претендента не могла не породить новую волну догадок. Как было уже сказано, наиболее вероятным является отождествление самозваного барона с Клодом Перреном, впрочем, существует мнение, что под именем Ришмона все-таки выступал известный в то время парижский мошенник, по фамилии Эбер.

Однако и в наше время находятся желающие видеть в этом самозванце пропавшего дофина, утверждая, что Ришмон действительно был им, если до сих пор не удалось доказать обратного. Не стоит забывать, что настоящий принц был вырван из положенной ему по праву рождения среды в детском возрасте. Многие ли правила дворцового этикета, да и вообще подробности своей прошлой жизни мог сохранить в памяти девяти-десятилетний ребенок, прошедший через такие суровые испытания? Может быть, объявлять Ришмона самозванцем – слишком поспешное решение? Кто знает…

Оставив позади эту прогремевшую на весь мир знаменитую четверку кандидатов в дофины, расскажем о личности не столь знаменитой, но тоже вызывающей интерес и заслуживающей нашего внимания. Тем более что претендент, о котором пойдет речь, является ярким представителем группы так называемых «американских королей» – аферистов, объявившихся в Новом Свете и жаждущих заполучить французский трон или хотя бы поживиться за счет этого. Речь пойдет о Елеазаре Уильямсе (1787—18 8). Об этом человеке известно только то, что в нем смешалась европейская и индейская кровь и что он был миссионером из Висконсина.

Штат Нью-Йорк в те времена был домом для индейцев шести племен (так называемого союза Лиги ирокезов), которые, разумеется, совсем не планировали этот дом покидать. Однако нашелся человек, которому удалось убедить нескольких молодых вождей из каждого племени в том, что продвижение на Запад – отличная для них возможность избавиться от близкого и опасного соседства с европейцами-спекулянтами. Этим человеком был Елеазар Уильямс, потомок преподобного Стивена Уильямса. Когда Стивен был еще ребенком, он и его семья были взяты в плен индейцами племени мохоков[44], после чего некоторые, в том числе и мать мальчика, были убиты, другие – освобождены. Но сестра Стивена, Юнис, была принята в племя (ей тогда было то ли пять, то ли семь лет). Хотя со временем она и получила возможность возвратиться домой, к семье, Юнис не воспользовалась ею. Выросшая среди индейцев, она начала и говорить, и думать так, как они, и в итоге вышла замуж за мохока из своей деревни. Ее муж взял фамилию Уильямс.

Елеазар Уильямс был правнуком Юнис Уильямс. По словам самого Уильямса, он помнил себя только с 13-летнего возраста (этим нас уже не удивишь!), когда жил и воспитывался в Америке. Хотя многие историки полагают, что Елеазар родился и вырос среди индейцев племени мохоков (его родители были мохоками с «белой кровью»). В подростковом возрасте он учился в миссионерской школе, которая впоследствии стала Дартмутским колледжем. Благодаря ясному уму и красноречию Елеазар стал известным протестантским миссионером индейских племен, а именно – той самой Лиги ирокезов.

В 1816 году Елеазар Уильямс совершил «турне» по всем шести племенам союза ирокезов и был особенно хорошо принят племенем онейда[45]. По благословению епископа рьяный миссионер начинает вести активную работу по обращению индейцев в христианство. До того как Уильямс начал свою деятельность, четыре пятых онейда были язычниками. Но спустя всего лишь несколько недель усилиями Уильямса вожди племени «официально» отказались от язычества и заявили, что отныне епископальное христианство – их единственная истинная вера.

Некоторые исследователи полагают, что в своих действиях Уильямс был движим искренней заботой о благе безжалостно истребляемого европейцами коренного населения американского континента. Но большинство историков имеют на этот счет совершенно противоположное мнение, которое подтверждает последующая попытка Уильямса затесаться в члены французской королевской семьи: если Елеазар Уильямс о чем-то действительно искренне заботился, так это исключительно о собственном благополучии. Богатства и всеобщего признания – вот то, чего на самом деле жаждала душа висконсинского миссионера.

Можно было бы предположить, что амбиции Уильямса будут удовлетворены большим влиянием на онейда. Но нет, Елеазар жаждал большего. Он решил воплотить в жизнь утопические мечты об индейской империи, иначе говоря, вознамерился вплотную заняться вопросом создания индейского штата в США. Автором этой идеи Уильямс, разумеется, назвал себя самого, хотя на самом деле многие другие, в том числе и преподобный Дж. Морс, говорили о том же самом.

В 1818 году Уильямс пропагандирует идею переселения всех индейцев штата Нью-Йорк, а также многих коренных жителей Канады в район Грин-Бей (в настоящее время – штат Висконсин), где они, в итоге, образуют большой союз.

Уильямс соблазнил вождей из шести племен союза ирокезов действовать по его планам, пророча им ослепительное будущее, славу на новых землях. Убедившись в том, что он может влиять и на других индейцев Нью-Йорка, Уильямс отправился в Вашингтон, где в течение зимы 1818/19 года принимал активное участие в реализации планов федерального правительства по устранению индейцев из Нью-Йорка.

В 1820 году Уильямс возглавил делегацию, участвовавшую в растянувшихся в итоге на десять лет переговорах о переселении восточных индейцев на Запад. За это время Уильямс успел жениться на 14-летней французской девочке по имени Мари-Мадлен Журден, возможно, чтобы усилить собственное влияние в переговорах благодаря ее родственным связям. Этот брак был недолгим.

Голубая мечта Елеазара Уильямса выглядела следующим образом: великий и преумножающийся народ христианских индейцев на западе Нового Света с собой в качестве правителя. Но у ирокезов были на этот счет другие планы, поэтому когда они наконец перебрались на запад Соединенных Штатов, то отвергли руководство Уильямса в самых резких тонах. И скорее всего, не только и не столько потому, что он был метисом, а не чистокровным индейцем, сколько потому, что поняли, что он за человек на самом деле.

Мечта Елеазара о правлении великой индейской империей была разрушена. Впредь ему пришлось довольствоваться исполнением особых поручений, связанных с миссионерской поддержкой индейских общин и «белых» религиозных организаций в штатах Висконсин и Нью-Йорк. Но мысли о власти и славе не покидали его ни на миг. Уже в зрелом возрасте Елеазар Уильямс придумал еще один способ стать императором. Он начал утверждать, что он – давным-давно пропавший ребенок Людовика XVI и Марии-Антуанетты, спасшийся из Тампля после казни «родителей» во время Великой французской революции и увезенный в Америку преданными людьми, чтобы спрятать его от расправы. В Новом Свете он, то есть дофин Франции Луи-Шарль, потерялся, но его «сторонникам» якобы удалось его отыскать и предъявить некие документы, подтверждающие его истинное происхождение.

Хотя его друзья откровенно смеялись над этой идеей, сам Уильямс, казалось, был убежден (как и некоторые европейские аристократы), что он действительно наследник французского престола. Во всяком случае, этого оказалось достаточно, чтобы создать поток трансатлантических пожертвований, которые стали серьезной поддержкой для неудавшегося индейского императора в последние годы жизни.

О личной убежденности Уильямса в правдивости собственной легенды (или о его всепоглощающем желании стать в конце концов кем-то значимым) можно судить по тому, что, даже лежа на смертном одре в 18 8 году, он произнес слова о якобы имеющемся в его распоряжении платье, которое носила Мария Антуанетта.

Разумеется, неожиданное явление американского «дофина» самой французской администрацией не было принято всерьез. Тем не менее, в 1918 году был проведен опрос здравствующих на тот период членов семьи Уильямс в их старом доме над Фокс-Ривер, близ Грин-Бей, а уже в наше время останки Елеазара Уильямса все-таки были эксгумированы. Анализ ДНК показал, что висконсинский миссионер не принадлежал к членам королевской семьи Франции.

Обилие самозванцев в конце концов стало вызывать в душах французов только одно чувство – раздражение. Известный писатель-романист Уильям Теккерей, современник этих событий, даже посвятил самозванцам одну из своих замечательных работ. Иронично-пародийный роман-предсказание, написанный в 1844 году, носит название «История будущей французской революции» и рассказывает о произошедшем в 1884 году явлении сразу трех кандидатов, желающих занять французский трон, один из которых выдавал себя за выжившего сына казненного Людовика XVI и Марии Антуанетты. По воле автора только ему одному удалось достичь своей цели: после заключения в Шарантонский сумасшедший дом он переманил на свою сторону всех его пациентов, в результате чего четыре тысячи «жильцов» Шарантона подняли восстание, захватили королевский дворец и возвели своего кандидата на престол.

Битвы, которые изменили историю

© В. Карнацевич, 2004

Марафонская битва (90 г. до н. э.)

Одно из самых знаменитых сражений античности. 13 сентября 490 г. до н. э. организованная афинская пехота разбила превосходящие силы персов на Марафонской равнине. Так была закончена Первая Греко-персидская война и доказано превосходство греческого боевого порядка.

Древнегреческий воин Фитипид прибежал из местечка Марафон в Афины с вестью о победе греков над персами. Вбежав на главную площадь города, посланец смог только произнести: «Ликуйте! Мы победили», – и замертво рухнул на землю. Он заплатил своей жизнью за лишний день радости для жителей колыбели европейской цивилизации. Эта легенда до сих пор вспоминается людьми, которые лишь отдаленно знакомы с историей античного мира. Марафонский бег напоминает нам о славной странице в истории Афин и истории военного искусства.

* * *

В классический период греческой истории (VI–IV вв. до н. э.) на первое место среди государств-полисов выдвинулись Афины – самое сильное по уровню развития производства, ремесла, торговли и рабовладения государство Греции.

Создание армии (из рабовладельческого ополчения) в Афинах связано с проведенными в VI в. до н. э. социальными и военными реформами, определившими ее комплектование и классовый характер. Согласно этим реформам, все свободное население Афин было разделено на четыре имущественные группы. В первую и вторую группы входили богатые рабовладельцы – земельная и торговая элита. Они несли службу в коннице. Самая многочисленная группа комплектовалась из граждан со средним уровнем доходов. Они составляли тяжеловооруженную пехоту – гоплитов. В четвертую группу входили феты (бедные и безземельные свободные граждане). Из фетов состояла легковооруженная пехота. Служба в афинском ополчении была обязательной, но рабы не допускались к военной службе и не имели права носить оружие.

На высоком уровне находилась система военно-спортивного воспитания граждан. Для того чтобы владеть копьем, мечом и щитом, нужно было обладать хорошей физической подготовкой. Жителей Аттики[46] с детского возраста воспитывали в специальных школах, проводили соревнования. Если в Спарте основное внимание уделяли развитию силы, выносливости и смелости, то в Афинах упор делался на ловкость и сообразительность. Кроме того, огромное значение имело воспитание гражданского долга и патриотизма.

Каждый афинский юноша, достигший 18 лет, в течение года проходил военную службу, затем на смотру получал боевое оружие и приносил присягу. На втором году службы он включался в состав пограничных отрядов, где проходил полевое обучение. После этой службы афинянин оставался военнообязанным до 60 лет. В случае войны народное собрание определяло количество человек, которое подлежало призыву. После войны ополчение распускалось. На самом деле войн в то время было достаточно, чтобы взрослый афинянин уже был подготовленным, опытным, профессиональным воином.

Численность сухопутной армии Афин достигала 30 тысяч человек. Основной род войск составляли тяжеловооруженные гоплиты, имевшие копье длиной около 2 м и короткий меч; защиту воина составляли панцирь, шлем, щит, обитый кожей и металлическими пластинками. Феты носили метательное оружие и подразделялись на лучников, метателей дротиков, пращников. Всадники имели копье и легкий щит.

Греческая фаланга в бою

Каждый воин приобретал вооружение за свой счет. При гоплите находился один слуга из рабов, который носил за ним кинжалы и топорики.

Большое внимание в афинской армии уделялось правильному построению войск перед боем, т. е. боевым порядкам. Изначально таким порядком был сомкнутый строй воинов, построенных по родам и племенам в форме колонн, во главе со своими вождями.

В VI в. до н. э. основой боевого порядка становится фаланга – тесно сомкнутое, монолитное построение тяжеловооруженных воинов в глубоком линейном строю. По фронту фаланга занимала несколько сот метров, на каждый метр приходилось по два гоплита; в глубину фаланга состояла из 8, 12, иногда 2 шеренг. В бою фаланга не расчленялась, а действовала как единое целое.

Легкие войска располагались, как правило, на флангах или впереди боевого порядка, прикрывая фронт.

Сила греческой фаланги состояла в ее первом ударе. С его помощью афиняне стремились расстроить ряды врага. При приближении к противнику гоплиты ускорялись, переходили на бег, получая зачастую моральное, психическое преимущество над противником. При этом фаланга была не очень маневренна, плохо действовала на пересеченной местности, практически не могла преследовать неприятеля. Расчленение же фаланги могло привести к катастрофе.

В начале V века над Грецией нависла угроза нашествия с Востока, где значительная территория была захвачена персидской деспотией. Персия завоевала Малую Азию, подчинив себе находившиеся там греческие города-государства. Более того, под власть Персии перешла и Фракия[47]. В руках персов оказался Геллеспонт[48]. Персидская экспансия угрожала экономическим интересам греческих городов.

Персы предприняли несколько походов для завоевания Греции. Первый из них состоялся в 492 г. до н. э. царь Дарий послал на Балканский полуостров своего зятя Мардония. Однако разыгравшаяся на море буря разметала бо́льшую часть персидского флота.

Неудача первого похода не изменила планов Дария, и он снова стал готовиться к вторжению в Грецию. Формировались новая отборная армия численностью до 20 тысяч человек и большой флот. Персы учли сложность обходного движения вокруг северного побережья Эгейского моря и приняли смелое решение – переправить армию на кораблях прямым путем из Малой Азии в Аттику и с ходу разгромить Афины. Это решение было рискованным, так как на маловместительных и тихоходных судах переправлять большие массы пехоты и особенно конницы было очень опасно.

Военным приготовлениям предшествовала дипломатическая подготовка. Готовя поход, Дарий сильно рассчитывал на раскол в стане врага. Не зря при его армии состоял изгнанный из Афин тиран Гинний.

В 491 г. до н. э. во все полисы Балканской Греции были направлены персидские послы с требованием полной покорности (требование «земли и воды») или, по крайней мере, нейтралитета в будущей войне. Многие полисы островов, Фессалии, Беотии подчинились этому требованию, но самые сильные греческие государства, Спарта и Афины, категорически отвергли требования. Спартанцы сбросили послов в колодец, предложив самим взять там «землю и воду», а афиняне низвергли послов со скалы.

В 490 г. до н. э. персы под командованием Датиса и племянника царя Артаферна совершили очередную попытку захвата. Персидская армия сосредоточилась на острове Самос, затем была перевезена на остров Эвбея. Через некоторое время на Марафонской равнине, всего в 40 км от Афин, высадился многочисленный персидский десант. Из Марафона можно было совершить нападение на Афины по суше, а большой персидский флот мог обогнуть мыс Суний и атаковать город с моря. Именно такая комбинированная атака флота со стороны моря и сухопутной армии из глубины четырьмя годами раньше принесла персам успех при взятии Милета.

Здесь, на Марафонской равнине, 13 сентября произошло одно из наиболее известных сражений античности.

Поле боя представляло собой ровную, окруженную горами долину на берегу моря, удобную для действий персидской конницы. Персы имели 10 тысяч иррегулярной конницы и большое количество пеших лучников, воюющих в рассыпном строю.

Афинским войском командовали десять стратегов. Многие из них боялись вступать в бой с превосходящими силами противника, предлагали ограничиться обороной города. Однако победила точка зрения стратега Мильтиада. В конце VI в. до н. э. он был правителем Херсонеса Фракийского, часто сталкивался с персами и хорошо знал особенности персидской военной организации, ее сильные и слабые стороны. Мильтиад хотел опередить персов. Он убедил коллег-стратегов не отсиживаться в слабо укрепленных Афинах, а вести все войско к Марафону и дать там решительное сражение.

Из Афин к будущему месту битвы подошло десятитысячное пешее войско. Большинство его составляло афинское ополчение. Спарта заняла выжидательную позицию, сославшись на проходивший в городе религиозный праздник. Войско Пелопоннеса[49]опоздало к месту событий. Правители Спарты, по-видимому, опасались потерять слишком много солдат, что осложнило бы положение внутри страны.

Небольшой отряд (около тысячи человек) на помощь Афинам послали лишь маленькие Платеи из Беотии. Таким образом, численное превосходство было на стороне восточной армии, однако качественно она уступала греческой. Обученным и сплоченным гоплитам, защищавшим свои полисы, противостояла разноплеменная необученная персидская армия, многие солдаты которой были уроженцами мест, захваченных Персией.

Мильтиад, зная, что преимущество персов состоит в более многочисленной коннице, которая, как правило, стремилась наносить удары по флангам противника, расположил своих гоплитов в долине (шириной до одного километра) между горами, которые, таким образом, прикрывали фланги греческих войск. Стремясь упереться по бокам в горы, греческий полководец рискнул растянуть строй более обычного.

Правое и левое крыло греческой армии имели большее количество шеренг (более глубокое построение), чем центр. При этом справа сосредоточились лучшие гоплиты Афин, левый фланг был отдан платеянам.

В боевом порядке персов традиционно центр составляли лучники, фланги – конница.

По всем правилам греческой военной науки при приближении персов гоплиты перешли на «беглый марш» навстречу неприятелю, чтобы самим нанести более сильный удар, а кроме того, быстрее преодолеть пространство, простреливаемое персидскими лучниками. К началу «беглого марша» дистанция между армиями составляла тысячу шагов (700–800 м).

Персидские лучники контратаковали и прорвали слабый центр греческого построения. Однако на флангах восточная конница ничего не смогла поделать с дисциплинированными стойкими гоплитами. Персидские конники были отброшены. Так завершился первый этап боя.

Мильтиад приказал крыльям сомкнуться и повернуться к прорвавшимся через центр персам. Для последних наступление не потерявшей порядка фаланги обернулось жестоким разгромом. Персы были обращены в беспорядочное бегство. Греки не смогли долго преследовать посрамленного неприятеля, благодаря чему незадачливым агрессорам удалось ретироваться на своих кораблях. Греки захватили лишь семь вражеских триер.

Общие потери греков составили 192 человека.

Противник же потерял шесть с половиной тысяч. И Фитипид пустился бежать…[50]

* * *

Используя удаленность греческого войска от Афин, персы сделали попытку овладеть безоружным городом с моря, переправив воинов на судах, но Мильтиад предвидел и этот ход. Сразу же после победы при Марафоне афинское войско форсированным маршем вернулось в город еще до прибытия туда персидского флота. Персидская эскадра постояла на рейде некоторое время и, понимая бесперспективность осады, ушла к берегам Малой Азии. Таким образом, и это нападение персов на Балканскую Грецию закончилось полным провалом.

Греческая армия под Марафоном продемонстрировала превосходство своей организации. Персидской армии недоставало дисциплины и подготовки, правильного боевого порядка. Бой показал, что хорошо организованная пехота сильнее иррегулярной конницы. Немалую роль сыграли и удачные действия полководца. Мильтиад правильно выбрал место для построения фаланги, усилил фланги, определил способ атаки, оперативно реагировал на изменяющуюся обстановку.

Победа имела важные политические последствия. В Марафонском бою греки впервые дали мощный отпор персам. В дальнейшем был укреплен союз греческих городов, ослабли реакционные круги Греции. Сильное впечатление произвело сражение и на Восток, уверовавший в уязвимость захватчиков.

Фермопильское и Саламинское сражения (80 г. до н. э.)

Два знаменитых сражения греко-персидской войны. При Фермопилах 300 спартанцев царя Леонида героически сдерживали натиск многотысячной армии персов. При Саламине произошло крупное морское сражение, ознаменовавшее перелом в войне в пользу греков.

После Марафонского сражения наступила десятилетняя передышка в войне греков с персами. В это время в Афинах разгорелись споры по поводу характера подготовки к дальнейшим военным действиям. Землевладельцы под руководством Аристида доказывали, что центр тяжести обороны следует перенести на сушу. Торгово-ремесленная группа, которой руководил Фемистокл, напротив, полагала необходимым развивать флот. Победа Фемистокла означала победу афинской демократии. В 483 г. до н. э. Аристид был изгнан из Афин. Жители Аттики принялись за усиление флота. Доходы от эксплуатации богатых серебряных рудников Лавриона, расположенных на юго-востоке Аттики, теперь шли на строительство триер. К 480 г. до н. э. Афины имели более 150 боевых кораблей (триер). Одновременно укреплялась афинская гавань Пирей[51].

В V в. до н. э. морской военный флот стал основной силой афинского государства. С его помощью, как мы увидим впоследствии, греки отразили нападение персов и получили возможность оспаривать у Спарты гегемонию в Греции.

Военные суда афинян в это время разделялись на боевые («длинные корабли») и транспортные. Основным типом военного корабля была трехпалубная триера. Ее нос был обит медью. Экипаж триеры состоял из 170 гребцов, 20 матросов, которые управлялись с парусами, а в момент боя брали в руки мечи, и 12 солдат. Иногда солдат могло быть и больше, кроме того, на борту могли быть и лучники, а также небольшие метательные орудия – баллисты.

В морском бою афиняне стремились зайти с борта и ударом обитого металлом носа протаранить корабль противника. Иногда, сбив на вражеских кораблях весла и руль, афиняне бросались на абордаж. Тренируя свои экипажи в ежегодных учебных походах, заканчивавшихся двусторонними маневрами, афиняне достигли верха совершенства в технике морского боя.

* * *

Не прекращались переговоры между греческими полисами о возможности военного сотрудничества, ведения коллективной борьбы против захватчиков. Мнения о методах такой борьбы были разные. Так, спартанцы предлагали перегородить стенами Истмийский перешеек[52] в надежде остановить таким образом наступление Ксеркса. Но, господствуя на море, царь легко мог взять прибрежные города, и грекам все равно пришлось бы покориться. Это отлично понимали в Афинах.

Чтобы не оттолкнуть спартанцев, которые все еще надеялись отсидеться за истмийскими стенами и не спешили выступать, афиняне согласились предоставить им командование не только в армии, но и во флоте. В 480 г. до н. э. был организован военный союз из 31 полиса, во главе которого стояло воинственное государство Лаконики[53].

Персия также готовилась к войне. После смерти Дария власть оказалась в руках его сына Ксеркса. Греция по-прежнему была объектом главных притязаний царя. К моменту начала Второй греко-персидской войны численность персидского войска достигла небывалых размеров. В него входили представители самых разных племен и граждане многих государств.

Для обеспечения спокойного передвижения по морю персы вблизи мыса Афон прорыли канал. Флот Ксеркса насчитывал более тысячи судов (в том числе мелкие транспортные суда), в армии, готовой воевать с греками, находилось, вероятно, более 100 тысяч человек. (Сами греки утверждали, что воевали с пятимиллионным войском. Это было, конечно, преувеличением, но все равно такой огромной армии, как у персов, земля Эллады, пожалуй, до того не видела.)

Узнав, что персы готовят поход, афиняне послали троих лазутчиков, чтобы они разузнали о силах Ксеркса. Лазутчики были пойманы и приговорены к казни. Однако царь приказал немедленно освободить их, показал им свое войско и флот, а затем отпустил домой. Ксеркс надеялся, что афиняне, услышав о том, как велики его силы, откажутся от сопротивления.

В 480 г. до н. э. персидское войско было сосредоточено в Сардах – столице малоазийского государства Лидия. Первая попытка персов переправиться через Геллеспонт потерпела неудачу. Мост сооружали финикийцы и египтяне на папирусных и льняных канатах. Шторм разрушил непрочное сооружение, и разгневанный царь приказал высечь море цепями. Во второй раз роль моста исполнил длинный ряд стоящих вплотную друг к другу кораблей. В течение семи дней через пролив во Фракию переправилась сотня тысяч пехотинцев, двадцать тысяч конников, несколько тысяч повозок.

Пройдя некоторое расстояние по фракийскому побережью, Ксеркс решил устроить генеральный смотр своим силам. На обширной равнине расположилось огромное войско. Тут были персы и мидяне в войлочных шапках-тиарах, пестрых хитонах и чешуйчатых панцирях, вооруженные короткими мечами, копьями, луками; ассирийцы в медных шлемах, с дубинами и щитами; парфяне, хорезмийцы, бактрийцы с луками и секирами; индийцы в длинных одеждах; эфиопы в барсовых и львиных шкурах, с раскрашенными белой и красной краской телами, с луками из пальмового дерева; фракийцы в лисьих шкурах и длинных пестрых плащах, с дротиками и маленькими щитами; кавказские народы в шлемах, украшенных бычьими ушами, с кожаными щитами и короткими копьями. Выстроилась и конница персов, мидян, бактрийцев и арабов. Отдельно стоял отборный десятитысячный отряд воинов из знатных персидских юношей, называвшихся «бессмертными», поскольку каждого выбывшего из строя сейчас же заменяли другим, не менее достойным, так что число «бессмертных» всегда оставалось неизменным. Копья и вся их одежда сверкали золотом.

После долгих совещаний собравшиеся на Истме члены греческого военного союза решили послать флот примерно из 300 судов под командой спартанца Еврибиада к мысу Артемисию, на побережье Эвбеи, а войско – к Фермопилам, горному проходу, через который шел путь из Фессалии в Среднюю Грецию. Проход этот столь узок, что по нему могла проехать только одна повозка. С запада тянулась неприступная отвесная гора, а на востоке до самого моря простирались непроходимые болота. Некогда жители Фокиды, обороняясь от соседних фессалийцев, перегородили этот проход стеной; около нее протекали теплые источники, от них сам проход и получил название Фермопилы – «теплые ворота». Здесь маленькое войско, твердо решившее выполнить свой долг, могло надолго задержать самого сильного врага.

Фермопильское сражение. Гоплиты на вазе времен греко-персидских войн

Греческое войско у Фермопил насчитывало 300 спартанцев, 1120 аркадийцев, 400 коринфян и еще тысячи полторы воинов из других городов Пелопоннеса плюс более тысячи воинов из Средней Греции. Остальные силы союзников должны были прибыть позже, по окончании проходивших как раз в это время Олимпийских игр. Отрядом у Фермопил командовал спартанский царь Леонид.

В августе еще до подхода подкрепления воинам стало известно о приближении полчищ Ксеркса. Несмотря на отчаянное положение, греки не теряли мужества. Когда им сказали, что персов идет такое множество, что они своими стрелами заслонят солнце, один из воинов ответил: «Будем сражаться в тени!»

Основная часть греческого войска была поставлена защищать так называемые Средние ворота. Остальные солдаты разместились высоко в горах, где проходила узкая лесная тропа, тянувшаяся к ущелью.

Некоторое время персидский царь стоял к северу от Фермопил, полагая, что вскоре небольшой греческий отряд благоразумно отступит. Однако шли дни, а войско Леонида и не думало уходить из прохода. На пятый день Ксеркс двинул на передовой отряд гре ков мидян, но все атаки последних были отбиты. Тогда в бой пошли «бессмертные». И они не смогли преодолеть оборонительные ряды эллинов. В узком проходе «бессмертные» не могли использовать численного превосходства, в единоборствах же греки оказывались сильнее. Несколько раз защитники начинали вроде бы отступать, но затем, в разгар погони за ними, неожиданно разворачивались и отбрасывали противника.

К несчастью, среди греков нашелся предатель. Звали его Эфиальт. Он показал персам обходной путь к Фермопилам. «Бессмертные» опрокинули фланг защитников и устремились по показанному Эфиальтом пути на тропу, где располагался небольшой отряд под руководством Леонида. Тем уже было известно, что противник идет в обход. Леонид отослал своих союзников, не желая, чтобы Греция потеряла столько солдат. Сами спартанцы остались. Порядки в их городе были таковы, что отход с занятой позиции покрыл бы их несмываемым позором. Кроме них не пожелали отступать и жители города Феспии, но основная слава досталась тремстам спартанцам.

Эллины встретили врага у выхода из теснины, с ожесточением отражая натиск многочисленных персидских отрядов. Когда у греков ломались копья, они рубили мечами, если ломались мечи, они с отчаянной храбростью действовали кулаками и зубами. Пал сам Леонид, и над его телом завязалась жестокая схватка. Четыре раза обращали спартанцы в бегство персов, старавшихся завладеть телом доблестного вождя. Все меньше и меньше оставалось в живых греков, но и множество персов погибло под Фермопилами. Два брата Ксеркса были убиты в этом знаменитом сражении.

Греки постепенно отступили за теснину и ограждавшую ее стену. Здесь после отчаянной последней схватки они все до одного были перебиты. Ксеркс приказал отыскать труп Леонида и обезглавить его.

В течение нескольких дней греки отбивали атаки персов у Фермопил. В это время греческий флот сумел отойти к Афинам. По всей видимости, если бы персы быстро прорвались в Среднюю Грецию, под давлением с моря и суши греческие триеры погибли бы вместе с экипажами.

Но оборона Фермопил имела, кроме стратегического, и огромное патриотически-воспитательное значение для греков – как современников описанных событий, так и последующих поколений. Впоследствии на месте исторической битвы был установлен памятник в виде льва, на котором были начертаны слова поэта Симонида:

Странник! Ступай и поведай ты гражданам Лакедемона,

Что, их заветам верны, здесь мы костями легли.

Спартанец, посланный Леонидом за подкреплением и таким образом оставшийся в живых, через некоторое время покончил с собой.

Пройдя Фермопильское ущелье, персы вошли в центральную часть Греции. Беотия немедленно подчинилась завоевателям. Основные силы греков в это время находились у Истма. В этой ситуации граждане Афин пошли на крайние меры, приняв план Фемистокла: все боеспособные мужчины сели на корабли, отправив жен, детей и стариков на о. Саламин и в соседнюю Трезену. Захватив крупнейший город Греции, персы предали его разорению, сжигая дома и разрушая храмы (некоторые памятники увезли в Персию).

Спартанцы продолжали убеждать остальных членов союза в том, что оборону надо вести на Ист-ме, а флот отвести к Пелопоннесу. Однако Фемистокл, веря в афинский флот, настаивал на морском сражении поблизости от берегов Аттики. Оно и произошло у острова Саламин 23 сентября 480 г. до н. э.

Персидский флот состоял более чем из семисот боевых судов и в два раза превышал по численности греческие корабли. Фемистокл опасался блокады своего флота персидским, пока мощный сухопутный контингент противника будет высаживаться на суше, позади защитников перешейка. Поэтому он послал Ксерксу секретное сообщение, предупреждая его, что если персидский флот атакует, афиняне присоединятся к персам и остаток греческого флота уйдет. Ксеркс приказал флоту начать движение этой же ночью. Пока египетский контингент войск блокировал западный выход южнее Саламина, основной флот – 00 судов – выстроился в линию для сражения в районе восточного входа в пролив. Перед рассветом в полной тайне персидский отряд высадился на островке Пситаллия. На материке, сидя на золотом троне и просматривая весь пролив с горы, Ксеркс приготовился наблюдать за сражением.

Часть греческого флота отправилась защищать узкий западный пролив, остальные триеры выстроились в линию за изгибом, в восточной части пролива, ожидая появления персидского флота. Персидские корабли подошли к проливу, обогнув излучину; здесь пролив сужался, и кораблям пришлось сгрудиться; в этот момент греки атаковали. Маневр для персов теперь был невозможен, численное превосходство не имело значения. Преимущество было у греческих триер, на которых находилась вся афинская армия – около 6 тыс. человек. Греки прекрасно знали фарватер, корабли их были подвижны и хорошо маневрировали. Началась схватка, длившаяся более 7 часов.

Вот как писал об этом участник сражения знаменитый драматург Эсхил:

Сперва стояло твердое войско персов;

Когда же скучились суда в проливе,

Дать помощи друг другу не могли

И медными носами поражали

Своих же – все тогда они погибли,

А эллины искусно поражали

Кругом их… И тонули корабли,

И под обломками судов разбитых,

Под кровью мертвых – скрылась гладь морская…

Половина кораблей персидского флота была затоплена или захвачена, греки потеряли всего 40 кораблей. Остатки персидского флота бежали в Фалерский залив. Греческий контингент войск – в основном афиняне – высадился во главе с Аристидом на Пситалию и перебил находившийся там десант персов.

* * *

После столь успешной битвы греки могли легко перерезать коммуникации персидской армии, так что Ксерксу пришлось с половиной войск уйти из Греции, оставив армию Мардония.

Саламинский бой был переломным моментом в ходе Греко-персидской войны. Первая морская победа греков над персами способствовала сплочению греческих полисов. Афины же заняли среди греческих государств доминирующее положение, а усилению военного флота теперь уделялось особое внимание.

В следующем году в сухопутной битве при Платеях и морской у берегов Малой Азии при Микале исход войны был окончательно решен в пользу греков (хотя конец греко-персидским войнам положил лишь Каллиев мир в 449 г. до н. э.).

Канны (216 г. до н. э.)

Одна из самых блестящих битв, данных Ганнибалом в ходе Второй Пунической войны. Под Каннами превосходящие силы римлян были окружены и уничтожены. Какие ассоциации вызывает у большинства людей слово «Карфаген»? «Карфаген должен быть разрушен» – это знаменитое завершение всех речей сенатора Катона. Можно предположить, что на память при упоминании этого города приходит и Ганнибал. Знаменитый карфагенский полководец, возможно, был тем человеком, который мог повернуть ход исторических событий, сместить центр западной цивилизации в Северную Африку. Для этого он сделал немало. Он одерживал прекрасные победы. Битва, которую Ганнибал дал при Каннах, открывала перед Карфагенским государством широчайшие перспективы, но в конечном счете его постигла незавидная участь.

* * *

В IX в. до н. э. выдающиеся мореплаватели и торговцы финикийцы, проникшие во все уголки Средиземного моря, основали на территории современного Туниса новую колонию. Они так и назвали ее – «Новый город». По-финикийски это звучало «Карфаген». К тому времени как римляне захватили всю Италию, Карфаген был одной из мощнейших держав западного Средиземноморья. Город насчитывал 700 тысяч жителей. Торговля приносила Карфагену огромные доходы. Купцы бывшей финикийской колонии путешествовали в Иберию (нынешняя Испания), Британию, Ливию и Нумидию, Грецию и Сирию.

Большие денежные средства позволили Карфагену создать могучую армию и флот. Его войско состояло из представителей самых разных племен. Сейчас говорят о слабости карфагенской армии, воины которой с трудом понимали и друг друга, и своих начальников, но сами карфагенские политики были убеждены, что разноязычное воинство менее опасно самому государству. В нем невозможно было поднять серьезный бунт. Так или иначе, армия Карфагена была очень сильна.

Ядром ее была пешая «священная дружина», в которой проходили службу знатные карфагеняне, многие из которых затем становились военачальниками. Священная дружина вооружалась длинными копьями. Некоторые аристократы служили и в отдельном отряде тяжелой конницы. Второй частью карфагенского войска были отряды, выставляемые зависимыми африканскими племенами и союзниками

Главную же часть армии составляли наемники. Тут были и искусные метатели каменных ядер с Балеарских островов, и тяжеловооруженные всадники и пехотинцы из Испании, и ливийская и кельтская пехота, и галльские меченосцы, и прекрасно обученная нумидийская конница. Кроме пехоты и конницы в войске были боевые колесницы и боевые слоны.

Боевой порядок карфагенян обычно составляли правое и левое крылья из нумидийской конницы и главные силы в центре. Балеарские пращники расставлялись впереди, прикрывая боевой порядок.

* * *

В V в. до н. э. Карфаген предпринимал постоянные попытки закрепиться на богатом и плодородном, а также имеющем важное геополитическое значение острове Сицилия. Тогда на нем находились греческие колонии, среди которых выделялись Сиракузы. Борьба за остров шла с переменным успехом более 100 лет. В начале III в. до н. э. Карфагену наконец удалось утвердиться в западной части Сицилии и обеспечить себе, таким образом, господство в западной части Средиземного моря. Но у него появился новый соперник, как раз вышедший на юг Италии, – Рим.

Римская республика также рассматривала Сицилию как объект своих геополитических интересов. Поэтому римляне вскоре активно вмешались в дела на острове. В 264 г. до н. э. легионы высадились в Сицилии, нанесли поражение карфагенянам и осадили Сиракузы. Так началась Первая Пуническая война[54].

Эта война продолжалась до 241 г. до н. э. Исход ее решили победы римлян на море (в частности, у мыса Экном в 256 г. до н. э. и при Эгатских островах в 242 г.).

Карфаген потерял свое господство в западном Средиземноморье.

Однако уже вскоре после заключения мира с Римом (исключительно выгодного для последнего) в Карфагене стали распространяться реваншистские настроения. В Первой Пунической войне выдвинулся полководец Гамилькар. Под его руководством началась подготовка к новой войне с Римом. Не имея достаточно сил, чтобы вести войну на море, карфагеняне решили осуществить большой сухопутный поход на Рим. Для этого была создана база на Пиренейском полуострове. В 30-х гг. III в. до н. э. армия Гамилькара переправилась в Иберию.

Гамилькар погиб в 229 г. до н. э. Его дело продолжили ближайшие родственники. Сначала войсками руководил зять покойного военачальника Гасдрубал. Он захватил Иберию вплоть до реки Ибер (Эбро), которую карфагеняне обязались не переходить по договору с Римом. Возле города Новый Карфаген началась разработка серебряных руд, доходы от которой в значительной степени шли на усиление армии. В 221 г., после убийства Гасдрубала, командование принял сын Гамилькара Ганнибал.

В это время Ганнибалу было 25 лет. После смерти отца он поклялся продолжить дело борьбы с римлянами. Это был образованный человек, хороший политик. Но последующие события показали, что он прежде всего выдающийся полководец.

База в Иберии была создана. Для борьбы с Римом Ганнибал рассчитывал организовать союз во главе с Карфагеном из враждебных Риму племен (таких хватало и в Иллирии, и в Галлии, и в долине реки Падус[55]).

Ганнибалу предстоял задуманный еще отцом сухопутный поход в Италию с территории современной Испании. Маршрут проходил через Пиренеи, долину реки Родан (Рона), Альпы, долину Падуса, Апеннинский полуостров. Кроме естественных препятствий надо было преодолеть сопротивление враждебно настроенных племен и римской армии.

В 219 г. до н. э. римляне были заняты войной в Иллирии. В долине Падуса складывался антиримский союз. Ганнибал решил, что момент настал. Карфагеняне напали на город Сагунт, находящийся в союзе с Римом. Римляне потребовали выдачи нарушителя договора. После долгих и бесплодных переговоров Рим объявил Карфагену войну. Тем временем карфагенская армия на Пиренейском полуострове вовсю готовилась к выступлению в поход.

Римляне располагали к началу войны большими силами, однако, как будет видно из дальнейшей истории, Рим не смог воспользоваться этим преимуществом.

Техническое преимущество было у карфагенской армии, укомплектованной профессиональными воинами. Карфагенская конница давала своей армии огромное превосходство на поле боя. Важно было и то, что Ганнибал обладал всей полнотой власти главнокомандующего. У римлян же армией руководили два консула, сменяя друг друга каждый день. Это значительно повлияло на исход ряда сражений.

С самого начала войны римский сенат стал совершать ошибки. Решено было нанести по карфагенянам двойной удар: разбить противника в Иберии и одновременно напасть на Карфаген. Таким образом, римляне разъединили свои силы. Войско разделилось на четыре части: одни поплыли в Иберию, другие сосредоточились в Сицилии, чтобы оттуда двинуться на Карфаген, третьи были направлены в долину Падуса для подавления восстания галлов, четвертые (1–2 легиона) находились в Риме. Общая численность сухопутных войск римлян в то время составляла 34 тысячи человек, разбросанных на нескольких оперативных направлениях.

Весной 218 г. до н. э. армия Ганнибала выступила в поход. Пуны перешли Пиренеи, имея 50 тысяч пехоты и около 9 тысяч конницы, а также боевых слонов. По дороге Ганнибал привлек на свою сторону галлов долины Родана и разбил враждебные ему племена. Оставив на фланге одну из римских армий, карфагеняне направились прямо к Альпам. Осенью 218 г. до н. э. карфагенская армия совершила беспрецедентный 200-километровый переход через покрытые снегом Альпы и вышла в долину реки Падус. По дороге в Италию Ганнибал оставлял отдельные части для обеспечения коммуникации, и теперь в его распоряжении было уже только 20 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников. Но появление и такого противника в Италии ошеломило жителей Рима.

Карфагенский полководец привлек на свою сторону галлов к северу от Падуса, захватил богатый район вблизи Медиолана[56]. Численность его войска увеличилась до 40 тысяч человек. Через некоторое время произошла первая битва с римской армией на реке Треббия. Здесь Ганнибал проявил себя как человек, который умеет выигрывать сражения. Выманив противника на равнину, он использовал свою превосходную конницу и резервный отряд, в нужный момент выскочивший из засады. Римляне были разбиты. Однако Ганнибал не пошел на Рим, а занялся дальнейшим укреплением своих позиций среди галльского населения.

В следующем году Ганнибал двинулся в Среднюю Италию. Пройдя болотами, где никто и не думал ставить заслонов, 40 тысяч карфагенян и их союзников вышли в долины Этрурии и оказались ближе к Риму, чем защищавшая его армия. Римляне решили дать бой противнику. Сражение произошло в проходе между Тразименским озером и горами. И здесь Ганнибал воспользовался засадой, которую в тумане проскочили рвущиеся в битву римляне. Его противники потеряли 1 тысяч человек убитыми, более 1 тысяч пленными. Потери карфагенской армии составили 1500 человек.

Положение Рима стало угрожающим. Диктатором был назначен Квинт Фабий Максим. Фабий был человеком очень осторожным. Он решил не вступать с Ганнибалом в большое сражение, пользоваться каждым удобным случаем, чтобы уничтожать оторвавшиеся от основных сил части противника. Тактика эта в целом оправдала себя. Рим накапливал новые ресурсы, собирал армию. Когда Фабий осенью 216 г. до н. э. сложил с себя полномочия, армия Рима насчитывала уже 18 легионов, 8 из которых были сосредоточены против карфагенской армии в Италии, 2 защищали Рим.

Снова в Риме были выбраны два консула – Луций Эмилий Павел и Гай Теренций Варрон. Они и возглавили римскую армию. Эмилий был представителем римской знати, Варрон – делегатом от демократов, требовавших решительных действий.

* * *

Пока Рим копил силы для будущей борьбы, Ганнибал тоже не сидел сложа руки. Осознав, что римская пехота имеет преимущество в организации, Ганнибал перестроил свои пешие части в соответствии с римским опытом. Он разделил пехоту на легионы, несколько недель солдаты карфагенской армии обучались действовать в новом строю.

Осенью 216 г. до н. э. карфагеняне захватили продовольственный склад римской армии в городке Канны. Армия Ганнибала расположилась у этого города.

Видя, что неприятель разоряет страну, сенат пришел к выводу о необходимости решительного боя. Римские легионы двинулись к Каннам и стали лагерем в 2 километрах от противника.

Две римские армии имели 16 легионов, в которых насчитывалось около 80 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников[57]. У Ганнибала солдат было значительно меньше – 40 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы. Преимущество карфагенян (и количественное, и качественное) было в кавалерии.

Эмилий Павел считал, что необходимо воздержаться от боя, увлечь за собой карфагенян и дать бой на удобной позиции. Но Теренций Варрон горел решимостью сразиться на равнине под Каннами.

2 августа римской армией командовал консул Варрон. Лишь только показалось солнце, римские войска по приказу консула стали выстраивать боевой порядок на левом берегу фронтом на юг. Он решил разгромить соперника неотразимым ударом тесно сомкнутых сил, для чего приказал при построении боевого порядка сузить его фронт и увеличить глубину. Во всех легионах интервалы между манипулами были сокращены, и образовалась своеобразная массивная фаланга глубиной в 36 шеренг. В центре боевого порядка римлян расположилась пехота (справа – римляне, слева – союзники), на флангах – конница: на правом, примыкавшем к реке Ауфид, – 2400 всадников под командованием Эми-лия; на левом фланге, не защищенном никакими естественными препятствиями, вся остальная конница во главе с Варроном; 8–9 тысяч легких пехотинцев были выстроены впереди фронта. 10 тысяч человек остались в лагере для нападения во время боя на лагерь карфагенян.

То, как Ганнибал выстроил войска, показывает его талант, умение заранее спрогнозировать ситуацию на поле боя, способность к тщательному анализу сил, расположения, возможностей противника. В центре карфагенского войска в одну линию выстроились 20 тысяч иберийцев и галлов в 10 шеренг в глубину, здесь находился и сам Ганнибал. На левом же и правом крыльях более глубоким строем стояла африканская (прежде всего ливийская) пехота (две колонны по 6 тысяч человек) и конница. 8 тысяч тяжелой конницы расположились на левом крыле у реки, 2 тысячи нумидийской легкой конницы под командованием Ганнона – на правом крыле. Легкая пехота, как и у римлян, находилась впереди армии – завязав сражение, она должна была отступить за линию тяжелой пехоты. Все построение карфагенской армии напоминало полумесяц, выпуклая сторона которого (иберийско-галльский центр) находилась ближе к противнику, а «рога» были соответственно позади.

Перед боем карфагенский полководец обратился к своим воинам: «С победой в этой битве вы тотчас станете господами целой Италии; одна эта битва положит конец нынешним трудам вашим, и вы будете обладателями всех богатств римлян, станете повелителями и владыками всей земли. Вот почему не нужно более слов – дела нужны».

Сражение с обеих сторон начали легковооруженные пехотинцы. Через небольшое время Ганнибал бросил в атаку левофланговую конницу, которой командовал его брат Гасдрубал. Римские всадники правого фланга, несмотря на упорное сопротивление, были разбиты и рассеяны. Одержав здесь победу, конница Гасдрубала стала угрожать с тыла римской кавалерии уже на противоположном фланге. Последняя, скованная боем с фронта, под угрозой удара с тыла также покинула поле боя.

Во время сражения всадников многочисленная римская пехота нанесла мощный удар по иберийцам и галлам Ганнибала. 20 тысяч отступили под натиском тысяч прекрасно подготовленных римских легионеров. Но для этого-то и стояли по центру немногочисленные части союзников Карфагена! «В погоне за кельтами римляне теснились к центру, туда, где подавался неприятель, и умчались так далеко, что с обеих сторон очутились между тяжеловооруженными ливийцами, находившимися на флангах».

Таким образом, теперь центр построения армии Ганнибала был уже вогнутой частью полумесяца, «рога» которого охватывали по бокам наступающие легионы противника. А в рогах этих была тяжелая ливийская пехота хорошей глубины построения. Римская армия, оставшаяся без конницы, фактически попала в «мешок».

С тыла на пехоту римлян обрушилась выполнившая уже две задачи кавалерия Гасдрубала. Обе фланговые колонны карфагенян атаковали противника с двух сторон. Римляне начали бой в полном окружении. Задние и фланговые ряды вынуждены были повернуться. Численное превосходство римлян было сведено на нет: ведь сопротивление могли оказывать только внешние шеренги. Римлянам не хватало места, в скученных рядах началась давка, многие погибли под ногами своих же однополчан. Истребление превратившихся в бессмысленную массу солдат продолжалось несколько часов. Всего же битва при Каннах продолжалась в течение полусуток.

Огромная римская армия была разгромлена. Рим потерял 48 тысяч человек только убитыми и несколько тысяч – пленными. По подсчетам специалистов, от армии осталось от 16 до 28 тысяч человек. Карфагеняне же потеряли убитыми около 6 тысяч.

Несмотря на полное окружение римлян, многим удалось бежать. Через несколько дней после катастрофы трибун Публий Корнелий Сципион сумел сформировать в Риме два легиона из беглецов.

В результате поражения под Каннами от Рима отпали крупные города Южной Италии. Однако Ганнибал не смог полностью воспользоваться своей победой. Армия опять не пошла на Рим, а карфагенские правители, опасаясь усиления Ганнибала, не поддержали его ни деньгами, ни флотом. Ганнибал находился в Италии еще 13 лет. К концу этого периода римляне смогли как военными действиями, так и с помощью дипломатии кардинально изменить ситуацию. Вторая Пуническая война, как и Первая, закончилась победой Рима.

* * *

Сражение, данное Ганнибалом под Каннами, вошло в анналы военного искусства. До сих пор «Каннами» называют бои, в которых превосходящие силы противника были окружены и уничтожены. Еще в XIX – начале XX в. многие военные теоретики считали Канны битвой, действия в которой можно принимать за образец и в современных условиях.

Каталаунские поля (451 г.)

Битва, состоявшаяся в начале эпохи Великого переселения народов, между войском вождя гуннов Аттилы и римской армией. В составе обеих армий были представители множества племен, за что сражение получило название «Битва народов». В бою ни одна из сторонне добилась безусловного преимущества, но Аттила вынужден был отвести свои войска.

Римские войска одержали немало блестящих побед, однако, как мы могли видеть, потерпели и немало сокрушительных поражений. Таковы уж законы истории: военные действия не всегда являются определяющими для дальнейшего развития событий. Неся большие потери в ходе боев с Пирром, Ганнибалом и парфянами, сталкиваясь с армиями выдающихся полководцев, уступая им в уровне военной подготовки, Рим продолжал наращивать свое могущество. Политика и экономика влияли на ситуацию в мире гораздо больше, а Римское государство долгое время превосходило в этих компонентах своих соседей.

Точно так же политика и экономика продолжали играть ведущую роль и в IV–V вв. н. э. Рим имел потрясающий опыт ведения боев, его полководцы были обучены по всем правилам военной науки, армия имела колоссальные традиции, однако, даже ведя иногда успешные войны с противниками, Римская империя неуклонно двигалась к своему упадку. Это хорошо подтвердили события, последовавшие вслед за одной из самых кровопролитных битв в истории Рима – битвы на Каталаунских полях. Сражение римляне выиграли, но это им не помогло.

* * *

В IV–V вв. н. э. варварские племена, окружавшие империю и жившие на ее территории, уже весьма заметно влияли на политику страны. Начиналось Великое переселение народов, многие племена достигли более высокого уровня развития, искали нового жизненного пространства, теснили других и сами были теснимы новыми полугосударственными образованиями. Рим же переживал распад. Уже в IV в. империя, по сути, распалась на Западную и Восточную, умирала римская государственная структура, рушились экономические и социальные связи. Бороться с варварами было все сложнее.

В 70-х гг. IV в. на границе империи появились новые опасные соседи – гунны.

Эти кочевники явились в Европу из центральной Азии. В первой половине II в. н. э. началась миграция гуннских племен в Восточный Казахстан и Семиречье, а затем вместе с угорскими племенами Западной Сибири – в Приуралье, в прикаспийские и заволжские степи.

Сильнейшей частью гуннского войска была, конечно, конница. Гунны практически с рождения приучались к верховой езде; по замечанию позднеантичных авторов, они сидели в своих седлах, словно прибитые. В запасе у гуннского всадника обычно были 2–3 боевых коня, которых он менял в меру надобности. Как отмечали хронисты того времени, гунны были самыми яростными воителями; издали они метали копья, а врукопашную рубились мечами и, сами уклоняясь от ударов кинжалов, набрасывали на врагов крепко свитые арканы. Исключительное место в вооружении гуннов занимал лук со стрелами, в использовании которого они достигли высокого совершенства. Луки особой асимметричной формы, сделанные из эластичного дерева, к которому прикреплялись пластинки рога, сухожилия, костяные накладки, поражали цель на расстоянии 100 м, в то время как стрелы противника сохраняли силу самое большее на расстоянии 50–60 м.

В середине IV в. гунны вторглись в области между Волгой и Доном. Завоевав аланов на Северном Кавказе, разгромив Боспорское царство, они перешли Дон, сокрушили многоплеменную державу остготского короля Германариха в Юго-Восточной Европе (37 г.). Многие историки считают этот год годом начала Великого переселения народов.

В 376 г. теснимые гуннами германцы-вестготы перешли Дунай и с разрешения Рима поселились в пределах римской провинции Мезии. Гунны же с тех пор неоднократно нападали на балканские провинции Восточ ной Римской империи. В 39 —397 гг. гунны вторглись в Сирию, Каппадокию и Месопотамию, в 408 г. – во Фракию, в 415 г. – в Иллирию, к 420 г. они обосновались в Паннонии (бывшей римской провинции, занимавшей часть территории современной Венгрии).

Отношения гуннов с Западной Римской империей долгое время строились на вполне цивилизованной для того времени основе. Так, гуннские наемные отряды составляли определенную часть армии Рима, особенно с 20-х гг. V в. Империя использовала их, в частности, для борьбы с то и дело поднимавшими мятеж франками и бургундами, обосновавшимися на Рейне, а также с багаудами – крестьянами Северо-Западной Галлии, пытавшимися отделиться от Рима. В 40-х гг. ситуация, однако, изменилась. Правитель гуннов Аттила, признанный к этому времени полководец, стал проводить самостоятельную политику по отношению к обеим Римским империям.

С кончиной в 434 г. царя Ругилы (Руа) гуннов возглавили два его племянника – Аттила и Бледа. После смерти брата в 444 г. Аттила стал единовластным правителем державы. Новый гуннский правитель вовсе не был таким уж жестоким и диким азиатским чудовищем, «Бичом Божьим», каким его впоследствии любили изображать христианские историки да и некоторые современные учебники. Он рос в эпоху гуннского европейского величия, имел пышный двор, учился у греков и римлян (еще подростком с этой целью пять лет провел в Италии). Кроме того, это был энергичный и умный правитель. Обладал Аттила и полководческими способностями. По преданию, однажды пастух нашел и принес Аттиле заржавленный меч, Аттила взял его в руки и произнес: «Долго этот меч был скрыт в земле, а теперь Небо дарует его мне для покорения всех народов!»

В 435–436 гг. гунны, возглавляемые Аттилой, присоединили к себе подвластное Риму королевство бургундов между Майном и Рейном. Это событие позднее легло в основу сюжета «Песни о Нибелунгах». Здесь и в других произведениях германского эпоса и скандинавских саг Аттила выступает как спаситель народов от ига Римской империи. Во многих источниках Аттила характеризуется как крупный государственный деятель, совершающий великие деяния, мудрый правитель, искусный дипломат и справедливый судья. Лидер гуннов пытался держать под контролем все, что происходило на подвластной ему территории, и с этой целью неоднократно совершал длительные путешествия на Восток – в Сибирь и даже Индию. Гуннское государство было огромно. Некоторые исследователи утверждают, что Аттила был носителем т. н. евразийской идеи, хотел объединить многочисленные народы Европы и Азии в рамках одной государственной семьи. Такая страна превзошла бы славу Римской империи. Однако, скорее всего, Аттила был носителем гораздо более простой идеи – идеи собственного величия и как можно более обширной власти. В этом он мало отличался от Александра Македонского или Октавиана Августа.

Битва на Каталаунских полях. Миниатюра из манускрипта XIV в.

Обе Римские империи – Западная и Восточная – искали союза с всесильным правителем гуннов. Они соперничали между собой в стремлении приобрести расположение гордого властителя. В 40– 0-х годах V в. Аттила приобрел столь великую славу могучего правителя, что к нему за помощью обращались короли и вожди других «варварских» народов. При дворе Аттилы были послы ряда западных и восточных государств. В эпоху радикальных изменений геополитической ситуации в Европе, когда на арену вышла масса усилившихся племен и лидеров, каждый со своими требованиями, Аттила мог стать тем человеком, который благодаря своему авторитету мог обеспечить хоть какой-то порядок, мог стать даже наследником римского величия.

В Риме тоже был человек, который обладал большим влиянием на соседние народы, прославился как полководец и претендовал на всеевропейское признание. Звали его Аэций. Интересно, что Аэций много времени провел в гуннской столице. Еще в возрасте 15 лет он входил в свиту юного Аттилы (Аэций был шестью годами старше Аттилы), затем просил у гуннов поддержки в римской политической борьбе, сам командовал гуннскими отрядами и соответственно был прекрасно знаком с их способом ведения войны. Аэций не раз пользовался услугами Аттилы, практически всю жизнь они были друзьями.

Однако в 40-х гг. между Римом и гуннами разгорелся конфликт. Аттила был слишком активен в усилении своей власти и расширении территории. Умирающая империя пыталась удержать свое. Аэций и Аттила оказались по разные стороны баррикад. Более того, они возглавили враждующие лагеря.

В цепи надвигавшегося конфликта между гуннами и Западной Римской империей следует отметить и ситуацию, связанную с борьбой за трон у рипуарских франков. Последние поселились на территории Северной Галлии. После смерти короля франков началась борьба между его сыновьями: старший сын тяготел к Аттиле, младший – к римскому полководцу Аэцию. Так что подготовка гуннов к войне против Запада имела своеобразное «юридическое обоснование». Еще важнее была схватка за влияние в Риме. Там правил император Валентиниан III. Его сестра Гонория попала в опалу и решила обратиться за помощью к Аттиле. В 450 г. она послала ему письмо и обручальное кольцо, предлагая свою руку и прося освободить от тирании царственного брата. В качестве мужа Гонории Аттила мог претендовать на половину территории, принадлежащей Западной Римской империи.

Нетрудно догадаться, что Валентиниан III и его соратник Аэций не желали видеть Гонорию даже в качестве формальной соправительницы. То же касалось и гуннского вождя.

Через своего посланника Аттила требовал вместе с Гонорией половину богатств ее отца, в том числе и территории (в частности, Галлию), которые по праву принадлежат ей как дочери императора. Поскольку римляне не приняли этих условий Аттилы, он начал готовить войско к войне. История обращения Гонории к Аттиле интересна и тем, что свидетельствует о наличии каких-то «прогуннских» настроений у той части римской знати, которая была недовольна правлением Валентиниана и надеялась укрепить Римскую империю, посадив на престол пусть «варвара», но могущественного правителя.

В ходе завоеваний гунны присоединяли к своему войску отряды, составленные из представителей покоренных народов. Так в армии Аттилы оказались аланы, славяне, германцы, гепиды, остготы и др. Накопив и сконцентрировав силы, правитель гуннов ставивший целью расширение своей державы, организовал поход на Западную Европу. Борясь за гегемонию в Европе, он стремился завладеть богатыми землями королевств бургундов, вестготов и франков в Галлии. На свою сторону Аттила привлек немало племен – как проживавших на его территории, так и соседей, которые преследовали свои локальные цели и надеялись «выловить рыбку в мутной воде». Современник той бурной эпохи писал, что «как только Аттила переправился через Рейн, многочисленные галльские города охватил страх».

В свою очередь, и император, действуя энергично, отправил посольства к своим федератам[58] и подданным на территории, в том числе и Галлии и Испании, с требованием бороться вместе против гуннов.

Борьба с гуннами объединила Римскую империю и Вестготское королевство, которым удалось увлечь за собой другие союзы кельтских и отдельных германских племен. В конце концов против гуннов выступили арморики, бреоны, бургунды, саксы, аланы, франки.

Переправившись через Рейн, войско 56-летнего Аттилы взяло курс на Трир и далее двумя колоннами – на северо-восток Галлии. Армия его к этому моменту насчитывала, по всей видимости, около 120 тысяч человек (хотя некоторые хронисты называют гораздо бо́льшие числа, например полмиллиона). Приблизительно столько же было у отправившегося против Аттилы Аэция. Но сначала гунны беспрепятственно шли по Галлии.

В апреле 451 г. после двухдневной осады пал Мец. Горели Тонгерен и Реймс. Сильная паника охватила и Париж. Рассказывают, что город спасла женщина по имени Женевьева, убедившая население не покидать город и вызвавшая тем самым уважение и снисходительность Аттилы.

Гунны подступили к Орлеану и начали его осаду, которую, впрочем, скоро прекратили и стали искать удобного места для битвы с приближающейся римской (а точнее, сборной) армией.

Местом генерального сражения стали Каталаунские поля в Шампани. Поля представляли собой обширную равнину между Труа и современным городом Шалон-сюр-Марн. В диаметре равнина имела более 100 километров. Сражение на Каталаунских полях относится к числу крупнейших битв в европейской истории.

Перед сражением Аттила якобы приказал гадателям вопросить о будущем. «Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда». Небольшим утешением в этом предсказании было лишь то, что верховный вождь противной стороны должен был пасть и смертью своей омрачить торжество покинутой им победы. Аттила, обеспокоенный подобным предсказанием, считал, что следует хотя бы ценой собственной погибели стремиться убить Аэция, который и преграждал ему путь.

Битва началась в 20-х числах июня 451 г. Известна расстановка сил противников. У римлян Теодорих, вестготский король, командовал левым крылом; Аэций – правым, в середине находились аланы, бургунды и другие союзники. На противоположной стороне в центре занял позиции сам Аттила с гуннами, составлявшими ядро всего войска, на его левом фланге находились готы во главе с вождем Валамиром, на правом крыле – король Ардарик с гепидами и другими народами.

Итак, в обеих армиях было огромное количество представителей самых разных европейских народов. В связи с этим битву на Каталаунских полях называют «Битвой народов». Возможно, именно в связи с разнородностью войск, пестротой задач, которые они перед собой ставили, нам не приходится говорить, например, о преимуществе гуннской кавалерии, римской пехоты и т. д. Значительную часть двух сражающихся армий составляли люди, так сказать, одной военной школы.

Гуннский вождь долго не начинал сражения. По этому поводу есть разные мнения. Например, полагают, что Аттила решил, что если он будет проигрывать, темнота поможет ему отойти. Впрочем, хоть и днем, а не утром, именно он начал сражение.

Между двумя армиями находилось возвышение, и обе стороны пытались им овладеть. Гунны отправили туда несколько эскадронов, отделив их от авангарда, а Аэций послал вестготскую конницу, которая, прибыв первой, атаковала сверху и опрокинула гуннов.

Борьба за господствующую высоту шла с переменным успехом. Аэцию, хорошо знавшему тактику боя степняков, казалось, в очередной раз удалось отбить атаку наступающих гуннов. Аттила решил вовремя укрепить свое войско речами: «Итак, быстрые и легкие, нападаем на врага, ибо всегда отважен тот, кто наносит удар. Презрите эти собравшиеся здесь разноязычные племена: признак страха – защищаться союзными силами. Смотрите! Вот уже до вашего натиска поражены враги ужасом. Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит свойственная вам ярость! Теперь, гунны, употребите ваше разумение, примените ваше оружие!»

С криком «Смелые атакуют первыми!» Аттила бросился в бой. В одно мгновение все смешалось. Боевые кличи, блеск оружия и пыль, которая поднялась за ринувшимися всадниками. Византийский историк Иордан пишет: «О подобном бое никогда до сих пор не рассказывала никакая древность, хотя она и повествует о таких деяниях, величественнее каковых нет ничего, что можно было бы наблюдать в жизни, если только не быть самому свидетелем этого самого чуда. Если верить старикам, то ручей на упомянутом поле, протекавший в низких берегах, сильно разлился от крови и ран убитых».

В ходе битвы был убит Теодорих. Но готы Теодориха одолели готов Аттилы. Аттила бросился на слабый центр римлян, смял его, но вестготы врезались в правый бок гуннов, а Аэций повернул против них свое крыло и нагрянул справа. После ожесточенной борьбы гунны, сдавленные с обоих флангов, вынуждены были отступить.

Аттила отвел свои войска и укрылся в лагере, представлявшем собой круг из кибиток, внутри которых располагались палатки. Тем временем Аэций вынужден был отпустить вестготов, чтобы те могли с почестями похоронить своего короля. В их отсутствие продолжение боя могло обернуться для римлян не приятностями. Однако и Аттила не собирался возобновлять сражение. Договорившись с Аэцием, он стал отводить свою разношерстную армию.

Его отход с поля боя даже приблизительно не напоминал бегство. В полном боевом порядке с развевающимися знаменами и под звуки труб гунны с союзниками покидали Каталаунские поля. В литературе можно встретить предположение, что такой отход (как и весь предыдущий поход и сражение) был лишь демонстрацией гуннского могущества, предпринятой для устрашения противника.

Этому можно верить, особенно учитывая то, что уже через год Аттила предпринял еще более удачный поход, вторгся в самое сердце Италии и только после загадочного разговора с Папой Римским Львом I повернул войска обратно.

Аттила умер в Паннонии в 453 г., предположительно от кровоизлияния. Его держава ненадолго пережила своего правителя. Аэций же был убит в Риме политическими противниками. Доказала ли что-нибудь битва на Каталаунских полях? Вряд ли. Говорят, что западная цивилизация была спасена от дикого Востока. Но Восток был не столь уж диким, победа на самом деле не была достигнута (гунны сохранили свое могущество). Рим же был разгромлен вандалами в 455 г. А еще через двадцать лет Римская империя закончила свое существование. Военачальник Одоакр (сын одного из офицеров Аттилы) свергнул императора Ромула Августула и отослал императорские регалии в Константинополь.

За что же бились европейцы? Видимо, битва на Каталаунских полях была яркой вспышкой в борьбе всех против всех. Борьбе, с которой начиналась новая эпоха в истории – эпоха средних веков.

Пуатье (732 г.)

В сражении при Пуатье войска франкского правителя Карла Мартелла остановили продвижение арабов в глубь Европы. Арабская конница не смогла опрокинуть франкскую пехоту.

Битва при Пуатье вряд ли была большой вехой в истории развития военного искусства. Однако без упоминания этого сражения не обходится ни один учебник по истории средних веков. Их составители совершенно верно отмечают, что при Пуатье, возможно, решалась судьба европейской цивилизации. Обычно говорят об опасности, нависшей над Европой. Но к этому утверждению надо относиться с большой осторожностью. Конечно, если бы арабы покорили еще и франкское королевство, то не исключено, что еще долгое время (а может, и по сегодняшний день) мы бы имели дело с мусульманской Францией, Бельгией и т. д. Опасно ли это? Сложно сказать. Хотелось бы только напомнить, что арабская цивилизация впоследствии серьезно превосходила по уровню развития цивилизацию европейскую.

Так или иначе, случилось то, что случилось. После Пуатье арабы были вынуждены прекратить европейскую экспансию и ограничиться Пиренейским полуостровом.

* * *

В VI–VIII вв. на Ближнем Востоке возникло крупное государственное объединение арабских племен. Одним из отцов нового государства был политический и религиозный лидер Мухаммед. Он же явился основателем новой религии, которой суждено было стать мировой, – ислама. Вряд ли стоит говорить об изначальном импульсе воинственности и фанатизма, который якобы присутствовал в самих мусульманских идеях. Зато, без сомнения, можно сказать, что арабы сами по себе славились воинственностью. Большую роль в их армии играла конница (кочевое скотоводство было одной из важнейших отраслей хозяйства). Однако арабская армия обладала и достаточно сильной пехотой. Использовались в войске и верблюды.

Полное вооружение арабского всадника было весьма многообразным. Воин должен был иметь два крепких лука и в колчане 30 стрел, длинное копье с железным наконечником, метательный диск с острыми краями, колющий и рубящий меч, боевую палицу или обоюдоострый топор. Защитное снаряжение состояло из панциря, шлема, двух поручней, двух поножей, двух набедренников. Арабские всадники были стремительны и неистовы.

На войне арабы применяли засады, набеги, внезапные нападения.

Первоначально войско арабов состояло из отдельных племенных и родовых отрядов и насчитывало тысячи и десятки тысяч воинов. Кавалерия уступала в численности пехоте.

Боевой порядок состоял из пяти частей: авангарда, центра (его называли «сердцем»), правого и левого крыльев и арьергарда. Фланги прикрывала конница. Боевой порядок был расчленен по фронту и в глубину и обеспечивал высокую тактическую маневренность и питание боя из глубины. Каждая из линий, выстраивавшаяся в пять шеренг, имела аллегорическое название: первая линия («Утро псового лая») состояла из рассыпного строя всадников; вторая («День помощи») и третья («Вечер потрясения») линии являлись главными силами, состояли из кавалерийских колонн или фаланг пехоты, выстраивавшихся в шахматном порядке; в четвертую линию – отборный резерв – входили дружины, охранявшие главное знамя. Резерв вступал в бой лишь в крайнем случае. В тылу находился обоз с семьями воинов и стадами. С тыла и флангов боевой порядок арабов был уязвим, но высокая его маневренность обеспечивала быструю перегруппировку сил.

Сражение завязывала первая линия, затем поддерживала вторая. Кстати, на поле боя главные силы предпочитали вести оборонительный бой с целью ослабить соперника. Обычно арабские войска стремились охватить фланги неприятеля. После того как противник был надломлен, армия переходила в общее наступление и конница преследовала врага до полного уничтожения.

Арабскую армию отличала высокая подвижность и дисциплина (основанная, в частности, и на религиозном духе воинов).

Арабская армия в VII–VIII вв. оказалась наиболее боеспособной армией Востока и начала широкомасштабные завоевания. В первой половине VII в. объединение племен было завершено, возник Арабский халифат. Войско халифа разбило византийцев и завоевало Иран. Наибольшего могущества арабское государство достигло в период правления Омейядов (661–750 гг.). Арабы завоевали Северную Африку, затем Вестготское королевство на территории современной Испании и вторглись в Галлию. Одновременно шли успешные войны с Византией, хазарами и др. Арабы закрепились в Азербайджане, Армении, Восточной Грузии. К середине VIII в. в состав халифата вошли многие города Средней Азии, на границе которой было разбито китайское войско. Арабский халифат тогда превосходил по размерам Римскую империю эпохи расцвета. Столицей государства Омейядов была нынешняя столица Сирии Дамаск.

* * *

Когда на Ближнем Востоке происходило объединение арабов, в Западной Европе ведущую роль уже играли франки.

В результате завоевания «варварскими» племенами Западной Римской империи на ее территории возникло несколько новых «варварских» государств, жители которых переходили от родового строя к раннефеодальному. В Северной Африке появилось государство вандалов, в Италии – остготов, в Испании – вестготов, в Галлии – бургундов и франков.

В 486 г. франки под командованием Хлодвига разбили римское войско и переманили на свою сторону многих солдат неприятеля, а также галло-римское духовенство. Сыновья Хлодвига продолжали расширять границы нового государственного образования. В 534 г. была покорена Бургундия, затем Прованс.

Битва при Пуатье. Худ. К. Штейбен

В следующем веке территория современной Франции была разделена между тремя государствами франков – Нейстрией (северо-западная Галлия с Парижем), Австразией (северо-восточная часть) и Бургундией. Ослабла королевская власть. Фактически в VII в. власть в этих государствах оказалась в руках бывших управляющих королевским двором и его хозяйством – майордомов.

Среди австразийского дворянства была родственная королевскому дому фамилия, обладавшая обширными поместьями между Маасом, Мозелем и Рейном. Представителю этого рода Пипину Среднему удалось приобрести известность: в одной из усобиц, которые бушевали между вельможами Нейстрии и Австразии из-за господства в землях франков, Пипин разбил Берхера, майордома Нейстрии, при Тертри (687 г.). После этого он вынудил короля Нейстрии Теодориха III назначить его майордомом Австразии, Нейстрии и Бургундии, то есть всего Франкского королевства, воссоединенного победой при Тертри. Тогда же ему был присвоен титул, указывавший, что Пипин был не простым подданным короля: он титуловался князем и герцогом Франкским.

Его сын Карл, получивший впоследствии прозвище Мартелл (т. е. «боевой молот»), после долгой борьбы занял в 715 г. место отца как майордом трех составных частей государства и сумел поддержать единство этих частей. Карл Мартелл совершил несколько успешных походов в Баварию, Фризию, Алеманию и Аквитанию, укрепив внешнеполитическое влияние франкского государства.

Кроме того, он провел и ряд важных внутренних политических преобразований. Была изменена система землепользования. Мартелл конфисковал часть церковных земель. Отныне вместо прежних королевских дарений земли в частную собственность Карл стал давать феодалам земли в условное держание (т. н. бенефиции). Лица, получившие бенефиции, должны были являться по вызову короля на коне, в полном вооружении и с определенным количеством воинов. Такая реформа укрепила слой средних землевладельцев. Они составили основную часть конницы. Землевладельцы в кавалерии имели тяжелое вооружение. Появились длинные щиты, шлемы и кольчуги. На вооружении имелись большие луки и арбалеты. Однако пехота продолжала оставаться главным родом войск франков.

Пехота франков сражалась в тесно сомкнутом строю. Все еще сильные родовые связи сплачивали сражающихся, обеспечивали упорство в бою. Атаки пехоты были столь стремительны, что говорили, будто франки в своем движении обгоняли пущенные ими же копья.

Во времена Карла Мартелла арабы все активнее пытались проникнуть за Пиренеи. Герцог Аквитании – юго-западной части Галлии, освободившейся от франкского владычества, – с величайшими усилиями отражал их нападения. В 732 г. сильное арабское войско вторично перешло Пиренеи, нанесло герцогу Аквитанскому тяжкое поражение и вынудило его бежать. Тогда он обратился за помощью к могущественному и грозному майордому франков. По-видимому, надвигавшаяся грозная опасность на время прекратила многочисленные раздоры и усобицы как среди самих франков, так и между франками и другими германскими племенами. Карлу удалось собрать большое войско, в состав которого вошли кроме франков другие племена германцев: алеманны, бавары, саксы, фризы. Против арабов выступило около 30 тысяч человек. Решительная битва произошла в октябре 732 г. на равнине между Туром и Пуатье.

При Пуатье арабская конница сражалась с немногочисленной тяжелой конницей франков и их пехотой.

* * *

Франки преградили арабам путь к Туру в месте, где старая римская дорога пересекала реку Вьена. Зная характер ведения боевых действий противника, Карл решил дать оборонительный бой. При этом Мартелл учел и использовал особенности местности. Главным для него было затруднить действия арабской конницы. Войско франков расположилось между реками Клен и Вьена, прикрывавшими фланги боевого порядка. Основу его составила пехота, выстроенная сплошной фалангой. На флангах находилась конница.

Несколько дней арабы не решались атаковать противника, занимавшего очень выгодную позицию, но битва была неизбежна, и они завязали бой.

Арабы воспользовались своей обычной тактикой и выслали вперед стрелков, оставив тяжеловооруженных всадников во второй линии в качестве прикрытия. Из-за холмистой местности лучники – и пешие, и конные – не могли нанести большого урона франкам. Атаковать тяжелой конницей франкскую пехотную фалангу, стоявшую в центре на возвышенности, не было смысла. Такая атака изначально была обречена на провал, а в полной мере использовать кавалерию, выстроенную плотными рядами на флангах пехоты, видимо, не позволяли те же условия местности.

Таким образом, франкская пехота успешно отражала, похоже, не слишком массированные атаки арабской конницы. По сообщению хрониста: «Северяне замерли стеной, словно воедино смерзшиеся фигуры, изваянные изо льда; лед этот не способен был растаять, даже когда своими мечами они разили арабов. Железнорукие гиганты-австразийцы смело врубались в гущу битвы».

После того как первые атаки арабов были отражены, Карл Мартелл решил воспользоваться удачным исходом начального этапа боя. Франкские рыцари под предводительством Эда, герцога Аквитанского, зашли с фланга, прорвались через ряды мавров и овладели их лагерем. Но такого рода войско не было пригодным для преследования; поэтому арабы под прикрытием своей неутомимой конницы отступили невредимыми в Испанию.

Не исключено, что именно после этой битвы Карл получил прозвище Мартелл.

Как видим, франки были сильны, во-первых, пехотой, комплектовавшейся из свободного и сплоченного за счет пережитков родового строя крестьянства. Пехота действовала глубоким боевым порядком, о который разбились атаки легкой арабской конницы. Во-вторых, хорошо действовала и кавалерия нового образца, мотивация которой была обеспечена внутриполитическими реформами майордома. Большое значение имел и выбор местности.

Битва при Пуатье была первой, в которой в полной мере была использована новая европейская тяжелая конница. И ее действия следует признать довольно

успешными. Так получило первое боевое крещение западное рыцарство.

Но остается открытым вопрос: от чего спас и спас ли 732 г. Европу?

Креси (1356 г.)

Первое крупное сухопутное сражение французов с англичанами в рамках Столетней войны. Английская армия, ведя лишь оборонительный бой, победила противника. Причина крылась в недисциплинированности французского феодального войска, удачном использовании английским королем лучников и спешенных рыцарей.

XIV–XV вв. в Европейской истории – это в первую очередь Столетняя война (1337–1453), которую вели между собой два самых могущественных государства континента – Франция и Англия. За время войны сменилось несколько поколений, изменились формы ведения боя, техника, вооружение. Стала другой политическая обстановка в обеих странах. Преимущество, которое получали поочередно то та, то другая сторона, наиболее ярко отражено в череде битв. На первом этапе войны Англия была сильнее своих противников. Потому мы видим несколько важных сражений, в которых французы были разбиты. Одним из таких сражений была знаменитая битва при Креси.

В 1338 г. король Эдуард III формально объявил Франции войну. Фактически она велась уже с ноября 1337 г. Для войны имелось множество формальных и реальных причин.

У Англии и Франции было немало межгосударственных проблем. И в той, и в другой стране происходило усиление королевской власти, объединение страны. Короли имели собственные геополитические интересы, связанные с расширением своей территории. Были и определенные торговые интересы у обеих стран.

Англичане пытались утвердить свое господство во Франции. У английского короля имелись в какой-то степени обоснованные династические претензии на французскую корону. (Эдуард был сыном Изабеллы – дочери французского короля Филиппа Красивого. Когда умер последний из сыновей этого монарха, трон занял Филипп VI Валуа, приходившийся Филиппу IV лишь племянником.) Кроме того, на континенте существовал ряд земель, еще недавно принадлежавших английской короне. Гасконь, все еще являвшаяся феодальным владением английских королей, была главным поставщиком вина и соли, а также важной базой по импорту железа. Одной из спорных территорий была и Фландрия. Английский монарх подстрекал к неповиновению Парижу область, ремесленники которой сильно зависели от поставок английской шерсти. Объединение в рамках одного торгово-промышленного и политического пространства Англии, Гаскони и Фландрии было мечтой многих влиятельных английских политиков.

Французский король занимал здесь более пассивную позицию. Однако в случае удачной войны он сохранял французское господство во Фландрии, усиливал свою власть во Франции, мог распространить свое влияние и на Британские острова (Шотландию, Уэльс), сосредоточить в своих руках торговлю региона.

Обе стороны заручились поддержкой могущественных союзников. Так, на английской стороне оказался германский император и многие германские феодалы. Фландрские города соблюдали благожелательный для англичан нейтралитет и предоставили им при этом большие материальные средства. Значительные денежные суммы английский король получил от итальянских банкиров. Был усилен флот, и реорганизовано войско англичан. При этом в пехоту были привлечены лучники из английских крестьян горных областей. Тяжелую конницу составило ленное дворянство, а легкую – ополчение графств.

Французов поддерживали граф Фландрский, шотландский король и Папа Римский (противник германского императора). Основу французской армии составляли тяжеловооруженные конные рыцари. В пехоте находились генуэзские арбалетчики. Надо отметить, что раздробленность Франции была гораздо дальше от централизации, чем в Британии. Поэтому французское войско было менее дисциплинированным.

* * *

В ходе первого этапа войны после битвы при Слейсе в 1340 г. англичане завоевали господство на море. Однако на суше им закрепиться не удалось. Последовало заключение перемирия, которое продолжалось до 1346 г.

В этом году англичане вновь высадились во Франции. На этот раз – сразу в трех пунктах: во Фландрии, в Бретани и в Гиени. Англичане обладали значительными силами и действовали очень быстро. На юге им удалось овладеть практически всеми замками. Во второй половине 1346 г. у мыса Ла-Гог в Нормандии высадилась очередная большая английская армия. Под командованием Эдуарда находилось, возможно, около 20 тысяч человек (сюда входило примерно 4 тысячи кавалерии, а также большое количество английских лучников, ирландская и валлийская пехота). Английский флот ушел на острова, а Эдуард решил двигаться во Фландрию.

Битва при Креси. Миниатюра из «Хроник» Ж. Фруассара

Французский монарх Филипп VI направил главные силы против армии Эдуарда. Французы уничтожили мосты через реки Сена и Сомма и таким образом вынудили англичан двинуться в обход. Организовав форсирование рек, английский командующий вышел к городу Аббервилю несколько севернее и принял решение дать здесь преследователям оборонительный бой.

Эдуард выбрал позицию таким образом, что англичане заняли фланговое положение по отношению к преследующим их французским войскам. Вследствие этого французским рыцарям пришлось бы вступать в бой с марша и не одновременно.

Английская позиция была устроена на продолговатой высоте, полого спускавшейся в сторону противника. Правый фланг боевого порядка обеспечивал крутой обрыв и густой лес.

Эдуард приказал рыцарям спешиться и отправить лошадей на противоположный склон, где находился обоз. Пешие рыцари должны были стать опорой лучников и стояли с ними вперемешку (здесь мы видим, что английский король уже мог спокойно распорядиться таким образом, и решение его не вызвало ропота «доблестных» и благородных дворян). Английские лучники выстроены были в шахматном порядке в пять шеренг. Вторая шеренга могла стрелять через интервалы в первой шеренге. Остальные шеренги были линиями поддержки.

Это построение имело серьезное тактическое значение. Как правило, лучники на поле боя стреляли в наступающих конников, пока расстояние до них не сокращалось до десятка шагов, тогда стрелки отбегали за своих рыцарей и лобовой удар наступающих оставался очень сильным. Эдуард же приказал лучникам стрелять до конца. Для того чтобы морально поддержать стреляющих, и были поставлены между ними пешие рыцари. Более того, на этот раз легкие пехотинцы могли не сомневаться в том, что их рыцарство не начнет стремительное отступление и не оставит их на произвол судьбы (так часто случалось с феодальной конницей). Пеший рыцарь с трудом мог бы убежать.

Английский рыцарь, оставаясь верхом, мог бы нанести неприятелю физически более вреда; но спешенный рыцарь, имеющий возможность лишь с трудом действовать оружием, являлся преимущественно моральной силой – важен был его пример. В этом отношении спешенные рыцари явились предтечей позднейших младших офицеров, задача которых также заключалась в том, чтобы действовать не столько оружием, сколько примером[59].

В целом армия Эдуарда разбилась на три линии. Первой командовал юный принц Уэльский. Позади стояла вторая линия, которой командовали графы Нортхэмптон и Арунделл. Третья линия являлась общим резервом. Ее возглавил сам король. В каждой из линий стояли и рыцари, и лучники.

Силы французов, вероятно, превосходили силы противника. Сообщают о 0 тысячах человек (10 тысяч конницы и 40 тысяч пехоты)[60]. Филипп VI расположил одну свою армию во главе с генералом Годомаром де Фэ на берегу Соммы, а сам с основными силами пошел на сближение с противником. 2 августа войско Филиппа заночевало в районе Аббервиля, в 20 километрах от расположения англичан. Утром следующего дня шел сильный дождь, однако французы продолжили марш. В три часа дня Филипп получил донесение о том, что англичане стоят в боевом порядке у Креси и готовятся дать бой. Ввиду растянутости колонны, позднего времени и усталости пеших арбалетчиков король решил отложить атаку на следующее утро. Он отдал приказ остановиться, но голова колонны находилась уже в виду неприятеля, завязался бой, задние напирали на остановившихся. Французские рыцари желали биться.

Таким образом около трех часов пополудни 26 августа 1346 г. началась знаменитая битва при Креси.

Первая линия французов состояла из генуэзских арбалетчиков, вторую – рыцарскую конницу – возглавлял брат короля граф Алансонский, третьей командовал сам Филипп. Французский король, увидев, что сражение началось и без его разрешения, приказал генуэзским стрелкам идти в атаку, но они были утомлены долгим маршем и просили хотя бы небольшой передышки. Граф д’Алансон, узнав об их просьбе, прискакал к ним и, обругав их, погнал стрелков в бой. «Очень-то надо было обременять себя этой швалью, которая выбывает из строя в самый нужный момент!» – так, по свидетельству хрониста, высказался граф.

Замешательство генуэзцев еще более усилилось тем, что сильный ливень намочил тетивы арбалетов. Поэтому стрельба, которую они открыли, не нанесла англичанам почти никакого урона. Лучники же Эдуарда, которые хранили свое оружие в чехлах, неожиданно получили и дополнительное преимущество, так как дождь внезапно прекратился и показалось яркое солнце, светившее в глаза их противникам. Стрельба англичан была такой плотной и меткой, что в рядах генуэзцев воцарилась паника. Английские лучники и в то время считались лучшими в мире и еще долго сохраняли свое первенство в стрельбе. При этом они использовали как арбалеты, так и большие луки, предпочитая все же последние (луки били не так далеко, но зато были гораздо скорострельнее).

Отступающие генуэзцы вызвали негодование французского короля, и он приказал собственным рыцарям изрубить «трусов». Что те с успехом и исполнили, потоптав немало своих же пехотинцев. «А англичане по-прежнему усиленно стреляли в самую гущу толпы, и ни одна из стрел не пропадала даром».

Вскоре французы построили боевой порядок, разделив войска на два крыла под командованием графов Алансонского и Фландрского. Группы французских рыцарей двинулись в наступление. На уставших лошадях, по грязному полю, в гору они наступали медленно, что создавало благоприятные условия для английских лучников. Если же кому-то из французов и удавалось добраться до неприятеля, то его закалывали спешенные английские рыцари.

Вместо того чтобы развернуться и ударить по всему фронту, французы поочередно появлялись на поле боя и устремлялись на врага. 1 —17 разрозненных атак предприняли французские рыцари, но все они были с успехом отбиты, и рыцари отходили с большими потерями. Локального успеха французские конники добились лишь на правом фланге английской армии. Но сюда было вовремя выслано подкрепление, и англичане вновь отразили атаку.

Английские источники рассказывают о чудесах доблести, проявленных при Креси юным принцем Уэльским Эдуардом. После очередной отбитой атаки принц использовал замешательство врага и двинул свое войско в бой. Однако французская кавалерия под командованием графа д’Алансона, повернув к месту схватки, выдержала натиск и начала врубаться в ряды англичан. На помощь принцу поспешили графы Арунделл и Нортхэмптон. Принц все время находился в самом пекле битвы, вокруг него кипела самая жаркая схватка, и мужество юноши поражало даже бывалых ветеранов. В конце концов один из офицеров был направлен к королю с просьбой прислать отряд на выручку принцу. Эдуард III, который в этот момент с величайшим спокойствием наблюдал за сражением с ветряной мельницы, с кажущимся безразличием спросил, не убит ли его сын. Когда ему сказали, что принц жив и выказывает чудеса храбрости, король вскричал: «Тогда скажите моим генералам, что он не получит от меня помощи и вся слава этого дня достанется ему. И пусть он покажет себя достойным воителем и будет обязан победой лишь собственной доблести!» Эта речь якобы так воодушевила английских воинов, что они бросились в бой, убили графа д’Алансона и обратили французов в бегство, которое стало началом полного их разгрома.

Говорят, что на поле боя при Креси принц Эдуард (или Черный принц, как его называли за цвет лат) нашел убитого короля Богемии, сражавшегося на стороне Франции. В перьях шлема погибшего монарха Эдуард нашел девиз «Я служу», который сделал отныне своим и который до сих пор является девизом наследников английского престола[61].

Когда поражение французов стало очевидным, Филипп со свитой оставил свое беспорядочно отступавшее войско. Эдуард запретил вести преследование разбитого противника, так как спешенные рыцари не могли его осуществить и, кроме того, они были сильны лишь во взаимодействии с лучниками. Когда стемнело и атаки французов прекратились, англичане заночевали на поле сражения и только на следующее утро отдали себе отчет в одержанной победе, так редко увенчивающей пассивную оборону.

Французы потеряли убитыми 1200 рыцарей, 4 тысячи прочих всадников, не считая пехоты.

Через год англичане взяли важнейший порт Кале, к середине XIV в. английские войска захватили французскую территорию, расположенную между реками Луара и Гаронна. Затем между правительствами обеих стран было заключено перемирие, продолжавшееся до 1355 г.

Таким образом, англичане выиграли сражение, ведя полностью оборонительный бой. Это в мировой истории до того случалось не так уж часто. Кроме того, было доказано превосходство английских лучников и английской дисциплины. Французы опять стали жертвой старых порядков и предрассудков. Чем еще можно объяснить желание сразиться, не выстроив даже боевого порядка, уже не говоря об отказе подчиниться приказу короля, самовольной атаке, уничтожении собственной пехоты?

Грюнвальд (1410 г.)

Объединенные польско-литовские силы, в которых бо́льшую часть составляли представители восточнославянских народов, одержали решительную победу над войсками Тевтонского ордена. Тевтонская экспансия на Восток была остановлена, а для самого ордена битва означала начало упадка.

Каждый год в Ольштынском воеводстве в Польше происходит фестиваль, на который собираются многие любители ролевых игр из Белоруссии, Литвы, России. Вновь и вновь реконструируются события шестисотлетней давности. Тогда, в 1410 г., на этом же месте предки ныне живущих поляков, русских, белорусов, украинцев, литовцев, немцев, чехов, венгров и др. сошлись в одной из самых масштабных и знаковых битв средневековья. Грюнвальдскую победу считают «своей» историки сразу нескольких государств Восточной Европы[62].

В середине X в. произошло объединение племен, проживавших на территории современной Польши. Довольно быстро Польша стала серьезной политической силой Восточной Европы. В XIII в. поляки начали упорную борьбу за влияние в регионе с Тевтонским орденом. Во второй половине XIV в. польский король провел ряд реформ, в том числе и военную. Согласно этой реформе, шляхта (польское дворянство) и духовенство должны были выставлять определенное число вооруженных и снаряженных воинов – по количеству имевшейся в их владении земли. Такое войско, созванное королем, называлось «посполитым рушением», т. е. всеобщим ополчением.

«Посполитое рушение» состояло из «хоругвей» – отрядов, имевших свои знамена. («Знаменем» назывался и отряд рыцарей в Западной Европе.) Хоругви составлялись по воеводствам. Города давали пеших лучников и обоз. Король держал также отряды наемного войска.

На вооружении у поляков были копья, мечи, топоры, кинжалы, латы и шлем. Пехота имела также алебарды, самострелы.

На поле боя польская армия выстраивалась обычно в три линии – «хуфца» – передовой, главный и резервный.

На северо-востоке соседями поляков были литовские племена: литва, жмудь, жемгала, ятвяги. В XII в. их знать превратилась в крупных землевладельцев, существованию которых угрожала немецко-рыцарская агрессия. Литовские племена стали объединяться, и в XIII в. образовалось Литовское княжество. Оно особенно усилилось при князе Гедимине (1316–1341 гг.). При его преемниках территория Великого княжества Литовского продолжает расти за счет русских земель – Полоцкой, Витебской, Смоленской, Черниговской, Киевской, Волынской и Подольской. Предки современных русских, белорусов и украинцев составляли бо́льшую часть населения Великого княжества. Главной военной силой Литвы являлись дружины князей, усиливавшиеся ополчением.

Борьба с немцами способствовала сближению Польши и Литвы. В 1386 г. литовский князь Ягайло женился на польской королеве, объединив таким образом два государства личной унией. Однако в Литве через некоторое время к власти пришел Витовт, признанный литовцами пожизненным правителем Великого княжества Литовского.

* * *

Тевтонцы намеревались захватить Прибалтику и расширить свои владения за счет Литвы и Польши. В 1309 г. гроссмейстер (великий магистр) ордена переехал из Венеции в прусский Мариенбург (Мальборк) для личного руководства экспансией. Крестоносцы имели большую поддержку со стороны немецкого союза городов – Ганзы, – а также Римской католической церкви. Их продвижение на восток было названо очередным крестовым походом.

Тевтонский орден представлял собой прочную военную организацию. Дисциплина поддерживалась суровыми мерами. В отличие от феодального рыцарского войска в других странах, тевтонцы становились в ту шеренгу, в которую приказал военачальник, соблюдали строй, не могли самовольно идти в атаку или, наоборот, покинуть поле боя.

Крестоносцы создали отличную, хорошо вооруженную тяжелую конницу, в войске были и швейцарские пехотинцы, и английские лучники. Появились у них и бомбарды (пушки), которые перевозили на телегах и использовали чаще всего при осаде городов.

Основной организационной единицей тевтонского войска было «копье», несколько «копий» составляли «знамя». Боевой порядок тевтонцев состоял из двух-трех линий.

Камнем преткновения в отношениях Великого княжества Литовского и ордена был вопрос о Жемайтии. На этом небольшом участке побережья, отделявшем тевтонов от территории Ливонского ордена («филиала» Тевтонского), местное население постоянно восставало против крестоносцев. Витовт же, умело используя это, усиливал свое влияние в Жемайтии, тайно поддерживал восставших, когда область находилась в орденских руках.

Отношения Тевтонского ордена с Польшей в конце XIV в. тоже нельзя было назвать теплыми. В 1392 г. тевтоны выкупили у польского князя Владислава Опольчика Добржинскую землю. Поляки были не готовы к войне и ограничились протестами. В 1402 г. тевтоны выкупили еще одну область – Новую Марку, и часть польских земель оказалась отрезанной от основной территории королевства. С избранием магистром ордена Ульриха фон Юнгингена – сторонника активной и жесткой политики – отношения с Польшей стали стремительно ухудшаться. Посредником между орденом и Польшей выбрали Витовта. В начале 1408 г. к нему в Ковно (совр. Каунас) для решения территориальных споров приехали Ягайло и Ульрих фон Юнгинген. Король требовал возвращения земель. Магистр отказывался это сделать. Стало ясно, что стороны не договорятся.

В Жемайтии осенью того же года полным ходом шла подготовка к восстанию против Тевтонского ордена. Тевтонский наместник и комтуры соседних земель с тревогой сообщали в Мальборк, что Жемайтию «вдоль и поперек проходят литвины, русины и татары, часто одетые купцами, и подбивают население к восстанию».

Одновременно Витовт и Ягайло вели дипломатическую подготовку к войне с орденом. Витовт в сентябре 1408 г. заключил договор с московским князем, нейтралитет Москвы обеспечил тыл Литвы. Во многих столицах Западной Европы побывали послы Польши и Литвы, убеждавшие государей и графов, что тевтонцы ведут себя слишком жестко на завоеванных землях, что их позиция по отношению к полякам и литовцам агрессивна и неправедна. Во многих случаях эти дипломатические миссии имели успех, страны Западной Европы предпочли занять выжидательную позицию.

Ливонский орден соблазнился льготами в торговле с Полоцком, предоставленными Витовтом. С ливонским наместником фон Хевельманом литовский князь наладил почти дружеские отношения. Кроме того, его союзники – псковичи и новгородцы – были готовы в любой момент ударить по Риге. Собственные интересы для ливонцев оказались выше общеорденского дела, а присланное ими на Грюнвальд одно «знамя» можно считать скорее моральной поддержкой.

Для того чтобы запутать противника, Ягайло и Витовт даже содействовали распространению ложной информации – будто они готовятся к войне друг против друга[63].

Война требовала больших средств, и польский король приказал увеличить выработку соли на соляных шахтах недалеко от Кракова. Поваренная соль тогда была верным средством пополнить казну государства.

Тевтонцы тоже не сидели сложа руки. Они вели переговоры с венграми и чехами, увеличивали численность войска. Венгерский король получил от тевтонов огромную сумму денег – 300 тысяч дукатов – за участие в войне на стороне ордена.

Большое внимание уделяли крестоносцы развитию артиллерии. В 1408 г. мальборкские литейщики отлили огромную пушку, названную Бешеная Грета. Ее ствол при транспортировке разбирался на две части, а каждое ядро перевозилось на отдельной телеге. В поход брался боезапас из четырнадцати ядер. В отличие от декоративной царь-пушки, Бешеная Грета была создана для боевого применения и во время захвата замков в Новой Марке показала свою эффективность.

31 мая 1409 г. в Жемайтии началось восстание против Тевтонского ордена. В это время «по случайному совпадению» в области находился посланец Витовта Румбольд Валимунтович. Для обеспечения тыла при борьбе с повстанцами и стоящими за их спиной литовцами тевтонцы обратились к Польше с предложением соблюдать в надвигающейся войне нейтралитет. Однако поляки наконец раскрыли карты и объявили, что если тевтонцы двинутся в Литву, то они ударят по Пруссии. Тогда начальники ордена решили направить главный удар именно по Польше. 6 августа 1409 г. магистр Ульрих объявил королю Ягайле войну.

На первых порах удача была на стороне ордена. Поляки еще только начинали мобилизацию, и тевтонцам удалось глубоко вклиниться в их территорию. К октябрю поляки оправились от первого удара и вернули часть своих земель. С орденом было заключено перемирие.

К этому времени Витовт при поддержке жемайтийских племен занял Мемель (Клайпеду). Крестоносцы пока не ввязывались в широкомасштабные действия против Великого княжества Литовского.

Зимой 1409/10 г. в Брест-Литовске состоялось польско-литовское совещание, на котором был выработан план войны с Тевтонским орденом: поляки собирались в Вольборже, литовцы и русские двигались на соединение с ними со стороны р. Нарев. Соединенные силы должны были идти на Мариенбург (Мальборк), взять его и уничтожить орден.

Весной 1410 г. по приказу литовского князя в Беловежской Пуще делали запасы для дальнего похода – сотни бочек солонины и других продуктов питания; заготавливались плавсредства, бревна и разборные конструкции для двух понтонных мостов. До 24 июня еще продолжалось перемирие с тевтонцами, но армии уже двигались навстречу друг другу. Польская армия тем временем шла на соединение с литовско-русскими полками. Они встретились в первых числах июля. Перемирие было продлено до 4 июля. 7 июля польский король устроил ложную тревогу, проверяя боеготовность и мобильность войск. Результаты эксперимента его полностью устроили. 9-го числа объединенные войска союзников перешли границу Тевтонского ордена. Были назначены командующие: Зындрам командовал поляками, Витовт – литовско-русскими полками. 10 июля союзники увидели на другом берегу р. Древенца крестоносцев. По решению военного совета поляки и литовцы отказались от переправы через реку и последовали фланговым маршем к ее истоку на Лаутенбург, Сольдау. Магистр Ульрих, узнав об этом, двинулся на Братенау к Танненбергу, чтобы преградить им дорогу.

12 июля на марше Витовт и Ягайло получили известие о вступлении Венгрии в войну на стороне ордена. Чтобы не подрывать боевой дух, войскам было решено об этом не сообщать. По дороге союзники взяли и разграбили замок Гильбенбург (Домбровно). 14 июля войскам был дан отдых.

Грюнвальдская битва. Худ. Я. Матейко

В ночь на 15 июля разразилась буря, шел ливень. К утру дождь не прекращался, хотя буря утихла. Союзники прошли лишь небольшое расстояние и расположились в лесу, возле озера Любань, которое прикрывало их правый фланг. Разведка, отправленная к видневшемуся на севере Танненбергу, донесла о подходе крестоносцев.

Последние же, узнав, что противник находится в лесу, пребывали в некоторой растерянности. Воевать в таких условиях рыцарская конница была не готова. Магистр выслал Ягайле два меча как знак вызова на битву. Король принял вызов, и армия союзников вышла на равнину для боевого построения.

Силы соперников отличались как по численности, так и по пестроте состава.

В бою при Грюнвальде у крестоносцев было 51 «знамя». В составе их войска насчитывались воины 22 народностей, но преобладали немцы. Тевтонцы имели до 11 тысяч человек, из них около 4 тысяч рыцарей, до 3 тысяч оруженосцев и около 4 тысяч арбалетчиков.

У союзников было численное превосходство:

51 польская и 40 литовских хоругвей, 3 тысячи татар. На стороне Витовта и Ягайлы сражались поляки, литовцы, русские, жмудь, армяне, волохи, чешские и моравские наемники. Отрядом чехов командовал будущий лидер таборитов и национальный герой Чехии Ян Жижка.

В состав польских войск входило 7 хоругвей из уроженцев русских областей, 2 наемные хоругви и 42 чисто польские. В литовском войске было 36 русских хоругвей.

Подсчитать точно количество людей в войске довольно сложно, поскольку в хоругви могло быть от 300 до 3 тысяч человек. Вероятно, польско-литовское войско насчитывало 16–17 тысяч воинов. Кроме того, следует отметить, что союзники были в лучшем положении в смысле однородности своего войска. Армия тевтонцев была гораздо пестрее. Зато крестоносцы превосходили противника в дисциплине, боевой подготовке, снабжении.

Сражение происходило на пространстве площадью около 4 квадратных километров между Грюнвальдом, Танненбергом и Людвигсдорфом[64]. Поле боя представляло собой довольно ровную местность, которая имела несколько гряд невысоких холмов, пересекаемых незначительными оврагами. Противников разделяла небольшая лощина.

На месте будущей битвы орденские войска оказались раньше союзников, и это время они не теряли напрасно. Выбранная Ульрихом фон Юнгингеном позиция на гребне холмов между деревнями Танненберг и Людвигсдорф имела ряд преимуществ. Крестоносцы были построены не в три, а в две линии – таким образом была растянута линия фронта, упершаяся по флангам в деревни. Чтобы окружить тевтонов с флангов, неприятелю пришлось бы ломать ноги своим коням среди деревенских огородов и заборов. Протяженность фронта составила два с половиной километра.

На правом фланге орденского войска стояли 20 «знамен» под руководством Лихтенштейна, на левом фланге – 15 «знамен» маршала Валенрода; вторую линию составили резервные 16 «знамен» под командованием самого магистра. Бомбарды были выставлены впереди войска, их прикрывали арбалетчики.

Перед тевтонскими шеренгами тайно были выкопаны так называемые «волчьи ямы», на дне которых были вбиты заточенные колья, а сверху все было накрыто жердями и замаскировано дерном. Согласно замыслу тевтонцев, противники должны были проваливаться в них во время атаки.

Расположив свои войска на гребне холмов, магистр вынуждал союзников атаковать, поднимаясь в гору. При этом тевтонские резервы, расположенные за холмами, для союзников были бы до определенного момента не видны.

При фланговом окружении первой линии тевтонцев союзники сами оказались бы между передовыми полками ордена и резервными, расположенными в деревне Грюнвальд.

Боевой порядок союзников состоял из трех линий – передней, средней и тыльной. Правый фланг заняли русские, литовцы и татары под командованием Витовта, левый – поляки Зындрама. В центре расположились смоленские полки князя Юрия Мстиславича.

Первой в бой бросилась татарская конница с фланга Витовта. Это произошло около полудня. Немцы-пушкари, едва успев выстрелить по два раза, были смяты[65]. «Когда же ряды сошлись, – писал польский летописец Ян Длугош, – то поднялся такой шум и грохот от ломающихся копий и ударов о доспехи, как будто рушилось какое-то огромное строение, и такой громкий лязг мечей, что его отчетливо слышали люди на расстоянии даже нескольких миль. Было даже невозможно ни переменить места, ни продвинуться на шаг, пока победитель, сбросив с коня или убив противника, не занимал место побежденного. Наконец, когда копья были переломаны, ряды той и другой стороны и доспехи с доспехами настолько сомкнулись, что издавали под ударами мечей и секир, насаженных на древки, страшный грохот, какой производят молоты о наковальни, и люди бились, давимые конями…» Почти час уже длилась схватка, когда великий магистр бросил в бой основные силы – сотни закованных в железо рыцарей Валенрода. Не выдержав натиска, татары отступили. В бой включились вторая и третья линии литовско-русского войска, устремившегося на помощь отступавшим татарам. Однако их основные силы также были смяты и отброшены крестоносцами. Дольше всех сопротивлялись Виленская и Трокская хоругви, но и они начали отходить. Валенрод преследовал отступавших литовцев.

В центре тем временем обеспечивали себе место в пантеоне отечественных героев три смоленских полка. Смоляне в битве при Грюнвальде проявили потрясающее мужество, стойкость и высокое воинское умение. Напирающий враг полностью уничтожил один из полков, но два других отбили атаку, прорвались к левому флангу союзнической армии и присоединились к сражавшимся здесь полякам.

Теперь началось наступление первой линии поляков Зындрама в составе 17 хоругвей. Против них бились 20 «знамен» Лихтенштейна. Полякам удалось прорвать линию крестоносцев, но тут возвратились тевтонские «знамена», преследовавшие литовцев. Они ударили в правый фланг и отчасти в тыл полякам. Смоленские полки, которые прикрывали атакуемый фланг поляков, выдержали и этот удар и таким образом спасли воинов Зындрама от разгрома.

Однако бой продолжался с прежним упорством. Крестоносцы теснили противника, в бою пал стяг короля Польши. Вперед была брошена вторая польская линия, которой удалось окружить и оттеснить воинов Лихтенштейна.

В бой вступили 16 резервных «знамен» Ульриха. Их задачей было зайти полякам во фланг и окружить части Зындрама. Чтобы не допустить их приближения к месту основных событий, третья линия польских войск бросилась наперерез.

Вскоре произошел перелом в сражении. Магистр временно потерял контроль над ситуацией. Вероятно, он заметил маневр третьей линии неприятеля и собрался принять новое решение, изменить задачу резерва. Так или иначе, 16 «знамен» неожиданно прекратили движение. И тут на поле боя вновь появились бежавшие, но опять собранные и развернувшиеся литовско-русские части Витовта. Их появление несколько обескуражило тевтонцев. Союзники перешли в контратаку.

Крестоносцы в панике отступили. Сам Ульрих вскоре был убит литовским воином. (Говорят, что гроссмейстеру предлагали бежать, но он отказался: «Не дай Бог, чтобы я оставил это поле, на котором погибло столько мужей, – не дай Бог!») Часть тевтонцев укрылась в вагенбурге[66], который союзное войско взяло штурмом.

Орден понес большие потери. Литовцы и поляки преследовали немецких рыцарей на протяжении 2 километров. Ночь союзные войска провели на поле боя, а затем продолжили движение в глубь страны. 2 июля был осажден Мариенбург, однако взять его не удалось. Слишком велики были потери польско-литовского войска, да и время было упущено. Впрочем, жить Тевтонскому ордену оставалось совсем недолго – в 1466 году он прекратил свое существование.

* * *

«Один день Грюнвальда уничтожил славу и силу ордена. Был тот день его наивысшей славы, рыцарского мужества, героического духа, но вместе с тем последний день величия, силы и счастья. С утра того дня начался его упадок на все времена», – так совершенно справедливо говорил о значении битвы 1410 г. немецкий историк Е. Войгт. Для нас же еще важнее то, что Грюнвальдская битва избавила славянские земли от опасности тевтонского завоевания.

Азенкур (1415 г.)

Начало третьего этапа Столетней войны. Английские лучники выиграли битву у французской тяжелой кавалерии.

Второй этап Столетней войны, который начался в 1369 г., был более удачным для французов, чем предыдущий. Теперь они избегали больших столкновений, а предпочитали нападать внезапно, перерезать коммуникации противника. К 1380 г. англичанам удалось удержать лишь небольшую часть своих владений во Франции. Наступило перемирие, продолжавшееся три с половиной десятилетия. Когда военные действия возобновились, в них участвовали дети и внуки прежних воинов, и англичане не посрамили предков, добывших славу при Креси. Новую победу жители туманного Альбиона одержали в 141 году при Азенкуре.

* * *

Когда 26-летний английский король Генрих V решил начать новое вторжение на континент, во Франции полным ходом шла настоящая гражданская война: за власть сражались два клана – бургундцы и арманьяки, т. е. сторонники герцога Бургундского и герцога Орлеанского. Положение осложнялось и тем, что на престоле находился слабоумный король Карл VI и страной фактически управлял его сын. Тем уверенней чувствовал себя английский монарх.

В августе 1415 года английское войско под командованием самого короля высадилось в Нормандии в устье реки Сена. Англичане взяли крепость Гафлер и двинулись во Фландрию через Аббевиль. Переправы через Сомму французы перегородили и охраняли крупными силами, так что англичане шли по левому берегу реки к верховьям. После продолжительного и утомительного похода (англичане прошли свыше 100 км) войска Генриха переправились через Сомму и направились к Кале (тогда английская крепость). Лучники несли с собой заостренные колья и были готовы в любой момент соорудить частокол и обороняться против французской конницы.

Французы долго шли по правому берегу Соммы параллельно армии противника. Затем они повернули на север и после стремительного пятидневного перехода опередили англичан у Азенкура. Здесь 2 октября 1415 г. и произошло знаменитое сражение.

Численность войск противников источники традиционно дают самую разную. Есть сведения, что французы обладали пятикратным численным превосходством – 2 тысяч против английских —6 тысяч. Это вряд ли возможно. Скорее, речь может идти о приблизительно равных армиях (до 10 тысяч человек) с преимуществом французов в количестве рыцарей и конницы и преимуществом англичан в количестве лучников. Несомненно, войско англичан было измотано и уменьшено предыдущими военными действиями и 14-дневным маршем. Их перспективы выглядели не очень радужными. Перед боем к Генриху не раз приходили французские послы, предлагавшие выплатить ему выкуп, за который английскому королю позволят спокойно отбыть в Англию (не исключено, что без войска). Генрих гордо отклонил все предложения и не забыл оповестить об этом своих солдат.

Французы решили дать оборонительный бой. Англичане, со своей стороны, также считали атаку безумством. При этом во французском лагере было много дворян, которые полагали, что победа будет легкой – ведь в армии неприятеля сплошные простолюдины, легкая пехота. Поэтому они рвались в бой. Англичане, напротив, истово молились, многие из них не надеялись когда-нибудь еще увидеть родные места. Атмосферу в обоих станах, как, собственно, и другие обстоятельства, связанные с битвой при Азенкуре, живописно описывает Вильям Шекспир в драме «Генрих V». (Впрочем, к сожалению, талант и авторитет Шекспира не раз сыграли злую шутку с историками, доверявшими великому драматургу.)

Французское командование выбрало для сражения большое поле, двух миль в длину и одной в ширину, но заметно сужавшееся к середине. Здесь проходила дорога к Кале. На запад от поля в небольшом лесу скрывалась деревушка Азенкур, а с востока, в другом лесочке, находилась деревня Трамкур. Генрих V провел ночь перед сражением в деревне Мезонсель к югу, а французские силы – в Рюиссовилле и его окрестностях к северу от места будущей битвы. Поле было уже засеяно озимыми, несколько дней шли проливные дожди, и место сражения превратилось в море липкой грязи.

Главные силы французской армии расположились в три линии, в каждой из которых было по шесть рядов. Первые две линии рыцарей спешились и заняли позицию в центре вперемешку с арбалетчиками и кнехтами. В руках пешие рыцари держали специально укороченные пики, чтобы легче было сражаться в рукопашном бою. На флангах были поставлены отряды конных рыцарей, готовые контратаковать английских лучников. Бо́льшая часть французов была в рыцарских доспехах и имела тяжелое вооружение. Среди командующих французской армией были такие опытные военачальники, как маршал Бусико и коннетабль д’Альбре. Они заняли места в первой шеренге первой линии. Вероятно, это было ошибочным решением, поскольку французская армия лишилась оперативного командования.

План французов был прост. Конница с флангов должна смять английских лучников, а затем тяжелая пехота и рыцари окончательно подавят сопротивление Генриха. Французы также надеялись, что англичане будут атаковать, их ряды при этом расстроятся, что облегчит разгром.

На рассвете свои боевые позиции заняли и англичане. Тяжеловооруженные воины спешились и держали в руках такие же укороченные пики, как у французов. Они выстроились в три боевых порядка по четыре ряда в каждом. Каждое такое формирование с флангов прикрывали пять-шесть рядов выдвинувшихся вперед лучников. По краям армии лучники выстроились полумесяцем, что позволяло им вести прицельный огонь и по направлению к центру. Король приказал, чтобы каждый лучник воткнул перед собой в землю острый кол длиной в одиннадцать футов для защиты их от вражеских всадников. Фланги английской армии прикрывались лесом.

Генрих V взял на себя командование центром своей армии. Все другие позиции были поручены опытным военачальникам. Правым флангом командовал 42-летний кузен монарха Эдуард, герцог Йоркский; левым флангом – лорд Камойс, который сражался с французами еще тридцать пять лет назад. За лучников отвечал 8-летний сэр Томас Эрпингем. Ни один из участков сражения король не доверил своему младшему брату Хэмфри.

Перед тем как надеть свои сверкающие доспехи, король прослушал три мессы и принял святое причастие. На маленьком пони Генрих объехал свои войска, в то время как его боевого коня сзади вел паж. В своих речах король напомнил воинам, что он «прибыл во Францию для того, чтобы вернуть законное наследство» и что у него есть все справедливые основания претендовать на него. Лучникам король сообщил, что французы поклялись каждому взятому в плен английскому стрелку отрубить три пальца на правой руке.

Французы полагали, что сражение должны начать англичане, и спокойно стояли от них на расстоянии более шестисот ярдов. Генрих прождал около четырех часов, но затем решился все-таки начать сражение – к французам могло прийти подкрепление в виде войск герцога Брабантского[67]. Король решил спровоцировать противника на атаку.

Около двух часов дня Генрих V скомандовал: «Знамена вперед! Во имя Христа, Марии и святого Георгия[68]!» Его воины преклонили колени, поцеловали землю, осенив ее крестным знамением, и положили в рот по щепотке земли в знак причащения. Пехота (в том числе лучники) двинулась вперед, сохраняя строй в той мере, как это позволяла раскисшая почва. Несколько раз англичане прокричали: «Святой Георгий!»

Многие воины имели неполную амуницию, а лучники из-за грязи вообще пошли в бой босиком. Они приблизились к французам на 300 ярдов, установили на уровне лошадиной груди свои заостренные колья и начали обстрел французских позиций. Туча стрел, обрушившаяся на французские позиции, причинила не так уж много вреда тяжеловооруженным воинам (погибло человек десять), но свое дело сделала.

Французская конница попыталась атаковать лучников с фланга. Этими атаками, в которых вперед направились отряды по 00 человек, командовали Гийом Савойский и Клиньи Брабантский. Наступление их закончилось полным провалом. Вспаханное поле не давало возможности атаковать быстро, колья задерживали конницу, а град стрел разворачивал испуганных и израненных лошадей назад. В это время арбалетчики французской армии были подавлены обстрелом, который вели их английские визави с луками (не забываем, что лук скорострельнее арбалета). Они отошли за спины пеших рыцарей, а отсутствие опасности с их стороны окончательно развязало руки лучникам, которые все внимание и усилия обратили на неприятельскую конницу[69]. Контратаки последней стали совершенно бесполезны. Более того, возвращаясь из атаки, плохо управляемые, скачущие во весь опор животные смяли и расстроили французские ряды.

Увидев смятение в стане врага, в контратаку двинулись главные силы англичан. Французы были опрокинуты. Один пикардийский дворянин, чьи отец и брат погибли при Азенкуре, так описывал проблемы, возникшие перед французскими пешими рыцарями: «И упомянутые французы были так обременены доспехами, что не только не могли двигаться вперед, но едва стояли на ногах… На них были длинные одеяния из стальных пластин, что спускались до самых колен или даже ниже и были очень тяжелы, ноги под ними также были защищены латами, под которыми были надеты белые фетровые одежды, на большинстве из них были конические шлемы с забралами, заостренными, как собачьи морды. Тяжесть доспехов в сочетании с размякшим грунтом значительно затрудняла их передвижение».

Преследование англичане не вели, поскольку пешим рыцарям для этого надо было сначала вернуться к своим коням. К тому же они были больше заняты захватом французских дворян, за которых можно было получить хороший выкуп.

При Азенкуре французы в очередной раз потеряли цвет дворянства. Среди убитых были коннетабль и герцоги Алансонский и Брабантский. По некоторым данным, число пленных французов достигло двух тысяч человек. Среди них были герцог Орлеанский и маршал Бусико. Англичане потеряли около 400 человек, в том числе герцога Йорка и графа Оксфорда.

Впрочем, Генрих V не смог в полной мере воспользоваться плодами столь блестящей победы и вскоре отбыл в Англию. Тем не менее, через пять лет практически вся Франция оказалась в руках англичан.

Для того чтобы французы начали выигрывать большие битвы, они должны были провести серьезные реформы армии, а главное – преодолеть свое презрение к неблагородным сословиям как к воинам. Умелые английские пехотинцы, люди простого звания, без доспехов, при Азенкуре сумели остановить натиск прекрасно вооруженных и защищенных французских рыцарей. А помогла им в этом длинная, почти прямая доска из испанского тиса, концы которой соединяла натянутая веревка, – знаменитый английский длинный лук.

Орлеан (1429 г.)

Деблокирование Орлеана в критический для Франции момент стало переломным в ходе Столетней войны. Французские войска там воодушевляла будущая национальная героиня Жанна д’Арк.

Жанна д’Арк – одна из самых загадочных фигур в истории. Немало копий сломано по поводу ее происхождения, роли, которую она сыграла на переломном этапе Столетней войны, ее судьбы после пленения. Кем она была – талисманом французских войск, освобождавших Орлеан, или действительным руководителем военных действий? Она, без сомнения, стала символом борьбы французов за независимость своей страны. Орлеан – город, который уже не одно столетие связан с ее именем.

* * *

После Азенкура французы потерпели еще целый ряд поражений. В 1419 г. союзником англичан стал герцог Бургундский. В 1420 г. в Труа был заключен мир, отдавший под контроль англичан добрую половину Франции, а психически больной французский король Карл VI Безумный признал английского короля Генриха V своим наследником. Однако сын Карла Безумного, дофин Карл, не признал этого договора, и война продолжилась. В 1422 г. Карл VI умер и на престол вступил его сын. Однако в последующие два года французская армия потерпела новые поражения, а англичане не признали Карла VII королем Франции.

В октябре 1428 г. англичане подошли к Орлеану. Они овладели башнями, с юга прикрывавшими мост через Луару, а затем перешли к осаде города. Осада началась 8 октября и продолжалась семь месяцев. Она носила пассивный характер, поскольку англичане не собирались штурмовать сильные укрепления Орлеана, состоявшие из каменной крепостной ограды с 31 башней и пятью воротами.

Орлеан был одним из немногих пунктов к северу от Луары, которые удерживались войсками французского короля. Он преграждал англичанам путь в южную Францию. Несмотря на сильные укрепления, долго город держаться не мог – требовалась срочная деблокада. Граф Клермон с шеститысячным отрядом двинулся на выручку Орлеану, но встреча с английским продовольственным отрядом в феврале 1429 г. при Рувре обернулась для французов очередным поражением.

В это время и выходит на историческую сцену Жанна д’Арк.

Согласно ортодоксальной истории, Жанна была простой крестьянкой из деревни Домреми на границе Шампани и Лотарингии. С детства она наблюдала за жестокими стычками между бургундцами и войсками Карла. С юных лет она слышала голоса святых, которые призывали ее бороться против захватчиков. Наконец в возрасте 16–18 лет она направилась к Карлу VII. Непостижимым образом добившись аудиенции у короля, Жанна пообещала, что сможет изгнать англичан из-под Орлеана и вообще из Франции и короновать Карла в Реймсе. Еще более непостижимым образом Карл поверил в девушку. Ей было поручено стать вместе с герцогом Алансонским во главе армии, собирающейся в Блуа для снятия осады Орлеана. Для Жанны изготовили специальные доспехи и вручили меч, по преданию, принадлежавший самому Карлу Мартеллу.

Не все историки согласны с такой версией о происхождении Жанны д’Арк. Многие считают ее не просто знатной особой, но и сводной сестрой Карла. Именно этим, ее происхождением, они объясняют и то, что Жанна прекрасно держалась в седле, свободно владела боевым копьем, проявляла знание тактики и стратегии, умело использовала в бою артиллерию. Этим же объясняется и неожиданная покладистость короля, позволившего молодой девушке стать во главе армии.

С другой стороны, возможно, французский двор искал человека, который мог бы стать неким символом, талисманом для деморализованных французов. Жанна обладала даром убеждения, была ревностной христианкой, действительно способной воодушевить набожных современников. Такие люди и сегодня могут подвигнуть сторонников на грандиозные по масштабу деяния. Что уж говорить об эпохе средневековья, когда, например, появление хоругви в критический момент на поле брани могло изменить ход событий, поднять войска в атаку. Так что даже крестьянка, известная как почти святая, прорицательница, могла быть использована для воодушевления армии.

Версии эти, собственно, не являются взаимоисключающими. Жанна могла иметь знатное происхождение и быть при этом харизматическим религиозным лидером. Ей удалось превратить долгую и страшную феодальную усобицу между претендентами на французский престол в общенародную священную войну за освобождение Франции. Орлеанская девственница всегда подчеркивала, что войну против англичан ведет Господь, орудием которого является она сама и все французы.

Гарнизон Орлеана насчитывал только около 00 человек, из горожан были созданы отряды милиции по числу башен. Было заготовлено большое количество продовольствия и боеприпасов, размещена сильная артиллерия. Перед приходом англичан предместья города были сожжены и жители укрылись за стенами.

Первоначальное нападение англичане предприняли с южной стороны, против крепости Турель, прикрывавшей мост и ворота Дю Понт. После трех дней беспрерывной бомбардировки французы были вынуждены оставить крепость. Англичане восстановили крепость и укрепили монастырь Св. Августина вблизи от Турели.

В связи с плохой погодой командующий англичан герцог Суффолк поздней осенью отвел основные силы на зимние квартиры, оставив в Турели капитана Гласдейла с отрядом. Это позволило войти в город французскому отряду под командованием Дюнуа (700—1000 бойцов).

1 декабря к Орлеану подошли крупные силы под предводительством лорда Скейлза и Джона Тэлбота, который принял командование осадой. Он вернул войска на позиции к городу и возвел на северном берегу Луары, к западу от города, укрепление вокруг церкви Сен-Лоран, которое сделал своим штабом. Также были построены укрепления на острове Шарлеман и вокруг церкви Сен-Приве. Гласдейл, получив пополнение, остался командовать Турелью и фортом Августинцев.

В течение зимы на помощь к англичанам пришло еще и около 1500 бургундцев. Осаждающие начали строить группу фортов, связанных между собой траншеями, – укрепления Лондон, Руан, Париж. На восток от Орлеана (северный берег Луары) Суффолк построил укрепления вокруг церквей Сен-Лу и Сен-Жан-Ле-Блан.

Таким образом, блокадная линия англичан, общим протяжением 7 км, состояла из 11 укреплений (пять бастилий и шесть бульваров[70]). Английские укрепления находились в полукилометре от городской стены. Наиболее сильно были укреплены западный и южный участки блокадной линии, северо-восточный участок не имел укреплений. Весной 1429 г. блокадный отряд англичан насчитывал не более тысяч человек. Боевые действия носили пассивный характер, время от времени прерывавшийся стычками между противниками.

Ситуация становилась все более угрожающей, осада постепенно становилась все более плотной, запасы продовольствия заканчивались. Капитаны стали покидать город, уводя остатки отрядов. В отчаянии горожане предложили герцогу Бургундскому взять город под свое покровительство, но этому воспротивился английский командующий Бедфорд. Тогда бургундский контингент был отозван, что, впрочем, не слишком облегчило положение осажденных. К началу лета англичане ждали пополнения для окончательного окружения города.

В это время в Блуа продолжался сбор французских войск. Сюда были стянуты отряды почти всех капитанов, набирались наемники. Жанна приказала удалить из лагеря проституток, запретила грабежи и разбой, требовала прекращения сквернословия и обязательного посещения богослужений. Под влиянием ее обаяния начался небывалый патриотический подъем. 27 апреля войско вышло из Блуа с отрядом духовенства во главе колонны, которое пело гимн «Даруй Бог победу», и направилось к Орлеану левым (южным) берегом. Выбор направления движения стал первым камнем преткновения во французском лагере. Жанна высказала намерение двинуть отряд по правому берегу Луары, поскольку при движении левым пришлось бы форсировать затем Луару, чтобы добраться до города. Но военачальник Гокур повел войска левым берегом. Утром 29 апреля французы прошли мимо южных английских укреплений, причем их гарнизон не решился атаковать противника. Однако переправа через реку всего отряда оказалась невозможной из-за неблагоприятного ветра и отсутствия должного количества судов. Жанна была вне себя. «Вы думали меня обмануть, а обманули сами себя!» – кричала она на военачальников. С 200 всадниками она переправилась на другой берег, в то время как остальные войска вернулись в Блуа, чтобы оттуда направиться к Орлеану правым берегом.

29 апреля вечером Жанна д’Арк со своим отрядом (в котором были опытные бесстрашные капитаны Ла Ир и Ксентрайль) торжественно вошла в Орлеан через Бургундские ворота и была восторженно встречена горожанами. Англичане даже не пытались воспрепятствовать этому. Следующие несколько дней Жанна пыталась добиться деблокады города путем переговоров. Она передала захватчикам письмо с требованием убраться из Франции. В ответ англичане задержали герольдов, передавших письмо, и пригрозили сжечь ее как ведьму. Тогда Жанна подошла по мосту к французской баррикаде напротив Турели и потребовала от англичан вернуть герольдов и уходить, пока не поздно. Ответом были проклятия.

1 мая французский генерал-лейтенант Дюнуа выехал навстречу основным силам. 2 и 3 мая Жанна в сопровождении толпы горожан выехала за стены для осмотра английских укреплений. Наконец 4 мая основные силы прибыли и беспрепятственно вошли в город. Англичане опять не сделали никакой попытки атаковать противника.

В этот же день случилась и первая серьезная стычка, в которой приняла участие Жанна д’Арк. Утром, после входа основных сил в город, Дюнуа без ведома девушки предпринял вылазку против бастилии Сен-Лу. Начавшись как простая перестрелка, эта стычка переросла к полудню в достаточно упорное сражение. Англичане защищались храбро, и французы уже начинали отступать, когда отдыхающая Жанна внезапно проснулась и бросилась к Бургундским воротам с собравшимися ополченцами. Воодушевленные ее появлением, солдаты с новой силой начали штурм. Жанна бесстрашно бросалась в самые опасные места, бой становился все упорнее. Тем временем с западной стороны Джон Тэлбот с отрядом поспешил на выручку соотечественникам. Однако, правильно оценив обстановку, Дюнуа с частью солдат атаковал укрепление Париж, и Тэлбот вынужден был оставить силы для защиты этой бастилии. Вскоре Сен-Лу был захвачен и уничтожен. Этот успех положил начало снятию осады.

5 мая англичане переместили большинство солдат на южном берегу Луары в Турель и укрепления перед ней (в частности, форт Св. Августина). Утром 6 мая французы начали наступление, намереваясь захватить бастилию Сен-Жан-Ле-Блан (Св. Иоанна Белого). На лодках солдаты переправлялись на остров Иль-о-Туаль. Гарнизон английской бастилии, увидев, что силы противника очень велики, уничтожил это укрепление и отошел к форту Святого Августина. Французы тем временем навели понтонный мост и начали медленно высаживаться на южный берег. Не дождавшись окончания переправы, Жанна с небольшим отрядом немедленно атаковала укрепление и водрузила у подножия знамя. Но силы французов еще были невелики, и гарнизон, насчитывавший более 500 солдат, совершил вылазку, отбросив нападавших. Жанна сумела остановить отступление, а подоспевший отряд Ла Ира пришел на выручку. Гарнизон с потерями был вынужден отступить. Когда основные силы французов переправились, штурм возобновился. Борьба шла весь день, и только к вечеру французы наконец овладели укреплением. Тэлбот же опять не смог оказать помощи защитникам форта Св. Августина, поскольку Дюнуа сковал его силы атакой на бастилию Сен-Лорен.

В ночь с 6 на 7 мая англичане забрали гарнизоны бастилий Сен-Приве и Шарлемана на северный берег, концентрируя там силы. Возможно, они ожидали, что французы не решатся атаковать Турель, а нападут на северном берегу, но утром 7 мая Жанна с армией переправилась на южный берег, и около 8.00 войска начали атаку против барбакана перед Турелью. Это было мощное четырехугольное укрепление, обнесенное стеной и рвом с водой. С Турелью его соединял мост. Прежде всего нужно было забросать ров фашинами[71].

Трафальгар (80 г.)

Английский флот под командованием адмирала Нельсона разгромил франко-испанскую эскадру, чем сохранил морское господство Британии.

Тот, кто впервые попадает в Лондон, часто сразу же направляется на Трафальгарскую площадь – одну из главных достопримечательностей столицы. В окружении фонтанов и бронзовых львов возвышается огромная колонна. Ее венчает фигура адмирала Горацио Нельсона со шпагой в руке, как бы прислонившегося к бухте толстого корабельного каната. Снизу фигура адмирала кажется маленькой, в действительности же она в три человеческих роста. Колонна высока, и с ее вершины медному адмиралу видно море…

Эта задача была решена приблизительно к часу дня, и знаменитая воительница лично принимала участие в этой черной работе. Начался энергичный штурм с помощью приставных лестниц; Жанна первая начала восхождение с криком «Все, кто любит меня, за мной!». Поднимаясь по лестнице, она была ранена арбалетным болтом в ключицу, и ее пришлось унести с передовой. Натиск штурмующих значительно ослаб, Дюнуа уже собирался отложить штурм до следующего дня. Однако Жанна убедила его подождать немного и дать ей помолиться, после чего началась новая атака. Коснувшись своим знаменем стен, Орлеанская девственница закричала: «Входите! Эта крепость ваша!» Осажденные бежали в Турель. В то же время французы пустили горящую баржу между Турелью и фортом, загорелся мост, много английских солдат погибло. Сразу же начался штурм Турели. С северной стороны, с тыла, перекинув бревна через разрушенные пролеты моста, ударили отряды городской милиции. Штурм увенчался полным успехом, и поздно вечером войска вернулись в город по мосту. В этом сражении погиб Гласдейл.

Следующим утром, 8 мая, англичане вышли из фортов на северо-востоке и, заняв выгодную позицию, построились для битвы. Некоторым военачальникам французов не терпелось атаковать, но на этот раз Жанна сумела убедить командование отказаться от боя. В конце концов англичане, так и не дождавшись атаки, начали отступление к Менгу, осада была снята.

Дальнейшая история известна. Жанна д’Арк стала народной героиней – Орлеанской девой. Она с преданной ей армией в течение одной июньской декады освободила еще ряд крепостей на Луаре. Карл был коронован в Реймсе, и Жанна играла на церемонии одну из ведущих ролей. Вскоре после неудачной для французов атаки на Париж Жанна д’Арк была захвачена в плен бургундцами, которые сдали ее англичанам. Те провели образцово-показательный процесс над ненавистной «ведьмой» и в 1431 г. сожгли ее на костре. Французский король не предпринял никаких действий для освобождения спасительницы Франции, фактически предав ее. Многие историки и сейчас считают, что Жанна не была сожжена, вышла замуж и прожила долгую и счастливую жизнь со своим мужем где-то на территории Люксембурга.

В войне произошел перелом. Теперь уже англичане терпели поражения, и в 1453 г. английский монарх запросил мира. По мирному договору за Англией остался лишь один пункт на территории Франции – порт Кале.

* * *

После непродолжительного перемирия в 1803 г. война Англии с Францией возобновилась. Английский премьер Уильям Питт не покладая рук трудился над созданием новой антифранцузской коалиции. В то же время Наполеона не покидало желание вторгнуться на Британские острова и разбить основных противников на их собственной территории. С этой целью в Булони новоявленный император (он был коронован в 1804 г.) создал огромный военный лагерь, в котором развернулась бурная подготовка к вторжению в Англию. Армия из 120 тысяч человек, флотилия из двух тысяч самых разных судов. К Франции присоединилась Испания. Британия жила в постоянном страхе: ведь император говорил, что для форсирования Ла-Манша ему нужен только один туманный день.

Британский флот возобновил блокаду французских портов. Англичане захватили много торговых судов противника. В свою очередь, французы заняли Ганновер, принадлежавший королю Георгу III, и продолжали энергичную подготовку к вторжению. В этой ситуации для Англии разгром флота противника имел первостепенное значение. Для решения этой задачи был привлечен один из самых выдающихся флотоводцев в новой истории адмирал Нельсон.

Горацио Нельсон родился в Норфолке 29 сентября 17 8 г. в семье чиновника. Когда ему было двенадцать, он впервые поднялся на корабль. В двадцать лет Нельсон принял командование одним из английских фрегатов, став самым молодым капитаном британского флота. В следующее десятилетие он в основном служил в Вест-Индии, участвуя, в частности, в акциях против повстанцев во время Американской революции.

Когда в 1793 г. началась англо-французская война, Нельсон был направлен на Средиземноморский флот и в следующие двенадцать лет приумножил свою славу, став национальным героем Англии. Сначала он командовал линейным кораблем «Агамемнон», проводя боевые операции в районе Корсики. В 1794 г. в десантной операции против Кальви Нельсон потерял правый глаз. В то время он встретил леди Эмму Гамильтон, жену английского посла в Неаполе. Хотя Нельсон сам был женат, у него начался многолетний роман с леди Гамильтон, отчасти способствовавший его карьере и описанный в исторической и художественной литературе. Горацио Нельсона правительство призывало всякий раз, когда нужны были решительные действия. Он не выполнял приказов начальства, если считал их трусливыми, действовал дерзко и решительно. Адмирал был любим матросами и широкими массами английского населения.

14 февраля 1797 г. Нельсон на 74-пушечном корабле «Капитан» успешно сразился со 130-пушечным испанским кораблем «Сантиссима Тринидад», крупнейшим в то время военным судном, а вслед за этим взял на абордаж 80-пушечный «Сан Николае». Нельсон внес большой вклад в победу при мысе Сент-Вин-цент, в результате чего получил чин контр-адмирала и рыцарский крест.

В июле, во время смелой, но неудачной атаки на малых судах с целью захвата города Санта-Крус на Канарах, Нельсон снова был ранен, в правую руку. Через год, в 1798 г., по выздоровлении Нельсон вернулся на средиземноморский театр военных действий, чтобы сражаться с французским флотом, который поддерживал вторжение Наполеона в Египет. Французская армия уже высадилась в г. Абукире до того, как туда успел прибыть Нельсон, но 1 августа произошла битва в заливе Абукир, во время которой англичане уничтожили или захватили одиннадцать из тринадцати французских кораблей, практически не понеся потерь. За этой победой последовала успешная операция по изгнанию французов из Неаполя и восстановлению в правах королевской семьи. В 1801 г. Нельсон одержал победу над датчанами при Копенгагене. К началу новой войны с Францией он был уже вице-адмиралом, а вскоре стал адмиралом белого флага.

Надо отметить, что не только одни победы одерживал знаменитый адмирал. Он упустил два корабля, на которых Наполеон возвращался из Египта во Францию. Нельзя назвать удачными действия Нельсона по захвату Мальты. После битвы при Копенгагене адмирал пытался блокировать в Ревеле русский флот. Флот ушел, а переговоры с русскими властями вылились для Нельсона в большой политический конфуз. Но у премьера Питта не было сомнений насчет того, что именно этот флотоводец может сохранить для Англии ее морское господство и спасти Альбион от французского вторжения.

Итак, Горацио Нельсон поднял свой флаг на корабле «Виктори». Это было уже изношенное судно, спущенное на воду еще в 176 г. В конце XVIII в. в дни бурных мятежей на флоте «Виктори» служила плавучей тюрьмой. Теперь корабль был отремонтирован и стал флагманом эскадры Нельсона.

Нельсон блокировал французский флот, базировавшийся в Тулоне. Но в январе французский адмирал Вильнев, воспользовавшись штормовой погодой, обманул бдительность англичан и вышел в море. Нельсон решил, что Вильнев повел свои корабли на Ближний Восток, и направился к Александрии. В это время французские суда, сильно потрепанные штормом, вернулись в Тулон.

Снова началась изнуряющая блокада. Но эскадра Вильнева вышла из Тулона (опять англичане ее проморгали) и, благодаря попутному ветру проскочив Гибралтар, двинулась на запад, через весь Атлантический океан в Вест-Индию. Там ей предстояло ждать прихода другой французской эскадры – из Бреста. Соединившись, они вместе с союзной испанской эскадрой должны были направиться в Ла-Манш и прикрыть переправу через пролив французских сил вторжения.

Нельсон пытался искать французские корабли в Средиземном море. Затем, получив из Гибралтара сведения о том, что они ушли в океан, адмирал решил идти вслед за французами, нагнать в Вест-Индии и сорвать их планы.

Увидев английскую эскадру, Вильнев, никак не ожидавший ее появления, испугался того, что в распоряжении противника имеется значительно больше кораблей, чем у него, и, не выждав положенного срока, отправился обратно в Европу. Эскадра из Бреста так и не вышла.

Английский адмирал Кальдер, узнав о приближении Вильнева, располагая 15 кораблями, выступил против 20 кораблей французов и испанцев. Битва эта закончилась вничью. Впрочем, французы ушли и укрылись в портах Виго и Ферроль.

18 августа 180 г. Нельсон прибыл в Англию. «Виктори» бросил якоря на рейде Спитхеда. Адмирал отправился в свое имение Мертон, но он понимал, что предстоят решающие сражения и, может быть, очень скоро. Нельсон считал, что Англия будет спасена только в том случае, если английский флот истребит собранную французами армаду до того, как она двинется через пролив. Адмирал полагался на те средства, с которыми ему приходилось иметь дело.

Горацио Нельсон пробыл дома лишь 2 дней. С ним много раз беседовал Уильям Питт, встречались министры, принц Уэльский, глава адмиралтейства Бархэм. Предстояло большое сражение на море. В нем англичане надеялись не просто добыть победу, а решительно сокрушить военно-морскую мощь врага.

Трафальгарское сражение. Худ. Н. Покок

Отъезд Нельсона из Англии ускорился благодаря тому, что адмирал Вильнев сумел ускользнуть со своими кораблями из Виго и Ферроля и уйти в открытое море. Куда он направился, в Лондоне не могли установить почти две недели. 2 сентября в пять часов утра в Мертоне появился капитан Блэквуд. Он сообщил, что Вильнев нашелся. Он вошел со своей эскадрой в Кадис и соединился там с основными силами союзного испанского флота.

14 сентября 1805 г. Нельсон прибыл в порт, где его ожидал «Виктори». Адмиралу было поручено или накрепко заблокировать флот противника в Кадисе, или разбить его в решительном сражении. Он предупредил Питта: «Имейте в виду, только достаточное число кораблей есть залог победы над неприятельским флотом». Но нужное, по мнению адмирала, количество кораблей он так и не получил. Как это неоднократно бывало раньше, ему прежде всего не хватало небольших крейсерских судов. Нельсон рассчитал, что встреча с противником должна скоро произойти, поскольку из-за концентрации в Кадисе огромного количества судов с многочисленными экипажами там быстро истощатся запасы продовольствия.

Пока же адмирал всячески старался выманить противника из порта. Он убрал подальше эскадру Коллингвуда, крейсировавшую вблизи Кадиса с целью обеспечить прочную блокаду франко-испанского флота. Теперь с вражеских кораблей ее нельзя было увидеть, лишь цепочка мелких судов англичан оставалась для наблюдения.

Если насчет качества кораблей англичан и их противников можно было поспорить, то выучка экипажей и квалификация командного состава были несравнимы. Англичане значительно превосходили французов и испанцев в этом отношении. В отличие от них, английские моряки постоянно находились в открытом море, свою роль играли и многовековые морские традиции. Превосходили врага англичане и в отношении артиллерии. Орудия английских кораблей стреляли в три раза быстрее.

Французские адмиралы все это понимали. Особенно скептически оценивали они состояние союзного испанского флота. Морской министр Декрэ говорил Наполеону: «Я верю в действительную силу кораблей вашего величества и в той же степени уверен в тех кораблях Гравины (командующего испанским флотом), которые были уже в море. Но что касается прочих испанских кораблей, которые в первый раз выйдут из порта… под командой неопытных капитанов, то, признаюсь, я не знаю, что можно осмелиться предпринять на другой день после выступления…»

Окончательный вариант плана сражения был сформулирован Нельсоном на борту «Виктори» 9 октября вблизи Кадиса. Адмирал решил разделить свою эскадру на два отряда. Бо́льшим отрядом кораблей должен был командовать младший флагман – Коллингвуд. Нельсону отводился второй удар. В боевом приказе учитывались многие детали, прежде всего такая немаловажная, как ветер. Капитанам кораблей предоставлялась возможность проявлять инициативу. «Второй командующий будет направлять движение своей линии судов, держа ее в максимально компактном порядке, насколько позволят условия. Капитаны должны следить за тем, чтобы занимать свое определенное место в линии. Но в случае, если сигналы командующего будут неразличимы и непонятны, капитаны не совершат большой ошибки, поставив свой корабль против корабля противника».

Обе линии английской эскадры должны были подойти на расстояние орудийного выстрела к центру вражеской линии, с тем чтобы как можно быстрее атаковать ее. Коллингвуд должен был разрезать ее между 12-м и 13-м кораблями и окружить арьергард. Свой отряд Нельсон планировал направить на вражеский центр. Приказ требовал «приложить все усилия», чтобы захватить главнокомандующего франко-испанской эскадрой адмирала Вильнева и второго командующего – испанского адмирала Гравину.

В схеме, составленной Нельсоном, в очередной раз отчетливо проявилась неординарность этого флотоводца. Он крайне внимательно относился ко всем факторам, могущим повлиять на ход боя, концентрировал силы для удара в решающем направлении, решительно ломал сложившиеся военно-морские традиции, если они казались ему нерациональными в данном месте и в данное время. Так, например, за многие десятилетия до описываемых событий английский флот принял далеко не рациональную тактику, ставшую затем непреложным законом. Боевые инструкции Адмиралтейства требовали от адмиралов ставить свои суда во время боя параллельно линии судов неприятеля. Получалась дуэль двух кораблей, общее сражение распадалось на изолированные схватки отдельных судов. Нельсон же полностью отверг эту тактику.

Готовясь к сражению с Вильневом, Нельсон больше всего боялся, что союзный флот не выйдет из Кадиса или, даже если нужда и заставит его покинуть порт, уклонится от сражения с английской эскадрой. Опасения были напрасными. Нельсон не знал, что Вильнев уже не мог не принять боя, так как Наполеон был возмущен нерешительностью своих адмиралов и требовал от них эффективных действий.

Двинув булонскую армию на восток, против Кутузова, император решил, что и французскому флоту следует не торчать вблизи пролива между Францией и Англией, а проводить операции у берегов Испании и в Гибралтарском проливе. Вильневу был дан приказ взять на полгода продовольствия, направиться из Кадиса через Гибралтар в Средиземное море, в Картахену, и соединиться с находившимися там восемью линейными кораблями.

Одновременно с новой оперативной директивой Вильнев получил от адмирала Декрэ из Парижа следующее письмо: «…Его величество хочет уничтожить эту боязливую осторожность, эту оборонительную систему, которые мертвят нашу смелость и удваивают предприимчивость неприятеля. Эту смелость император желает видеть во всех своих адмиралах, капитанах, офицерах и матросах, и, каковы бы ни были ее последствия, он обещает свое внимание и милости всем тем, кто доведет ее до высшей степени». Через несколько дней Наполеон отдал Вильневу новый приказ, предписывавший после прибытия в Картахену проследовать к Неаполю. «Я желаю, – требовал император, – чтобы везде, где встретите неприятеля, слабейшего в силах, вы бы немедля нападали на него и имели с ним решительное дело… Вы должны помнить, что успех предприятия зависит более всего от поспешности вашего выхода из Кадиса. Мы надеемся, что вы сделаете все, что от вас зависит, чтобы поскорее это исполнить, и рекомендуем вам в этой важной экспедиции смелость и наивозможно бо́льшую деятельность». Так что французы и без провокаций со стороны противника собирались выйти и, по возможности, дать генеральное сражение – их к этому толкал император – прекрасный полководец, но плохо разбирающийся в морских делах.

У союзников в Кадисе было 33 линейных корабля – 18 французских и 15 испанских. В их распоряжении было 3 французских фрегата и 2 брига. Нельсон располагал 27 кораблями. По количеству орудий преимущество также было у французов и испанцев.

Вывод франко-испанских кораблей из порта затянулся почти на два дня. Англичане внимательно наблюдали за выдвижением противника и старались, во-первых, занять более выгодную позицию в смысле ветра и, во-вторых, стать так, чтобы Вильнев не смог укрыть после сражения свой флот в Кадисе. В результате сложного маневрирования боевая встреча двух эскадр произошла у мыса Трафальгар южнее Кадиса и несколько севернее Гибралтара.

21 октября 180 г. ветер был слабый и неустойчивый, шла зыбь – предвестница скорого шторма, что препятствовало выстраиванию судов в боевые линии. Вильнев, сознававший, что его моряки подготовлены гораздо хуже английских, увидев английскую эскадру, повернул к Кадису. Он хотел дать сражение как можно ближе к порту, чтобы в случае поражения укрыться в его гавани. Поворот союзной эскадры занял около двух часов. Из-за слабого ветра и неумелых действий экипажей кильватерный строй при повороте нарушился. Нельсон сразу же стал сближаться с противником.

Французские корабли образовали нечто вроде полумесяца, на центральную часть которого двигался двумя колоннами флот Нельсона. 100-пушечный корабль «Ройал Соверен» возглавлял колонну Коллингвуда, в которой было 15 кораблей. «Виктори» под флагом Нельсона шел во главе второй колонны (12 судов). Нельсон рассчитывал на то, что вышедший из порта авангард неприятеля не успеет вернуться к месту событий, и не послал против него специальных кораблей.

Уже в самом начале произошло отступление от принятого ранее плана, согласно которому Коллингвуд должен был атаковать первым. Англичане теперь шли на врага одновременно двумя колоннами, перпендикулярно к линии объединенной союзной эскадры, держа курс на ее центр, где, по их предположениям, находился корабль Вильнева. Горацио Нельсон в парадном мундире при всех орденах находился на палубе флагманского корабля своей колонны. Он не обращал внимания на просьбы офицеров переодеться или укрыться в каюте, чтобы не быть мишенью для французских стрелков. Это было против его правил. Перед началом боя адмирал оформил завещание, в котором просил короля позаботиться о леди Гамильтон и его с ней дочери Горации.

Около 11 часов Нельсон обошел батареи, поблагодарил офицеров и комендоров за хорошую подготовку к бою. В последние минуты перед боем он приказал поднять для всей английской эскадры сигнал: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг». С тех пор это стало девизом английских моряков.

Испано-французская эскадра вынуждена была принимать волну бортом, что затрудняло ход и прицельную стрельбу, а в парусах почти не было ветра. Первым врезался в строй противника «Ройал Соверен». По ошибке младший флагман отделил от вражеской эскадры не 12, а 16 кораблей. Французы и испанцы открыли артиллерийский огонь, значительная часть которого приходилась на первый в колонне корабль. Впрочем, серьезных повреждений суда англичан получать не успевали. При прорезании строя английские корабли сами давали гораздо более мощные, точные и быстрые залпы обоими бортами, причиняя противнику тяжелые потери в людях и нанося повреждения судам союзников.

«Виктори» принял курс на огромный корабль «Сантиссима Тринидад» и на «Буцентавр», где находился Вильнев. Корабль Нельсона также принял на себя всю мощь неприятельской артиллерии и «свалился» с французским судном «Редутабль». Французские артиллеристы и стрелки в течение нескольких минут перебили почти всех, кто находился на верхней палубе «Виктори». Пуля, пущенная стрелком с мачты французского корабля, попала в эполет адмирала, прошла через левое плечо, легкое, позвоночник и застряла в мускулах спины. Нельсона снесли вниз, где уже была масса раненых.

Но потери и разрушения у союзников были еще больше, чем у англичан. После первого же залпа «Виктори» на «Буцентавре» было уничтожено 20 орудий и убито 400 человек.

Но лишь через час после ранения английского адмирала французы дрогнули. Около 14 часов французский главнокомандующий спустил свой флаг, «Буцентавр» сдался, и Вильнев попал в плен. Как и предполагал Нельсон, авангард союзников прибыл к месту боя с большим опозданием. Его появление отвлекло на себя основные силы Коллингвуда, что позволило 11 судам испано-французского арьергарда уйти в Кадис.

В 16 часов капитан Харди поздравил адмирала Нельсона с победой. «Взяты 15 кораблей», – сообщил он (как потом оказалось, в результате битвы было уничтожено или захвачено 18 судов французов и испанцев). «Это хорошо, – ответил Нельсон, – но я рассчитывал на двадцать». И тут жe приказал Харди стать на якорь. Адмирал предвидел, что скоро начнется шторм, и если побитые корабли не станут на якорь, то затонут или будут выброшены на прибрежные скалы. Так до последней минуты Нельсон не пожелал сдать командование эскадрой. Адмирал умер после доклада об окончательной победе.

Полностью сражение прекратилось в 17 часов 30 минут. Франко-испанский флот потерпел сокрушительное поражение. 11 кораблей, как уже говорилось, укрылись в Кадисе, а 4 спасшихся в открытом море судна вскоре были захвачены англичанами. Потери англичан составили 2 тысячи убитыми и ранеными, а испанцы и французы потеряли 7 тысяч убитыми, ранеными и пленными.

Нельсон не хотел, чтобы по старой морской традиции его могилой стало море. Поэтому его тело было помещено в бочку с коньяком и доставлено в Лондон, где и было похоронено в соборе Св. Павла.

Наполеон Бонапарт продолжал успешно действовать на суше, но на море до самого конца войн с императором и еще очень долго господство принадлежало британскому флоту.

Аустерлиц (1805 г.)

В сражении с Великой армией Наполеона потерпели сокрушительные поражение войска Третьей антифранцузской коалиции, основной силой которых были русские. Аустерлиц[72] стал катастрофой для Англии, Австрии и России и ярко обозначил политическое и военное могущество, которого достиг император Наполеон Бонапарт.

Русские войска одержали немало побед как на территории Российской империи, так и в других странах. После неудачи Петра I под Нарвой русские долго практически не знали крупных поражений в генеральных сражениях. Успехи Суворова в конце XVIII в. прославили русскую армию на весь мир. Но в 180 г. под Аустерлицем произошла катастрофа.

Битву при Аустерлице называют «Битвой трех императоров». Действиями войск руководили Наполеон I, Александр I и Франц II. Но из них только один император был настоящим полководцем.

* * *

В 1803 году возобновилась война между Францией и новой, третьей по счету коалицией. Ее сколотила Англия. Премьер Уильям Питт не жалел средств. В новую коалицию вошли Англия, Швеция, Россия, Австрия. Последним двум странам предстояло взять на себя дело разгрома Наполеона на суше. Англия ограничивалась денежным участием и морскими битвами. На море Британия решила вопрос в свою пользу. После битвы при Трафальгаре шансы Наполеона на высадку в Англии стали весьма призрачными, не говоря уже о каких-либо сильных позициях на море вообще. Но еще до битвы Наполеон, узнав о наступлении австрийцев и русских на суше, снял практически всю свою армию из знаменитого Булонского лагеря и быстро пошел навстречу врагам в Германию.

Наполеон шел необычно быстрыми переходами, обходя с севера расположение австрийских войск на Дунае, левым флангом которых была крепость Ульм. Австрийская армия Мака была прекрасно подготовлена и вооружена, и союзники очень рассчитывали на ее успех.

Французы двигались слаженно и быстро. Командовали корпусами маршалы Бернадотт, Даву, Сульт, Ланн, Ней, Мармон, Ожеро. Отдельным кавалерийским корпусом руководил Мюрат. Меньше чем за три недели громадная армия была переброшена от Ла-Манша на Дунай. Маршалы шли разными маршрутами, легко обеспечивая себе пропитание и не загромождая дорог, и в нужный момент все сошлись возле Ульма, где оказался запертым Мак.

Французское войско недаром получило название «Великая армия». Наполеон создал не просто большую армию, а армию подготовленную, дисциплинированную, возглавляемую прекрасными военачальниками.

Великая армия была разделена на семь корпусов, во главе которых были поставлены наиболее выдающиеся генералы, возведенные после коронации Наполеона в маршалы. В общей сложности в этих корпусах было 186 тысяч человек. В каждом из корпусов были и пехота, и кавалерия, и артиллерия. Главные же кавалерийские и артиллерийские массы не входили ни в один из корпусов, а были организованы в отдельные части и подчинялись непосредственно императору. Таким корпусом и командовал Мюрат. В его подчинении находилось 44 тысячи человек. Отдельно существовала и императорская гвардия. Это были семь тысяч отборных солдат; гвардия состояла из полков пеших гренадер и пеших егерей, из конных гренадер и конных егерей, из двух эскадронов конных жандармов, одного эскадрона мамелюков из Египта и «итальянского батальона».

Наполеон стремился давать высшие должности молодым военным. Телесные наказания в армии были отменены. Солдаты любили императора, и многие из них были готовы идти за ним в огонь и в воду.

Бонапарт окружил себя плеядой блестящих военачальников. Они понимали приказы Наполеона с полуслова, но умели развить его стратегические планы уже самостоятельно, отличались большой личной храбростью. Почти все они были налицо в 180 г. – и картограф-штабист Бертье, и рубака Лефевр, и рассудительный Бернадотт, и лихой кавалерист Мюрат, и холодный Даву, и храбрецы Ней и Ланн.

20 октября 180 г. армия Мака капитулировала. Не задерживаясь в Ульме, Наполеон и его маршалы двинулись правым берегом Дуная прямо на Вену. 13 ноября император въехал в Вену. Отныне все упования коалиционеров были связаны с русскими войсками. Наполеон же стремился ускорить развязку, поскольку со дня на день к коалиции должна была присоединиться Пруссия.

Практически сразу после взятия австрийской столицы французам удалось захватить большой мост, соединявший Вену с левым берегом Дуная. Причем сделано это было с изрядной долей издевательства. Мюрат, Ланн, Бертран и саперный полковник Дод, спрятав батальон гренадер в кустах, без прикрытия подошли к опешившим австрийцам, которые должны были взорвать мост при появлении неприятеля, и объявили, что заключено перемирие. Через несколько минут выскочили гренадеры и быстро захватили мост и все расставленные на нем пушки. Буквально сразу после захвата французская армия начала переправляться на левый берег реки и выступила навстречу русским.

Командующий русской армией М. И. Кутузов отлично понимал, что единственным спасением для его войск является поспешный отход от Кремса к Ольшанской позиции южнее Ольмюца. Русские войска насчитывали в это время 4 тысяч человек против почти 100 тысяч у Наполеона. После ряда арьергардных боев и маневрирования, потеряв 12 тысяч человек, Кутузов все же достиг Ольмюца, где уже находились императоры Александр и Франц. Из России были подтянуты подкрепления. Теперь под началом Кутузова сосредоточилось 7 тысяч человек. Австрийцев же было от 1 до 18 тысяч. Кутузов считал, что отступление надо продолжать, чтобы дать время пруссакам вступить в войну. Однако российский император настаивал на генеральном сражении. Он считал, что вступление в коалицию Пруссии – вопрос решенный. Его поддерживал молодой фаворит генерал-адъютант Петр Долгоруков.

Тем временем армия французов остановилась неподалеку от Ольмюца. Сам император расположился в Брюнне. Он, как и русский монарх, очень рассчитывал на решающее генеральное сражение. Наполеон знал, что прусский посол Гаугвиц уже везет ему ультиматум, сражение же могло разом завершить всю кампанию. Для того чтобы приблизить баталию, Бонапарт разыграл нерешительность и испуг. 16 ноября произошел авангардный бой у Вишау. В нем 6 русских эскадронов, поддержанные пехотой, лихо прогнали 8 французских. Подыгрывая наступательному порыву союзников, французский император отвел войска за деревню Аустерлиц и даже оставил господствующие над местностью Праценские высоты (плоскогорье между Гольдбахом и Литавой). Тем самым Наполеон фактически приглашал союзников атаковать его в поле.

Французский генерал-адъютант Савари был послан в союзнический штаб с предложением о перемирии. Александр отказал Наполеону в личном свидании и направил к нему Долгорукова. Тот вел себя надменно, а французский император опять-таки подыграл ему, изобразив крайнюю степень смущения. В лагере двух императоров было решено немедленно покончить с третьим.

* * *

20 ноября (2 декабря) 180 г. на холмистом пространстве вокруг Праценских высот, западнее деревни Аустерлиц, в 120 километрах к северу от Вены разыгралась грандиозная битва.

В сражении участвовало около 73 тысяч французов и около 86 тысяч солдат союзников. Армия французов была расположена перед Брюнном в углу, который образуют дороги, ведущие из этого города к Вене и Ольмюцу. На левом фланге, на Сантонской возвышенности, император поставил Ланна и конницу Мюрата лицом к союзным частям, которыми командовали Багратион и Лихтенштейн. В центре французского боевого порядка Сульт и Вандамм имели перед собой Праценское плоскогорье. На правом фланге маршал Даву стоял перед Сокольницким, Сачанским и Меницким прудами. Бернадотт был во второй линии, позади главного корпуса, предназначенного для атаки. Удино, Бессьер и Рапп с гвардией – в резерве, под непосредственным началом Наполеона.

Наполеон угадал, что русские и австрийцы будут стараться отрезать его от дороги к Вене и от Дуная, чтобы окружить и загнать к северу – в горы. Именно поэтому он как бы оставил без прикрытия и защиты эту часть своего расположения, отодвигая преднамеренно свой правый фланг. По замыслу Наполеона, русские должны были, стараясь разбить его на этом фланге, растянуть фронт и, сместив его в сторону своего основного удара, ослабить центр. Французский полководец намеревался ударить именно по центру и разрезать таким образом силы противника на две части.

Произошло все именно так, как предвидел Наполеон. Сражение при Аустерлице началось в 8 утра наступлением частей под командованием генерала Буксгевдена на правый фланг французов, которым командовал маршал Даву. Буксгевден во главе трех колонн спустился с Праценских высот в Гольдбахскую долину. Даву упорно оборонялся, но постепенно начал отступать, втягивая все большее число союзных частей в болотистую низину у деревень Сокольниц и Тельниц. Сместив сюда основные силы, союзная армия ослабила свой центр, где находились господствующие над местностью Праценские высоты. В конце концов под давлением императора Александра I Кутузов отдал приказ четвертой ударной колонне во главе с генералом Коловратом спускаться с этих высот.

Наполеон, дождавшись, когда возвышенность достаточно обнажится, двинул туда Сульта, который опрокинул своего визави – Коловрата – и отрезал его от Буксгевдена. В разрыв устремился корпус под командованием маршала Бернадотта, в гущу сражения в центре Наполеон бросил и мамелюков.

Разбив и прорвав центр, французы смогли обойти и окружить главные силы союзников, втянутые в бой против фланга Даву. В 14.00 императорская гвардия и гренадеры Удино получили приказ двигаться к деревне Тельниц, чтобы нанести окончательное поражение войскам Буксгевдена. Одновременно с этим кавалерия маршала Даву помчалась в атаку с запада.

Битва под Аустерлицем. Худ. Л.-Ф. Лежён

На левом фланге Ланн и Мюрат рядом стремительных атак помешали Багратиону и Лихтенштейну подняться на высоты. Овладев центром позиции союзников, Бернадотт обошел войска Багратиона, которому пришлось из-за угрозы окружения отходить к Ольмюцу. Багратион вывел свои войска из сражения в 16.30.

Кутузов отдал приказ Буксгевдену отходить, но тот продолжал со своими основными силами возиться около третьестепенного пункта, который удерживал небольшой французский отряд. В результате Даву и Удино взяли его в «мешок», и от полного и немедленного разгрома войска Буксгевдена спасли русские кавалергарды во главе с генералом Депрерадовичем. Понеся большие потери, кавалергарды задержали натиск французов, что позволило многим окруженным пробиться к своим. Бессьер и Рапп обрушились на кавалергардов и опрокинули их. «Заставим плакать петербургских дам!» – восклицали они.

Наполеон со своей гвардией вынудил бо́льшую часть отступающего фланга скучиться на замерзших прудах. Отход по льду теперь возглавил генерал Дохтуров, не поддавшийся общей панике. Он организовал оборону, несколько раз отражал неприятельские атаки, водил солдат в рукопашную. Бонапарт приказал стрелять ядрами по льду Сачана – лед треснул, и несколько тысяч солдат утонули в холодной воде.

Многие солдаты союзников сдались в плен. Едва избежал его раненый Кутузов. В плену мог очутиться и император Александр. В возникшей неразберихе он, покинутый свитой, какое-то время оставался на поле боя лишь с личным медиком и двумя казаками. Самодержец плакал, потеряв самообладание. В панике бежал двор императора Франца во главе с самим монархом.

При Аустерлице союзные войска потеряли 27 тысяч человек, из них русских – 21 тысячу, 158 орудий (133 русских), и 4 знамен (русских – 30). Потери французов составили около 12 тысяч человек убитыми.

Третья коалиция распалась. Гаугвиц, узнав о катастрофе, срочно изменил свое послание и вместо ультиматума принес Наполеону самые сердечные поздравления от имени прусского монарха. Австрийский император заключил с Наполеоном 26 декабря 180 г. Пресбургский мир, по которому уступил Франции значительную часть своих владений в Италии – Пьемонт, Геную, Парму и Пьяченцу. Австрия выплатила контрибуцию в размере 8 млн французских франков. Когда голландские газеты донесли до премьер-министра Англии и «спонсора» коалиции Питта весть о страшном поражении, тот слег и через несколько дней умер. Его надежды сохранить статус-кво в Европе рухнули. «Французское чудовище» – Бонапарт – стал самым влиятельным политиком на континенте и был готов расширять подчиненные ему территории. Русская армия спешно отводилась домой.

«Солдаты, – писал Наполеон в своем приказе на следующий день, – я вами доволен. В великий день Аустерлица вы оправдали надежды, которые я возлагал на вашу храбрость… Когда я приведу вас обратно во Францию, мой народ с ликованием встретит вас, и достаточно будет вам сказать: «Я участвовал в Аустерлицком сражении», чтобы услышать в ответ: “Вот храбрец!”»

Ватерлоо (1815 г.)

Последняя битва возвратившегося к власти Наполеона, в которой он потерпел окончательное поражение от войск коалиции – англичан и пруссаков. Битва при Ватерлоо, вероятно, могла быть выиграна Наполеоном в случае получения своевременной поддержки от маршала Груши.

Военная слава Наполеона началась со взятия Тулона. Свой Тулон стали искать многие молодые офицеры в последующих войнах. Но никому не приходило в голову искать свое Ватерлоо. Да и найти его могут, наверное, только самые выдающиеся крупные полководцы. Ведь значение слова «Ватерлоо» – крах. А крах бывает у великих, у остальных бывают лишь поражения.

* * *

27 февраля 1815 г. Наполеон бежал из места своего почетного заключения на острове Эльба и начал свое триумфальное возвращение во Францию. Народ приветствовал его как героя. Слишком велика была ненависть к Бурбонам. Даже ярые революционеры, которые были противниками императора, предложили ему свои услуги. Второй период правления Наполеона продолжался всего сто дней. Вряд ли император действительно мог долго удержаться во главе Франции. Для этого ему надо было бы разбить сильно превосходящие армии держав, бдительно следивших за тем, чтобы корсиканец вновь не возвысился над Европой или даже одной отдельно взятой страной. Но император попытался победить коалицию на поле боя, как он это неоднократно делал в прошлом. Европа замерла в ожидании. Ведь полководческий гений Наполеона был хорошо известен. У него было меньше сил, но вдруг…

Наполеон сразу по возвращении начал собирать новую армию. Многие маршалы и генералы вернулись на его сторону. Солдаты же были просто в восторге от императора, хотя и с подозрением относились к своим военачальникам-«предателям». Однако Бонапарт не решился расправиться с изменниками. Вероятно, у него не было особого выбора.

Так или иначе, императорская армия выступила во Фландрию, навстречу силам англичан, которыми руководил герцог Веллингтон, и пруссаков, во главе которых стоял «железный пруссак» Блюхер. Многочисленные австрийские и русские части находились гораздо дальше, и Наполеон рассчитывал разделаться с противником во Фландрии без их участия. В Париже был оставлен в качестве губернатора маршал Даву.

Из 198 тысяч, которыми располагал Наполеон 10 июня 1815 г., более трети было разбросано по стране. У императора для предстоящей кампании было 344 орудия и 128 тысяч человек – гвардия, пять армейских корпусов и резерв кавалерии.

После первоначальной растерянности и упадка духа правители стран коалиции проявили большую энергию для того, чтобы раз и навсегда покончить с Наполеоном. Составлялись огромные армии. Как и многие во Франции, монархи отождествляли Наполеона с революцией (хотя по духу и политическим убеждениям этот человек был крайне далек от революционных идей) и хотели сохранить старый порядок. К концу лета коалиция собиралась выставить уже более миллиона бойцов.

В начале июня Веллингтон с английской армией стоял в Брюсселе; Блюхер с пруссаками – разбросанно на реках Самбре и Маасе, между Шарлеруа и Льежем. Наполеон вторгся в Бельгию 14 июня. Мгновенно оценив недостатки расположения противника, император двинул свои войска в промежуток между частями Веллингтона и Блюхера, а затем всей массой бросился на пруссаков. Французы заняли Шарлеруа и с боем перешли реку Самбру. Но операция на правом фланге несколько замедлилась. На сторону пруссаков перебежал генерал-роялист Бурмон. (Правда, Блюхер отказался принять изменника.)

Веллингтон в битве при Ватерлоо. Худ. Р. Хиллинфорд

Наполеон велел маршалу Нею 1 июня занять селение Катр-Бра на Брюссельской дороге, чтобы сковать англичан, но тот действовал медленно и непоследовательно и опоздал это сделать. 16 июня состоялся большой бой с прусскими войсками при Линьи. Здесь Блюхер потерял около 20 тысяч человек, Наполеон – 11 тысяч. Сам прусский командующий был ранен. Во время сражения император ждал, что Ней ударит во фланг Блюхеру, что стало бы катастрофой для прусской армии и, скорее всего, вывело бы ее из участия в кампании. Но и здесь французский маршал сплоховал, по непонятным соображениям отправив 1-й корпус между Катр-Бра и Линьи, где никаких действий не происходило. Прусские войска были разбиты и отброшены, но не разгромлены.

17 июня французы отдыхали, дав, таким образом, и Блюхеру время привести свои войска в порядок. Около 12.00 Наполеон отделил от своей армии более чем тридцатитрехтысячный отряд под командованием маршала Груши и отправил его вдогонку прусской армии.

Тем временем часть французской кавалерии преследовала англичан, которые спешно отступали из-под Катр-Бра. Это преследование прекратил сильный летний ливень с грозой.

Наполеон соединился с Неем и двинулся на север по направлению к Брюсселю. А Веллингтон решил занять позицию на плато Мон-Сен-Жан в 22 километрах от Брюсселя, южнее деревушки Ватерлоо. Севернее этой деревни французский отряд отрезал ему отступление на бельгийскую столицу. Герцог решил укрепиться на плато. Позиция была довольно сильной, но Веллингтон отдавал себе отчет в том, что победа будет возможна, вероятнее всего, только при поддержке прусской армии. Известие от Блюхера с обещанием подойти к плато Веллингтон получил, но когда это произойдет, не знал. Наполеон подошел к английским позициям вечером 17-го.

* * *

У императора было около 72 тысяч, у Веллингтона – 70 тысяч человек. Утром 18 июня обе армии расположились друг против друга. Как и герцог, Наполеон также рассчитывал на подкрепления, которые приведет Груши[73]. Наполеон понимал, что при приходе обеих армий перевес будет не на его стороне, но, во-первых, он получил дезориентирующее донесение от своего маршала. Дело в том, что Блюхер демонстративно изобразил отход своих сил, отправив небольшой отряд дальше к востоку. Груши попался на эту удочку, двинул войска вдогонку за небольшим прусским отрядом и известил императора, что основные силы пруссаков отходят и лишь малые силы направляются на помощь англичанам. Все было как раз наоборот. Во-вторых, Наполеон полагал, что ему еще до подхода каких бы то ни было подкреплений удастся нанести поражение английскому войску.

На рассвете император не начал атаку. Генерал Дрюо сообщил, что не может развернуть артиллерию из-за мокрой почвы, да и кавалерии сырая земля – не союзник. Поэтому Наполеон удалился в ставку в Кайю и проспал там два часа. Затем он сделал смотр своим войскам. Эта церемония впечатлила и самих солдат, и Наполеона, и англичан. Воодушевление в войсках было сродни настроениям при Аустерлице. В полдвенадцатого Наполеон приказал начать сражение. Против левого крыла англичан был открыт огонь из 84 пушек, затем в наступление пошел командующий правым французским флангом Ней. Одновременно была начата атака на замок Угумон, расположенный на противоположном фланге. Здесь французы встретили ожесточеннейшее сопротивление.

Через некоторое время вдалеке на северо-востоке у Сен-Ламбер показался столбик пыли от движущихся войск. Император воодушевился, полагая, что на помощь ему движется Груши, но это был вовсе не Груши, а Блюхер. Когда это стало ясно, Наполеон тоже не слишком расстроился. Он считал, что Груши следует по пятам за пруссаками и ситуация все равно уравновесится. Но склонить чашу весов на свою сторону нужно было еще до подхода подкреплений, поэтому Бонапарт спешил.

Против приближающегося Блюхера были направлены отряды конницы для создания заслонов. На левое крыло и центр английской обороны были брошены четыре дивизии корпуса д’Эрлона. Генерал допустил промах, построив наступавших плотными колоннами с недостаточной шириной фронта и сделав их таким образом удобной мишенью для английских стрелков и пушек. Впрочем, и сам император не дал атаке необходимой и своевременной кавалерийской поддержки. Корпус д’Эрлона был сильно расстроен огнем английской обороны и действиями шотландской конницы. Французские кирасиры Мильо отбросили шотландцев, но левое крыло англичан не было сломлено. Тогда император переместил центр тяжести атаки на правое крыло и центр Веллингтона. В 15.30 ферма Ла-Хэ-Сэнт была взята левофланговой дивизией д’Эрлона, но эти части не могли развить успех. Тогда в атаку бросились конные эскадроны во главе с Неем.

Это была знаменитая кавалерийская атака. Маршал Ней под шквальным ружейным и артиллерийским огнем вверх по склону стремительно приблизился к линии английской обороны и взломал ее. Веллингтон сам считал, что это, вероятно, конец его армии. Но англичане выстроились в каре и не отступали. Вокруг квадратных построений англичан кружились французские всадники и доставали противников длинными пиками, но оставшиеся смыкали ряды. Дело в том, что Ней не обеспечил поддержку пехоты (хотя командовал не одной только конницей, а целым флангом), а потому не смог разбить плотные ряды английских пехотинцев. Но еще хуже было то, что маршал не позаботился оттащить или хотя бы испортить захваченные на английских позициях орудия. Поэтому, когда подтянулись английские подкрепления и отбросили Нея, вслед французам тут же полетели ядра, нанося кавалерии страшный ущерб.

Следующие атаки французов были в целом так же безуспешны. Постоянно не хватало подкреплений – пехотных и кавалерийских – для того, чтобы развить успех на каком-либо участке боя. В конце концов Наполеон лично повел в бой на Ла-Хэ-Сэнт гвардию. И в это время на правом фланге французов раздались выстрелы и крики. С 30 тысячами подошел Блюхер. Прусская кавалерия обрушилась на французскую гвардию, оказавшуюся меж двух огней. Сам «железный пруссак» с другой частью войск отрезал отступление отряду Наполеона.

В восемь часов вечера было еще довольно светло (стояли самые длинные дни в году), и Веллингтон приказал перейти в общее наступление. Гвардия, построившаяся в каре, медленно отступала, прокладывая себе дорогу сквозь ряды неприятеля. Английский полковник предложил храбрым французам сдаваться и получил в ответ ругательство. Здесь была произнесена знаменитая фраза «Гвардия умирает, но не сдается!». Практически все гвардейцы были уничтожены. На других участках французские войска, подвергшиеся атакам свежих прусских отрядов, постепенно рассеялись, спасаясь бегством. Всю ночь пруссаки преследовали неприятеля. «Железный герцог» и «железный пруссак» сердечно поздравили друг друга с победой.

При Ватерлоо французы потеряли 2 тысяч, англичане и пруссаки – 22 тысячи убитыми и ранеными. Французы, кроме того, потеряли практически всю артиллерию. Веллингтон, осматривая наутро поле битвы, сообщил в Лондон: «Ничто – кроме проигранного сражения – не может быть печальнее, чем сражение выигранное».

К границам Франции приближались сотни тысяч австрийцев и сотни тысяч русских. Собирать резервы у Наполеона не было ни времени, ни, как он полагал, смысла. В Париже горожане требовали продолжения борьбы, но император уже сдался. Он решил, что его дело окончено. 22 июня он вторично отрекся от престола, а 15 июля сдался в руки англичан. На этом, собственно, и заканчивается история великого Наполеона Бонапарта.

Сомма (1916 г.)

Крупная наступательная операция англо-французских войск, которая не привела к прорыву германской обороны. Англичане впервые применили танки.

«Последняя война на Земле» – так называли Первую мировую современники. Казалось, никогда больше люди не решатся на такую бессмысленную и беспощадную бойню. Каждая новая операция, не заканчивавшаяся ничем, кроме колоссальных потерь, только подтверждает эту мысль. Но нет! Человеческий гений, который разгадал тысячи загадок – от строения атома до законов движения планет, столь же настойчиво трудился над изобретением нового оружия – оружия, которое позволит убивать больше, «лучше», эффективнее, которое даст возможность продолжить войну. Одним из таких грозных изобретений стали танки – стальные чудовища. Впервые их увидели в деле участники сражения на Сомме.

* * *

Англичане и французы решили прорвать оборону германской армии в районе р. Соммы на сплошном широком фронте. Подготовка к наступлению развернулась с весны 1916 г. Был создан оперативный плацдарм для наступления, оборудованный множеством укрытий и убежищ для войск, густой сетью железных и шоссейных дорог, многочисленными аэродромами, артиллерийскими позициями, складами, госпиталями и т. п.

На межсоюзнических конференциях членов Антанты был одобрен стратегический план на 1916 г. В рамках этого плана предполагалось начать, в частности, наступление англо-французских войск в районе р. Соммы в Северной Франции. Если немцы под Верденом применили тактику прорыва большими силами на узком участке фронта при предварительном мощном артиллерийском огне, то союзники предполагали наступать широким фронтом. Но здесь также предусматривался плотный артиллерийский огонь, после которого в наступление идет пехота. Наступление должны были вести три французские и две английские армии на фронте шириной в 70 км. Для обеспечения операции предусматривалось использовать едва ли не половину всей имеющейся на Западном фронте у союзников авиации и артиллерии. Боевые качества английских частей вызывали вполне обоснованный скептицизм командования, поэтому основная задача возлагалась на французов. Они должны были атаковать полосу в 4 км в направлении Перронн, Сен-Кантер, Лаон и опрокинуть группировку противника в районе Нуайона и р. Эны. Англичанам же поручалось нанести удар на Бапом, Камбре, Валансьен и разгромить германские войска в районе Арраса и р. Лис.

Таким образом, союзные войска должны были наступать в расходящихся направлениях: французы – на восток, а англичане – на север. Определенные проблемы перед атакующими ставила сама местность, покрытая холмами, оврагами и лесами. Да и река с ее болотистыми берегами ограничивала движение войск. Но французы рассчитывали, что численное превосходство в силах и средствах компенсирует географические проблемы.

Однако германцы предупредили наступление Антанты своим наступлением на Верден. Там они сковали значительное число французов (бо́льшая часть дивизий последних была занята в обороне Верденского выступа). Поэтому первоначальный план операции был пересмотрен. Теперь основная задача возлагалась на британских солдат. Количество французских дивизий уменьшалось на 25, а участок их прорыва сокращался до 15 км. Главный удар должна была нанести английская 4-я экспедиционная армия генерала Роулинсона. Ей приказывалось прорвать фронт противника на участке в 2 км и, наступая в направлении Бапом-Валансьен, разгромить германские 4-ю и 6-ю армии. С запада ее должна была поддержать английская 3-я армия генерала Алленби. Французская 6-я армия генерала Файоля прорывала оборону противника по обе стороны р. Соммы и содействовала успеху 4-й армии англичан с востока.

Сомма. Британские солдаты в окопе

Союзники полагали, что с помощью методичных последовательных атак рубежей неприятеля по схеме – сначала артиллерийский обстрел, затем взятие позиции пехотой – через некоторое время войска выйдут на оперативный простор. Затем в сражение должны были вводиться кавалерийские дивизии, а также, для разгрома германцев в районе Нуайона, французская 10-я армия генерала Мишле. При этом разрабатывался строгий график наступления для всех частей с остановками на «рубежах выравнивания» для того, чтобы ни одна из дивизий не вырывалась вперед.

4-я английская и 6-я французская армии к началу операции имели в своем составе 32 пехотных и 6 кавалерийских дивизий, 2189 орудий, 1160 минометов и 350 самолетов. Участок прорыва устанавливался в 40 км.

Фронт, который собирались прорывать союзники, занимала 2-я армия генерала фон Бюлова. Оборона германских войск в районе Соммы состояла из трех основных и одной промежуточной позиций, оборудованных железобетонными укрытиями и блиндажами. Первая позиция прикрывалась с фронта двумя полосами проволочных заграждений. Внутри позиции силы и средства группировались не линейно, а сосредоточивались в опорных пунктах, приспособленных к круговой обороне. Общая глубина обороны достигала 7–8 км.

Всего в полосе наступления англичан и французов к началу операции находилось восемь германских дивизий, 672 орудия, 300 минометов и 114 самолетов.

Соотношение сил по пехоте было порядка 4:1, по артиллерии и по авиации – приблизительно 3:1 в пользу англичан и французов.

Свое наступление союзники проводили, практически не скрываясь, в течение пяти месяцев с большим размахом. В полосе наступления от тыла к фронту было проложено до 250 км нормальных и 500 км узкоколейных железных дорог, оборудовано 6 аэродромов, сооружено 150 бетонированных площадок для артиллерии особой мощности, построена водопроводная сеть, развернуто 13 эвакогоспиталей. Французы заготовили до 6 млн 75-мм снарядов и 2 млн снарядов для тяжелой артиллерии. Общие запасы снарядов для траншейных мортир составили 400 тысяч. Будущие участники наступления проходили специальное обучение в военных лагерях, отрабатывалось взаимодействие частей, велась определенная психологическая подготовка.

Германское командование в лице Фалькенхайна считало, что англичане не смогут наступать достаточно эффективно, а французы истощены Верденом и не примут активного участия в ожидавшейся операции.

* * *

Артиллерийская подготовка началась 24 июня и продолжалась 7 дней. Только французская артиллерия израсходовала за это время 2,5 млн снарядов. На погонный метр фронта приходилось почти по тонне металла. Нейтральная полоса превратилась в дымящуюся, развороченную массу, более всего напоминающую остывающую вулканическую лаву. 1 июля через нее с криками и стрельбой хлынули тысячи французских и английских солдат. Немецкие позиции молчали. Казалось, они раздавлены семидневной артиллерийской подготовкой. В действительности же было не так. Немцы выбирались из блиндажей и спешно выкатывали орудия и пулеметы. Вскоре они встретили наступающих ответным огнем. Пехота союзников, построенная в густые цепи, при поддержке огневого вала овладела первой позицией германской обороны.

При этом успех атаки союзников южнее и севернее Соммы оказался не одинаков. Английская армия лишь двумя корпусами правого фланга вклинилась в германскую оборону и заняли ее первую позицию. Атака остальных трех ее корпусов и одного корпуса 3-й армии была отражена с огромными потерями для наступающих, поскольку она не была внезапной и велась в плотных боевых порядках. 2 июля английский главнокомандующий генерал Хейг внес коррективы в план наступления, ограничив его фронт тремя корпусами. Два остальных корпуса были переподчинены штабу резервной армии генерала Гафа и получили оборонительные задачи.

У французов успех был более значительным. Южнее Соммы за два дня боев они взяли две укрепленные позиции и ряд населенных пунктов. Севернее Соммы, на стыке с англичанами, 20-й корпус французов за два часа захватил первую позицию, но затем прекратил наступление, чтобы не опережать Роулинсона. 4– июля армия фон Бюлова получила еще пять свежих дивизий, которые организовали новый рубеж обороны. Наступление притормозилось.

Еще через три дня состав германской 2-й армии вырос еще на 11 дивизий и 42 батареи. Превосходство союзников в силах сократилось в два раза. Опять началась затяжная война «на измор». Французы и англичане предприняли ряд атак в разных местах, чтобы углубиться в германскую оборону, но немцы серией контратак сделали эти попытки бесплодными. 19 июля их 2-я армия была разделена на две – 1-ю, севернее Соммы, под командованием фон Бюлова, и 2-ю, на южном берегу реки под командованием Гальвица. За два месяца боев англичане потеряли около 200 тысяч, французы – более 80 тысяч, а германцы – более 200 тысяч человек. Больший, чем на Сомме, успех был достигнут, во многом благодаря данной операции, под Верденом, где германцы вынуждены были отдать инициативу противнику и перебрасывать войска в район своей обороны на Сомме. Фалькенхайн был снят со своего поста и заменен Гинденбургом.

В сентябре-октябре операция на Сомме приобрела еще больший размах. Англичане ввели в бой резервную армию Гафа, французы – 10-ю армию генерала Мишле. Кроме того, английские войска впервые двинули в наступление танки. 3 сентября союзники предприняли объединенную атаку силами четырех армий для захвата высот между реками Соммой и Анкром. К этому времени германцы нарастили оборону в глубину и довели свою группировку до 40 дивизий. На поле боя появилась их 6-я армия. Новую группу армий возглавил кронпринц Баварский Рупрехт.

Серия атак принесла успех англичанам и французам. К 12 сентября они достигли третьей позиции германцев, а в полосе французской 6-й армии прорвали ее. Но силы французов на данный момент иссякли, и 13 сентября немцы закрыли брешь.

Танковая атака была проведена англичанами 1 сентября. В это время английские заводы только начинали выпускать танки. Их было немного. Позже немцы писали, что если бы англичане под Соммой располагали 1000 танков, они прорвали бы немецкую оборону. Но в распоряжении английского командования находилось только 49 машин. Первые танки обладали весьма низкими тактико-техническими данными: запас хода около 24 км, максимальная скорость – 6 км в час, вооружение – пулеметы. Несмотря на это, был отдан приказ 1 сентября ввести их в бой.

За сутки до атаки началось сосредоточение танков на исходных позициях. Шли дожди. Дороги размокли, и танки вязли в грязи. Переброска на исходные позиции происходила ночью, и экипажи, не видя дорог, ощупью вели свои машины. На исходных позициях собрались 32 танка, остальные завязли в грязи или остановились из-за порчи механизмов.

Атака должна была начаться в.30 утра 1 сентября. Люди не спали целые сутки. Кроме того, они были плохо ориентированы в задачах, которые им скоро придется решать. Вероятно, в целях дезориентации противника за минут до атаки приказ был изменен, и танкам были поставлены новые задачи. Они должны были поддерживать пехоту и расчищать ей путь от неприятельских огневых точек.

В предрассветных сумерках, покачиваясь и гремя гусеницами, танки снялись с рубежей. Утренний туман скрывал их от глаз противника. Незамеченные, они подошли к немецким позициям. Прежде чем немцы очнулись, невиданные чудовища навалились на их окопы. Ревя моторами, окутанные огнем и дымом, разрывая колючую проволоку и обрушивая блиндажи, танки медленно поползли вперед, неся смятение и ужас. Немцев охватила паника. Они бросились бежать, некоторые падали, зарывались в воронки, поднимали руки.

«Огромные чудища приближались к нам, – рассказывал очевидец, – гремя, прихрамывая и качаясь. Кто-то в первой линии окопов крикнул, что явился дьявол, – и это слово разнеслось по окопам с огромной скоростью». Бой продолжался до 10 часов утра. Несмотря на малое количество танков, их несовершенство, тяжелую, изрытую воронками местность и плохое взаимодействие с пехотой, продвижение англичан в этот день за 5 часов боя составило км по фронту и 5 км в глубину с «экономией» в потерях в 20 раз против обычного. В Лондон была отправлена телеграмма: командующий просил срочно заказать еще 1000 танков. Из 32 машин, начавших атаку, только 18 приняли непосредственное участие в бою: застряли в болоте, у 9 испортились механизмы. Опыт показал, что танки не вездеходны. Болота, дожди и грязь на Сомме мешали применению новых боевых машин. В случае отрыва от пехоты тихоходные танки легко делались добычей немецкой артиллерии. «Танки – это нелепая фантазия и шарлатанство, – писала одна немецкая газета того времени. – Машины-чудовища только на короткое время поражают солдат, но вскоре здоровая душа доброго немца успокаивается, и он с легкостью борется с глупой машиной». Однако другие немцы откровенно признались, что «глупая машина» в то время наводила панический страх на немецкую армию. Недаром этот период они называли периодом «танкового ужаса». Сражение на Сомме показало всему миру, что родилось новое грозное оружие современной войны.

В результате боев 25–27 октября солдаты Антанты овладели господствовавшими над местностью высотами между Соммой и Анкром, но окончательно прорвать оборону германцев так и не удалось. В октябре последовал еще ряд локальных атак, а 18 ноября из-за истощения ресурсов и плохой погоды (низменная местность в районе Соммы превратилась в сплошное болото) боевые действия были прекращены.

Таким образом, операция на Сомме продолжалась четыре с половиной месяца. С обеих сторон в ней участвовало 150 дивизий, около 10 тысяч орудий, тысяча самолетов. Прорвать позиционную оборону на сплошном широком участке путем методического прогрызания не удалось. Обороняющаяся сторона наращивала силу сопротивления и глубину обороны быстрее, чем ее преодолевали «методически» наступавшие войска. Союзники лишь оттеснили германскую оборону на фронте в 35 км и в глубину до 10 км. Была отвоевана территория в 240 кв. км. Французы потеряли 341 тысячу, англичане – 453 тысячи, германцы – 538 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными.

В кампании 1916 г. ни одна страна не смогла выполнить свои стратегические планы и достигнуть решающих успехов. Однако итоги кампании в целом были более благоприятными для стран Антанты. Германская армия утратила стратегическую инициативу, какой она владела с начала войны, и перешла к обороне. Все более отчетливо проявлялось превосходство военно-экономического потенциала Антанты. В проведенных операциях обе стороны понесли тяжелые потери, но Германии восполнить их было значительно труднее.

Перл-Харбор (1941 г.)

Японцы атаковали с воздуха базу ВМФ США на Гавайях, американский флот понес катастрофические потери.

Трагедию 11 сентября 2001 г. часто сравнивают с событиями декабря 1941 г. Перл-Харбор и террористическая атака на башни Торгового центра потрясли все американское общество. До такой степени, что Перл-Харбором стали зачастую называть любую значительную катастрофу. Расчетливая, уверенная в себе Америка получила удар, от которого было не просто очнуться. Сам президент публично извинялся перед своими соотечественниками.

* * *

Нападение Японии на Соединенные штаты вовсе не было такой уж неожиданностью. Начиная с 1930-х годов противоречия США и Японии на Тихом океане беспрерывно обострялись. В начавшейся Второй мировой войне Япония симпатизировала Германии и Италии, а США столь же открыто – Англии, Франции и России. Уже задолго до японской атаки разведчики, дипломаты, военные предупреждали правительство США о том, что удар может быть нанесен по военно-морской базе США на Гавайях – Перл-Харбору. Перехватывались и радиограммы, которыми обменивались японцы. Однако президент и правительство не предприняли всех необходимых шагов для того, чтобы предотвратить трагедию. Более того, 14 октября 1941 г. командирам кораблей, находящимся в районе Гавайских островов, был передан приказ: «Никакая ответственная иностранная держава не будет провоцировать войну нападением на наш флот или базу…» Таким образом, командование Тихоокеанским флотом, не говоря уже об офицерах и матросах, несущих службу на Перл-Харборе, скептически относилось к возможности атаки, тем более – с воздуха.

В то время очень немногие офицеры считали авиацию той мощной разрушительной силой, какой она проявила себя впоследствии. Большинство офицеров еще придерживалось мнения, что доминирующим фактором в войне на море является линейный корабль. Адмиралы – сторонники линейных кораблей – сомневались в том, что самолеты могут нанести какие-либо серьезные повреждения при противодействии мощного зенитного огня. Они признавали, что морская авиация является ценным помощником флота, но считали основным ее назначением ведение разведки и наблюдение. Поэтому командующий Военно-морским флотом США на Тихом океане адмирал Киммель если и готовился к японской атаке, то только к подводной.

Когда английские палубные самолеты в ноябре 1940 г. атаковали итальянский флот, стоявший на якоре в Таранто, заново был изучен вопрос о проходимости сбрасываемых самолетами торпед в мелких водах Перл-Харбора. Начальник морских операций адмирал Старк писал адмиралу Киммелю: «Можно считать, что относительно малая глубина воды в Перл-Харборе ограничивает необходимость применения там противоторпедных сетей. Для успешного сбрасывания торпед с самолетов нужна глубина минимум 7 футов, а желательная глубина 150 футов». Глубина же воды в Перл-Харборе достигала лишь 30 футов, не считая 45-футовых фарватеров.

Поздно вечером 6 декабря, приблизительно за 12 часов до нападения на Перл-Харбор, американскими спецслужбами было перехвачено и расшифровано приказание японскому послу в США прекратить переговоры и вручить США ноту об этом в 13.00 по вашингтонскому времени. Американцы уже знали, что одна из вероятных целей атаки – Перл-Харбор. Выбор времени имел очень большое значение, так как это было сразу же после наступления рассвета в Гонолулу, и служил несомненным указанием на то, что военные действия должны начаться именно в указанный час.

Перехватив это послание, американское командование в Вашингтоне не приняло мер немедленно – не отправило специального предупреждения командующим сухопутными и морскими силами на Гавайях. На следующее утро, в воскресенье, около 11.00 по вашингтонскому времени начальник штаба сухопутных войск генерал Маршалл пытался послать такое предупреждение на Гавайи, но отправил его обычным гражданским телеграфом (хотя в его распоряжении был мощный радиотелефон), и оно было получено в Перл-Харборе спустя много времени после нападения японцев.

Тем временем на Гавайях флот занимался своими повседневными делами. Армейская авиация, чтобы облегчить охра¬ну от диверсий, сосредоточила свои самолеты, установив их аккуратными рядами, на определенных участках, доступ на которые был запрещен. Кораблям и подразделениям флота не было послано никакого специального предупреждения об опасности. Как обычно, личному составу было разрешено увольнение на берег. Значительная часть флота – линейные корабли, крейсера и эскадренные миноносцы – стояла на якоре в переполненной гавани Перл-Харбор. К 7 декабря на базе находилось 93 корабля и вспомогательных судна. Среди них 8 линейных кораблей, 8 крейсеров, 29 эсминцев, 5 подводных лодок, 9 минных заградителей и 10 тральщиков Военно-морских сил США. Военно-воздушные силы насчитывали 394 самолета, ПВО обеспечивалась 294 зенитными орудиями. Гарнизон базы насчитывал 42 959 человек.

Боевой готовности объявлено не было. Воздушную разведку на случай возможного подхода японских авианосцев не выслали. Командующий флотом считал, что доминирующим фактором в войне являются линейные корабли, и мало интересовался ударной силой самолетов.

* * *

Тем временем японцы активно готовили свою акцию. Уже в январе 1941 г. адмирал Ямамото предложил нанести сокрушительный удар с воздуха по силам ВМФ США на Гавайях, который бы решил исход войны в пользу Японии за один день. Общее командование операцией, которая была названа «Операцией Z», было возложено на Ямамото. Самолеты было решено доставить к месту атаки на авианосцах 1-го японского флота, которые вошли в состав небольшого, но маневренного соединения.

В состав японского авианосного соединения, которым командовал вице-адмирал Нагумо, входило шесть авианосцев: «Акаги», «Кага», «Сорю», «Дзуйкаку», «Хирю» и «Секаку»; линейные корабли «Хией» и «Кирисима», тяжелые крейсеры «Тоне» и «Тикума», легкий крейсер «Абукума» и девять эскадренных миноносцев. Авиационная группа соединения составляла 353 самолета.

Японцы снабдили свои торпеды специальными стабилизаторами глубины, с тем чтобы при сбрасывании торпеды не уходили слишком глубоко. Японские истребители должны были уничтожать американские самолеты на земле и в воздухе и не давать им возможности контратаковать.

Для подхода к Перл-Харбору японское оперативное соединение выбрало северный путь, проходящий между о. Мидуэй и Алеутскими островами. Эскадра вышла из бухты Хитокаппу на Курильских островах 26 ноября. Пока она совершала переход, японские радиостанции вели передачи, имевшие целью создать впечатление, что японский авианосный флот еще находится в отечественных водах. В ночь на 7 декабря 2 японских эсминца в демонстративных целях обстреляли о. Мидуэй, чтобы привлечь внимание американцев к этому объекту.

Соединение Нагумо прибыло в пункт выпуска самолетов, в 200 милях к северу от о. Оаху, в намеченное планом время – утром 7 декабря. 183 самолета первой ударной группы поднялись в воздух в 6.00. Здесь были 49 штурмовиков-бомбардировщиков типа «97», каждый из которых нес 800-килограммовую бронебойную бомбу, 40 штурмовиков-торпедоносцев с подвешенной под фюзеляжем торпедой, 51 пикирующий бомбардировщик типа «99» с 250-килограммовой бомбой каждый. Силы прикрытия состояли из трех групп истребителей. Вторая группа самолетов вылетела в 7.15. Во второй волне было 4 штурмовика-бомбардировщика типа «97», 80 пикирующих бомбардировщиков типа «99» и 36 истребителей, которые прикрывали действия бомбардировщиков.

Самолеты шли на высоте 10 000 футов над сплошными облаками. Когда они подходили к американской базе, облака слегка отклонились к востоку. Японские летчики увидели остров только в тот момент, когда находились прямо над ним. Ведущий первой группы, подходившей к Перл-Харбору с запада и юга, Мицуо Футида решил, что это, должно быть, «рука Господа» развела облака прямо над целью. Его глазам предстало «чудесное, прямо-таки невероятное зрелище»: семь крупных кораблей – семь стоявших на якоре линкоров. В 7.53 утра по радио прозвучал крик Футиды: «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тигр! Тигр!») Это был пароль для передачи японскому флоту информации о том, что Тихоокеанский флот США застигнут врасплох.

* * *

7 декабря 1941 г. было воскресенье, и флот находился «дома», за исключением авианосцев, некоторых крейсеров и сопровождавших их эскадренных миноносцев. Были установлены обычные при пребывании в базе вахты. Бо́льшая часть боеприпасов оставалась внизу, в артиллерийских погребах. Как всегда по воскресеньям, сигнал побудки был дан поздно. На ряде кораблей шла подготовка к воскресной утренней проверке, и некоторые предусмотрительные матросы открывали для более удобного доступа водонепроницаемые двери и люки. Командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Хасбенд Е. Киммель поднялся около семи часов. У него была назначена партия в гольф с командующим сухопутными войсками США на Тихом океане генерал-лейтенантом Уолтером К. Шортом. Однако не успел адмирал одеться и позавтракать, как поступило сообщение, что у входа в бухту сторожевой эсминец обнаружил и потопил подлодку противника. В то же самое время солдат-оператор на подвижной радиолокационной станции на северном побережье острова тревожно следил за экраном локатора, отметки на котором показывали, что к Оаху быстро приближаются более 50 самолетов.

Сигнал подъема флага был дан, как обычно, в 7.55. В этот момент высоко над о. Форд, расположенном в центре Перл-Харбора, появились самолеты. Спустя несколько секунд с различных направлений неожиданно появились другие самолеты. К своему удивлению, американцы увидели на них эмблему – восходящее солнце. Уже через минуту самолеты начали сбрасывать бомбы и торпеды на стоявшие на якоре у причалов и бочек тяжелые корабли. Девять самолетов пикировали на базу гидроавиации на о. Форд, сосредоточив свою атаку на самолетах, в то время как другие самолеты направили все свое внимание на корабли.

В это же время истребители атаковали авиабазу корпуса морской пехоты в Эва, в двух милях к юго-западу от о. Форд. Они стремительно носились во всех направлениях, пока все самолеты корпуса морской пехоты не были подожжены или разбиты, а затем обратили свои пулеметы против вспомогательных и ремонтируемых самолетов и против личного состава морской пехоты.

Перл-Харбор. Линкор «Аризона» горит после взрыва, вызванного попаданием японской бомбы

Еще одна группа атаковала базу гидроавиации на Канэохэ, расположенную с другой стороны о. Оаху. Атаковавшие Канэохэ самолеты шли на малой высоте и расстреливали из пулеметов стоявшие на якоре гидросамолеты. Следом подошла эскадрилья легких бомбардировщиков и начала бомбардировку и обстрел аэродрома и окружающих его зданий. По всему берегу горели самолеты и ангары. Как база, с которой гидросамолеты могли бы производить разведку или контратаки, Канэохэ была полностью выведена из строя.

Тем временем другие японские самолеты атаковали армейские объекты на аэродроме Хикам, рядом с Перл-Харбором, и на аэродроме Уилер, в центре острова. Практически в течение первых же нескольких минут была уничтожена вся армейская авиация в районе Гавайских островов.

Пока аэродромы подвергались бомбардировке и обстрелу, 50 бомбардировщиков, 40 торпедоносцев и 81 пикирующий бомбардировщик атаковали корабли Тихоокеанского флота, стоявшие на якоре в Перл-Харборе.

Семь линейных кораблей в два ряда стояли на якоре у причалов о. Форд. Восьмой линейный корабль «Пенсильвания» стоял в сухом доке на противоположной стороне фарватера. С другой стороны о. Форд стоял бывший линейный корабль «Юта». (Теперь это судно выполняло роль корабля – цели на учениях.) Около него стояли крейсер «Ралех» и гидроавиатранспорт «Куртисс». В различных местах гавани находились крейсера, эскадренные миноносцы, подводные лодки, 1 госпитальное судно, а также транспорты, плавучие мастерские, буксиры и канонерки. Пять линейных кораблей стояли попарно: «Оклахома» была пришвартована к борту «Мэриленда», «Западная Виргиния» – к борту «Теннеси» и плавучая мастерская «Вестал» – к борту «Аризоны». «Калифорния» стояла на якоре одна около нефтяной пристани, «Невада» – также одна, за кормой «Аризоны».

Все стоявшие снаружи линейные корабли при первой атаке получили удары одной или нескольких торпед. Пикирующие бомбардировщики, атаковавшие одновременно с торпедоносцами, засыпали тяжелые корабли дождем бомб, и одна из них попала в дымовую трубу «Аризоны». Котлы ее носовой группы, а затем и артиллерийский погреб взлетели в воздух. Топливо, выброшенное из нефтяных цистерн, воспламенилось, и вода вокруг корабля покрылась языками пламени, создавшими опасность для стоявшего рядом «Теннеси». От горевших кораблей к небу поднялись столбы густого черного дыма. События развивались стремительно. В несколько мгновений мирная гавайская картина превратилась в огненный кошмар. Очевидцы рассказывали, что адмирал Киммель выглядел «совершенно ошеломленным», его лицо было «белым, как надетый на нем мундир». В полнейшем изумлении он и другие американцы наблюдали, как линкор «Аризона» приподнялся из воды и затем скрылся под ее поверхностью.

Четыре торпеды и две большие бомбы попали в «Западную Виргинию». Корабль стал оседать кормой, и от носовой нефтяной цистерны начал распространяться пожар. В «Калифорнию» попали две торпеды, после чего корабль почти сразу же дал крен и стал оседать. По всему кораблю начали вспыхивать пожары. Линкор оставался на плаву в течение трех дней, но продолжал принимать воду, пока не опустился на дно, и над водой осталась только одна надстройка.

На «Оклахоме» не было времени задраить все открытые двери и люки или герметизировать поврежденные отсеки. В самом начале атаки корабль получил четыре попадания торпед в левый борт и сразу же начал крениться в эту сторону. Он медленно перевернулся набок, и на поверхности остались только правый борт и часть киля и гребного вала. Большинство личного состава оказалось в ловушке внутри корабля. Когда спустя несколько месяцев корабль был поднят, в нем оказалось около 400 трупов.

«Пенсильвания» с эскадренными миноносцами «Кассин» и «Даунс» находилась в доке. В оба эскадренных миноносца попали бомбы, которые вызвали детонацию боезапаса в артиллерийских погребах и сильнейшие нефтяные пожары, но в конце концов пожары удалось потушить, затопив док. «Кассин» и «Даунс» столкнулись, при этом первый из них превратился в груду металла. «Пенсильвания», «Мэриленд» и «Теннеси», хотя и были сильно повреждены бомба ми, остались на плаву и вскоре после атаки смогли своим ходом отправиться к Тихоокеанскому побережью Америки.

Единственным линейным кораблем, который попытался дать ход во время атаки, была «Невада». Корабль начал двигаться к выходу из гавани. При этом медленно двигавшийся линейный корабль вел сильнейший зенитный огонь, в то время как в нескольких метрах от него со всех сторон в воде разрывались бомбы. Корабль получил шесть попаданий бомб, в результате которых принял большое количество воды. Повреждения заставили его приткнуться около дока, в котором стояла «Пенсильвания», и он постепенно осел, приняв воду через зияющие пробоины в борту.

Кроме самолетов в нападении принимали участие от 10 до 12 японских эскадренных подводных лодок. Пять из них несли на палубе подводные лодки-малютки, обслуживаемые командой в составе двух человек. Некоторые из подводных лодок были высланы раньше японского авианосного соединения для наблюдения, другие вышли прямо из Японии к Гавайским островам. Предполагалось, что они смогут принести оперативному соединению определенную пользу и сами смогут успешно проводить торпедные атаки. Американские силы потопили в гавани одну подводную лодку-малютку. Другая была потоплена недалеко от входа в гавань. Третья села на мель. Судьба остальных двух лодок неизвестна.

Что касается больших подводных лодок, то одна из них погибла, но время и место гибели неизвестны. Другая была повреждена глубинными бомбами около входа в Перл-Харбор, но все же вернулась в базу. Остальные лодки до начала января действовали в непосредственной близости от Гавайев, а затем пошли к западному побережью США.

Американские корабли в Перл-Харборе понесли огромные потери. Из восьми находившихся там линейных кораблей четыре затонули – «Калифорния», «Западная Виргиния», «Аризона» и «Оклахома». «Невада» села на мель, имея тяжелые повреждения. «Мэриленд», «Пенсильвания» и «Теннеси» были повреждены, хотя и менее серьезно. Крейсера «Хелена», «Гонолулу» и «Ралех» и эскадренные миноносцы «Шоу», «Кассин» и «Даунс» также имели повреждения. Из вспомогательных судов затонули и перевернулись минный заградитель «Оглала» и бывший линейный корабль «Юта»; плавучая мастерская «Вестал» и гидроавиатранспорт «Куртисс» получили повреждения. Линейный флот, который столь многие люди считали главной опорой американского военно-морского могущества, менее чем за час был выведен из строя на многие месяцы. Соотношение боевой мощи крупных кораблей американского и японского флотов изменилось в пользу Японии.

Японцам, однако, не удалось нанести урон авианосцам. Все 4 американских авианосца отсутствовали в Перл-Харборе: 3 из них вышли в море, один ремонтировался в Калифорнии. Не уничтожили японцы и американские запасы нефти на Гавайях, которые фактически равнялись всем японским запасам.

Американский авианосец «Энтерпрайз», находившийся во время рейда в 200 милях к западу от о. Оаху, как обычно, выслал на рассвете восемь бомбардировщиков-разведчиков, которые должны были произвести разведку на пути следования авианосца и затем сесть на аэродроме Эва на о. Оаху. Когда самолеты подходили к острову, они заметили разрывы зенитных снарядов и неожиданно для себя наткнулись на японские самолеты. В бою с японскими истребителями было сбито пять самолетов с «Энтерпрайз» – одни японскими самолетами, другие – огнем своих же зенитных орудий. «Энтерпрайз» оставался в море до следующего дня, проводя бесплодные поиски вражеского флота.

Авианосцу «Лексингтон» было приказано перехватить уходящую японскую эскадру, но из-за неверно указанного направления ее движения рейд авианосца не увенчался успехом. 23 декабря соединение Нагумо, выполнившее свою задачу, прибыло на якорную стоянку у о. Хасира.

Атака Перл-Харбора была закончена вскоре после 9.20. Потери американского военно-морского флота и корпуса морской пехоты составили 283 человек, из них 2086 офицеров и рядовых было убито или смертельно ранено. Потери армии составили 600 человек. Кроме повреждения кораблей и ангаров было уничтожено 92 самолета военно-морского флота и 31 самолет поврежден, а армия потеряла 96 самолетов. Японцы же потеряли только 29 самолетов, одну эскадренную подводную лодку и пять подводных лодок-малюток.

На следующий день после атаки президент Франклин Д. Рузвельт в своем обращении к Конгрессу и народу США сказал, что 7 декабря 1941 г. останется для американцев «днем позора». Адмирал Киммель был отстранен от командования, так же как и генерал Шорт. США объявили войну Японии, а вскоре вступили в войну и с ее европейскими союзниками.

Эль-Аламейн (1942 г.)

Британские войска нанесли поражение немецко-итальянской армии в северном Египте, чем внесли перелом в ход войны в Северной Африке. Инициатива перешла в руки союзников. На Западе сражение при Эль-Аламейне считается переломным моментом во всей Второй мировой войне.

Американский или английский школьник может не знать, что такое Сталинград и Курск, но Эль-Аламейн он знает обязательно. В Англии свято уверены, что именно здесь произошла битва, которая ознаменовала собой перелом во Второй мировой войне. Нам трудно с этим согласиться (хотя бы сравнивая численность армий на Волге и в Северной Африке). Впрочем, для западных союзников Советского Союза первая крупная победа над Германией за три года мировой войны была, действительно, очень важна.

* * *

Добившись успехов в Северной Африке в 1941 г., германо-итальянское командование стремилось осуществить свои стратегические планы: разгромить британские войска, войти в Египет, захватить Александрию, Каир и Суэцкий канал и тем самым овладеть всей Северной Африкой.

Английское руководство перебрасывало в Африку значительные силы: только британская 8-я армия генерала Ритчи насчитывала до 130 тысяч человек. Группировка же генерал-фельдмаршала Э. Роммеля, хотя по численному составу и не уступала противнику, отставала в техническом обеспечении. Главные немецкие силы были прикованы к Восточному фронту. Однако Роммель стал просто легендарной фигурой, сумев и с такими силами более чем успешно действовать против британцев. За это генерал-фельдмаршал получил прозвище Лис пустыни. До сих пор Роммеля приводят в пример как самого талантливого полководца Третьего рейха.

Германо-итальянское командование предприняло наступательную операцию «Тезей», конечной целью которой было овладение Тобруком и выход на египетскую границу. После кровопролитных боев 21 июня 1942 г. Тобрук был взят. Пройдя за время наступления около 600 км, немецко-итальянские войска захватили большие трофеи и нанесли значительный урон британской армии.

Англичане закрепились на заранее подготовленных рубежах у Эль-Аламейна – населенного пункта на севере Египта, в 104 км западнее Александрии. Роммель же готовился к проведению операции «Аида». Положение 8-й армии у Эль-Аламейна было настолько тяжелым, что командование готовило пути дальнейшего отступления – спешно наводились мосты через Нил, эвакуировались государственные учреждения и склады. В течение июля-августа на фронте шли бои местного значения. В то же время авиация вела борьбу за господство в воздухе, обеспечивала сухопутные и морские коммуникации. Союзники быстрее наращивали силы, и обстановка в воздухе начинала меняться в их пользу. К августу английские войска усилились. В их распоряжении уже имелось 93 танков. Сменилось командование 8-й армией. Командующим стал генерал Монтгомери.

В начале сентября Роммель предпринял последнюю попытку прорвать оборону британцев у гряды Алам Халфа, но был отброшен и вынужден перейти к обороне.

8-й армии удалось обескровить и сдержать противника. Англо-американское руководство стремилось укрепить свои позиции в Северной Африке, накопить силы и подготовиться к решающему наступлению осенью 1942 г.

* * *

Итало-немецкая танковая армия Эрвина Роммеля «Африка» не могла продолжать наступление, так как нуждалась в пополнении личным составом, боевой техникой, вооружением, боеприпасами, горючим. Однако поставки шли с перебоями. Значительная часть всех материалов и оружия направлялась в Сталинград. Транспорты же, которые везли в Африку свой бесценный груз, подвергались постоянным налетам англо-американской авиации. Так, в сентябре союзнические самолеты и подводные лодки потопили около трети всех грузов, направлявшихся в Африку, а большое количество транспортов противника вынудили повернуть обратно, так и не выполнив своей задачи.

В октябре, когда 8-я армия готовилась нанести удар по противнику, армия Роммеля состояла из 8 итальянских и 4 немецких дивизий (в том числе 4 танковых и 2 моторизованных) и парашютной бригады. Всего в ней насчитывалось около 80 тысяч человек, 40 танков (в том числе 280 устаревших итальянских), 1219 орудий и 350 самолетов. Армия удерживала 60-километровый рубеж к юго-западу от Эль-Аламейна.

С этими силами Роммель противостоял 10-му (командир генерал-лейтенант Ламсден), 13-му (командир генерал-лейтенант Хоррокс), 30-му (командир генерал-лейтенант Лиз) корпусам 8-й британской армии – 10 дивизиям и 4 отдельным бригадам (в том числе 3 бронетанковые дивизии и 2 бронетанковые бригады). Всего в армии было 230 тысяч человек, 2311 орудий, 1500 самолетов и 1440 танков. Среди них новые танки американского производства, приспособленные для действия в пустыне, – 128 танков «Грант» («последняя египетская надежда») и 267 – «Шерман».

Немцы и итальянцы рыли траншеи, укладывали минные поля. Им противостоял противник, почти в два раза превосходящий их в людской силе и технике. Тем не менее, наступление не обещало быть легким для британцев. Им предстояла или фронтальная атака сильно укрепленных позиций, или крайне тяжелый обходный маневр – на севере позиции немецко-итальянских войск упирались в море, на юге – в непроходимые пустынные пески.

Замысел наступательной операции, разработанной Монтгомери, сводился к следующему: силами 8-й армии нанести главный удар на севере; в то же время создать у противника впечатление, будто основной удар наносится на юге. С этой целью на позициях 13-го армейского корпуса, находившегося на южном участке фронта, расставлялись макеты танков, сооружались ложные склады и т. д. Передовые пехотные части 30-го армейского корпуса, расположенного на северном участке фронта, должны были незаметно для противника окопаться на исходных позициях. После артиллерийской подготовки оба корпуса должны были перейти в наступление, причем главный удар наносился на севере, на фронте 30-го корпуса, который должен был прорвать оборону противника на 9-километровом участке и проделать два прохода в минных полях. После этого в прорыв вводился 10-й армейский корпус в составе 1-й и 10-й бронетанковых дивизий, находившихся в тылу 30-го корпуса. Танковые дивизии, пройдя через проходы в минных полях и выйдя в тыл противнику, вступали в бой. После этого 8-я армия должна была окружить и разгромить остатки вражеских войск.

Степень воздушного превосходства, достигнутого английской авиацией к тому времени, была настолько велика, что все предварительные перегруппировки и переброски войск были проведены почти без противодействия как со стороны пехоты, так и самолетов противника.

Еще до начала английского наступления Роммель, вызванный в Берлин, передал командование армией «Африка» генералу фон Штумме.

Австралийские солдаты под Эль-Аламейном

В 21.40 23 октября 1942 года более 1000 английских орудий начали артиллерийскую подготовку, длившуюся 20 минут, после чего пехота перешла в наступление по всему фронту. К 05.30 24 октября британская пехота прорвала оборону противника. Вскоре был занят первый рубеж – гряда Митейрия. Атакующие проделали два прохода в минных полях на северном участке фронта, в которые вошли 1-я и 10-я бронетанковые дивизии. Танковые части получали хорошую поддержку авиации, которая не только полностью прикрыла их от атак немецких самолетов, но и сама наносила непрерывные удары по войскам противника. Однако вследствие невысокой плотности артиллерии (50 орудий на 1 км фронта) система огня противника не была подавлена и британским войскам за ночь удалось лишь незначительно вклиниться во вражескую оборону. На юге наступление потерпело неудачу. Прорыв вылился в медленное «прогрызание» оборонительных позиций противника. 25 октября был убит генерал фон Штумме, а 26 октября возвратился Роммель. Он сразу же собрал в кулак свои танковые части и на другой день предпринял ряд яростных контратак против 30-го и 10-го корпусов. 27 октября 21-я немецкая танковая дивизия подошла к северному участку фронта и совместно с 15-й танковой дивизией атаковала 1-ю бронетанковую дивизию англичан на ее передовых позициях у хребта Кидни. К этому времени английские части смогли продвинуться лишь на 7 км.

Монтгомери произвел решающую перегруппировку сил. Чтобы остановить продвижение 21-й танковой дивизии, он перебросил 7-ю бронетанковую дивизию с южного участка фронта на северный. 13-му корпусу было приказано перейти к обороне. 10-й корпус, а также новозеландская дивизия 30-го корпуса

были выведены из сражения для дополнения людьми и боевой техникой.

Австралийская пехота начала продвигаться по побережью. На этот раз Монтгомери решил наступать не через ранее проделанные и теперь значительно расширенные проходы в минных полях, а значительно севернее – вдоль шоссе и железной дороги.

28 октября Роммель вновь нанес контрудар, а затем бросил половину своих танков на север, чтобы помочь 90-й легкой бригаде, окруженной частями 9-й австралийской дивизии. Здесь ожесточенные бои продолжались до 1 ноября. В этот же день 30-й корпус закончил подготовку к наступлению.

Три немецкие дивизии сосредоточились на северном участке фронта. Немцам стал известен первоначальный замысел Монтгомери. В связи с этим британское командование приняло решение проделать новую брешь в минных полях, южнее сосредоточения немецких танковых войск, на позициях, занимаемых итальянскими войсками. 9-й австралийской пехотной дивизии было приказано продолжать двигаться по побережью с целью введения противника в заблуждение, а 2-я новозеландская пехотная дивизия должна была осуществить новый прорыв, в который бы вошли три бронетанковые дивизии (1, 7 и 10-я).

В ночь на 2 ноября начался второй этап наступления английских войск, проходивший под условным наименованием операция «Суперчардж» («Суператака»). Главный удар наносился на 4-километровом участке фронта. Днем 2 ноября 2-я новозеландская дивизия, прорвав оборону противника, успешно справилась со своей задачей. Большое количество танков, брошенных вперед, ценой значительных потерь преодолело последние минные поля противника. Во второй половине дня Роммель нанес контрудар силами 15 – й и 21-й танковых дивизий. Контратакующих встретил сильный огонь артиллерии и мощные удары авиации. В районе Тель-Эль-Аккакира произошел ожесточенный танковый бой с выдвинутыми 1-й и 10-й бронетанковыми дивизиями англичан. Роммель начал выводить свои дивизии из боя, решил отступить. На следующий день категорический приказ Гитлера заставил его повернуть назад и попытаться любой ценой удержать позиции под Эль-Аламейном.

Утром 3 ноября легкие бомбардировщики произвели семь налетов на огневые позиции противотанковой артиллерии, мешавшей продвижению 1-й бронетанковой дивизии. На следующий день 1-я пехотная дивизия и 4-я индийская дивизия подавили заслоны противотанковой артиллерии противника, обеспечив дальнейшее продвижение 1-й бронетанковой дивизии (при этом индийцы проявили беспримерную храбрость). В прорыв устремились главные силы, обходя правый фланг приморской группировки противника. Появилась реальная возможность охвата и уничтожения приморской группировки итало-немецких войск, и Роммель все же отдал приказ об отходе из Египта.

13-й армейский корпус, наступавший на южном участке фронта, замыкал кольцо окружения четырех итальянских дивизий, оставшихся без транспорта, с незначительным количеством продовольствия и воды[74]. 4 итальянские пехотные дивизии (30 тысяч солдат и офицеров), брошенные своим союзником, капитулировали. Британский 10-й корпус стремительно преследовал отступавшие немецкие войска, но Роммелю удалось уйти в Ливию.

За время сражения под Эль-Аламейном итало-немецкие войска потеряли 55 тысяч убитыми, ранеными и пленными, 320 танков и около 1 тысячи орудий. Английские потери составили 13,5 тысячи человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести (причем каждый пятый из них был австралийцем). Из строя вышло 432 танка.

Победа англичан под Эль-Аламейном была первым значительным успехом английских войск в Северо-Африканской кампании 1940–1943 годов. 8-я британская армия в ходе двухнедельных наступательных действий сломила сопротивление итало-немецких войск, нанесла им большой урон и изгнала из Египта. Это изменило обстановку в Северной Африке и на Средиземном море в пользу западных союзников.

«Буря в пустыне» (1991 г.)

Операция по освобождению Кувейта от иракских захватчиков, проведенная силами многонациональной коалиции с применением самых современных средств.

Знаменитую военную операцию, направленную против Ирака в 1991 г. силами многонациональной коалиции под руководством США, по праву называют «первой войной нового образца, определившей, как будут выглядеть военные конфликты в будущем». Крылатые ракеты, высокоточное оружие, космические системы наведения, радиоэлектронная война, самолеты-«невидимки» – все было применено с большим успехом – если успехом можно считать гибель сотен тысяч людей, которые явились «целями», жертвами огненной бури.

* * *

После окончания войны с Ираном в 1988 г. президент Ирака Саддам Хусейн столкнулся с серьезными экономическими проблемами – он должен был срочно выплатить Саудовской Аравии и Кувейту долги, накопленные за время войны. С этой проблемой Саддам решил справиться радикальным образом. Хусейн обвинил Кувейт в том, что тот производит больше нефти, чем указано в договоренностях, а также в том, что ворует топливо из иракских скважин. Багдад потребовал от Кувейта компенсации «потерь» в 2,4 млрд долларов за якобы незаконную добычу нефти в приграничном месторождении, списания задолженности по займам, полученным во время ирано-иракской войны (17 млрд долларов), уступки или сдачи в аренду Ираку стратегически важных островов Варба и Бубиян. Естественно, Кувейт ответил отказом. В ночь с 1 на 2 августа 1990 г. 100-тысячная иракская армия вторглась в Кувейт, в течение суток оккупировала его, и 8 августа Хусейн объявил о том, что «отныне Кувейта является 19-й провинцией Ирака». Отсюда, из Персидского залива, иракские дивизии могли двинуться на юг в направлении нефтяных месторождений Саудовской Аравии. Удачная операция, которой не смогла бы помешать хорошо вооруженная, но малочисленная саудовская гвардия, позволила бы Хусейну контролировать 40 процентов мировых запасов нефти.

2 августа Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 660, осуждающую агрессию и призывающую иракские власти немедленно вывести войска из эмирата. А затем – 6 августа – резолюцию № 661 о введении экономических санкций против Багдада. Была установлена морская, сухопутная и воздушная блокада Ирака.

29 ноября 1990 г. Совет Безопасности принял ключевую резолюцию № 678, дав добро на «использование всех необходимых средств» для освобождения Кувейта. Ираку сделали последнее предупреждение, ему предложили вывести войска из Кувейта до 1 января 1991 г. К этому времени США и Великобритания уже сколотили антииракскую коалицию, начала создаваться и армия – многонациональные силы (МНС), в которых находились представители 30 государств. С августа 1990 г. по январь 1991 г. многонациональные силы антииракской коалиции во главе с США проводили операцию «Щит в пустыне». Ее содержанием являлось сосредоточение и наращивание войск и сил в районе кризиса. Операция, которую начали коалиционные силы в ночь с 16 на 17 января 1991 г. (поскольку Хусейн не выполнил условий ультиматума), получила название «Буря в пустыне».

Оперативное руководство в районе конфликта относилось к сфере регионального командования Юго-Западной Азии, однако из-за особой серьезности ситуации управление взяло на себя Верховное командование армии США. Во главе стал бывший командующий войсками в Гренаде генерал Норман Шварцкопф. Он решил немедленно расположиться вблизи театра военных действий в столице Саудовской Аравии Эр-Рияде. Там к нему присоединился английский командующий генерал Питер де ла Вилльер, превосходный знаток Ближнего Востока. Шварцкопф предпочитал достичь сокрушительного перевеса в авиации и бронетехнике и уничтожить противника одним ударом. На стороне союзников в конфликте участвовали 500 тысяч солдат из 32 стран, 1200 танков и 60 военных кораблей, у Ирака было 40 тысяч солдат.

Первой фазой «Бури в пустыне» была воздушная наступательная операция. цель ее заключалась в завоевании превосходства в воздухе, разгроме иракской ПВО, дезорганизации государственного и военного управления и подрыве военно-экономического потенциала Ирака, а также в поражении его войск и боевой техники в районах сосредоточения.

К этому времени уровень вооружения ведущих армий мира кардинальным образом отличался от вооружения Второй мировой войны. Эпоха НТР самым серьезным образом отразилась на армии.

Американские ВМС в зоне конфликта были сведены в 8 оперативных соединений. Походный штаб находился на борту штабного корабля «Блю Ридж». Авианосные ударные силы составляли два соединения. Районы, в которых должны были действовать эти соединения, располагались в Персидском заливе и северной части Красного моря. В боевых действиях активное участие принимали палубные штурмовики А-6Е «Интрудер» и А-18 «Хорнет». В первых воздушных ударах по Ираку палубная авиация впервые применила крылатые ракеты общего назначения «Слэм» с дальностью действия 120 км. Первые боевые пуски двух ракет были произведены 19 января с палубного штурмовика «Интрудер» по гидроэлектростанции в пригороде Багдада с расстояния 90—100 км. Этот случай является ярким примером применения высокоточного оружия. Получив с ракеты телевизионное изображение ГЭС, летчик направил первую ракету в заданную точку здания машинного отделения, а вторую – в образовавшийся от попадания первой ракеты пролом в стене. Электростанция была выведена из строя.

Операция «Буря в пустыне»

В результате действий палубной авиации и надводных кораблей МНС, применявших в основном ракетное оружие (противокорабельные ракеты «Гарпун» и «Си Скьюа») уже к 3 февраля иракские ВМС потеряли 7 боевых кораблей и 4 боевых катера. Тактика применения противокорабельных ракет упрощалась практически полным отсутствием противодействия. Вертолет поднимался с борта корабля после получения данных о противнике (радиус действия вертолетов – 150 км), осуществлял поиск и применял ракету с дистанции, гарантирующей поражение цели.

Впервые в локальных войнах с участием ВМС США были применены крылатые ракеты морского базирования (КРМБ) «Томагавк». В этих целях в Персидском заливе, Красном море и восточной части Средиземного моря было развернуто 20 кораблей-носителей такого оружия. Почти половину из них составляли атомные подводные лодки типа «Лос-Анджелес». Удар осуществлялся массированно, в ночное время (более 71 % пусков ракет было произведено именно ночью), и скоординированно с действиями самолетов стратегической, тактической и палубной авиации, которые атаковали соответствующие цели вслед за ударом ракет с интервалами в несколько минут. За 14 часов боевых действий по Ираку было выпущено 114 крылатых ракет данного типа.

Ирак обладал достаточно развитой сетью ПВО, укомплектованной зенитными установками и радиолокационными станциями советского и французского производства. В распоряжении Саддама Хусейна имелись муляжи танков и самолетов, мостов и оборонительных сооружений, радиотелевизионных центров и химических заводов, произведенные туринской компанией МВМ. Все эти макеты были снабжены электронными устройствами, а также приспособлениями для излучения тепла. Ложные цели не могли распознать даже американские спутники и авиация.

На вооружении ВВС Ирака находились различные истребители МиГ советского производства и французские «Миражи». Авиация многонациональных сил потеряла в бою в общей сложности 1 самолет и вертолет. Зенитным огнем Ирака было сбито 7 английских самолетов «Торнадо». Из 24 самолетов многонациональных сил, сбитых к концу первой недели боевых действий, 6 самолетов (2 %) были из состава английских ударных групп, атаковавших аэродромы. Кроме того, по заявлениям иракских представителей, их средства ПВО сбили 29 крылатых ракет «Томагавк». Основную угрозу для кораблей коалиции представляли самолеты иракских ВВС типа Ту-16 (китайского производства), Су-24 (советского производства) и «Мираж» F-1 (французского производства), а также вертолеты «Супер Фрелон» берегового базирования, способные нести противокорабельные ракеты. Иракцы имели на вооружении советские ракеты «Скад». (Наибольшие потери в течение одного дня войска США понесли как раз в результате попадания иракской баллистической ракеты «Скад» советского производства в казарму, расположенную далеко от линии фронта, в кувейтском городе Дхаран. В результате погибли 28 человек, получили ранения 97.)

Для того чтобы защититься от ракет и налетов противника, союзники создавали свою систему ПВО района. Силы и средства ПВО ВМС многонациональных сил насчитывали до 30 боевых кораблей с зенитно-ракетными установками средней дальности, 11 палубных истребителей, 2 самолетов радиоэлектронной борьбы ЕА 6В «Проулер». Перехват воздушных целей палубными самолетами из состава боевого воздушного патруля осуществлялся на дистанциях 110–130 км от прикрываемых объектов.

Истребительную авиацию МНС представляли самолеты F-15, F 111, F-16, «Мираж-2000», «Торнадо», «Мираж-F1», «Ягуар», F-4G, палубные истребители F-14, F-18. Авиация многонациональных сил уничтожила в воздухе 42 самолета и вертолета и на земле – 81. В боевых действиях широко применялись противорадиолокационные ракеты (ПРР) типа Харм AGM-88, английские ПРР Аларм, а также ПРР Армат (Франция). Английские ПРР Аларм были применены впервые. В режиме ожидания на ракете может раскрываться специальный парашют, что позволяет ей зависать в воздухе и увеличить время поисков источника радиоизлучения в назначенной зоне. Эффективность применения ПРР Аларм составила 80 %.

Кроме высокоточного оружия, новейших стратегических бомбардировщиков и многого другого впервые в ходе операции в Ираке американцы стали применять в больших масштабах бомбы и снаряды с боевыми элементами из обедненного урана.

Вооруженный конфликт в районе Персидского залива показал большую роль таких составных элементов военного искусства, как оперативная маскировка и дезинформация противника. В частности, амфибийно-десантное соединение МНС своими демонстративными действиями вынудило руководство Ирака поверить в неизбежность проведения союзниками морской десантной операции на побережье Кувейта. В результате этого иракцы стянули в противодесантную оборону до пяти дивизий своих войск, значительно облегчив этим наступление 1-й и 2-й экспедиционных дивизий морской пехоты США на приморском направлении.

Силы коалиции для ведения войны «вышли в космос». Еще до начала воздушных бомбардировок была заблаговременно развернута орбитальная группировка космических аппаратов, при объединенном центральном командовании многонациональных сил было создано специальное подразделение применения космических средств. Орбитальная группировка США насчитывала более 500 космических объектов, основной функцией которых был сбор информации об объектах противника и наведение на цели.

Война в зоне Персидского залива явилась войной переломной. Она подвела черту под классическими войнами и открыла эру войны нового типа: с новым высокоточным оружием, с вовлечением в орбиту активных действий новой сферы – космоса – и значительным расширением старой – эфира.

Собственно, события развивались следующим образом. В ночь с 16 на 17 января 1991 г. два вертолета «Блэк Хоук» пересекли линию фронта, прокладывая путь в качестве «следопытов» для штурмовых вертолетов, которые уничтожили ракетами две иракские радарные станции раннего предупреждения.

Оперативное построение сил, участвовавших в следующем ударе, состояло из эшелона прорыва ПВО и двух ударных эшелонов. Для прорыва ПВО применялись 40 КРМБ, самолеты-«невидимки» F-117А, самолеты тактической и палубной авиации – всего 200 боевых самолетов. Основными объектами ударов тактических групп эшелона прорыва ПВО были средства противовоздушной обороны (РЛС различного назначения, ракетно-зенитные комплексы).

В два ударных эшелона были включены: 60 КРМБ, 492 самолета (тактической и палубной авиации; стратегические самолеты В– 2; самолеты-«невидимки» F-117А).

Силы и средства РЭБ до начала и в ходе удара создавали сильные радиопомехи радиоэлектронным средством Ирака, прежде всего радиоэлектронным средствам системы ПВО. Под прикрытием радиопомех, предваряя удары самолетов из эшелона прорыва ПВО, были нанесены удары КРМБ со стороны Персидского залива и Красного моря. Используя результаты ударов КРМБ, выполняли свои задачи самолеты эшелона прорыва ПВО. Первыми действовали самолеты-«невидимки» F-117А. Имеются сведения, что 30 «невидимок» поразили 80 объектов ПВО.

После проведения воздушной наступательной операции начался второй этап воздушной кампании – ведение систематических боевых действий (от 400 до 900 самолето-вылетов ежесуточно). Они сопровождались ударами по объектам военного и государственного управления, материально-технического обеспечения, войскам в районах сосредоточения. Постоянно велась воздушная разведка и радиоэлектронная война.

За пять недель военная инфраструктура Ирака была почти полностью уничтожена. Через шесть часов после начала бомбардировок Саддам Хусейн выступил по радио с обращением к нации. В нем он назвал тогдашнего президента США Дж. Буша-старшего «сатаной» и обвинил во всем «международные сионистские организации». Первым из ответных шагов Багдада стал ракетный удар по Израилю. Подобным образом Хусейн надеялся привлечь на свою сторону арабский мир, симпатии большинства лидеров которого в январе 1991 г. были на стороне антииракской коалиции во главе с США. Саддам Хусейн сделал также попытку начать своеобразную «экологическую войну», спуская нефть прямо в Персидский залив и поджигая нефтяные вышки. Американцы, в свою очередь, забросили в тыл иракцам несколько диверсионных групп, выявлявших местонахождение войск, докладывавших об их передвижении, совершавших диверсии на аэродромах и других важных объектах; они находили пусковые установки «Скадов» и с помощью специальных устройств наводили на них истребители. Коммандос из отряда «тюленей» провели на побережье залива операцию с задачей отвлечь внимание иракцев от направления главного удара. Молниеносный захват буровых вышек и небольших островов показался Багдаду столь опасным, что в последний момент он отвел две дивизии с направления подлинного наступления и перебросил их на морское побережье.

Завершающим этапом войны была высадка десантов и танковый прорыв в тыл иракской армии. Сухопутная операция началась лишь 24 февраля, когда войска Ирака уже понесли огромные потери в живой силе и технике. Замысел был следующим: двумя мощными группировками (одной – идущей в Кувейт вдоль Персидского залива, и второй – глубоко заходящей на иракскую территорию) охватить соединения противника и прижать их к системе озер и иранской границе (классический охват с флангов и «захлопывание мешка» с дальнейшим полным уничтожением противника). Войска антииракской коалиции совершили глубокий охват и практически загнали иракцев в мешок. Скорость и точность при совершении этого охвата стали причиной того, что многие военные спецы признали эту часть операции шедевром военного искусства. Более 300 тысяч иракских солдат и офицеров с полным вооружением и боевой техникой оказались в окружении. Надо отметить, что на первой линии обороны, которая больше всего и пострадала на первой стадии операции «Буря в пустыне», Хусейн осторожно выставил наименее боеспособные части – резервистов. С другой стороны, он допустил ошибку, которая и привела к быстрому окружению его войск, построил войска недостаточно глубоко, недостаточно далеко от иракско-кувейтской границы. За 4 дня сухопутной операции территория Кувейта была освобождена. Однако коалиционные силы выпустили иракскую армию из окружения. Многие исследователи убеждены в том, что все проблемы с Ираком, которые пришлось решать Америке в дальнейшем, могли бы и не возникнуть. если бы операция по уничтожению иракской армии была доведена до конца. Саддам сохранил также значительное число кадровых военных и военной техники.

В этой войне США потеряли 383 человек убитыми, 467 были ранены. Потери Ирака составили около 200 тысяч человек.

Знаменитые катастрофы

© В. Скляренко, Г. Щербак, А. Ильченко, О. Очкурова, О. Исаенко, 200

Разгневанный Везувий

На юге «итальянского сапожка» с незапамятных времен величаво вздымалась живописная гора. Достоверно известно, что именно на ней был расположен лагерь бесправных рабов легендарного Спартака в 73 году до нашей эры. Там, укрывшись за роскошными виноградными лозами, они готовились к броску на имперских легионеров. По этим же лозам, сплетенным в веревки, гладиаторы по одному из отвесных склонов спустились вниз и ринулись в бой. Ничем более эта гора не была примечательна до 79 года уже нашей эры, когда Везувий очнулся от многолетней спячки…

На землях благодатной Кампании, неподалеку от цветущего Неаполя располагались три дачных предместья: Геркуланум, Стабия и богатые Помпеи. Прекрасные виллы, роскошные сады, ухоженные поля и виноградники. Никто никогда и не задумывался, почему здесь такая плодородная почва. Все утопало в зелени, как в раю. И за всем этим с высоты 1277 метров молчаливо наблюдал Везувий. Жителей близлежащих селений не волновало, что живут они у подножия очень мощного вулкана. Ни одна легенда, ни одна историческая хроника не сохранили сведений о том, что Везувий когда-либо извергал огонь и пламя (вулкан – от лат. vulcanus – огонь, пламя), хотя древние римляне знали, что это все же вулкан. Гора имела в то время правильную конусообразную форму, а на ее плоской вершине находился заросший зеленой травой кратер. Это сейчас вулканологи говорят, что именно спящие вулканы становятся причинами самых крупных, самых трагических катастроф и относят Везувий к плинианскому (по имени римского писателя и императорского легата Плиния Младшего) типу, для которого характерна вязкая лава с высоким содержанием газов. Она с огромным трудом выдавливается из жерла, и при этом скопившийся газ взрывается, выбрасывая на многокилометровую высоту огромное количество пепла и вулканических бомб. В результате на вершине возникает черная колонна, именуемая плинийским столбом.

Нельзя сказать, что вулкан не предупреждал людей об опасности. За десять лет до катастрофы, в 69 году нашей эры, произошло сильное землетрясение с эпицентром под Везувием. Часть Помпеи была разрушена, но жители города не придали этому должного внимания. Все отстроили заново, и спокойная жизнь продолжалась до 24 августа 79 года. Вот тогда люди горько пожалели о том, что не прислушались к предупреждению Везувия.

О всех событиях того далекого времени нам известно благодаря писательскому таланту и любви к научной точности Плиния Младшего, который подробно описал катастрофу. Именно его еще юношеская работа (а это было всего лишь одним из его писем римскому историку Тациту, в котором сообщалось о смерти Плиния Старшего) стала первым обстоятельным документом по вулканологии.

Вот как об этой трагедии писал Плиний: «24 августа около часа дня появилось облако необычайной величины… по своей форме оно напоминало дерево, именно сосну, ибо оно равномерно вытянулось вверх очень высоким стволом и затем расширилось на несколько ветвей… Спустя некоторое время на землю стал падать дождь из пепла и куски пемзы, обожженные, растрескавшиеся от жары; море сильно обмелело. Между тем из Везувия в некоторых местах вырывались широкие языки пламени и поднимался огромный столб огня, блеск и яркость которого увеличивались впоследствии окружающей темнотой». Это «дерево», очень напоминающее итальянскую сосну – пинию, было видно даже в Неаполе.

Последний день Помпеи. Худ. К. Брюллов

Темно было как ночью. В воздухе парил черный пепел, скрывая солнечные лучи. Люди засуетились. Те, кто побогаче, постарались уйти в безопасное место, оставив охранять свое имущество рабов. Но многие просто не верили, что от Везувия может исходить реальная угроза, и, накрыв головы подушками, пытались в кромешной тьме добраться до арены, где на этот день были назначены гладиаторские бои. Гладиаторы находились в своих казармах, их тоже никто не собирался отпускать. Пепел оседал на дома и мостовые, в нем люди начали вязнуть, как в глубоком снегу, и только тогда началась паника. Мужчины, женщины, дети в испуге метались по улицам, а под их ногами дрожала земля, рушились колонны, стены, скульптуры, украшавшие крыши зданий. А вот как описывает катастрофу в своем романе Эдуард Бульвер-Литтон: «Земля задрожала, ее судорога потрясла все вокруг. По городу прокатился грохот – это обрушилось множество крыш и колонн, и молния, словно прибитая к небу, на мгновение повисла над статуей императора. А потом статуя покачнулась и рухнула вместе с цоколем, дробя мостовую». Сотни гибли под развалинами, под летя щими с неба камнями. Это было страшное зрелище всеобщего ужаса.

Даже сильные люди оказались беспомощными: горячий пепел сжигал кислород, дышать становилось все труднее, силы иссякали очень быстро. Люди не знали, куда бежать – вокруг была непроницаемая тьма. Среди людей метались тигры, вырвавшиеся из клеток. Они дождались своей схватки, но не с гладиаторами, а с паникующей толпой.

Даже в нескольких десятках километров от Помпеи пепел тонким слоем покрыл все, а в самом городе черные заносы поднялись до трех метров. Ядовитые пары убили и тех, кто решил укрыться от бедствия в стенах еще уцелевших домов. От удушающего раскаленного пепла и запаха серы погиб и историк Плиний Старший в близлежащей Стабии, демонстрируя «свою неустрашимость» жителям этого селения.

Два города погибли. Везувию «не понадобилось» даже направлять туда лаву. Огромное количество раскаленной магмы «слизнуло» вершину горы, образовав огромный кратер, и ринулось мимо них к Неаполитанскому заливу.

Через три дня все было кончено и уже ничто не напоминало о цветущих Помпее и Стабии. Но Везувий приготовил очередной «подарок». Жители Геркуланума не долго возносили хвалу богам, что их минула сия беда. Город, расположенный по другую сторону от Везувия, не был даже засыпан пеплом: ветер все унес и ссыпал на Помпеи и Стабию. Но и Геркуланум был обречен на страшную гибель. На верхушке вулкана образовался огромной высоты плинийский столб. Может быть, он мог бы постепенно осесть, но боги отвернулись от Геркуланума и послали сильнейший ливень. Размокшие массы пепла превратились в грязевой поток и понеслись к городу. Местами глубина потока достигала 15 метров. Город был погребен…

Почти 17 столетий пролежали Помпеи под пеплом. Затем археологи приступили к раскопкам и восстановили до мельчайших подробностей картину бедствия именно «благодаря» пеплу, который, затвердев, сохранил слепки тел и одежды, предметы утвари. Все сохранилось, словно законсервированное. «…Стены словно только вчера выкрашены, красивые мозаичные полы ничуть не поблекли, на форуме еще стоят недостроенные колонны, так, как их оставили мастера, в сундуках сохранились жертвенные треножники, в залах – сундуки для драгоценностей, в банях – щетки, в театрах – хитроумные устройства при входе, в атриях – мебель и светильники, в триклиниях – остатки последнего пира, в спальнях – благовония и румяна давно истлевших красавиц, и всюду – кости и скелеты людей, когда-то приводивших в движение этот небольшой, но блестящий механизм роскоши и самой жизни… Мокрый пепел, затвердев, принял форму человеческих фигур…» Драгоценности, монеты, серебряные сосуды, священные украшения, вино в амфорах… стали никому не нужными. Жизнь покинула Помпеи навсегда.

Карл Павлович Брюллов, побывав в конце 1820-х годов на раскопках, еще не раз возвращался в разрушенный город. Перед его мысленным взором вставала картина, на которой слепая стихия не просто отнимала человеческие жизни, но и обнажала души. Три года он собирал материал. Отрывок из воспоминаний Плиния лег в основу композиции картины «Последний день Помпеи» (1827–1833): «Мужчины, женщины и дети оглашали воздух воплями безнадежности и жалобами, причем кто звал отца, кто сына, кто отыскивал затерявшуюся жену; тот оплакивал собственное несчастье, другой трепетал за друзей и родных, нашлись люди, призывавшие на помощь смерть из опасения умереть! Некоторые громко кощунствовали, утверждая, что богов уже нет нигде, что настала последняя ночь Вселен ной!» Главными героями на картине стали те, кто в минуту смерти думал о других. В одной из групп Брюллов изобразил самого Плиния, спасающего мать.

Картина потрясла современников: черный мрак навис над землей, кровавое зарево пылало у горизонта, вздрагивала земля, рушились здания, тьму разрывала ужасная молния, освещая то, как в ослепленных страхом людях проявляется истинная ценность человеческих душ. Корыстолюбец, умирая, думает о наживе; сыновья выносят на руках старика отца; юноша, забыв об угрозе, оплакивает смерть любимой; вера в милосердного Бога ставит на колени мать и дочь, не помышляющих о бегстве. Среди испуганной толпы, замерев, стоит художник с этюдником на голове (в нем Брюллов изобразил себя), ловящий все оттенки трагедии.

Но это было не последнее пробуждение Везувия. Теперь он время от времени напоминал о своем существовании. А 12 июня 1794 года произошло еще одно сильнейшее извержение, сопровождавшееся землетрясением. Кристиан Леопольд фон Бух, ставший впоследствии известным геологом и автором трудов по вулканологии, так описывал происшедшее: «…С утра до вечера во всей Кампании земля колебалась, подобно морским волнам… Спустя три дня послышался страшный подземный удар… Вдруг небо озарилось красным пламенем и светящимися парами. У подножия конуса Везувия образовалась трещина. Гора, не переставая, колебалась, а спустя четверть часа землетрясение усилилось, со всех сторон неслись страшные, никогда не слыханные звуки. Дым, пламя и пары поднимались выше облаков и разливались во все стороны в виде огромной сосны».

Не правда ли, это описание почти точно совпадает с плиниевским? Но в этот раз ужасную беду, в первую очередь, принесла лава. Она широкой рекой неслась по склонам Везувия, постоянно меняя направление. Жители городков Резины, Портичи, Торродель-Греко, расположенных в окрестностях Неаполя, к которому ветер уносил пепел, с ужасом наблюдали за направлением огненной реки. Вначале, когда лава устремилась к Резине и Портичи, жители Торродель-Греко дружно бросились в церковь с благодарной молитвой за свое спасение. Но горящая река встретила на своем пути глубокий ров и, изменив направление, стремительно понеслась к прибрежному местечку. Огненный поток шириной в 600 метров в считанные минуты достиг цветущего города. Восемнадцатитысячное население искало спасения у моря, но не нашло… Лава, за несколько часов испепелив все дома, дворцы, церкви, ринулась на берег. Все погибли… Даже море не могло остановить пламенный поток. По застывшим нижним языкам ползли огненные. Вода в заливе кипела, словно в огромном котле, в котором готовилась уха.

Природа показала свой нрав. Вулкан затих и «спрятался»: густое темное облако полностью скрыло гору. Даже солнце светило тускло, ведь пепел все еще кружил в воздухе. Лава еще несколько дней медленно стекала в залив, постепенно затвердевая. Подходить к ней никто не решался, потому что время от времени лава трескалась и из нее вырывались языки пламени. И только когда пепел слегка улегся, стал виден Везувий. Он еще «бурчал» и плевался то смрадным черным облаком, то тяжелыми обломками породы. Но камни взлетали все ниже, чаще всего падая обратно в кратер. Только через десять дней вулкан угомонился, пепельный дождь иссяк и в Кампании вновь восстановился порядок.

«Все уничтожил огонь и засыпал пепел унылый. Даже боги такой мощи не рады своей». Эти слова римского поэта Марциала посвящены извержению Везувия 79 года. Но они могут стать эпитафией к любой вулканической катастрофе. Ученые признают, что практически невозможно с большой долей достоверности предсказать следующее извержение, уж очень глубокие слои Земли приходят в движение, и угадать, где «выстрелит», просто невозможно. Поэтому к извержению вулкана нужно быть готовым всегда. На Везувии постоянно действует вулканологическая обсерватория и всегда начеку спасательные отряды. Может быть, поэтому последнее «бодрствование» вулкана, которое продолжалось с 19 7 по 19 9 год, обошлось без трагических последствий. И если Помпеи так и остались мертвым городом, то Торродель-Греко стоит на прежнем месте. Здесь люди живут в прямом значении слова, как на вулкане. Ну побушует Везувий, а потом сколько пользы. Почва плодородная, сосновые рощи, море рядом, солнце чуть ли не круглый год. Не вулкан, а дом родной. И для виноградников места лучше нету. Вот и взбираются они террасами прямо по Везувию до высоты в 800 метров…

Гибель Порт-Ройала

В результате землетрясения и образования зыбучих песков в 1692 году была разрушена и ушла под землю столица ямайских флибустьеров – «прибежище «джентльменов удачи»» и «самый веселый» город на побережье. Катастрофа унесла с собой около двух тысяч жизней.

Что послужило причиной трагедии и почему современники назвали это событие «карой Господней»?

На острове Ямайка, с юго-восточной его стороны, там, где высятся Голубые горы, есть большая бухта, образующая прекрасную естественную гавань – Кингстон-Харбор. На берегу бухты стоит город Кингстон – столица и главный порт острова. Однако так было не всегда. В XVII веке в конце существующей и сегодня песчаной косы Палисейдоус, вытянувшейся в океан на 13 км, находилась знаменитая пиратская столица – Порт-Ройал.

Когда-то на этом месте был форт, который постоянно отвоевывали друг у друга то англичане, то испанцы. В 1655 году, когда Ямайка окончательно перешла под юрисдикцию британской короны, форт разросся до размеров города. Он имел удобную гавань и укрепленный берег, именно поэтому вскоре его облюбовали морские пираты. До метрополии было далеко, и власти очень быстро перестали справляться с наведением порядка на острове. В 1674 году король Англии Карл II даже был вынужден назначить на должность мэра Порт-Ройала самого известного из морских разбойников – Генри Моргана. Однако и это не помогло – город прочно удерживал за собой пальму первенства среди самых опасных мест планеты. Здесь грабили и на море, и на суше. За спиной каждого купца стояли свои городские бандиты. Легкая нажива порождала пьянство и разврат, размеры которого приводили в замешательство даже видавших виды флибустьеров, мечтавших отдохнуть в тихой гавани. В порту процветала работорговля, здесь находился один из самых больших невольничьих рынков в мире.

До катастрофы в Порт-Ройале было около двух тысяч строений. Большинство из них служили жилищем для местного населения, какая-то часть – для развлечений, остальные постройки выполняли хозяйственные функции. В городе были два хорошо укрепленных форта, церковь, множество магазинов и складов. Здания, расположенные на самом берегу гавани, были в основном деревянными. Одна из исторических хроник XVII века так описывает этот крупнейший торговый центр всего Карибского бассейна: «Таверны забиты золотыми и серебряными кубками, которые сверкают драгоценными каменьями, украденными из соборов. Простые моряки с тяжелыми золотыми серьгами с драгоценными каменьями играют на золотые монеты, ценность которых никого не интересует. Любое здание здесь – сокровищница». Многие считали это место проклятым и восприняли страшное землетрясение как месть Бога отступившим от него людям.

Гибель Порт-Ройала. Рис. конца XVII в.

Действительно, с точки зрения сейсмической опасности, это было, вероятно, самое незащищенное место в мире: город в полном смысле слова строился на песке. Современные научные исследования показали, что верхний двадцатиметровый слой песка косы Палисейдоус утрамбован не плотно, и к тому же насыщен водой. Под ним находится гравий и обломки скал. Даже небольшое землетрясение могло наделать здесь много бед, а твердый песок в одночасье мог стать «зыбучим». Образование так называемых зыбучих песков происходит по следующей схеме. Сначала глубоко под толщей песка начинает бить подземный источник, затем вода, поднимаясь вверх, заполняет пространство между песчинками и раздвигает их. Сцепление частиц почвы резко уменьшается, песок становится «жидким» и начинает плыть под ногами. Другой, более быстрый механизм превращения обычного песка в «зыбучий» – это землетрясения, которые также вызывают разрыв связей между частицами почвы.

7 июня 1692 года Порт-Ройал подвергся мощному землетрясению, в результате которого бoльшая часть пиратской столицы исчезла с лица земли. Долгое время считалось, что город «сполз» в море под действием подземных толчков и образовавшегося затем цунами. Но последние исследования показали, что он попрос ту ушел в песок, на котором стоял. Подземные толчки нарушили плотную структуру почвы, менее чем за минуту песок стал текучим, и город «провалился сквозь землю». Буквально через десять минут после землетрясения песок восстановил свои свойства, похоронив под собой бoльшую часть строений и более двух тысяч жителей. Сохранились письма от министров, городских чиновников и торговцев, очевидцев катастрофы

Г. Слоэну, тогдашнему секретарю Британского королевского общества, которые свидетельствуют, что Голубые горы, находящиеся в двух километрах от берега, были сдвинуты землетрясением и что береговая линия теперь имеет совсем другой вид, чем раньше.

Все началось в 11 часов 43 минуты при полном штиле на море и прекрасной погоде. Последовало всего три толчка, из которых последний был самым сильным. После первого удара стихии стены зданий дали трещины, внутри помещений на пол попадала утварь и мебель. С моря налетел ураган, и некоторые жители бросились в верхнюю часть города, поближе к Голубым горам. В результате они были спасены. Затем

последовал второй, более сильный толчок, от которого дома стали рушиться и уходить под землю вместе со всем содержимым. На море сформировалась огромная волна, хлынувшая на берег и увлекающая за собой все, что попадалось на пути.

Однако для некоторых людей это смертоносное цунами стало спасительным. Гигантская волна подняла фрегат «Лебедь», вытащенный на берег для ремонтных работ. Корабль понесся над оставшимся внизу городом, потянув за собой крепежные канаты и леера. Те люди, которые смогли ухватиться за них, остались на плаву. Когда «Лебедь» врезался в крышу полуразрушенного здания и остановился, они смогли выбраться на мелководье и остаться в живых. Чудом выбрался из песочной ловушки один из обитателей пиратской столицы – купец Льюис Голди. Его затянуло под землю почти полностью, и он с ужасом осознавал, что скоро погибнет. Но тут несчастный почувствовал, что снизу его выталкивает сильный поток воды. Через мгновение он вылетел из песка, как пробка из бутылки. Пережив сильнейшее нервное потрясение, купец, тем не менее, не захотел покидать проклятый остров и стал одним из известнейших людей во всей округе. Он охотно рассказывал приезжим небылицы о великом ямайском землетрясении 1692 года, которое ему удалось пережить.

Через несколько минут после третьего, самого сильного толчка, песок снова стал твердым, а на поверхности земли остались торчать куски стен и головы несчастных жителей Порт-Ройала, которые не смогли выбраться из зыбучего песка. Как писал позднее преподобный отец Эммануэль Нит, «эти головы потом служили пищей бродячим собакам». Другой очевидец в одном из писем свидетельствовал: «Люди были схвачены в объятия Земли и задушены ею. Их так и хоронили – с головами над поверхностью, а некоторые были объедены собаками. Долгие годы потом эти места все старались обходить стороной».

Те, кто пережил катастрофу, стали восстанавливать уцелевшие дома и отстраивать город заново на том же месте. Однако через десять лет после того страшного землетрясения в Порт-Ройале произошел сильный пожар, который полностью уничтожил все, что было восстановлено. Вслед за этим пронеслось несколько мощнейших ураганов, и остатки «пиратского оазиса» были занесены толстым слоем ила и песка. Еще в 18 9 году любопытствующие могли видеть на месте погибшего города остатки нескольких домов, стены которых на один-два метра торчали из прибрежного песка. Но затем еще одно сильное землетрясение, произошедшее здесь в 1907 году, спрятало от людских глаз и эти немые свидетельства катастрофы.

С тех пор многие искатели приключений и легкой наживы пытались откопать сокровища Порт-Ройала, погребенные на морском дне. Хроника трагедии на Карибах, дошедшая в многочисленных описаниях до наших дней, давала надежду, что застигнутые врасплох обитатели пиратской столицы попросту не имели возможности перенести свои сокровища в безопасное место. Золотоискателям грезились огромные сундуки с награбленными ценностями, которые должны были уцелеть в разрушенных домах, скрытых под толщей песка и воды. Ныряльщики, обследовавшие в XIX и XX веках акваторию Кингстон-Харбор, подтверждали наличие под водой старинных развалин.

Первую экспедицию к берегам Ямайки на специально оснащенном для подводной археологии судне «Си Дайвер» осуществил в 1953 году Эдвин А. Линк. Продолжительная работа грунтососа долго не давала ожидаемых результатов. Исследователь был разочарован, но решил попытать счастья еще раз. Передвинув заборный шланг всего на несколько метров в сторону, он сразу наткнулся на то, что искал. Самой уникальной находкой был подъем золотых часов, изготовленных в 1686 году амстердамским мастером Полем Блонделем, стрелки которых зафиксировали время катастрофы – без 17 минут полдень. Однако незначительные средства, полученные Линком от Национального географического общества США, позволили ему обследовать только кухню и магазин в форте погибшего Порт-Ройала. Затем он с сожалением расстался с «пиратским Вавилоном». Следующая экспедиция была осуществлена американским ученым Робертом Марксом, который оказался удачливее своего предшественника. Маркс нашел таверну, два сохранившихся здания и… сундук с драгоценностями с испанского галеона, потерпевшего крушение в составе флотилии в 1691 году.

В настоящее время в бухте Кингстон-Харбор совместно ведут работы правительство Ямайки и Институт подводной археологии при Техасском университете США. Кто знает, сколько еще тайн хранит мертвый город Порт-Ройал, так неосмотрительно построенный пиратами на песке?

Великое лиссабонское землетрясение

Упоминания об этой катастрофе встречаются во многих исторических документах. Ее называют «Великим лиссабонским землетрясением» (1755 г.). Сила толчков – 7–8 баллов по шкале Рихтера. Приблизительное количество жертв – 70 тыс. человек.

Лиссабонское землетрясение. Старинная гравюра

Любое колебание земной поверхности, вызванное естественными причинами (среди которых основное значение принадлежит тектоническим процессам), принято называть землетрясением. За год происходит несколько сотен тысяч подобных перемещений природных масс внутри Земли, имеющих различную силу. Большинство из них улавливается только высокочувствительными приборами – сейсмографами, а те, которые ощущаются человеком, уже относятся к разряду катастроф. От стихийного бедствия по имени «землетрясение» за всю историю цивилизации в общей сложности погибло около 150 млн человек. На нашей планете бывали годы, когда сейсмическая активность резко возрастала, например, 1976 год был назван «годом катастрофических землетрясений». Тогда число человеческих жертв доходило до полумиллиона.

О самых древних природных катаклизмах ученые узнали из надписей на глиняных табличках, найденных при археологических раскопках в Месопотамии. Древние шумеры описали последствия катастроф, которые произошли на их глазах около 2000 года до н. э. Римский ученый Плиний Старший в своих трудах рассказывает о сильном землетрясении в Малой Азии, когда за одну ночь были разрушены сразу 12 городов. Преподобный Джон Камминг, исследуя эту «Божью кару», пишет в своей книге «Седьмой сосуд»: «Между 1800 и 186 годами лишь в прежних границах Римской империи произошло не менее 3 мощных и разрушительных землетрясений, которые не могут не привлечь внимания историка…На Скандинавском полуострове и в Исландии с 1700 по 1850 год их было 224; в Испании и Португалии – 178; во Франции, Бельгии и Голландии – 600…На Апеннинском полуострове и в восточном Средиземноморье за период с 1800 по 1850 год произошло свыше 800 землетрясений».

Однако, как утверждает исследователь Дж. Партон, необычная быстрота, с которой произошли разрушения в Португалии, выделяет этот случай из череды других: «Лиссабонское землетрясение 1 ноября 17 года озадачило теологов и философов… В то утро без двадцати десять Лиссабон стоял во всем своем великолепии… Спустя шесть минут город лежал в руинах». Все ученые единодушно признают, что землетрясение 17 года было одним из сильнейших за весь период существования человека на планете Земля.

Еще несколько веков назад Португальское королевство считалось империей, «над которой никогда не заходит солнце». Страна обладала мощным флотом, корабли доходили до самых отдаленных уголков планеты и доставляли оттуда на родину несметные сокровища. Уже в XVI столетии европейские купцы пользовались в Индии португальско-тамильским словарем, отпечатанным в лиссабонских типографиях, а в Африке многие народы в течение нескольких веков обозначали одним и тем же словом понятия «португалец» и «белый человек». Столицу империи в те времена называли не иначе как «цветущий сад на берегу Атлантики». Тогда в Лиссабоне проживало около 275 тыс. человек, он превосходил своим богатством и роскошью знаменитую Геную и легендарную Венецию. Прекрасный королевский дворец «Маркус де Леврикаль», множество красивейших культовых сооружений, дома богатых горожан были украшением и гордостью столицы империи. В частных и публичных музеях города хранились уникальные произведения искусства, а в богатейших библиотеках монастырей – многие печатные раритеты того времени.

Хотя Лиссабон и вся Португалия испытывали воздействия землетрясений и раньше, никто из жителей столицы не мог представить, что их город войдет в историю, как место одной из самых страшных катастроф на Земле. То роковое утро 1 ноября 17 года было солнечным, и ничто не предвещало трагедии. Большинство горожан присутствовало в храмах на утренней мессе по случаю католического праздника дня Всех Святых. После службы предполагалось торжественное шествие по городу. Внезапно небо затянула серая пелена и последовал первый мощный толчок, почва под ногами задрожала.

Сохранилось описание тех событий, сделанное очевидцем: «Каких только ужасов я ни насмотрелся. Больше чем на локоть земля то поднималась вверх, то опускалась, здания рушились со страшным грохотом. Возвышавшийся над нами кармелитский монастырь раскачивался из стороны в сторону, грозя каждую минуту раздавить нас. Страшной казалась и земля, которая могла поглотить нас живыми. Людям не было видно друг друга, так как солнце было в каком-то мраке. Казалось, что настал день Страшного суда. Это страшное трясение длилось более восьми минут. Потом все немного успокоилось… Мы бросились на большую площадь, лежащую невдалеке от нас. Приходилось пробираться среди разрушенных домов и трупов, не раз рискуя погибнуть…»

Другие обитатели столицы, оставшиеся в живых после первого толчка, устремились к причалу Кайз-Депред на реке Тежу. Они рассчитывали найти там надежное убежище и отдохнуть от пережитого ужаса. Но после второго подземного удара фундамент при чала стал быстро оседать и вместе с людьми ушел под воду. Тем временем в другом районе Лиссабона происходило следующее: «На площади, куда мы добежали, собралось не менее 4000 человек, одни полураздетые, другие – совсем нагие. Многие были ранены, лица всех были покрыты смертельной бледностью. Находившиеся среди нас священники давали общее отпущение грехов. Вдруг снова началось землетрясение, продолжавшееся около восьми минут. После этого целый час тишина не нарушалась. Все улицы были сплошь загромождены развалинами домов. Пробираясь среди камней и трупов, мы подвергались страшной опасности… через четверть часа нам удалось достигнуть широкого поля…»

Вследствие сотрясений в океане образовалась огромная волна высотой в 17 метров. Она хлынула на побережье и в мгновение ока смела мосты, тяжелогруженые трехмачтовые корабли, уцелевшие здания, превратив все это в горы мусора. Волна докатилась до центральных улиц Лиссабона. Из двадцати тысяч домов города уцелело только 3 тысячи, которые затем уничтожил пожар, начавшийся от упавших свечей и канделябров. В одночасье красивейшая столица Европы перестала существовать. Очевидец событий писал: «Первую ночь мы провели в поле под открытым небом, лишенные самого необходимого. Сам Его Величество король принужден был жить среди поля, и это подбодряло нас, облегчая страдания…»

В общей сложности, 1 ноября 1755 года столицу Португалии трясло около пятисот раз. Сила толчков оценивается учеными в 7–8 баллов по шкале Рихтера и в 9—10 баллов по шкале МSК. Волна землетрясения докатилась до Европы и Северной Африки. Подземные толчки, а также вызванные ими цунами были зафиксированы в Марокко, где от этого пострадало почти 10 тыс. человек. В Люксембурге в разрушившихся от землетрясения казармах погибло около 500 солдат. В Скандинавии вышли из берегов реки. В английском графстве Дербишер, отстоящем от эпицентра почти на 1,5 тыс. км, со стен осыпалась штукатурка, а в земле образовалась расселина. Мощные подземные толчки ощущались в Испании, Франции, Швейцарии, Голландии. Многим людям на Земле показалось, что исполнились пророчества Апокалипсиса и наступил «конец света».

Кроме 70 тыс. человеческих жизней Лиссабон потерял в этой катастрофе 200 полотен Рубенса, Корреджо и Тициана, бесценную королевскую библиотеку, включавшую в себя 18 тыс. томов книг. Среди них была «История», написанная собственноручно Карлом V, а также карты мира, которые на протяжении веков составляли португальские моряки, и особенно ценные инкунабулы – книги, напечатанные еще до 1500 года. В огне пожаров погибли просветительские манускрипты, хранившиеся в стенах доминиканского монастыря.

Едва оправившись от потрясения, городские власти начали поиск виновников случившегося. Король Португалии Дон Жозе приказал соорудить виселицы и публично повесить сотни заключенных, сбежавших из тюрьмы во время землетрясения. Священная инквизиция занялась выявлением еретиков. Были схвачены несколько протестантских священнослужителей, которых силой заставили принять крещение в наказание за греховную провокацию «Божьего гнева». К счастью, во всей этой истерии возобладал здравый смысл и ум государственного секретаря маркиза де Помбаля. Когда король попросил его внести предложения по плану восстановления города, маркиз произнес слова, вошедшие в историю: «Сеньор, мы должны похоронить мертвых и накормить живых».

Известно, что де Помбаль получил от короля чрезвычайные полномочия. Для начала он приказал доставить из провинций тонны продовольствия и обеспечить бездомных жильем. Затем под его руководством горожане стали отстраивать столицу заново. Восстановление Лиссабона продолжалось долгих 15 лет. На этот раз ширина его улиц была увеличена до 12 метров, появились просторные тротуары.

Катастрофа на берегу Атлантического океана глубоко потрясла современника событий французского философа-просветителя Вольтера. Ему приписывают такие слова: «Воистину, для тех мест это был день Страшного суда; не хватало лишь трубного гласа». Впечатление от происшедшего было настолько сильно, что философ приказал отложить на время премьеру своей новой пьесы. Как говорил его биограф Таллентир, «землетрясение заставило людей призадуматься. Изменив своей любви к театру, они устремились в церкви». Другой французский энциклопедист, Жан Жак Руссо, рассматривал Великое лиссабонское землетрясение 1755 года в качестве доказательства своей теории «естественного человека»: «Если бы больше народа жило на природе, то выжило бы значительно больше людей».

Позже Вольтер обессмертил португальскую трагедию, описав в своем произведении «Кандид» прибытие главного героя и доктора Панглосса в Лиссабон в самый разгар катастрофы: «…они почувствовали, как Земля под ними задрожала. Море в гавани закипело и разрушило корабли, стоящие на якоре. Вихри пламени и пепла объяли улицы и площади. Дома стали крушиться… В ужасе Кандид стоял, трясясь от страха и растерянности…»

«Пляска святого Витта» в Чили

Землетрясения – не новость для Земли. Они происходят ежегодно, затрагивая 10 % территории, на которой проживает почти половина человечества. Небольшие сотрясения почвы мы почти не ощущаем. Они, правда, весьма негативно отражаются на здоровье людей, имеющих хронические заболевания и относящихся к так называемой метеочувствительной группе. Сильные же землетрясения, к счастью, происходят довольно редко. Но и память по себе оставляют долгую… Специалисты различают несколько видов таких катастроф. Большая часть из них является результатом естественных процессов, проходящих в недрах нашей планеты. Жителями же сейсмоопасных районов страшная «дрожь земли» воспринимается как некая болезнь. В этом отношении печально знаменита территория Чили: похоже, что она страдает неким подобием «пляски святого Витта»… Трясет там часто. А чего еще ожидать от сравнительно молодой (по геологическим меркам) местности, где еще не закончился процесс горообразования? Некоторые чилийские трагедии стали чуть ли не демонстрацией возможностей вышедшей из себя стихии. По масштабам разрушений, количеству человеческих жертв, размеру экономического ущерба для страны и последствиям для других государств они не имеют себе равных. Печальное лидерство, к которому не стремится ни один народ. Но что поделать! Как известно, место, где предстоит родиться и прожить жизнь, выбрать заранее никто не может.

Список катастроф, выпавших на долю чилийцев, впечатляет. Неоднократно за всю историю освоения этой местности человеком землетрясения и цунами ровняли с землей здешние поселки и большие города, уносили множество жизней. Но проходило время, и на руинах вновь вырастали постройки, в опустошенные районы возвращались люди – до следующего «приступа». К самым крупным бедствиям, случившимся здесь, обычно относят: разрушения Вальпараисо, крупного административного центра и главной военно-морской базы Чили, в 1575, 1730, 1817, 1906, 1928, 1960 годах; цунами 1746 года, ставшее результатом изменения рельефа дна прибрежной части Тихого океана, волны которого достигли рекордной высоты в 27 м; землетрясения 1562, 1835 и 1939 годов, уничтожавшие город Консепсьон (на его долю выпало еще 12 столь же сильных разрушений).

Но наиболее подробно стоит рассказать о двух трагедиях минувшего века, случившихся в Чили в 1939 и 1960 годах. Они отличались максимальной силой и заставили содрогнуться (в прямом и переносном смысле) весь остальной мир.

Ни одно из землетрясений в истории Южной Америки не унесло столько человеческих жизней, как то, которое произошло 24 января 1939 года в 23 часа 35 минут. Толчки силой в 8,3 балла по шкале Рихтера захватили ничего не подозревающих чилийцев врасплох. В результате 50 000 человек погибли, 60 000 получили ранения и 700 000 остались без крова. Среди жертв стихии было очень много детей. Первое же сотрясение привело к завалам сотен шахт. Работавшие там шахтеры едва ли успели что-то понять – штольни рушились, превращая забои в братские могилы. Город Консепсьон за несколько минут потерял бoльшую часть своих жителей и 70 % строений. Еще сильнее пострадал Чильян, расположенный вблизи эпицентра землетрясения, – уже через 3 мин после прекращения толчков в городе осталось всего три здания.

Обычно силу землетрясений принято оценивать по широко применяемой шкале Гуттенберга – Рихтера. Но в случае очень сильных подземных толчков эта система себя не оправдывает, и тогда специалисты обращаются за помощью к шкале Канамори. Так вот, наисерьезнейшее бедствие, определенное по ней, получило название «Чили» – именно там в период с 21 по 30 мая 1960 года произошла серия мощных сотрясений, равных 9,5 балла (11–12 по Рихтеру). Эта «дрожь земли» считается самым сильным из зафиксированных землетрясений. Его эпицентр находился возле побережья Чили на глубине 33 км под водой.

Судорожные рывки почвы сопровождались образованием многокилометровых трещин и разрывов. Длина самого большого из них составила около 1000 километров, а смещение горных пород – до 20 метров. Территория, по площади превосходящая Великобританию, превратилась в руины, а огромная полоса побережья была поглощена Тихим океаном. Поскольку эпицентр толчков находился под водой, в результате образовались волны высотой до 11—2 метров. Только на их счету – 2300 жизней и разрушение 400 000 домов.

Вообще, в те страшные дни в Чили погибло более

75000 человек, 3000 получили ранения разной степени тяжести, а около 2 млн жителей страны остались без крова. Ужасное испытание стихией продолжалось несколько дней. Многочисленные сильные и слабые толчки «разнообразили» извержения пробудившихся вулканов (в результате этого землетрясения «вернулись к активной жизни» 14 огнедышащих гор) и гигантские цунами. За это время почти вся сельская местность – более 100 000 квадратных километров – превратилась в руины. 20 % промышленного комплекса Чили оказались уничтожены. Размер ущерба составил почти полмиллиарда долларов США (в соответствии с ценами того времени).

Надо сказать, что земля заранее предупредила чилийцев о своем намерении слегка «размяться». К сожалению, тревожные признаки в виде серии незначительных колебаний-форшоков (предшественников главного толчка) населением страны всерьез восприняты не были: к подобному здесь просто привыкли. Первый толчок, произошедший в субботу 21 мая в 6 часов утра, слегка встряхнул древний город Консепсьон, который заново отстроили после катастрофы 1939 года. Большого материального ущерба он не причинил, хотя норов показал: из строя оказались выведены водопровод, электростанция, средства связи. Но стихия, войдя во вкус, не собиралась останавливаться на достигнутом. Земля снова судорожно вздрогнула – уже значительно сильнее. Жители Консепсьона, близлежащих городков и сел, наученные горьким опытом, в панике выбежали на улицы. Это спасло жизнь многим, так как продолжавшиеся толчки расшатывали и разрушали здания. В полдень, когда на место бедствия прибыла помощь из Сантьяго с медикаментами и продуктами, число погибших составляло уже около 200 человек. За первым сотрясением последовало еще пять сильных – с магнитудами около семи. Колебания почвы не прекращались в течение 11 часов. Но, как оказалось, главное землетрясение было еще впереди…

Никто не мог предвидеть, что в течение последующих 48 часов страшные тяжелые толчки будут без труда перемешивать камни и землю, стирать с лица земли строения, превращая в единое жуткое месиво обломки зданий и человеческие тела. С первыми же серьезными ударами города Консепсьон, Вальдивия, Осорно и Пуэрто-Монт были разрушены почти полностью, а 40 квадратных километров сельской местности опустились на 300 метров.

Но беда, как говорят, не приходит одна: вскоре после первого толчка тревожно заволновался океан и начался сильный отлив – где-то зарождалось страшное цунами. Стена воды, двигаясь со скоростью около 800 км/ч, подошла к суше и обрушилась на прибрежную линию Чили. Волны сровняли с землей рыбацкие деревушки Аноуд, Лебу и Квелин, смыли все строения и дорожные покрытия в Пуэрто-Сааведра, а часть домов отбросили в глубь материка на три километра. Та же участь постигла город Пуэрто-Монта. Всего вода разрушила несколько городов, смыла десятки поселков, уничтожила порт Анкунд на острове Чилоэ и затопила берег в глубь континента на 500 метров.

Отхлынув и полюбовавшись «плодами» своей ударной деятельности, цунами решительно двинулось в противоположном направлении. Почти с такой же разрушительной силой вода ударила в берег Японии, погубив 150 человек, разрушив 6000 и затопив около 40 000 домов. Прибрежная полоса оказалась во власти океана, суда, находившиеся у берегов, выбросило на сушу, а часть построек волны унесли с собой.

Этот отголосок чилийского землетрясения успел оставить свой след во многих местах. Прокатившись через весь Тихий океан, 23 мая цунами достигло берегов Гавайских островов, где уничтожило еще 60 человек и нанесло ущерб, оцененный в 75 млн долларов. Стена воды двигалась при этом со скоростью 730 км/ч, преодолев 115000 км приблизительно за 1 часов. Жертвы и разрушения имелись также на Филиппинах, в Новой Зеландии и в других частях Тихоокеанского кольца. Гигантские волны докатились и до берегов Калифорнии, отстоящих от Чили на 175000 километров. А через 22 часа после начала страшной пляски океана цунами, преодолев более 165000 километров, подошло к берегам Дальнего Востока России. У Командорских островов отлив обнажил полсотни метров дна, а через несколько минут появилась водяная стена. Сила удара была такова, что крепкий бревенчатый мост через речку Гаванскую забросило почти на 600 метров в глубь острова. Высота подъема воды здесь составила от трех до семи метров. На Курильских островах больше всего пострадал город Северо-Курильск: вода затопила его на 4,7 метра, превратив дома на побережье, склады и причал в декорации к фильму о легендарной Атлантиде. Жители Южно-Курильска отделались небольшим испугом: здесь цунами ограничилось смытым мостом и несколькими разрушенными строениями. В Малокурильском, где высота подъема воды составила 4 метра, были затоплены причалы и некоторые здания, мост вынесло на сушу. По всему Дальнему Востоку суда оказались сорваны с якорей.

Не желая успокаиваться, страшные порождения землетрясения проникли в Охотское море. Периодические колебания уровня воды происходили вплоть до 28 мая 1960 года.

Чилийское цунами стало уникальным природным явлением: впервые в истории человечества оно прокатилось до противоположного побережья Тихого океана, почти не утратив своей первоначальной силы.

Но вернемся в Чили. 22 мая в 3 часа дня там произошел самый разрушительный толчок, в 100 раз сильнее первого. Очаг землетрясения протянулся вдоль Атакамской глубоководной впадины – примерно от Консепсьона до острова Чилоэ. Серия более слабых землетрясений – отголосков чилийской истерии – прокатилась вплоть до Огненной Земли. А впереди была еще неделя, в течение которой длились последо вавшие за главным толчком афтершоки (колебания, следующие после главного толчки). Некоторым тогда казалось, что наступил конец света…

Землетрясение сопровождалось, как это нередко бывает в подобных случаях, оживлением вулканической деятельности. Во время извержения в небо на высоту в семь километров были выброшены сотни тонн вулканического пепла. К пробудившимся вулканам «присоединились» новые кратеры, прорвавшиеся вблизи озер Риньиуэ и Ранко. Последнее оказалось затопленным лавой. Выплеснувшаяся из берегов Ранко вода стала причиной многочисленных оползней и обвалов, которые погубили сотни людей и большое количество домашних животных. Вызванный землетрясением грандиозный обвал запрудил вытекающую из озера Риньиуэ реку Сан-Педро.

Наконец земля успокоилась. Но испытания для несчастных чилийцев, как оказалось, еще не закончились. На истерзанную зону бедствия обрушились дожди со снегом. А ведь множество людей остались в результате землетрясения без крыши над головой… Конечно, в Чили поступила многомиллионная денежная помощь из 35 стран мира. Этих средств хватило, чтобы со временем отстроиться и восстановить хозяйство. Но сразу после катастрофы сотни тысяч людей остались среди руин, доведенные голодом, нуждой и холодом до полного отчаяния. Известия об имевших место в зоне бедствия случаях каннибализма наводили ужас. А убийства из-за куска хлеба и бутылки молока стали прозой жизни. То и дело возникала поножовщина, а полицейские и армейские патрули вынуждены были стрелять по истеричной, наполовину одичавшей толпе. Этот ужас несчастные жертвы землетрясения терпели долгие месяцы, пока, наконец, прибывшие из разных стран медики и работники служб спасения не помогли восстановить для больных, бездомных, раскиданных по всей стране людей сносное жилье.

Что же вызвало к жизни столь серьезный катаклизм? По мнению профессора Н. Н. Павлова, работавшего в 1970-е годы заведующим отделом службы времени Пулковской обсерватории в Ленинграде, катастрофическому землетрясению в Чили весной 1960 года предшествовало смещение Южной Америки в сторону Тихого океана почти на 16 метров. Год спустя колебания продолжились в Австралии, которая в свою очередь движется в восточном направлении.

…В 1999 году чилийцы получили по электронной почте ложное предупреждение о том, что приближается страшное землетрясение. Шок от пережитого оказался столь силен, что, несмотря на прошедшие после трагедии 39 лет, сотни тысяч людей одновременно ринулись из своих домов на улицу. А теперь каждый из них говорит, что очень хотел бы встретиться с «юмористом» лично – пояснить, что существуют вещи, по поводу которых шутить не стоит. Никогда.

Гамбург под водой

До недавнего времени жители Германии не слишком часто страдали от наводнений. Разбушевавшаяся стихия была уделом Нидерландов, большая часть территории которых лежит ниже уровня моря. Однако наводнение, произошедшее в ночь с 16 на 17 февраля 1962 года, напомнило немецким гражданам о том, что от стихийных бедствий никто не застрахован. Оно стало самым крупным наводнением в Германии за последние 100 лет.

Во всех географических справочниках написано, что Гамбург – второй по величине город Германии после Берлина – расположен в 110 км от Северного моря. В то же время он является главным портом страны, грузооборот которого превышает 60 млн тонн в год. Это кажущееся противоречие объясняется просто: Гамбург расположен на Эльбе, неподалеку от места ее впадения в море. Он является точкой пересечения речных, морских, автомобильных и железнодорожных путей.

Нельзя сказать, что Гамбург, по праву считающийся одним из крупнейших портов Северного моря, не был защищен от возможных стихийных бедствий. Со стороны моря его прикрывал ряд волноломов, который до трагедии 1962 года довольно успешно справлялся со своей задачей. Паводки на реке также случались, но ранее они не были столь разрушительными. Как и в любом городе на реке, в Гамбурге была и программа эвакуации на случай паводка, и четкие инструкции должностным лицам. Правда, они не были рассчитаны на настоящее стихийное бедствие: эвакуации подлежали жители ближайших к Эльбе районов.

Наводнение 1962 года стало возможным в результате рокового стечения обстоятельств: одновременной атаки моря и реки. Февраль – не самое типичное время для паводков. До весеннего половодья еще далеко, поэтому стихийное бедствие 17 февраля стало полнейшей неожиданностью. Все началось с того, что в верховьях Эльбы за несколько дней выпала почти месячная норма осадков. Если бы речь шла о снеге, то дальнейших событий могло бы и не произойти: в случае постепенного таяния снежного покрова уровень половодья повышался бы постепенно. Однако дожди привели к тому, что в верховьях Эльбы резко поднялся уровень воды. В результате водяной вал покатился к морю. Русло реки не могло вместить такого количества воды, и вскоре бурный поток захлестнул улицы.

Возможно, все ограничилось бы несколькими размытыми фундаментами и временным прекращением автомобильного движения, но на Северном море разыгрался шторм. Шквальный ветер погнал штормовые волны прямо в русло вышедшей из берегов реки. Волны разбили линию волноломов и затопили большую часть береговой линии. Образовалось что-то вроде плотины: морские волны препятствовали свободному стоку Эльбы в Северное море. Река повернула вспять: потоки воды устремились в глубь материка.

Жители Гамбурга оказались между молотом и наковальней. Потоки воды невиданной силы проносились по улицам. Уровень подъема воды достигал уже двух метров, затем – трех… Ситуация осложнялась тем, что паводок начался ночью, когда люди мирно спали в своих домах. Проснувшись от рева воды, горожане начали выбираться на крыши зданий, некоторые пытались добраться до возвышенных мест. В панике многие срывались и падали в воду, температура которой (семь-восемь градусов) почти не оставляла надежды на выживание: в таких условиях человек может продержаться лишь считанные минуты. В городе прекратилась подача газа и воды, вышли из строя телефонные линии. Многие дома не выдерживали. Тысячи зданий были снесены с фундамента или рухнули под напором воды. Вскоре пятая часть города была затоплена. Местами вода стояла на отметке 5,7 м, казалось, что скоро весь Гамбург окажется под водой. Около 500 тысяч (по другим данным – 75 тысяч) человек остались без крова, работа большинства предприятий была парализована. Однако о материальных убытках думать было некогда: под угрозой оказалась жизнь людей.

Наводнение происходило настолько стремительно, что многие жители Гамбурга не успели найти убежище и погибли в волнах. Первоначально список жертв насчитывал 281 человека, однако эта цифра постоянно увеличивалась. После подведения окончательных итогов оказалось, что наводнение унесло жизни 343 жителей северогерманского побережья Северного моря. Безусловно, история человечества знает и более крупные наводнения. Например, в первой половине XVIII века уровень воды в Бенгальском заливе поднялся на 16 м, что привело к гибели более 100 тысяч человек. Однако это вряд ли может послужить утешением для тех, кто потерял родственников или друзей.

Бургомистр Гамбурга временно отсутствовал – он находился на австрийском курорте. Поэтому руководство спасательными операциями принял на себя Гельмут Шмидт, будущий пятый канцлер Германии, занимавший в то время должность министра внутренних дел в правительстве земли Нижняя Саксония. Он взял руководство спасательными операциями на себя и действовал столь решительно и умело, что бургомистр по возвращении мог только одобрить принятые им меры. Перед спасателями стояло несколько задач. Прежде всего, необходимо было эвакуировать жителей затопленных районов и оказать им медицинскую помощь. Далее, требовалось обеспечить оставшихся без крова временными пристанищами, где жертвы стихии могли бы отогреться и получить пищу. Людям была необходима информация о родных и близких, поэтому была организована работа информационного штаба, в котором можно было узнать о судьбе эвакуированных гамбуржцев. Роль спасателей взяла на себя армия. Солдаты бундесвера в эти несколько дней стали самыми желанными гостями жителей Гамбурга. Они делали все возможное, чтобы спасти жизнь людей, оказавшихся в смертельной опасности.

Безусловно, жители других районов Германии и соседних стран пришли на помощь жителям Гамбурга. В город беспрерывно доставлялись посылки для пострадавших: медикаменты, продукты, теплая одежда. Американские военные предоставили в распоряжение штаба по борьбе со стихией лодки и вертолеты. Около двухсот десантных суденышек и 140 надувных лодок курсировали по улицам Гамбурга, превратившимся в бурные реки. В лодках развозили горячую пищу и напитки, теплые одеяла. Одновременно с водным десантом начал поиск и эвакуацию людей и воздушный. Он также был интернациональным: более 70 немецких и 2 американских вертолетов летали над затопленным городом. Двадцать тысяч человек было эвакуировано с чердаков затопленных домов, высоких деревьев, заборов. Некоторые из них уже готовились к смерти, другие были полны решимости. Многие мужчины, видя, что уровень воды поднимается, из подручных средств мастерили плоты, чтобы попытаться перебраться в более надежное убежище.

Наводнение продолжалось несколько дней. За это время в Шлезвиг-Гольштейне и Нижней Саксонии был смыт весь урожай, утонула большая часть поголовья скота. Поля превратились в болота, покрытые слоем ила. В течение нескольких месяцев после наводнения эти земли не могли восстановиться. Наибольший урон был нанесен тем землям, по которым прокатилась морская вода. Гамбург оказался не единственным пострадавшим городом. Сильный ущерб был причинен также Бремену, а остров Краутзанд в течение нескольких дней был изолирован от остального мира. Причиненный ущерб составил, по оценкам специалистов, более трех миллиардов немецких марок.

Наводнение 1962 года оказалось далеко не последним в Германии. В последние годы программы новостей все чаще показывают затопленные немецкие города. Увеличение количества паводков, вызванное превышением нормы атмосферных осадков, – плата за человеческую недальновидность. Мегаполисы, которые выделяют в атмосферу огромное количество тепла, и отдельные промышленные предприятия, загрязняющие воздушное пространство, несколько изменили климатическую карту Европы. Так что не исключено, что устранение последствий наводнений станет одной из привычных статей государственного бюджета.

Эпидемия «черной смерти»

В своем произведении «Когда король губит Францию» известный французский писатель Морис Дрюон помимо политических интриг описывает эпидемию смертоносного заболевания, распространение которого в Средние века стало катастрофой для многих народов мира. «Когда беда раскинет свои крыла над какой-нибудь страной, все смешивается, и природные катастрофы сопрягаются с людскими ошибками… Чума, великая чума, пришедшая из глубины Азии, обрушила свой бич на Францию злее, чем на все прочие государства Европы. Городские улицы превратились в мертвецкие, предместья – в бойню. Здесь унесло четвертую часть жителей, там – третью. Целые селения опустели, и остались от них среди необработанных полей лишь хижины, брошенные на произвол судьбы…» Это действительно была страшная картина, но наблюдалась она не только во Франции. Почти через все страны пронесся смертоносный вихрь, унося за собой миллионы жизней, и только в ХХ веке удалось положить этому конец. Но надолго ли?..Чума известна человечеству еще с давних времен.

Название этой болезни происходит от арабского слова «джума», что в переводе означает «боб». Это объясняется основными симптомами заболевания – увеличением лимфатических узлов. Возбудитель чумы, ерсиния (чумная палочка), был открыт в 1878 году бактериологом Г. И. Минном. А в 1894 году двое японских ученых выявили пути передачи этого смертоносного заболевания – трансмессивный (через кровь при укусе блох), воздушно-капельный и контактно-бытовой. Благодаря работам этих и многих других бактериологов, а также появлению современных лекарств, людям удалось практически полностью ликвидировать страшную болезнь. Так что самые страшные пандемии остались в прошлом, но окончательно забывать о них не стоит, так как в мире еще есть несколько природных очагов чумы и при неблагоприятном стечении обстоятельств «черная смерть» может снова начать свое смертоносное шествие.

Триумф смерти (фрагмент). Худ. П. Брейгель

На сегодняшний день в истории человечества известно три пандемии этого заболевания. Первая пандемия, известная под названием «юстиниановой чумы», возникла в VI веке в Византии и охватила многие страны. За 50 лет погибло около 100 млн человек. Некоторые регионы Европы – например Италия – почти обезлюдели и стали легкой добычей завоевателей. Но, как ни странно, на экологическую обстановку в Италии чума повлияла позитивно, так как за годы эпидемии восстановились леса, ранее безжалостно вырубаемые. Вторая пандемия возникла в XIV веке. По словам современников, мир поразила эпидемия «черной смерти» – бубонной чумы, которая уничтожила примерно треть населения Азии и половину населения Европы. Сведения о распространении пандемии дошли до нас буквально по годам.

Очаг «черной смерти» вспыхнул в 1320 году в пустыне Гоби (Монголия). Смертоносным вихрем она обрушилась и на Азиатский регион. Первой жертвой пандемии стал Китай. После морового нашествия население страны Великого дракона уменьшилось со 125 до 90 млн человек. Выполнив свою опустошающую миссию, «черная смерть» двинулась на запад по пути караванов. К 1345 году чума уже бушевала в низовьях Волги, а к 1346 году достигла Кавказа и Крыма. Вскоре, в 1347 году, жертвой «черной смерти» пал Константинополь. Осенью того же года смертоносный саван накрыл Александрию. К весне 1348 года ежедневно умирали тысячи человек, а пандемия продолжала свое погребальное шествие. Поздним летом 1347 года чума достигла Кипра. А в октябре того же года зараза проникла в генуэзский флот, стоявший в Мессине, и к зиме мор пришел в Италию. В январе 1348 года чума была уже в Марселе. Весной смерть распростерла свои объятия над Парижем, а в сентябре лик чумы увидела Англия. Двигаясь по Рейну, по торговым путям, чума достигла Германии. Причем страшное заболевание не щадило ни бедных, ни

богатых. Даже единственный сын короля Франции Филиппа Валуа был унесен чумой.

Этот год был наиболее страшным из всех лет господства чумы, так как эпидемия вызвала ряд известных восстаний – Уотта Тайлера в Великобритании, Жакерию – во Франции, восстания горожан во Флоренции. В 1349 году моровое поветрие достигло Скандинавии и, выполнив там свою опустошающую миссию, двинулось дальше, на Восток. И везде, где пролегал ее путь, оставались пустые дома и трупы со следами страшного заболевания. Черные пятна на теле, гниющие язвы вокруг шеи. Это чума…

Но, несмотря на смертоносность и практическую неизлечимость болезни, средневековые медики пытались противостоять пандемии. Заболевшим чумой пускали кровь. Правда, это отнюдь не помогало, а наоборот, только убивало. Зачем забирать силы у организма, когда он еще борется с болезнью в неравном поединке и только правильное лечение может дать выздоровление? Но люди не оставляли своих попыток одержать победу над смертью. Одним из наиболее известных борцов с чумой в Средние века был Мишель де Нотрдам, больше известный как великий Нострадамус. Он наказывал больным, что необходимо употреблять родниковую воду, как можно больше находиться на свежем воздухе и принимать лекарства, которые он делал на основе целебных трав. Благодаря лекарству Нострадамуса были спасены десятки человек – но вот спасти свою жену и двоих детей он не сумел. Они умерли в 1537 году. Но, тем не менее, благодаря стараниям Нострадамуса люди поняли, что даже самую страшную болезнь можно победить.

После окончания эпидемии развитие европейской цивилизации пошло несколько по иному пути: из-за того, что стало меньше рабочих рук, наемные работники добились повышения заработной платы, выросла роль городов и началось развитие буржуазии. Кроме того, значительный прогресс был достигнут в области гигиены и медицины. Благодаря достижениям в двух последних областях о чуме не было слышно целых пять веков. А затем пришла третья пандемия.

Она возникла в конце XIX века, и разносчиками инфекции являлись крысы, жившие на морских кораблях. Этот факт послужил причиной возникновения эпидемий в более чем 100 портах многих стран мира. Но, несмотря на достаточно большое число жертв, третья пандемия чумы стала началом ее конца. Ученые и медики смогли оказать достойный отпор страшной болезни, так как уже были введены понятия об элементарной гигиене населения. Но тем не менее чума продолжала распространяться, правда, уже не так активно, как в Средние века. В 1839–1849 годах вспышки этой болезни регистрировались на Кавказе и Закавказье, а затем они заглохли почти на 25 лет. В 1878 году случаи заболевания чумой появились на Волге, в Ветлянке, и, к сожалению, были не сразу распознаны. За эту ошибку заплатили жизнью многие из числа обслуживающего персонала.

Отголосками этой пандемии явились заносы чумы в Одессу в 1902 и 1910 годах, однако обширного захвата территории, как при первых двух пандемиях, не наблюдалось. Возможно, этому способствовало строгое соблюдение правил, предписанных «Сводом правительственных распоряжений по принятию мер против заноса и распространения холеры и чумы внутри Империи и по сухопутным и морским границам». Кстати, высочайше учрежденная Комиссия о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразой постановила производство кем бы то ни было как опытов, так и исследований по бубонной чуме сосредоточить исключительно в помещениях Форта в Кронштадте, запретив эти работы во всех других учреждениях Петербурга, ввиду представляемой ими опасности. А возможно, на распространение заболевания также оказал влияние тот фактор, что население стало соблюдать элементарные правила гигиены. И в конце концов пандемия была ликвидирована. Так что с XIX века и до нашего времени смертельная болезнь не появлялась ни в нашем регионе, ни в европейских странах. Правда, многие инфекционисты считают, что опасность ее возвращения всегда остается. Например, эпидемиологи из Ливерпульского университета Сьюзан Скотт и Кристофер Дункан несколько лет назад сделали заявление, что вирус «черной смерти», известный как геморрагическая чума, может вновь «ожить». При этом, предупреждают ученые, в современном мире, опутанном паутиной транспортных артерий, страшная болезнь охватит не отдельно взятый континент, а всю планету. На чем же основывается мнение английских инфекционистов? На этот вопрос наиболее точно ответил российский врач-эпидемиолог В. П. Козакевич. В своей работе, посвященной природным очагам особо опасных инфекций, он заявляет о том, что эти природные очаги до сих пор не ликвидированы и продолжают существовать в азиатских странах. Причем с эпидемиологической точки зрения наиболее опасны стыки между очагами дикой чумы и поселениями людей, где возбудитель передается крысам и домовым мышам, а также домашним животным. При этом вполне допускается возможность передачи и укоренения чумы в популяциях городских крыс вследствие заносов ее в портовые города. А этот фактор может послужить толчком к возникновению новых природных очагов. Тем более, что такие примеры уже были в истории человечества, и многие авторы, в частности, считают, что чума в США и Индонезии, на Гавайских островах и юге Африки укоренилась после завоза ее в портовые города в ходе третьей пандемии. Так что, несмотря на то что человечеству удалось победить «черную смерть», всегда следует помнить, что чума – это не просто темное воспоминание прошлого. Тем более, что она периодически напоминает о себе. Известна эпидемия легочной чумы в Маньчжурии и Забайкалье в 1910–1911 годах, жертвами которой за 4 месяца стали 44 тысячи человек, а остров Мадагаскар пережил вспышку этой болезни в конце 1990-х годов. Правда, в этом случае некоторые специалисты высказали мнение, что Мадагаскар стал жертвой биологического оружия. Но прямых доказательств этому нет. Кроме этих двух случаев вспышки чумы были отмечены в 14 странах мира (в основном, африканских) в 1999 году. Тогда заболело свыше 2,6 тысячи человек, правда, большинство жертв «черной смерти» удалось спасти благодаря современным препаратам. Ведь сейчас, в век развития антибиотикотерапии, врачи знают, как бороться с опасным заболеванием. Хотя здесь тоже есть свои трудности. Некоторые формы чумы способны унести человеческую жизнь за два-три дня, а даже самые современные препараты начинают действовать только на третьи сутки. Так что здесь главное – своевременно выявить заболевание и успеть начать правильное лечение. И тогда жизнь больного будет спасена.

Смертоносная «испанка»

По данным специалистов, ежегодные эпидемии гриппа поражают около 10 % населения. Само слово «грипп» заимствовано из французского языка и дословно переводится как «заразный насморк». Правда, гриппом эту болезнь стали называть только в начале ХХ века, а до этого в ученом мире употреблялось слово «инфлюэнца». Это понятие было придумано в средневековой Италии, жители которой наивно полагали, что гриппозные вспышки возникают не без злого влияния небесных тел (в астрологии «инфлюэнца» означает эманацию энергии звезд). Как в Средние века, так и в наши дни эпидемии гриппа сопровождаются высокой летальностью, особенно у лиц старше 65 лет, детей раннего возраста, в том числе первого года жизни. Причем причиной смерти является не сам грипп, а вызванные им осложнения, прежде всего со стороны бронхолегочной системы (пневмония, бронхит и другие болезни). В настоящее время ученым известно три разновидности этого вируса – А, В и С. Наиболее опасным и тяжело протекающим из них является вирус гриппа А, другое его название – «испанка». На протяжении многих столетий огромное количество людей становилось жертвами этого вируса. И именно от него, а не от яда, якобы подлитого Сальери, умер великий Моцарт. В ХХ веке человечество перенесло три глобальные эпидемии этого заболевания, и ученые многих стран долго ломали головы над вопросом: что это за вирус и откуда он взялся?

Первые упоминания об этом заболевании были отмечены много веков назад – еще в 412 году до н. э., – именно тогда небезызвестный Гиппократ описал похожее на грипп заболевание. Также многократные описания эпидемий гриппа встречаются в Средние века. Гриппоподобные вспышки были отмечены в 1173 году. Начиная с XII века человечество подверглось более чем 130 вирусологическим атакам – примерно столько раз возникали эпидемии и пандемии гриппа. Первая задокументированная пандемия гриппа, унесшая много жизней, случилась в 1580 году. Затем в течение достаточно долгого времени о гриппе ничего не было слышно, пока в 1918 году не разразилась самая крупная из известных пандемий гриппа. Вызвавший эпидемию вирус гриппа получил имя «испанка», так как долгое время считалось, что родиной этого бедствия является Испания. Правда, дальнейшие изучения показали, что поскольку этот вирус очень схож с вирусом, вызывающим грипп у птиц, то, вероятно, он был занесен в Европу из Китая. Так как в этой стране несколько лет подряд свирепствовал птичий грипп, по проявлениям очень похожий на «испанку». Но есть и другая версия происхождения вируса. По этой версии, вирус «испанки» был занесен в Европу американскими солдатами во время Первой мировой войны. Существует даже «романтическая» история, согласно которой в 1918 году над одним из небольших военных постов США (Кэмп Фанстон, Канзас) пролетала больная утка и случайно испражнилась прямо в корыто с водой, из которой пила местная свинья. Вскоре солдаты ту свинью съели, после чего отправились в Европу в составе экспедиционного корпуса, где заражению подверглись все окружающие. Спустя несколько месяцев, в апреле 1918 года, вспышки данного заболевания были зафиксированы в портовых городах Франции, Испании и Италии. В течение 10 месяцев от «испанки» пострадало население всего мира.

Выполнив свою опустошающую миссию, «испанка» дала людям целый год отдыха, а затем с новой силой принялась уничтожать население земного шара. Повторные всплески заболевания произошли в 1919–1920 годах и поразили тех, кто не заболел во время первого пика. Потери были ужасающие: по самым оптимистичным прогнозам, от «испанки» умерло 20 млн человек, однако по некоторым данным, эта цифра достигла 40–50 млн; серьезно пострадало 40 % населения земного шара. Смерть наступала крайне быстро. Человек мог быть еще абсолютно здоров утром, к полудню он заболевал и умирал к ночи. Те же, кто не умер в первые дни, часто умирали от осложнений, вызванных гриппом, например от пневмонии. Необычной особенностью «испанки» было то, что она часто поражала молодых людей. Вирус прошел по миру тремя волнами в течение двух лет, и каждая следующая волна была более инфекционной. Возбудитель болезни распространялся с такой скоростью, что целые поселения на Аляске вымерли полностью прежде, чем об этом узнали ученые. Пандемия охватила даже Западное Самоа, острова на юге Тихого океана, – там за короткое время умерло 20 % населения. Не пострадала только Австралия, где ввели строжайший карантин. «По уровню смертности эта пандемия сравнима только с эпидемией чумы», – считает сотрудник Института патологии Вооруженных сил США Джеффри К. Таубенбергер. Следующая пандемия случилась в 1957/1958 году и унесла жизни 70 000 человек в США. При пандемии в 1968/1969 году в США погибло 345000 человек. Не обошла смертоносная болезнь и нашу страну. Первая вспышка гриппа наблюдалась в портовом городе Одессе, куда приходили корабли со всего мира. Вместе с кораблями пришла из Европы и «испанка». Спустя две недели у более трети всех больных в Одессе была именно «испанка», и она не щадила ни молодого, ни старого, ни богатого, ни бедного. Поначалу кто-то из одесских медиков, введенный в заблуждение некоторым сходством симптомов, скоротечностью болезни и высокой от нее смертностью, опрометчиво заявил, что «испанка», дескать, не что иное, как пришедшая из Испании легочная форма чумы, спасения от которой пока нет и вообще быть не может. Слух об этом мгновенно разлетелся по напуганному, готовому ко всяким неожиданностям городу и породил панику, не менее страшную, нежели сама болезнь. И угасать она начала лишь после того, как пользовавшийся непререкаемым авторитетом профессор Я. Ю. Бардах со всей ответственностью заявил, что «испанка» при всей своей несомненной опасности все-таки не есть чума, а новая и очень тяжелая форма гриппа.

В то время, несмотря на все усилия, причин необычайной смертоносности «испанки» медикам выяснить так и не удалось. Микробиологи и вирусологи всего мира долго ломали голову над этим вопросом и строили различные предположения. Например, в первой трети XX века возбудителем гриппа считалась палочка Афанасьева-Пфейфера. Но дальнейшие эксперименты показали, что это не так. Выделенная из мокроты больных гриппом палочка на самом деле оказалась сапрофитной микрофлорой, которая есть в каждом человеческом организме. Поиск возбудителя гриппа продолжился. И наконец в 1933 году английский вирусолог Смит и его коллеги выделили из легких хомячков, зараженных материалом от больных гриппом людей, вирус гриппа А. Тремя годами позже был идентифицирован вирус гриппа В. А в 1947 году Тейлором был выделен вирус гриппа С. Однако все эти исследования не решали проблемы возникновения «испанки». И хотя эта форма гриппа напоминала грипп А, все же она была более тяжелой и в большинстве случаев заканчивалась летальным исходом. Изучения смертоносного гриппа безрезультатно продолжались вплоть до 1998 года, пока американские ученые не смогли заполучить образец легочной ткани солдата, умершего от гриппа в 1918 году. Его исследование и должно было помочь дать ответ на вопрос, почему вирус оказался смертельным и как с ним бороться в будущем. Кроме того, в вечной мерзлоте Аляски были обнаружены останки женщины, про которую точно было известно, что она скончалась от «испанки». Благодаря этим находкам вирусологам удалось, наконец, выделить вирус и исследовать механизм его действия. Оказалось, что это действительно разновидность вируса птичьего гриппа. Попав в организм, он «приклеивается» к поверхности клетки и, в конечном счете, убивает ее. Присоединение происходит с помощью пикообразной молекулы, называемой гемагглютинин. Но так происходит только с птицами. Попав в человеческий организм, эти самые гемагглютинины перестают работать, поскольку действуют не на те клеточные рецепторы, на которые «нужно». Дальнейшие исследования в этом направлении показали, что, попав в организм человека, птичий грипп мутировал. Согласно полученным результатам, в структуре белков вирусной оболочки произошло лишь незначительное изменение, но его оказалось достаточно, чтобы возбудитель смог преодолеть межвидовой барьер и заразить человека. Так же, изучив все особенности этого коварного убийцы, вирусологи смогли разработать вакцины против гриппа и медикаменты, способные облегчить течение болезни. Так что на сегодняшний день грипп не представляет такой смертоносной угрозы, как в Средние века, но, даже имея на вооружении все современные медицинские технологии, не стоит забывать, что вирус так же может адаптироваться и приобрести своеобразный иммунитет к лекарственным средствам. Так что изучения свойств вируса гриппа и разработка новых лекарственных препаратов, способных купировать проявления болезни, продолжаются во всем мире, поскольку угроза повторения пандемии 1918 года окончательно не исчезла. В подтверждение того, что опасность возрождения «испанки» существует до сих пор, говорят данные, полученные в лабораториях США. В результате проведенных исследований в области вирусологии и генной инженерии американским ученым удалось установить, что для того, чтобы современный вирус гриппа вызвал эпидемию, подобную «испанке», ему достаточно всего двух новых генов. Таким образом, сейчас многие вирусологи разных стран вернулись к изучению вируса «испанки», благо сохранились его образцы, чтобы окончательно разобраться, какие именно преобразования произошли тогда в птичьем вирусе, как он смог преодолеть межвидовой барьер и ждет ли человечество еще одна опустошающая мир пандемия. На последний вопрос у вирусологов уже есть ответ. Руководствуясь данными последних исследований, специалисты считают, что:

– следующая пандемия гриппа неизбежна, однако никто не знает, когда именно она случится;

– пандемии случаются в среднем каждые 30–40 лет, а в настоящее время вирус гриппа А (H_3N_2) циркулирует уже более 30 лет, поэтому пандемия может начаться практически в любой момент;

– между идентификацией нового вируса и началом пандемии может пройти от 1 до 6 месяцев;

– пандемия может возникнуть одновременно в разных странах.

Наибольшему риску заболеть будут подвержены врачи и медсестры, так как они будут находиться в постоянном контакте с больными гриппом, поэтому, учитывая все вышесказанное, Министерство здравоохранения Украины разработало схему, по которой несколько центров, расположенных по всему миру, контролируют состояние вирусов гриппа. Это позволяет медикам давать рекомендации по штаммам вируса, которые могли бы быть использованы в составе вакцины против гриппа на предстоящий сезон. Таким образом, увеличится эффективность вакцины как профилактического средства против эпидемий гриппа. Кроме того, в осенне-зимний период, излюбленный сезон гриппа, рекомендуется применять различные меры профилактики заболевания: прием таблеток ремантадина, закапывание в нос интерферона и употребление в пищу большого количества лука и чеснока. Если вовремя начать профилактику, то есть возможность избежать массовых вспышек заболевания и таким образом воспрепятствовать возникновению и распространению эпидемии этой тяжелой и страшной болезни.

Трагедия на Темзе

3 сентября 1878 года на Темзе произошло столкновение двух пароходов, в результате которого погибло около 700 человек. Грузовое судно «Байуэлл Касл» («Ваwell Castle») врезалось носом в борт речного экскурсионного парохода «Принцесса Алиса» («Princess Alice»). Сильный удар форштевня грузового парохода, прямого, как «старинный угольный утюг», разрушил машинное отделение «Принцессы Алисы» и практически разрезал корпус судна пополам. В результате произошедшего столкновения «Принцесса Алиса» затонула буквально за несколько минут.

В Англии до сих пор вспоминают страшную катастрофу, которая произошла почти 130 лет назад. И если вы будете в Лондоне, в качестве одной из достопримечательностей города вам обязательно покажут место на Темзе чуть ниже Вулвича, перед мысом Трипкок, где в 1878 году произошла «Великая Темзенская трагедия».

То сентябрьское утро выдалось необычно ясным и солнечным для Лондона, привыкшего к туманам и дождям. Было похоже, что день побалует жителей города таким редким даже для лета теплом. Поэтому не удивительно, что к 10 часам утра пассажирская пристань на Темзе у Лондонского моста напоминала потревоженный улей. На причале «Лебединый» на левом берегу реки началась посадка на экскурсионный колесный пароход «Принцесса Алиса». Желающих оказалось более чем достаточно – многие лондонцы сочли, что шанс побывать за городом в хорошую погоду нельзя упускать, тем более что это, возможно, в последний раз в этом году. Сотни людей, желающих хоть ненадолго вырваться из суеты и шума столицы, взявшие билеты на пароход, поднимались на борт. Среди пассажиров были люди состоятельные и не очень, шумные молодежные компании и пожилые супружеские пары, целые семьи с детьми всех возрастов, влюбленные парочки и убежденные холостяки, были иностранцы, отставные офицеры, клерки, чиновники и представители свободных профессий – всего более 700 экскурсантов, большую часть которых составляли женщины и дети.

Жители города любили «Принцессу Алису», которая вот уже 12 лет подряд совершала однодневные экскурсии по Темзе от Лондонского моста до Ширнесса и обратно. Этот колесный пароход был одним из лучших пароходов фирмы «Лондон Стимбоут компани». Небольшое судно длиной 65 м, шириной всего 6,5 м и водоизмещением 251 тонна было достаточно мощным – его скорость достигала 12 узлов.

Около половины одиннадцатого утра пароход под звуки оркестра на палубе, игравшего популярную в те

годы в Англии мелодию «Хорошее рейнское вино», отчалил от пристани. По дороге в Ширнесс пароход, как обычно, сделал короткие остановки в Гринвиче, Вулвиче и Грэйвсэнде. Плавание вниз по Темзе прошло восхитительно – прекрасный день ранней осени, замечательные виды с реки на окраины Лондона, Кент и Эссекс…

По прибытии в Ширнесс была объявлена трехчасовая стоянка, предусмотренная экскурсионным расписанием специально для пикника.

Ближе к вечеру «Принцесса Алиса», забрав пассажиров, направилась в Лондон. На обратном пути была сделана еще одна остановка в Грэйвсэнде, где на пароход поднялось около трехсот новых пассажиров. На самом деле желающих добраться до Лондона до наступления темноты было гораздо больше, но капитан Вильям Гринстед не рискнул забрать всех. В те годы существовали правила судовождения, согласно которым «Принцесса Алиса», исходя из своего водоизмещения, могла принять на борт только 936 пассажиров.

Пароход медленно поднимался по Темзе к мысу Трипкок, держась правого берега реки. Примерно в полвосьмого вечера он достиг места, где излучина Баркингс-Рич переходит в излучину Галлеонс-Рич. В этом месте был резкий поворот русла реки в юго-западном направлении. Капитан увидел огни идущего навстречу грузового парохода «Байуэлл Касл», который направлялся вниз по течению в Ньюкасл за углем. Со своей стороны, лоцман угольщика Дике заметил огни встречного парохода, который только что вывернул из-за мыса Трипкок. Ширина реки здесь составила около трети мили, так что было достаточно места для маневра. Однако на то время еще не существовало единых правил расхождения морских и речных судов на фарватере реки. Пароходы действовали на свое усмотрение и расходились так, как им казалось удобнее. Обычно все заканчивалось благополучно. Вот и теперь лоцман «Байуэлл Касл» решил, что «Принцесса Алиса», идущая вверх по течению, пойдет северным берегом Темзы, где было значительно слабее отливное течение. Он отдал приказ поворачивать к южному берегу. Однако капитан «Принцессы Алисы», чтобы не пересекать курс идущего навстречу грузового парохода, решил не менять направление движения и продолжил идти прежним курсом.

Если бы подобная ситуация сложилась при свете дня, все бы обошлось. В то время при расхождении судов не применялись гудки или другие звуковые сигналы для объявления предполагаемых изменений курса. Приходилось полагаться лишь на собственное зрение. Однако был уже поздний вечер, давно стемнело, и можно было ориентироваться только на ходовые огни встречного судна. Когда на угольщике поняли свою ошибку и резко повернули руль, было уже поздно: мощное течение на середине реки стало относить «Байуэлл Касл» к южному берегу. Он направлялся прямо в правый борт пассажирского судна. Стало понятно, что избежать столкновения не удастся. Капитан Гринстед попытался остановить ход судна, но времени на это уже не осталось.

Спустя несколько секунд «Байуэлл Касл», не успевший сбросить скорость и подгоняемый течением реки, своим форштевнем на полном ходу врезался в правый борт «Принцессы Алисы». Удар пришелся чуть позади гребного колеса, и угольщик практически разрезал корпус пассажирского парохода пополам. Вот тут ему нужно было остановиться. Но капитан «Байуэлл Касл», Томас Харрисон, не оценив обстановки, отдал приказ «Полный назад!».

Нос грузового судна с трудом выдернулся из пробоины. Вода ринулась внутрь, и под ее давлением и от собственной тяжести «Принцесса Алиса» просто переломилась пополам. Всего за четыре минуты пароход ушел под воду. Вдобавок ко всему при погружении взорвались паровые котлы парохода, обварив паром оказавшихся поблизости людей.

В момент столкновения далеко не все пассажиры стояли на палубе парохода. Многие находились в салуне «Принцессы Алисы», слушали музыку и танцевали. Когда судно потерпело крушение, все бросились к дверям, но открыть их смогли не сразу. Начавшаяся паника создала столпотворение возле выхода, задние стали напирать на стоящих впереди, а… все двери на пароходе открывались только внутрь помещений.

Спасательных средств на пароходе было крайне мало – две небольшие шлюпки и 12 спасательных кругов. Собственно, это не было каким-то нарушением, просто такое количество предусматривалось принятыми в то время нормами обеспечения безопасности человеческой жизни на реке. Но и то, что было, ушло на дно вместе с пароходом – никто просто не успел ничем воспользоваться.

Через несколько минут поверхность воды кишела барахтающимися телами. Женщины, мужчины, дети – все одетые по моде того времени. Длинные платья, фраки и сюртуки стесняли движения, тяжелели от воды и тянули на дно. Повсюду плавали чепцы, котелки, цилиндры, тросточки и корзинки для пикника. И хотя до берега было недалеко, достичь его удалось немногим. В панике люди цеплялись друг за друга и тонули.

Команда «Байуэлл Касл» сразу же принялась за спасение утопающих. Пароход стал на якорь прямо на месте катастрофы. Команда тут же сбросила в реку все швартовные концы и тросы и принялась вытаскивать всех, кому удалось за них уцепиться. Но спасти таким образом удалось немногих. Сильное отливное течение не давало приблизиться к борту парохода и тросам, более того, сносило тонущих пассажиров вниз по реке в сторону моря. Всего удалось спасти около двухсот человек. Их могло бы оказаться гораздо меньше, если бы в течение десяти минут не подошел экскурсионный пароход «Дюк оф Тек», тоже принадлежавший «Лондон Стимбоут компани».

Когда жители Лондона узнали о случившемся несчастье, город оделся в траур. Тысячи людей пытались узнать хоть что-нибудь о судьбе своих близких, которые тем утром отправились на экскурсионную прогулку. Передовицы лондонских газет сообщали, что общее количество пассажиров на судне было около тысячи человек. Но теперь уже никто не мог точно сказать, сколько людей погибло в катастрофе, поскольку было неизвестно, сколько все же пассажиров взял на борт пароход в Грэйвсэнде.

Весь город поднялся на поиски тел, погибших в катастрофе. Работали даже по ночам, при свете луны. С каждым днем поиски уходили все дальше вниз по течению. Через неделю работу решили прекратить, поскольку больше не осталось надежды найти кого-нибудь еще. Всего обнаружено было около 630 тел, в том числе восемь из 14 членов экипажа затонувшего парохода.

Управление торговли Великобритании начало официальное расследование причин столкновения. После трех недель слушаний дела в суде присяжные признали виновными капитанов обоих пароходов. Адмиралтейский суд, в котором дело было пересмотрено, возложил всю вину за случившееся на Томаса Харрисона, капитана «Байуэлл Касл». Но этим все не закончилось. Несколько месяцев продолжалось дорасследование, результаты которого были оглашены на Апелляционном суде. Следствие установило, что в момент столкновения на руле «Принцессы Алисы» стоял 28-летний Джон Айрес, который не являлся членом экипажа. Как оказалось, в этом рейсе, ставшем для парохода последним, вахту должен был нести рулевой Джон Хонгуд. Но у него на вечер было назначено свидание с девушкой, и он попросил своего друга, который когда-то раньше служил матросом, подменить его, а сам сошел в Грэйвсэнде на обратном пути в Лондон. Всего лишь небольшая услуга, которая была оценена им в четыре шиллинга.

В итоге нового судебного разбирательства решение Адмиралтейского суда было отменено. Единственным виновным был признан погибший капитан «Принцессы Алисы», который допустил к вахте на пароходе постороннего человека. Кроме того, ему в вину вменялось то, что именно он не захотел разойтись на встречных курсах с «Байуэлл Касл» левыми бортами.

Решение Апелляционного суда было признано окончательным. Но англичане не забыли о столкновении и сделали из него глобальные выводы. Управление торговли учредило специальный комитет, который проанализировал причины катастрофы и разработал рекомендации по обеспечению безопасности плавания на реках. На их основе впоследствии были приняты «Правила плавания по Темзе», а в 1899 году – «Международные правила для предупреждения столкновений судов в море». Исходя из этих рекомендаций, «каждое судно, вне зависимости от его размера и преимуществ, должно придерживаться правой стороны фарватера; любое судно, пересекающее реку и совершающее поворот, принимает на себя полную ответственность за безопасность сближения и не должно мешать другим судам». Кроме того, после «Великой Темзенской трагедии» в Англии несколько изменилась конструкция речных пароходов. Теперь пассажирские суда имели более широкие проходы и трапы, а все двери стали открываться только наружу.

Ушедший в легенду «Титаник»

Одна из крупнейших и, уж конечно, самая знаменитая из морских катастроф XX века. Корабль, разрекламированный как непотопляемый, натолкнулся на айсберг во время своего первого рейса 14 апреля 1912 года и затонул всего за три часа. Более полутора тысяч погибших, среди которых были представители элиты Старого и Нового Света, унесла с собой трагедия. История «Титаника» щедра как на проявления поразительного благородства, когда состоятельные джентльмены вместо собственного спасения предпочли уйти под воду вместе с кораблем, уступив места в шлюпках женщинам и детям, так и на примеры трусости. К слову, сам владелец «Титаника», Брюс Исмен, находившийся на судне, спасся.

Роскошный лайнер как сказочное видение скользит по глади морской. Оркестранты во фраках исполняют нечто возвышенно-лирическое. Кружатся пары в изысканных туалетах. Виртуозно лавируют между ними официанты, разливая безумно дорогое вино в не менее ценные хрустальные бокалы. Всюду золото, бриллианты, шелка, меха. Внезапно – удар айсберга, который заметили немногие. Долгое неверие в возможную катастрофу, с последующей неразберихой. И наконец, все это великолепие погружается на дно морское, сопровождаемое криками тонущих в ледяной воде под взглядами немногих спасшихся. Примерно так представляет себе гибель «Титаника» средний обыватель, особенно после нашумевшего фильма Джеймса Кемерона. А так ли все было на самом деле? Попробуем разобраться, чем была данная трагедия: гневом богов бросившему им вызов человечеству, верхом разгильдяйства и беспечности, мистическим стечением обстоятельств, диверсией или несчастным случаем.

Все начиналось не 31 мая 1911 года, когда «Титаник» был спущен на воду со стапелей Белфастской верфи, как могли бы подумать многие, а несколько раньше. За 14 лет до этого знаменательного события некий малоизвестный флотский капитан Морган Робертсон, переквалифицировавшийся в писателя-фантаста, издал книгу «Тщетность: крушение Титана», описывающую судьбу самого роскошного корабля в мире. Это произведение, подобно многим творениям данного автора, скорее всего, кануло бы в безвестность. Собственно, так оно и было до 14 апреля 1912 года, когда краса и гордость компании «Уайт Стар Лайн» судно «Титаник» не затонуло в результате столкновения с айсбергом. Вот тут-то и всплыло потрясающее совпадение деталей произошедшей трагедии с сюжетом изданной некогда книги. Судите сами. Очень похожие названия судов. Оба окончили свой путь во время первого же рейса (направление движения и месяц отплытия также совпадали). И тот и другой затонули в результате столкновения с айсбергом. Оба шли под британским флагом. Также почти полностью совпадали технические характеристики кораблей, количество пассажиров, спасательных шлюпок и прочее, прочее, прочее, вплоть до числа погибших. Удивительно, не правда ли? И это только первая загадка «Титаника».

Еще немного истории. В то время «Титаник» являлся самым большим судном в мире. Как трубили вовсю газеты и его судовладельцы, он вообще был «самым-самым». Водоизмещением 66 тыс. тонн, шириной 28,2 м и длиной 268,98 м, он действительно поражал воображение. Расстояние от киля до верха дымовых труб составляло 3,3 м. Девять электрических лифтов соединяли между собой 11 палуб корабля. Совокупная мощность двигателей составляла 55 тыс. лошадиных сил. Но главным достоинством корабля было то, что он имел двойное дно и был разделен на отсеки с водонепроницаемыми переборками. То есть в случае пробоины вода затапливала только одно помещение и не находила доступа в остальные. Низ корпуса судна состоял из 16 таких отсеков. Причем создатели гарантировали, что корабль останется на плаву в случае полного затопления двух из них.

Первый рейс «Титаника» был разрекламирован, как ни одно другое событие того времени. Судно, способное бросить вызов природе и даже Богу. О нем говорилось, как о символе мощи человека (откуда и название). Богачи и прочая элита Старого и Нового Света стремились первыми попасть на чудо-корабль, который по внутреннему убранству напоминал скорее роскошный отель или даже дворец. Стенные панели из пород ценных деревьев поражали воображение своей изысканностью и красотой, в некоторых залах ноги просто утопали в дорогих коврах, номера люкс первого класса имели даже фарфоровые ванны, и все это великолепие освещали позолоченные хрустальные люстры. Неудивительно, что общая «стоимость» пассажиров, внесенных в список, достигала 250 млн долларов (в настоящее время даже не сосчитать, сколько это миллиардов). И примерно во столько же оценивался их багаж. Среди перевозимых вещей было много не просто ценностей, но и раритетов. Наибольший интерес представлял подлинник «Рубаи» Омара Хайяма, бронзовая древнегреческая статуя Артемиды и едва ли не еще более древняя мумия египетской жрицы времен Аменхотепа IV. Именно наличие на судне этой редкости позволило впоследствии выдвинуть как одну из версий гибели «Титаника» «проклятие фараонов». По мнению немецкого журнала «Der Spiegel», древняя жрица так отомстила за то, что был нарушен ее покой: когда мумию извлекали из усыпальницы, у нее под головой была обнаружена табличка с изображением Осириса и надписью: «Очнись от сна, и один взгляд твой восторжествует над любыми кознями против тебя». Владелец ничего лучше не придумал, как поставить ящик со столь необычным грузом возле капитанского мостика.

Повлияло ли «проклятие фараонов» на «Титаник» или нет, вопрос спорный. Как бы там ни было, судьба капитана Смита, по понятным причинам, сложилась весьма плачевно. А уж была ли в этом виновата мумия, пусть каждый решает сам для себя. Эдвард Джон Смит был одним из самых заслуженных ветеранов британского торгового флота. Неудивительно, что командовать столь разрекламированным судном во время его первого рейса было доверено человеку, простоявшему на капитанском мостике более 40 лет. Это было бы достойным последним аккордом в столь безупречной морской карьере (капитан собирался сразу уйти в отставку). Хотя сам Смит считал, что главная заслуга в том, что он ни разу не попадал в кораблекрушение, была не его, а слишком уж совершенного современного судостроения. И вот оно-то его и подвело. Хотя вина капитана была очевидной, да и сам он был не столь безгрешным, как об этом принято было говорить впоследствии. Управляемые им корабли не раз и не два попадали в аварии, только об этом никто не распространялся.

«Титаник»

Правда была одинаково невыгодна как капитану, так и любому судовладельцу. Удивительно, что фамилия Смита не насторожила вездесущих газетчиков, ведь незадолго перед тем он чуть не утопил брата-близнеца «Титаника», судно «Олимпик», который был спущен на воду почти на полгода раньше. Оба эти корабля были задуманы как самые совершенные в мире и принадлежали компании «Уайт Стар Лайн», возглавляемой Джозефом Брюсом Исменом. Так вот, во время своего первого рейса «Олимпик» столкнулся с крейсером «Хок» и едва не затонул. Причем расследование показало, что это произошло исключительно в результате небрежного управления «Олимпиком». Суд оправдал Смита, поскольку у штурвала в тот момент находился лоцман, однако даже неспециалисту ясно, что за все происходящее с кораблем ответственность несет капитан.

В настоящее время с именем злополучного Эдварда Смита связывают две версии гибели «Титаника». То есть вина его бесспорна в любом случае, но здесь, по крайней мере, находится логическое объяснение его поступкам. Итак, 10 апреля 1912 года самое грандиозное судно в мире с надлежащей шумихой покидает порт Саутгемптон. На его борту находятся 891 член экипажа и 1316 пассажиров, стремящихся пересечь Атлантику и попасть в Нью-Йорк. Более четырех суток плавание проходит без особых происшествий. На верхних палубах в основном отдаются приятному времяпрепровождению (а как же иначе, ведь там есть даже поля для гольфа), внизу, в каютах более низких классов, около 700 эмигрантов из Европы просто ждут конца путешествия. Курс «Титаника» пролегал через ледово-опасный район. Согласно устоявшейся традиции, суда, двигающиеся тем же курсом, посылали всем идущим следом за ними сигнал о возможной опасности. Радиограммы о наличии льда стали поступать утром 14 апреля. Всего их было не менее пяти. С кораблей «Карония», «Болтик», «Америка», «Калифорния» и «Месаба». Правда, последнее сообщение радисты (которые не являлись членами экипажа, а были служащими компании «Бритиш Маркони») не удосужились дослушать до конца, переключившись на отправку радиограмм богатых пассажиров. А если бы они это сделали, то вахтенные офицеры смогли бы вовремя узнать, что айсберги прямо по курсу их судна. Предположить наличие льда можно было также по резкому понижению температуры воздуха и воды. Однако капитан Смит почему-то проигнорировал все эти обстоятельства и не только не отдал команды на снижение хода судна, как того требовали меры безопасности, но и приказал увеличить его до 22 узлов в час. Существует два предположения о том, зачем ему было это нужно.

Первой возможной причиной превышения скорости, грозившей роковыми последствиями, была пресловутая Голубая лента Атлантики. Второй – махинации судовладельцев с целью получения огромной страховки, в которые был вовлечен и капитан Эдвард Смит. Голубая лента была не просто вымпелом, а, по данным статистики, обеспечивала судну в среднем в четыре раза больше пассажиров, ведь все хотели сэкономить время. Кроме этого Черчиллем было объявлено о том, что «правительство обязуется оплатить расходы по постройке двух быстроходных кораблей», и если их скорость будет составлять 24 узла в час, будет ежегодно выплачивать субсидию в размере 150 тысяч фунтов стерлингов. Естественно, капитан подобного судна тоже в накладе не останется. «Олимпик» из-за своих аварий не мог конкурировать в гонке за столь чудесный приз, зато победа «Титаника» залатала бы все пробитые им дырки в бюджете «Уайт Стар Лайн». Риск же прохода через льды был неизбежным злом в игре со столь крупными ставками. Случай же возможного столкновения объясняет другая версия.

Речь идет о том, что вполне вероятно, на самом деле героем многочисленных книг и кинофильмов должен был быть вовсе не «Титаник», а уже не раз упоминавшийся «Олимпик». Не исключено, что хозяева решили воспользоваться почти идентичной похожестью кораблей, дабы не потерять репутации, с одной стороны, и заработать денег – с другой. Обмен названиями позволял выпустить на линию новый корабль вместо потерпевшего аварию. Выгоды налицо: нет простоя, и есть время на починку. А чтобы возместить расходы и чтобы никто ничего не заметил, почему бы «Олимпику», который после ремонта выглядит гораздо шикарнее и теперь носит название «Титаник», снова не попасть в аварию. Находящиеся по курсу льды очень подходят для данной цели. А при надлежащем соблюдении конспирации страховка будет огромной. Но, конечно, не предполагалось, что судно затонет. В пользу этой версии говорит то, что на корабле находился директор «Уайт Стар Лайн» (дабы руководить операцией), но хозяин американского треста, в который в 1902 году вошла компания, предпочел остаться на берегу. Его желание разделили еще около 0 пассажиров, в последний момент сдавших свои билеты. Среди них было очень много знатных и влиятельных людей. Похоже на предупреждение? В подобное объяснение вписывается и нахождение на борту проштрафившегося Эдварда Смита (отрабатывал), и отсутствие биноклей у впередсмотрящих и многое другое. Тем не менее поначалу эта версия была воспринята очень несерьезно. Однако исследования найденного на дне судна опровергнуть ее не смогли, хотя и не подтвердили. Второе судно было разобрано в 1938 году – до появления идеи о страховой афере. Поэтому кто знает…

Как бы там ни было, в 23 часа 40 минут впередсмотрящий Фредерик Флит доложил на мостик, что «прямо по курсу айсберг». До роковой преграды оставалось всего около 00 м, чего явно не было достаточно для маневра уклонения (тормозной путь при данной скорости составлял полтора километра). Тем не менее, последовала команда: «Лево на борт!» В результате в точке 41°46′ северной широты и 0°14′ восточной долготы «Титаник» встретил свою судьбу. Ледяная глыба словно погладила его правый борт. Причем так «удачно», что судно (как установили впоследствии) на отрезке около 100 м, находящемся ниже ватерлинии, получило шесть пробоин. При этом на носовую палубу упало несколько тонн льда. Однако многие пассажиры столкновения даже не ощутили. Вопросы возникли только после того, как корабль остановился. Узнав о случившемся, почти никто не обеспокоился, ведь всех уверили, что их лайнер непотопляем. Люди готовились ко сну, играли в карты, танцевали. А в это время нос судна уже начал медленно зарываться в воду, которая заполняла корабль со скоростью почти 400 т в минуту.

Среди прочих на лайнере находился и его конструктор Томас Эндрюс, с которым тут же и поспешил проконсультироваться капитан. Чтобы прийти к заключению, что судьба «Титаника» решена, много времени не понадобилось. Находиться на плаву ему оставалось не больше двух часов. Следовательно, предстояла спешная эвакуация. Однако Эдвард Смит не спешил отдавать приказ. Он как будто не верил в происходящее. Всего на корабле было 20 спасательных плавсредств – 16 шлюпок и четыре брезентовых плота. Даже загруженные по максимуму, они могли вместить только 1178 человек, что было почти на тысячу меньше, чем требовалось, и это при том, что по расчету судно могло вместить до 3300. Дело здесь не только в том, что, поверив в совершенство человеческой мысли, владельцы вовсе не считали необходимым держать на столь непотопляемом корабле средства спасения. По положению 1894 года количество спасательных шлюпок рассчитывалось, исходя из водоизмещения корабля. В то время о подобном размахе судостроителей не догадывались, и только после трагедии, произошедшей с «Титаником», число шлюпок стали определять, исходя из количества людей на борту.

Только спустя почти полчаса после столкновения капитан отдал приказ расчехлить плавсредства и передать в эфир сигнал SOS. Это был первый случай использования данного радиосигнала (до этого использовали сигнал CQD). Но помощь пришла слишком поздно.

Когда люди осознали реальность опасности, на корабле началась паника. Произвести посадку спокойно и не торопясь, как об этом просили члены команды, не удалось. В результате в первую шлюпку село всего 28 человек из 65 возможных. Подобная ситуация была и с остальными шлюпками. А два плота вообще не успели задействовать. Перед лицом опасности люди как нельзя более правдиво показывали свою суть. Некоторые добровольно предпочли гибель, уступив место в шлюпках другим. Были женщины, отказавшиеся спасаться, желая разделить участь своих мужей. После газетчики всего мира подолгу будут смаковать каждый отдельный случай. Вспомнят они и переодевшегося женщиной мужчину, и оркестр, до последнего игравший на палубе, пытаясь хоть как-то облегчить людям гибель, и геройство миллионера Джона Джекоба, и трусость директора «Уайт Стар Лайн» Брюса Исмена…

Кроме сигнала SOS, передаваемого в эфир, с «Титаника» пускали в небо еще и сигнальные ракеты. Позже они станут предметом не одного спора. Были ли они видны хоть с какого-то иного судна, и если да, то почему оно не пришло на помощь? Больше всего досталось Стенли Лорду, капитану лайнера «Калифорния» – до конца своих дней он так и не смог доказать, что не видел сигнальных ракет «Титаника». Весь мир почему-то был убежден в обратном (так решило следствие), и только после смерти Лорда выяснилось, огни были видны на норвежском судне «Самсон». Его капитан только в 1962 году признался, что видел ракеты, но принял их за сигналы преследовавшего их американского патрульного корабля.

Материалы следствия по делу гибели «Титаника» составили 1200 страниц, но ничего не прояснили. Ни как он затонул, ни почему. Достоверно известно только то, что с момента столкновения судна с айсбергом до его гибели прошло два часа сорок минут. Ровно столько понадобилось чудо-кораблю, чтобы окончательно развеять миф о своей непотопляемости. Конец этой сказки более чем плачевен: «Титаник» унес за собой в морскую бездну свыше полутора тысяч человеческих жизней. По воспоминанию одного из спасшихся, это происходило так: «Ночь выдалась звездная и совершенно ясная, море оставалось спокойным, как пруд. Около двух часов мы заметили, что наклон на нос быстро увеличивается, мостик целиком ушел под воду, пароход медленно поднялся кормой вертикально вверх, свет в салонах внезапно исчез, в то же время раздался грохот, который можно было услышать на мили, котлы и механизмы сорвались со своих мест. В течение нескольких минут «Титаник» подобно башне стоял вертикально, чернея на ясном небе, тогда мы услышали страшные крики наших товарищей, боровшихся со смертью в ледяной воде и призывающих на помощь, которую мы не могли им оказать…» Через время корабль плавно ушел под воду. Он опустился на глубину примерно 3800 м.

Сигнал о помощи, посланный с «Титаника», приняли 16 судов. Но только в четыре часа утра первому из них – пароходу «Карпатия» – удалось достичь места трагедии. Причем для этого машинистам в нарушение всех правил пришлось закрыть предохранительные клапаны, чтобы максимально увеличить скорость. Однако это позволило подобрать всех спасшихся и оказать им необходимую помощь.

Специалисты верфи «Харленд и Волфф», на которой был построен «Титаник», несмотря на произошедшую трагедию, до сих пор считают его самым совершенным своим творением. И это невзирая на то, что ученые, нашедшие наконец в 1985 году на дне «Титаник», установили, что айсберг был виноват совсем не в той мере, как о нем думали. Да, он, конечно, протаранил корабль, но не нанес ему пробоины, а сделал несколько тонких разрезов, срезав при этом с обшивки стальные заклепки, из-за чего она просто раскрылась, как молния. Исследование нескольких из заклепок показало, что уровень окалины в них непозволительно высок. Сталь же обшивки содержала такие добавки, которые в холодной воде делали ее столь хрупкой, что, как заметил один из исследователей, проще было сделать корабль из фарфора. Именно история «Титаника» дала толчок развитию науки о непотопляемости.

Так ли все было на самом деле или нет, вряд ли когда-либо станет известно достоверно. Некоторые утверждают, что «Титаник» вообще затонул в результате пожара или взрыва на корабле. Есть даже версия о германской торпедной атаке в преддверии войны с Англией. О легендарном пароходе снята масса фильмов, как художественных, так и документальных, и написано бессчетное количество книг. Его история продолжает будоражить умы людей спустя почти сто лет. Однако главная ее ценность не столько в драматическом сюжете, сколько в поучительном смысле: «Люди, не забывайтесь! Не поддавайтесь иллюзии безопасности!»

Трагедия «Лузитании»

Кораблекрушение «Титаника», самого большого и технически оснащенного корабля своего времени, стало величайшей трагедией начала ХХ века. Его печальную славу ничто уже не может затмить, его название стало нарицательным, а он сам превратился в символ. Однако судьба одного английского пассажирского лайнера не менее трагична. Всего три года спустя после гибели «Титаника», 7 мая 1915 года, «Лузитания», один из самых быстроходных кораблей в мире в то время, «гордость Атлантики», была потоплена германской подводной лодкой вблизи ирландского побережья. Катастрофа унесла жизни 1198 человек. Гибель английского лайнера «Лузитания» вошла в историю как одно из самых трагических событий Первой мировой войны. Ее называли второй по величине катастрофой века после «Титаника».

Начиналось все в 1902 году, когда английские судовладельцы получили заманчивое предложение от американского банкира Моргана о субсидировании строительства нескольких огромных по тем временам лайнеров. Эти корабли должны были монополизировать пассажирские перевозки через Атлантический океан. Но проект был осуществлен несколько иначе. Правительство Великобритании готовилось к войне с Германией, все средства шли на увеличение государственного военно-морского флота. В начале войны в качестве транспортных судов планировалось использовать пассажирские корабли, поэтому Адмиралтейство тайно субсидировало частные английские пароходные компании. Переговоры с американцами по настоянию правительства были прерваны, а компания «Кунард Лайн» получила большие средства на осуществление проекта. Через несколько лет на воду были спущены знаменитые лайнеры-близнецы – «Мавритания», «Лузитания» и «Олимпик».

Корабли представляли собой чудо судостроения. Своей грандиозностью и величием они поражали воображение не только рядового обывателя. Именно этим новым кораблям посвятил Редьярд Киплинг строки: «Капитану только стоит взять штурвал – в море город в девять палуб уплывет…»

«Лузитания» начала курсировать между Нью-Йор-ком и Ливерпулем в 1907 году. Судно водоизмещением в 32 тысячи тонн могло принять на борт до 2600 пассажиров, при этом его команда состояла из 700 человек. Современники называли его плавучим дворцом. Лайнер утопал в роскоши и комфорте. Создателями лайнера были предусмотрены практически любые требования пассажиров: здесь были не только лаза рет, библиотеки и детские комнаты, но и – для тех, кто мог это оплатить, – специальные помещения для домашних животных, зимние сады, концертные залы, рестораны и даже магазины.

Пассажиров привлекала не только комфортабельность. Паровые турбины позволяли развивать небывалую для того времени скорость в 25 узлов. В 1907 году «Лузитания» стала обладателем Голубой ленты Атлантики за быстроходность, преодолев океан всего за 116 часов. Двойное дно судна и водонепроницаемые отсеки создавали ощущение надежности. Скорость стала главной причиной популярности «Лузитании» после начала Первой мировой войны, поскольку считалось, что лайнер в состоянии уйти от германских подводных лодок. Тем более что в самом начале войны ему удалось избежать нападения немецкого крейсера, хотя при этом и пришлось развить максимальную скорость.

Каждое отплытие этого океанского лайнера из Нью-Йорка было ярким общественным событием. В тот день, 1 мая 1915 года, ставший началом конца для 1198 человек и для самого лайнера, на борт «Лузитании» поднялись 1257 пассажиров и 702 члена экипажа. Среди пассажиров был и американский миллиардер Альфред Вандербильдт. То, что один из самых богатых людей в мире плывет на лайнере, внушало другим уверенность в полной безопасности плавания.

Перед посадкой на корабль среди пассажиров возникло некоторое замешательство и беспокойство. На причале тут и там сновали репортеры, пытаясь выяснить настроение отплывающих. Дело в том, что в утренних нью-Йоркских газетах в рубрике платных объявлений было помещено предупреждение германского посольства: «Всем путешественникам, намеревающимся отправиться в рейс через Атлантику, напоминается, что Германия и ее союзники находятся в состоянии войны с Великобританией и ее союзниками. Военная зона включает воды, примыкающие к Британским островам, и в соответствии с официальным предупреждением, сделанным германским имперским правительством, суда, несущие флаг Великобритании или любого из ее союзников, подлежат в этих водах уничтожению. Лица, намеревающиеся отправиться в военную зону на судах Великобритании или ее союзников, делают это на свой страх и риск». Объявление было помещено рядом с рекламой компании «Кунард» и расписанием судов, которое сообщало, что в следующий рейс «Лузитания» выйдет из Нью-Йорка 29 мая.

Лайнер казался настолько надежным, что лишь немногие пассажиры решили отменить поездку и вернули билеты. Несмотря на персональные рекомендации отказаться от рейса на «Лузитании», которые получили тем утром по телеграфу мультимиллионер Альфред Вандербильдт и «король шампанского» Джордж Кесслер, они все же поднялись на борт. Их присутствие на корабле создало иллюзию надежности путешествия.

Так начался 202-й рейс «Лузитании» через Атлантический океан. В 12.30 лайнер отошел от причала нью-Йоркского порта и взял курс на Ливерпуль. Капитаном корабля был Уильям Тернер, самый знаменитый капитан в Северной Атлантике, суровый и даже грубоватый человек, известный своим бесстрашием и профессионализмом.

Плавание шло нормально, «Лузитания» развила скорость 20 узлов. Капитан приказал менять курс судна каждые пять минут на десять градусов вправо и влево. Это несколько замедляло ход лайнера, зато можно было быть более уверенным, что подводная лодка его не обнаружит. Кроме того, капитан надеялся на то, что даже если «Лузитания» будет обнаружена, она сумеет уйти.

После шести дней относительно спокойного плавания вечером 6 мая капитан «Лузитании» получил радиограмму от командира противолодочной флотилии адмирала Коука: «У южного берега Ирландии находится германская подводная лодка». Всего от британского Адмиралтейства Тернер получит в этот и следующий день несколько предупреждений, последнее из которых было отправлено 7 мая в 11.25, за три часа до гибели корабля. Остается загадкой, почему эта информация дошла до капитана «Лузитании» так поздно, ведь немцы действовали в этом районе уже давно и потопили несколько английских гражданских судов. Три месяца тому назад Германия объявила британские территориальные воды зоной военных действий, и к маю здесь было потоплено 66 кораблей Англии и союзников. Только 6 мая германская подводная лодка U-20 под командованием капитана Вальтера Швигера, находившаяся в британских водах, без предупреждения торпедировала и затопила пассажирские лайнеры «центурион» и «Кандидат».

7 мая «Лузитания» подошла к Ирландским островам и вошла в пролив Св. Георгия. Именно это место представляло наибольшую опасность для английских кораблей – здесь даже в мирное время, даже опытному капитану было сложно пройти, а теперь пролив стал еще и местом охоты немецких подводных лодок. На этот раз все осложнялось появившимся на рассвете густым туманом. Уильям Тернер приказал замедлить ход лайнера до 18 узлов, а затем и до 15 узлов из-за ограниченной видимости. Капитан ожидал появления английских конвойных крейсеров, которые обычно сопровождали лайнеры у берегов Ирландии, и приказал подавать сигналы сиреной военным кораблям Королевского флота о своем приближении. Однако на этот раз эскорт не появился. Изменить курс корабля было невозможно без приказа Адмиралтейства. Единственное, что можно было сделать, – подготовиться к возможному нападению. На «Лузитании» были приведены в готовность спасательные шлюпки, задраены иллюминаторы и водонепроницаемые переборки.

Только к полудню туман рассеялся. Капитан отдал приказ изменить курс и на несколько градусов повернуть влево, чтобы по береговым очертаниям точнее определить местонахождение корабля, и снова увеличил скорость. В 13.40 на горизонте показался мыс Олд-Хед оф Кинсейл. Лайнер продолжал движение прежним курсом в пределах видимости берега. Море было настолько спокойным, что казалось – все тревоги уже позади.

Катастрофа произошла в 14.10. Крик впередсмотрящего: «Торпеда справа по борту!» уже ничего не мог изменить. Капитан не успел сделать и шагу, как торпеда врезалась в борт корабля на три метра ниже ватерлинии позади мостика. Сразу же вслед за взорвавшейся торпедой прозвучал второй, гораздо более мощный взрыв в трюме, который погубил «Лузитанию». Была полностью разрушена носовая часть судна. Вода хлынула в пробоины. Облако дыма и пыли поднялось выше труб. С немецкой подводной лодки U-20, совершившей нападение, наблюдали за происходящим, о чем оставили запись в бортовом журнале: «Мостик и часть корабля, куда попала торпеда, были вырваны, и начался пожар. Корабль остановился и очень быстро повалился на правый борт, в то же время погружаясь носом. Похоже было на то, что он вскоре перевернется. На борту наблюдалось большое смятение. Были изготовлены шлюпки, и многие из них спущены на воду». Когда корабль накренился, 20-метровые трубы обрушились на палубу, полопались паропроводы.

Спастись удалось немногим. Шлюпки с людьми, спускаемые в спешке, «падали в воду носом или кормой, а затем опрокидывались». Спустить шлюпки с левого борта оказалось невозможным из-за большого крена судна. Капитан попытался вывести лайнер поближе к берегу, но не успел: «Лузитания» потеряла ход, резко накренилась и ушла под воду всего за 18 минут. Вероятно, помочь могли бы корабли, находившиеся в гавани, но они не сильно спешили на помощь тонущему лайнеру: где-то рядом находилась подводная лодка противника, и никому не хотелось рисковать. Лишь несколько небольших рыбацких шхун, находившихся недалеко от места крушения, пришли на помощь потерпевшим. Затем к месту катастрофы подошли тихоходный английский танкер «Наррагансетт», сухогруз «Этониан» и греческий грузовой пароход «Катарина». Спасти удалось всего 761 человека из числа пассажиров и членов экипажа. Остальные 1198 человек погибли. Среди спасшихся было очень мало женщин и почти не было детей. Из 159 американских граждан погибли 124. В числе погибших оказались американский писатель Форман, миллиардер Альфред Вандербильдт, драматург Клейн, англичане – режиссер Фрохман и океанограф Стэкхауз. Весь мир был потрясен этой катастрофой, гибелью мирного пассажирского судна.

Можно предположить, что судьба лайнера была предопределена мировой политикой. Англия просто не рассчитывала вести войну с подводными лодками. Ее потери, вызванные войной, росли слишком быстро. Армия и военный флот требовали боеприпасов и вооружения, а английская военная промышленность не успевала произвести его в нужных объемах. Правительство было вынуждено идти на союз с Америкой, приняв решение о военных поставках из США. Переправлять военные материалы через Атлантический океан на грузовых транспортах было небезопасно, они в первую очередь попадали под прицел германских подводных лодок. Вероятно, именно в этот момент Адмиралтейство решило использовать «самые большие и быстрые» лайнеры для перевозки груза, который имел «особое значение для Британии». Вероятно, что именно наличие взрывчатых веществ на корабле вызвало второй мощный взрыв, послуживший основной причиной того, что «Лузитания» так быстро погрузилась в воду.

Гибель «Лузитании» была выгодна как англичанам, так и американцам. По одной из версий, катастрофа была подстроена правительственными кругами Англии, которым было крайне необходимо втянуть в войну на своей стороне Америку: США до нападения на «Лузитанию» поддерживали нейтралитет. Гибель американских граждан вызвала бурю негодования в стране. После катастрофы Соединенные Штаты потребовали объяснений от Германии, в результате чего удалось избежать блокады Британских островов. Берлину пришлось вывести отсюда свои подводные лодки.

В этой истории остается слишком много неясностей и загадок – персональные предупреждения финансовых магнатов, отсутствие кораблей сопровождения, второй взрыв, вызванный детонацией, стремительное погружение. Все ее подробности остаются тайной и по сей день, и можно только предполагать, как все могло быть на самом деле.

Крушение дирижабля «Гинденбург»

Символ величия гитлеровской Германии, гигантский дирижабль LZ-129, получивший прозвище «Небесный Титаник», в 1937 году взорвался в момент швартовки на американской военно-морской базе в Нью-Джерси. Из находившихся на борту 97 пассажиров и членов экипажа погибло 36 человек. Согласно последним данным, причиной трагедии был террористический акт.

Летом 1900 года немецкий генерал Фердинанд фон цеппелин представил публике сконструированный им дирижабль – управляемый рулями и движимый воздушным винтом аэростат, имеющий обтянутый тканью металлический каркас. Первый опыт оказался неудачным – пролетев 32 километра за 18 минут, «жесткий» дирижабль цеппелина попал в бурю и разбился. Через пять лет на свет появился доработанный вариант «воздушного корабля», который успешно прошел все испытания. Несмотря на то что вскоре он тоже разбился при посадке, дирижаблестроение стало бурно развиваться в Европе и Америке, а все аппараты подобной конструкции с той поры стали называться «цеппелинами».

Небывалую популярность дирижаблям обеспечивала рекордная грузоподъемность и высокая скорость перемещения по воздуху. цеппелины с успехом использовались в военном деле, а в 1909 году уже была создана первая в мире пассажирская транспортная компания «Германские дирижабли». В марте 1917 года, к моменту смерти своего основателя, фирма Фердинанда цеппелина построила более 100 управляемых аэростатов, два из которых – «Граф цеппелин» и «Гинденбург» – навсегда вошли в историю мирового воздухоплавания. Первый знаменит тем, что почти за 10 лет работы перевез более 13 тыс. пассажиров, а второй – стал последним аэростатом, совершавшим регулярные рейсы с людьми на борту.

Дирижабль «Гинденбург», регистрационный номер LZ-129, был построен фирмой Deutsche Zeppelin-ReedereI в 1936 году. Имя покойного президента Германии корабль получил по личному распоряжению Гитлера. По мнению фюрера, самый большой и самый дорогой летательный аппарат того времени должен был символизировать возрождение Третьего рейха, являть собой неопровержимое доказательство превосходства арийской расы.

По размерам новый дирижабль не уступал печально известному «Титанику». Алюминиевый корпус воздушного гиганта длиной 248 м и диаметром более 40 м был разделен на 16 отсеков, в которых находились камеры, заполненные взрывоопасным водородом.

Полный объем газа составлял 212 тысяч м^3. Снизу к каркасу цеппелина подвешивались 4 дизельных двигателя мощностью по 1050 л. с. и гондола с кабиной пилотов, пассажирским салоном и грузовым отсеком. При полном запасе топлива «Гинденбург» мог перевезти 0 пассажиров с багажом и 12 т другого груза на расстояние до 1 тысяч км, развивая при этом максимальную скорость 135 км/ч.

На втором этаже гондолы дирижабля (верхней палубе) находилось 26 двухместных кают, бар, гостиная со специально сконструированным легким пианино и эстрадой для кабаре, а также вместительный танцзал и огромная библиотека. Вдоль бортов были устроены прогулочные галереи с огромными наклонными окнами. На нижней палубе размещалась кухня, лифтовое хозяйство и служебные помещения. Рекламный проспект сообщал: «Обращено большое внимание на комфорт пассажиров, к услугам которых большой салон, служащий также рестораном, удобные спальные кабины, снабженные кнопками для вызова стюартов, умывальные комнаты и передовая электрическая кухня». Кроме этого, «Гинденбург» был оснащен самыми современными навигационными приборами и оборудованием. Строго соблюдались меры противопожарной безопасности. В частности, экипаж был облачен в антистатическую верхнюю одежду и обувь на пеньковой подошве, а пассажиры перед посадкой сдавали спички, зажигалки и фонарики.

Едва сойдя со стапелей Фридрихсхафенской верфи, «Гинденбург» сразу же установил мировой рекорд скорости, справившись с перелетом через Северную Атлантику за 43 часа. В том же 1936 году дирижабль совершил 10 рейсов на Американский континент (при астрономической стоимости билета – более 800 долларов США), а на следующий год планировались еще 18. В книге «“Гинденбург” – иллюстрированная история» говорилось: «В тот момент его популярность была почти мистической. Где бы он ни появлялся, повсюду он производил сенсацию. Не будет ошибкой сказать, что это был самый известный из всех когда-либо существовавших воздушных кораблей».

Поздним вечером 3 мая 1937 года «Гинденбург» открыл навигацию, стартовав из Франкфурта-на-Майне и взяв курс к берегам Нового Света. На борту находился один из директоров фирмы Deutsche Zeppelin-ReedereI Эрнст Лейман, который решил лететь в составе экипажа после того, как стало известно о готовящейся диверсии на дирижабле. Об этом Лейману сообщили в гестапо и показали соответствующий донос-предупреждение. «В этой ситуации я обязан быть с моими парнями», – объявил инженер о своем решении, и никто не смог уговорить его воздержаться от полета. Накануне приняли необходимые меры безопасности – о всех пассажирах собрали информацию, за подозрительными установили скрытое наблюдение. Капитаном корабля назначили опытного пилота Макса Прусса, имевшего боевую закалку Первой мировой войны.

Перелет через океан прошел без происшествий и спустя трое суток незабываемого путешествия пассажиры «Гинденбурга» очутились над Манхэттеном. Из открытых окон обзорного помещения они поприветствовали репортеров и фотографов, встречавших их на верхней площадке самого высокого здания в мире – 102-этажного небоскреба Эмпайр Стейт-билдинг. К вечеру 6 мая 1937 года цеппелин благополучно прибыл на военно-морскую базу «Лейкхерст», штат Нью-Джерси, – конечную цель полета, но из-за начинавшейся грозы был вынужден уйти в сторону Атлантик-сити. Через полтора часа, переждав непогоду, Макс Прусс снова взял курс на базу, поскольку в полночь того же дня должен был вылетать в обратный путь.

В аэропорту опоздавший дирижабль встречало более тысячи человек – родственники, репортеры, кинооператоры, аэродромная обслуга. Под звуки бравурного марша корабль описал дугу, чтобы положить нос по ветру, затем двигатели отработали реверс, и серебристая сигара с черной свастикой на огромном хвосте медленно подошла к 60-метровой причальной башне.

В 19.25 с гондолы дирижабля на землю полетели швартовы. Радиоприемники по всей стране транслировали репортаж, который вел известный американский журналист Герберт Моррисон: «Веревки уже спущены, и их держат люди на поле. Задние моторы продолжают работать и сдерживают корабль, чтобы… Господи, он вспыхнул! Это ужасно! Пламя поднялось в небо на пятьсот футов…». На глазах у объятых ужасом свидетелей «Гинденбург» быстро превращался в факел – огонь получал непрерывную подпитку из огромных отсеков, заполненных водородом. Когда через мгновение все было кончено, Моррисон продолжал: «Я никогда не видел ничего более страшного. Это самая ужасная катастрофа в мире! Все пассажиры погибли! Я не могу в это поверить!».

Уже через несколько секунд после начала пожара дирижабль задрал нос и ударился кормой о землю. Это позволило нескольким пассажирам, стоявшим в коридоре гондолы, выпрыгнуть в окна с пятиметровой высоты и таким образом остаться в живых. Командир «Гинденбурга» Макс Прусс и члены экипажа, находившиеся в носовой рубке, сгорели заживо на своих рабочих местах. Другие люди мгновенно погибли от удушья, поскольку кислород сразу же был поглощен горевшим водородом.

Крушение дирижабля «Гинденбург»

За тридцать две секунды, пока длился пожар, пламя полностью уничтожило корабль, оставив на земле его искореженный железный остов. И только свастика чернела на чудом уцелевшем хвостовом оперении… Итог катастрофы был ужасен. Из тридцати шести пассажиров, бывших на борту «Гинденбурга» в тот злополучный вечер, 13 сгорели, разбились или умерли от ран и ожогов. Из шестидесяти одного члена экипажа погибли 22 человека (в том числе от ожогов скончался директор фирмы-производителя дирижабля Э. Лейман). Погиб также один из техников аэродромной службы базы «Лейкхерст».

Расследование, немедленно начавшееся в США, длилось около года, но так ни к чему и не привело. Агенты ФБР отрабатывали множество версий: от саботажа на борту цеппелина до удара молнии в причальную башню. На полном серьезе полиция допрашивала местного фермера, которого досужие репортеры сделали главным виновником взрыва на военно-морской базе. Поводом к обвинению послужила газетная статья, в которой сообщалось, что фермер выстрелил из ружья в швартовавшийся дирижабль, так как из-за рева авиационных моторов у него в сарае перестали нестись куры… Самой вероятной причиной катастрофы признали воспламенение гремучего газа (он образовался из-за утечки водорода), которое возникло от разряда статического электричества, накопившегося в результате прошедшей накануне грозы. В конце концов, дело о крушении «Гинденбурга» было закрыто, а виновные так и не найдены.

Германские спецслужбы провели свое расследование катастрофы, получив на то личное распоряжение фюрера. Гестапо оказалось профессиональнее своих заокеанских коллег. В результате проведенных розыскных мероприятий стало ясно, что «символ Третьего рейха» был уничтожен «адской машиной», установленной одним из членов экипажа. Часовой механизм должен был сработать после того, как пассажиры и экипаж покинут борт «Гинденбурга», но взрыв прогремел раньше… Поскольку подобный вывод следственной комиссии дискредитировал национал-социалистическую идею, истинная причина гибели воздушного гиганта была скрыта от мировой общественности. Сыщики получили строжайшее указание имперского министра авиации Геринга «ничего не открывать!». И лишь спустя 35 лет в печати появилось имя террориста, заложившего мину в кормовой отсек цеппелина. Им оказался антифашист Эрих Шпель, который сам стал жертвой теракта и скончался от ожогов на следующий день после катастрофы.

Гибель «Гинденбурга» привела к закату эры пассажирских дирижаблей. Несмотря на то что трагедия не была непосредственно связана с конструктивными недостатками цеппелинов, вера в «небесные сигары» была окончательно подорвана. Сразу же после катастрофы Гитлер приказал остановить работы по выпуску гигантских воздушных кораблей. Исключение сделали только для близнеца погибшего «Гинденбурга», получившего название «Граф цеппелин II». Этот дирижабль был достроен и использовался для проведения разведывательных операций против Великобритании. А все его собратья, уже в 1939 году, были разобраны и отданы на переплавку – военным заводам фашистской Германии срочно требовался дефицитный алюминий.

«Молочный рейс» парома «Принцесса Виктория»

Из 176 пассажиров и членов экипажа британского парома «Принцесса Виктория» спаслось только 43 человека. В 1953 году судно перевернулось и затонуло во время шторма, после того как вода проникла на автомобильную палубу, а затем в пассажирский носовой салон.

В 1950-е годы, в связи с бурным развитием морского судоходства появился спрос на корабли нового типа. Высокая стоимость обработки грузов в портах, медленный оборот судов и постоянные простои – все это требовало изменения концепции грузовых морских перевозок. Вместо того чтобы набивать трюмы «складскими единицами», было предложено перейти на «транспортные единицы» и размещать их прямо на палубах. Так появились паромы, способные перевозить за один рейс и пассажиров с их автомобиля ми, и любые другие сопутствующие грузы. За ними последовали ролкеры, трейлеровозы, контейнеровозы, баржевозы и т. д. Вместе с тем, погоня за снижением себестоимости перевозок заставляла судовладельцев идти на некоторые нарушения при проектировании этих новых плавательных средств. Наиболее уязвимыми местами паромов оказались огромные по своей площади автомобильные и железнодорожные палубы, не разделенные на отсеки водонепроницаемыми переборками. Удивительно, но несмотря на огромное количество чрезвычайных ситуаций с паромами, произошедшими со дня их создания, суда этого типа продолжают выпускать и эксплуатировать по сей день.

Маршрут из шотландского порта Странраер через пролив Норт-Чэннел в порт Северной Ирландии Ларн протяженностью всего в 35 миль является самым коротким морским путем между Шотландией и Северной Ирландией. Английские моряки в шутку называют его «молочным рейсом», так как на этой линии по утрам перевозят молоко. Никто на Британских островах в начале 1953 года не мог предполагать, что именно здесь произойдет катастрофа, которая станет самой парадоксальной после гибели «Титаника». Но случилось так, что почти новый, специально спроектированный для этой линии морской паром, выполняя очередной рейс, послал в эфир призыв о помощи.

Морской пассажирско-автомобильный паром «Princess Victoria» («Принцесса Виктория»), длиной 92,4 м и шириной 14,9 м, мог принять на борт 1515 пассажиров, 51 члена экипажа, груз и автомобили. Его собственником являлась Транспортная комиссия Великобритании, а эксплуатировался паром Управлением государственных железных дорог страны. По графику он должен был выйти в очередной рейс утром 31 января 1953 года.

Большинство из 127 пассажиров, купивших билеты на «Викторию», прибыли из Лондона в Странраер ночным поездом. Среди них было два члена парламента Северной Ирландии и 40 специалистов авиационной промышленности, которые торопились в Белфаст. Утро было ненастным. Ветер нес над морем свинцовые облака и поднимал волны. В прогнозе синоптиков, полученном капитаном судна Джеймсом Фергусоном за два часа до отхода, говорилось, что на пути следования ожидается шторм от умеренного до сильного. До этого дня паромы на «молочной линии» никогда не нарушали расписание из-за погоды, поэтому капитан даже не подумал о том, что рейс можно отложить. К тому же в этот раз судно было недогружено: всего 44 т груза – чай, обувь и мануфактура. Больше всего было чая, потому последний рейс «Принцессы» впоследствии окрестили «чайным».

В 7 часов 45 минут, строго по расписанию, паром отошел от причала. А ровно через два часа радисты ближайших портов и находившихся поблизости судов приняли сигнал бедствия: «“Принцесса Виктория”. Дрейфую близ устья Лох-Райана. Судно неуправляемо. Нужна немедленная помощь буксира». Эта радиограмма показалась довольно странной, поскольку буквально пять минут назад паром видели с берега, медленно идущим на север навстречу ветру. Тем не менее, принятое сообщение немедленно было передано на спасательную станцию в Портпатрике. Но ни там, ни в близлежащем Странраере буксиров не оказалось. Не было их на данный момент и у судовладельцев, чьи конторы располагались по берегам реки Клайд.

Тогда командование Королевского военно-морского флота Шотландии отправило на помощь эскадренный миноносец «Контест». К месту событий поспешило и спасательное судно «Сальведа», находившееся ближе всех к «Принцессе Виктории». Если бы погодные условия были нормальными, «Контест» мог бы дойти до парома за час. В сложившейся штормовой ситуации ему потребовалось гораздо больше времени. «Сальведа» тоже была вынуждена уменьшить скорость.

В 10 часов 32 минуты паром передал в эфир следующий сигнал: «SOS. SOS. SOS. «Принцесса Виктория» четыре мили к северо-западу от Корнуолла. Автомобильная палуба затоплена, сильный крен на правый борт, нужна немедленная помощь, судно неуправляемо». Спасатели, спешащие на помощь, не могли понять, что происходит на судне…

Все оказалось достаточно просто. Когда «Принцесса Виктория» вышла из залива Лох-Райан в открытое море, она попала под сильный встречный северный ветер, скоростью до 80 миль в час. На пароме была совершенно новая конструкция кормовых ворот и грузовой палубы. Ворота были сделаны на шарнирах и состояли из двух створок высотой 1,67 м при ширине 4,2 метра. Каждая створка при открывании складывалась пополам. Пока судно шло на север, волны разбивались о нос парома. Но стоило ему сменить курс, вода стала ударять в корму. Правые стойки ворот тут же прогнулись внутрь и перекосились. Все усилия команды исправить ситуацию оказались тщетными – вода проникла на автомобильную палубу и стала собираться по правому борту. Тогда капитан Фергусон решил вернуться в Лох-Райан кормой вперед при помощи носового руля. Но при той качке, которой подвергался паром, не удалось освободить чеку на баке, крепившую баллер. Команде ничего не оставалось делать, как ждать буксира. Ситуация с каждой секундой ухудшалась, и капитан вынужден был радировать сигнал SOS.

Если бы вода залила только автомобильную палубу, «Принцесса Виктория» оставалась бы на плаву гораздо дольше. Но после 10 часов утра вода через пожарную дверь стала проникать с автомобильной палубы в пассажирский носовой салон. Паром мог потерять остойчивость. Команда пыталась откачивать воду вручную, но это было не эффективно. В 10 часов 45 минут Фергусон передал в эфир еще один SOS, сообщив, что «Принцесса Виктория» находится у входа в Лох-Райан. Затем он попросил пассажиров собраться на прогулочной палубе «Б» (над затопленной палубой), где команда раздала им спасательные нагрудники.

Крен парома на правый борт быстро увеличивался, но пассажиры вели себя спокойно. Судовой радист поддерживал постоянную связь с берегом и ближайшими судами, поэтому все ждали помощи с минуты на минуту. В 10 часов 4 минуты радиостанция «Принцессы Виктории» передала: «SOS. Теперь нам необходима немедленная помощь». На этот сигнал из Портпатрика сразу же вышел спасательный моторный бот, который достаточно быстро подошел к указанному месту. Однако парома нигде не было видно, а поскольку рации на борту мотобота не было, уточнить координаты спасатели не смогли.

В 11 часов 00 минут с парома передали следующую радиограмму: ««Принцесса Виктория». Наше место в четырех милях к северо-западу от Корнуолла. Нужна немедленная помощь». Когда в указанную точку наконец-то прибыли эсминец «Контест» и спасательное судно «Сальведа», парома они не обнаружили. Тем временем шторм продолжал крепчать, ветер достиг почти 12 баллов по шкале Бофорта, видимость была практически нулевой. Теперь уже три корабля безрезультатно вели поиск гибнущего судна в районе Корнуолла. Создавалось впечатление, что паром затонул, но в 12 часов 2 минуты его радиостанция снова вышла в эфир: «Положение критическое. Машинное отделение правого борта затоплено».

Тем временем капитан парома, не дождавшись помощи, отдал команду покинуть судно. «Принцесса» в любую минуту могла перевернуться вверх килем. В 13 часов 15 минут радист отстучал в эфир: «Паром лежит на боку. Готовимся покинуть судно». Крен парома на правый борт достигал уже 45 градусов, и шлюпки правого борта спустить было невозможно. Три оставшиеся спасательные шлюпки левого борта спускать было тоже рискованно, но у капитана Фергусона не было другого выхода. Когда первая лодка, в которой разместили женщин и детей, оказалась на воде, набежавшая волна с такой силой ударила ее о борт парома, что почти все, кто в ней находился, оказались в море…

Пока «Принцессу Викторию» тщетно разыскивали у Лох-Райана и Корнуолла, в 13 часов 4 минуты от Фергусона пришла еще одна радиограмма: «По определению наше место 5 миль восточное Коплендского входа в Белфаст-Лоу». Спасатели были в ужасе. Оказывается, они искали паром у берегов Шотландии, а он с момента подачи первого сигнала тревоги продрейфовал через весь пролив Норт-Чэннел и тонул у берегов Северной Ирландии вблизи Белфаста. Если бы Фергусон хотя бы в одной из своих радиограмм упомянул, что судно движется в этом направлении, людей наверняка удалось бы спасти.

Как только стало известно о новом местоположении «Принцессы Виктории», в море вышли еще четыре судна. Три корабля, искавшие паром у Корнуолла, также направились к побережью Северной Ирландии. Прибыв по «указанному адресу», спасатели и тут не нашли «Принцессу». Все говорило о том, что Фергусон опять неправильно дал координаты. И лишь только когда судно «Орчи» прошло несколько миль сначала на север, а потом на северо-восток, моряки увидели плавающих в воде людей, спасательные круги, скамьи и перевернутые шлюпки…

Всего удалось спасти 43 человека – 33 пассажира и 10 из 49 членов экипажа «Принцессы Виктории». При этом, погибли все женщины и дети, находившиеся на борту. Не были найдены среди живых также капитан парома Фергусон и его радист Бродфут.

Официальное расследование катастрофы проводилось в Белфасте с 1 марта по 9 мая 1953 года. Вывод комиссии гласил: «Морской паром «Принцесса Виктория» погиб из-за утраты своих мореходных качеств, что было вызвано: 1) порочной конструкцией кормовых ворот, которые не выдержали напора волн, и, таким образом, вода проникла на автомобильную палубу; 2) неэффективностью водоотливных средств, которые не смогли устранить собравшуюся на верхней палубе воду, что вызвало крен на правый борт, привело к потере остойчивости и опрокидыванию судна и его затоплению».

В ходе следствия выяснилось, что конструкция шарнирных створчатых кормовых ворот «Принцессы Виктории» не имела соответствующего сертификата. Кроме того, оказалось, что на судне отсутствовали так называемые штормовые шпигаты для стока попавшей на автомобильную палубу воды. При проектировании о них «забыли», чтобы в будущем не иметь проблем с автовладельцами – ведь морская вода, попадая через штормовые шпигаты на грузовую палубу, могла испортить никелировку лимузинов. Как паром получил свидетельство на годность к плаванию, никто объяснить так и не смог. А «чайный» рейс через пролив Норт-Чэннел стал для «Принцессы Виктории» последним.

Штормовая ночь парома «Эстония»

Трагедия, случившаяся в Финском заливе штормовой ночью 28 сентября 1994 года, считается одной из крупнейших морских катастроф и одной из самых страшных загадок ХХ века. Затонув в холодном Балтийском море, паром «Эстония» унес с собой на дно 852 человека, тела 757 из них так и не были найдены. Много лет продолжаются расследования обстоятельств и причин гибели парома, но до сих пор ни на один из поставленных вопросов нет достаточно четкого и однозначного ответа.

Паром был построен в 1980 году в Германии, на верфи «Майер верфт» в Папенбурге. Правда, сначала его название не имело никакого отношения к прибалтийской республике. Когда он впервые был спущен на воду, на его борту красовалась надпись «Викинг Салли», потом он стал «Силья Стар», а еще через несколько лет начал курсировать между Финляндией и Швецией под названием «Ваза Кинг».

Затем паром за 320 миллионов шведских крон был приобретен Эстонией. В начале февраля 1993 года судно стало ходить маршрутом между Таллинном и Стокгольмом.

До того трагического рейса, ставшего последним для «Эстонии», судьба неоднократно испытывала прочность судна, – дважды, в 1984 и 1988 годах, паром попадал на подводные камни, а в 1987 году произошло столкновение с рыболовецким судном.

Катастрофа произошла в ночь на 28 сентября 1994 года. Поздно вечером накануне «Эстония», как обычно по расписанию, вышла из Таллиннского пассажирского порта. Впереди было 12 часов пути через Балтийское море. Часа через полтора после отправления паром попал в штормовую зону. В общем-то, для морского судна дело обычное, хоть и малоприятное. Капитан счел возможным продолжить движение не снижая скорости. Шторм усиливался. Скорость ветра достигла 27 метров в секунду. Огромные, – 10-метровые волны захлестывали палубу судна.

В точке с координатами 9° 32′ северной широты, 21° 42′ восточной долготы, между Аландскими островами и эстонским островом Хийумаа, примерно в ста километрах от финского города Турку паром неожиданно потерпел крушение. Носовая часть грузового отделения судна «откололась». Тонны воды затопили автомобильную палубу. Паром начал резко крениться на левый борт.

Когда воссоздавалась картина крушения, эксперты пришли к выводу, что пассажиры и экипаж были обречены: «Выжить могли только люди, находившиеся на верхних палубах либо еще не успевшие уснуть. Многих задавили во время паники, многие погибли, так и не успев выбраться из кают».

Паром все сильнее заваливался на бок, вода заполняла внутренние помещения и коридоры, отрезая людям путь наверх. Скоро на палубе стало невозможно находиться из-за сильного крена. Люди посыпались в воду – кто-то не удержался, кто-то прыгнул сам в надежде успеть отплыть подальше от тонущего корабля. Но даже у тех, кто успел проснуться, понять, что происходит, и покинуть судно, было мало шансов на спасение: паром ушел под воду слишком стремительно, всего за каких-нибудь —10 минут, а температура воды в Балтике была около 12 °C.

В 24 часа 24 минуты с «Эстонии» был послан сигнал SOS, и почти сразу же радист отправил сообщение: «Мы тонем, машины остановились». Сигнал бедствия был принят спасательной службой города Турку и кораблями, находящимися поблизости. К тонущей «Эстонии» направились сразу несколько судов. Первыми к месту катастрофы подошли финское судно «Силья Европа» и шведский паром «Мариэлла». Однако и они не успели – к этому времени «Эстония» уже ушла под воду.

Только через час в район крушения прибыли спасатели из Финляндии, Швеции и Дании. Утром прибыл самолет спасательной службы Эстонии. Из-за шторма и сильного ветра основная нагрузка в проведении спасательных работ ложилась на вертолеты. На воду были спущены спасательные плоты, подбирающие потерпевших, которых затем вертолетами доставляли в больницы на материке и острове Ханке. Иногда вертолетам приходилось подбирать людей прямо из моря, и тогда спасатель спускался по тросу, цеплял одного-двух потерпевших, сам при этом оставаясь в воде. Поиски осложнялись ночной темнотой. На кораблях были установлены мощные прожекторы, освещающие поверхность моря. Спасателям приходилось искать людей при помощи специального оборудования для поиска предметов, излучающих тепло.

С каждым часом оставалось все меньше шансов найти живых. К пяти часам вечера людей на воде больше не осталось. Спасти удалось только 137 человек, из них всего 26 женщин. В результате кораблекрушения погибли 852 человека, включая пассажиров и членов экипажа. Тела 757 человек из числа погибших не были найдены.

Во главе координационного комитета по проведению спасательных работ стало правительство Финляндии, поскольку катастрофа произошла в ее спасательной зоне. Свою помощь предложили Россия и страны НАТО, но финны от нее отказались, мотивируя отказ тем, что большое скопление спасательных судов в районе катастрофы может вызвать аварийную ситуацию.

В считанные дни после гибели пассажирского судна была создана международная комиссия по расследованию причин крушения, представленная Швецией, Финляндией и Эстонией. Заключение комиссии было следующим: паром шел со слишком высокой скоростью для штормовой погоды. Но официальная версия сразу же была поставлена под сомнение. «Погода не является причиной катастрофы, – заявил начальник отдела прогнозов на море Метеорологического института Швеции Сванте Андерссон. – Погодные условия в районе кораблекрушения не были экстремальными. Паром «Эстония» бывал и не в таких переделках. Шторм мог в чем-то способствовать аварии, но никак не мог стать главной ее причиной. Перед выходом судна из Таллинна мы направили на его борт прогноз, где как раз и предсказывали ветер до 20 метров в секунду и высоту волн —6 метров. Есть подтверждение, что наш факс был принят».

На следующий день после катастрофы появилось сразу несколько версий причины, вызвавшей крушение «Эстонии». Однако ни одна из них так и не подтвердилась до сегодняшнего дня. По одной из гипотез, почему-то вышли из строя двигатели парома, судно «потеряло управление, попало под боковую волну и перевернулось». Некоторые утверждали, что паром затонул в результате несоблюдения элементарной техники безопасности. Они моделировали ситуацию следующим образом: из-за неплотно закрытой носовой аппарели (трапа для въезда транспорта) вода смогла проникнуть внутрь судна, что вызвало смещение центра тяжести и крен парома. Согласно другой версии, смещение центра тяжести могло появиться из-за того, что в сильный шторм «оторвались» находящиеся на автомобильной палубе плохо укрепленные грузовые машины.

Паром «Эстония»

Проверить версии оказалось практически невозможно, поскольку в 1995 году правительства Швеции, Финляндии, Эстонии, России, Великобритании, Латвии и Дании подписали соглашение, запрещающее обследовать лежащий на дне корпус судна. В тексте соглашения затонувшее судно и район катастрофы объявлялись «местом последнего упокоения экипажа и пассажиров» «Эстонии». А в 1997 году международная комиссия сделала официальный доклад о причинах крушения. Теперь основной причиной аварии назывались дефекты в конструкции судна, наличие которых вызвало отрыв носового визира – замка, удерживающего носовую часть судна. Яан Метсавеэр, профессор Таллиннского технического университета, один из членов комиссии, воссоздал возможную картину катастрофы: «Все началось с левого бокового замка, одного из трех, удерживающих носовую часть. Не выдержав напора волн, он стал расшатываться, треснул, а затем и вовсе развалился. После этого расшатались и развалились остальные два замка. На визире не видно следов взрыва. Да и краска сохранилась везде, кроме мест ударов. Аппарель, потеряв остойчивость, рухнула на механизм, обслуживающий визир, и он открылся. Пошел забор воды. Образовался крен градусов 1 —20 на правый борт. Вода стала заливать трюмы парома все больше и больше, вследствие чего крен начал нарастать. Двигатели остановились. Затем в какой-то момент «Эстония» стала выравниваться, но последовал резкий крен, градусов 0—60, и корабль в считанные минуты пошел ко дну».

Затем на несколько лет история гибели «Эстонии» отошла на второй план, но о ней не забыли. И вот в середине ноября 1999 года группа независимых экспертов из Швеции стала собирать новую экспедицию к месту катастрофы, намереваясь поднять останки погибших во время крушения и установить истинную причину аварии. Инициатива вызвала бурю протестов в странах, подписавших соглашение. Созданная в Швеции международная группа родственников погибших на пароме «Эстония» высказалась категорически: «“Эстония” является местом упокоения и останется им. Несомненное большинство родственников погибших из 32 стран с 1995 года считает затонувшее судно общей могилой. Не исключено, что кто-нибудь может оспорить это решение, прикрывая свои действия рациональными, этическими или гуманными обстоятельствами».

В декабре того же года свое расследование начала немецкая судостроительная компания «Майер верфт», не согласная с выводами официальной комиссии. Приглашенные в альтернативную комиссию эксперты мирового уровня сделали заключение: причиной аварии не могли быть недостатки в конструкции носового люка. Вероятно, паром затонул из-за некачественного технического ухода за судном, «неверно выбранной скорости, теракта или неумелых действий экипажа». Они огласили результаты техосмотра «Эстонии» заводской комиссией, отметившей наличие трещин и ржавчины в креплениях носового люка парома. По мнению экспертов, это могло послужить причиной поломки визира во время шторма.

По второй гипотезе, высказанной компанией, паром мог затонуть в результате взрыва, произошедшего ниже ватерлинии. Председатель группы экспертов, директор компании Вернер Хюммель заявил, что, «вне всякого сомнения», на пароме был совершен террористический акт. В своем заявлении он подтвердил, что якобы обладает доказательствами причастности к теракту российских спецслужб. Произошедшая катастрофа – следствие попытки предотвратить нелегальную доставку в Россию оружия. Агенты российских спецслужб, готовившие диверсию, по мнению Хюммеля, рассчитывали лишь остановить паром и заставить его вернуться в Таллиннский порт, но не затопить его. Однако результат превзошел все их ожидания – взрыв вызвал разрушение сварного шва на носовых воротах, вода устремилась на автомобильную палубу, что вызвало сильный крен судна.

Незадолго до исследования, проведенного «Майер верфт», в конце октября 1999 года, в Шотландии состоялась международная конференция, где и прозвучала впервые гипотеза о взрыве, который произошел с правого борта чуть ниже ватерлинии. Шведскими учеными были представлены результаты компьютерного исследования, из которых становилось ясно, что «если бы забортная вода проникла на палубу через открытую рампу, судно затонуло бы с другой скоростью и в другом положении». Тут впервые выплыло сообщение о некоем подозрительном предмете оранжевого цвета, найденном рядом с одним из иллюминаторов в нижней части правого борта. По мнению некоторых экспертов, не исключено, что этот предмет мог быть «пластической взрывчаткой или элементом сухой батареи, применяемой при проведении взрывных работ для детонации». И хотя финны, со своей стороны, пытались доказать, что неопознанный предмет – всего лишь «часть груза парома, который выбросило наружу потоками воды», версия о взрыве получила дальнейшее развитие.

23 августа 2000 года началась новая экспедиция, изучающая причины гибели «Эстонии». К месту, где почти шесть лет назад затонул паром, подошло судно «Уан Игл» под флагом небольшого государства

Сент-Винсент и Гренадины. Его хозяином оказался американский археолог-миллионер Грэгг Бемис, профессиональный водолаз и член американского «Общества морских инженеров-судостроителей», занимающегося изучением причин морских катастроф. Он привез с собой команду ныряльщиков, специальное оборудование для подводной работы и группу телевизионщиков программы Top Story известной немецкой журналистки Ютты Рабе. Событие было сразу же широко освещено в прессе. целью экспедиции объявлялось проведение независимого обследования затонувшего парома. Протест финских властей Бемис проигнорировал. Поскольку судно затонуло в международных водах, а Соединенные Штаты, гражданином которых он являлся, не подписывали соглашение о запрещении обследования парома, Бемис продолжил работы, пытаясь отыскать подтверждение версии о том, что «причиной гибели «Эстонии» стал взрыв». Его команда подняла со дна моря два обломка затонувшего судна. Исследование их в лаборатории тестирования материалов в немецком городе Бранденбурге и лаборатории технического университета Клаусталь-целлерфельда подтвердили выводы Бемиса. В прессе появилось заключение экспертов: «Массивные структурные повреждения двух металлических кусков произошли в результате взрыва». Затем на телевидение попала видеозапись, сделанная официальной экспедицией, с совершенно отчетливым изображением на корпусе затонувшего корабля того самого оранжевого предмета неизвестного происхождения. Ютта Рабе, высказывая общее мнение команды, в интервью шведской газете «Экспрессен» заявила: «Власти не хотели отыскать правду. Есть сведения о том, что некоторым выжившим пассажирам угрожали и предупреждали, чтобы они не рассказывали всего, что видели». Несмотря на это, Бемису удалось отыскать свидетелей, подтвердивших, что взрыв имел место. Один из них, швед Рольф Сирман, показал, что, отплывая от тонущего парома, он заметил «огромную черную дыру в районе ватерлинии». Карл Овберг, второй свидетель, непосредственно перед катастрофой слышал нечто, похожее на два мощных взрыва.

Однако одной из самых скандальных и сенсационных гипотез гибели «Эстонии» стала версия, появившаяся еще в 1995 году в немецком журнале «Шпигель». Согласно ей, паром служил транспортом для перевозки контрабанды. Якобы в тот последний рейс на «Эстонию» был загружен героин и несколько грузовиков с 40 тоннами кобальта. О нелегальном грузе некто сообщил шведским властям. В Швеции уже готовились принять паром надлежащим образом, но капитану судна стало известно об этом. Опасаясь оказаться за решеткой, он решил сбросить контрабандный груз в море, открыл носовые ворота и… «случайно» утопил паром. Нашлись свидетели и для этой версии. Некоторые спасшиеся пассажиры, как оказалось, слышали вовсе не взрыв на пароме, а «шум моторов грузовиков, которые находились в трюме, и звуки открывавшихся дверей».

Однако, несмотря на все обилие версий гибели «Эстонии», официальная версия остается в силе. Многие независимые эксперты продолжают призывать к проведению нового расследования причин катастрофы, но представители официальной комиссии из Эстонии, Финляндии и Швеции заявили, что все возможные версии ими уже изучены и «к новым версиям они обращаться не намерены». Соглашение продолжает действовать, что не дает возможности приоткрыть завесу таинственности и загадочности, за которую была упрятана самая крупная морская катастрофа второй половины ХХ века.

Трагедия на Тулонском рейде

В начале ХХ века с французских верфей были спущены на воду четыре однотипных линкора типа «Демократи». Это были очень мощные эскадренные броненосцы, предназначенные для ведения морского боя и береговой обороны. Толщина брони их корпусов достигала 280 миллиметров, палуб – 30–60 мм, рубки предохраняли 300-миллиметровые слои металла. Корабли были оснащены 194-миллиметровыми орудиями в одноорудийных башнях. В целом на момент своей закладки такие броненосцы оценивались как весьма удачные. Но только три из них приняли участие в разразившейся Первой мировой войне, а «Демократи» и «Жюстис» в 1919 году даже участвовали в интервенции против Советской России в районе Севастополя. И только «Либерте», построенный в 1907 году по проекту Э. Бертена, уже не смог принять участия в боевых действиях…

Выражение «сидеть на пороховой бочке» практически утратило свой первоначальный смысл – взорваться. С тех пор, как китайцы изобрели порох, прошли века, и хитроумное человечество придумало массу более эффектного оружия, которым само себя планомерно уничтожает. Но в начале ХХ века порох еще был в чести. И казалось, все давно усвоили, как с ним обращаться. Но привычка пользоваться взрывоопасными веществами приводила и к утрате бдительности. Как детям нельзя играть со спичками, так и военным никогда нельзя забывать, что даже незаряженное ружье может выстрелить. Чего, например, стоит такой факт: 12 марта 1907 года французский броненосец «Йена» был отправлен на стоянку в сухой док Тулона с полным боезапасом. До сих пор неизвестно, что случилось на борту, но в результате взрыва погибли 118 и получили ранения 35 человек. Корабль, естественно, восстановлению уже не подлежал. Но этот трагический урок не стал последним. Тулону пришлось пережить еще более страшную трагедию.

Удобная Тулонская гавань издавна служила местом стоянки для судов. Вот и корабли Первой французской эскадры облюбовали ее для своего базирования. В порту стояло множество кораблей, в том числе и гребных, и городские мальчишки стайками неслись к морю, чтобы полюбоваться на мощных красавцев. Здесь всегда было шумно и суетно. Но ранним утром 25 сентября 1911 года было еще тихо и ничто не предвещало неумолимо надвигающейся трагедии. «Либерте» стоял на рейде среди других судов. Он не был задействован в плановых учениях, и его командир, капитан первого ранга Жорес, был отпущен в отпуск, а старший офицер, капитан второго ранга Жубер, воспользовавшись передышкой, ночевал на берегу. На момент отсутствия старших по званию броненосцем командовал вахтенный начальник лейтенант Виньон. В его подчинении находились несколько молодых офицеров и около 400 матросов.

В 5 часов 35 минут утра, через 20 минут после того, как склянки на кораблях пробили побудку и матросы приступили к своим обычным обязанностям, в носовой части корабля в непосредственной близости от фок-мачты раздался глухой взрыв. Он-то и разбудил еще дремлющий город, и жители близлежащих домов бросились к окнам. За первым взрывом последовали еще три более сильных, и горожане увидели, что стоящий на якоре «Либерте» окутало черное дымное облако. По показаниям очевидцев, одновременно со взрывами (по другим показаниям, раньше) из левого носового каземата и боевой рубки вырвались языки пламени и мутно-оранжевый дым. Буквально через несколько секунд признаки пожара были обнаружены в правом каземате, где размещалось 194-миллиметровое орудие, и возле носовой дымовой трубы. Как только на линкоре объявили пожарную тревогу, несколько десятков матросов в панике спрыгнули за борт.

События развивались стремительно. В.4 «Либерте» просигналил флагами с фок-мачты: «Нужна срочная помощь». Но и на самом судне срочно приступили к спасательной операции. Старший офицер Виньон отдал приказ затопить погреба с боеприпасами. Но выполнить это не удалось. Старший механик доложил, что его команда не в состоянии добраться до палубных стаканов затопления, потому что все нижние помещения корабля заполнил едкий дым, а электросети там не действуют. (Кстати, нужно сказать, что электропроводка была устранена на нижних палубах приказом Морского министерства Франции, чтобы исключить случаи короткого замыкания.) Все, что мог сделать лейтенант Виньон, это затопить погреба любой ценой! Два офицера в сопровождении унтер-офицеров и матросов вновь отправились на нижние палубы. Они все задохнулись в зловонном дыму и приказ выполнили только частично: им удалось затопить пороховые погреба только на корме.

Весь корабль был охвачен пламенем и клубами дыма. На выручку «Либерте» стали подходить гребные суда, спущенные с других кораблей эскадры. Но только они приступили к спасению людей, как прогремел взрыв ужасающей силы. Это произошло в.33. Очевидцы с ужасом наблюдали, как передняя часть корпуса линкора отделилась от корабля и скрылась под водой. Носовые башни со 194-миллиметровыми и 305 – миллиметровыми орудиями были вырваны «с мясом» и отброшены на 150 метров. «Приземлилась» эта гора металла весом в 37 тонн на левый борт линкора «Републик», разрушив кормовую башню главного калибра. (Потом потребовалось трое суток, чтобы эту «занозу» вытянуть из тела корабля.) К тому же на «Републик» рухнула 300-килограммовая часть крана для подъема баркасов, пробив насквозь навесную палубу вблизи навесной трубы. Пострадал и стоящий справа от «Либерте» эскадренный броненосец «Демократи»: огромные осколки разрушили на нем кормовой боевой мостик и офицерскую кают-компанию.

После взрыва недосчитались семи баркасов: эти гребные суда, отправившиеся на выручку, были потоплены. И вообще после взрыва вся акватория Тулонской гавани была усеяна множеством плавающих и затопленных обломков, что представляло серьезную опасность для входивших в порт кораблей. Сила взрывной волны, шедшая от «Либерте», была ужасающая: в порту и близлежащих жилых домах были выбиты все стекла. Не обошлось и без жертв среди гражданского населения, хотя официально так и не было сообщено об их количестве.

Сам же «Либерте» представлял собой страшное зрелище. Самые серьезные разрушения получила центральная часть линкора. Его броневая палуба со всеми надстройками и орудийными башнями оказалась вывернута наподобие крышки от консервной банки и наброшена на корму. И это при толщине палубы в 30 миллиметров! Разумеется, ни о каком восстановлении и речи быть не могло. Огромнейший левиафан и сам был мертвее мертвого и унес с собой жизни своих 143 моряков и 63 человек с других кораблей эскадры. 184 человека получили серьезные ранения. Пострадавших могло быть намного больше, но, к счастью, буквально за несколько дней до трагедии большинство кораблей Первой французской эскадры вышли на учебные стрельбы и на рейде остались единицы.

Агония броненосца длилась полтора часа, затем он пошел ко дну. После взрыва воды мелководной Тулонской гавани были просто нашпигованы огромными острыми обломками. Линейный корабль «Жюригю-берри», входя в бухту, получил серьезную пробоину в днище. Поэтому все суда оставались на протяжении двух месяцев в открытом море, пока водолазы осматривали дно. Поначалу особо опасные места были обнесены буями, а потом в течение двух месяцев обломки поднимали со дна. А попытки избавиться от «трупа» самого линкора начались только спустя 12 лет. Об этом стало известно благодаря интересному факту, который опубликовали многие газеты. Дело в том, что «останки» корабля облюбовали кальмары. Когда один из водолазов – Жан Негре – начал работы, огромный моллюск набросился на него со спины и прочно обвил свои щупальца вокруг воздушного шланга и страховочного конца. Так их вдвоем и подняли на поверхность, и даже тогда кальмар не хотел выпускать свою жертву, так что его пришлось разрубить на куски. При этом гораздо бoльшую опасность для водолаза представляли удары топора, а не насмерть перепугавшийся кальмар.

Но если ликвидация последствий от мощного взрыва проходила на протяжении нескольких десятков лет, то для расследования причин катастрофы правительство Франции сразу же создало следственную комиссию под председательством контр-адмирала Гашара. В состав комиссии также вошли флагманский артиллерист эскадры и командир линкора «Юстис» капитан первого ранга Шверер, главный артиллерист эскадры и инженер-кораблестроитель Луи. Изначально было выдвинуто три вероятных причины взрыва. Первая – короткое замыкание в носовом пороховом погребе – была отброшена сразу. Как уже было сказано ранее, с 1907 года на нижних палубах электропроводка отсутствовала.

Выдвигалась версия неосторожного обращения с огнем и даже умышленный поджог. Ее комиссия рассмотрела более детально. Дело в том, что имелись сведения, что команда «Либерте» была готова на диверсию. Офицеры не раз находили записки, из которых следовало, что если будут продолжать несправедливо и жестоко обращаться с матросами, то их «уничтожат взрывом». Но большинство командного состава на момент трагедии находилось на берегу, а вот никто из матросов увольнительных не получил. К тому же ко миссия посчитала, что злоумышленники в таком случае должны были бы поджечь кормовой погреб, расположенный в непосредственной близости от жилых помещений для командного состава, а не в носовой части корабля.

После того как и эта версия была расценена как маловероятная, обратились к третьей – самовозгорание пороха вследствие его разложения, – на которой настаивало большинство и в первую очередь – химики. В это время на вооружении французского военного флота стоял порох типа «В». Он был уже снят с производства, но так как новые виды еще не начали поступать, то им продолжали пользоваться. Характерной особенностью старого пороха было то, что он сгорал с открытым пламенем, но без взрыва. Чтобы порох «В» взорвался, нужно было поджечь шашку из черного пороха, которая была вложена в заряд. Особенно внимательно комиссия рассматривала вопрос хранения взрывчатого вещества в пороховых погребах «Либерте». И при проверке всплыли неутешительные факты. Во-первых, на линкор поставлялся старый, но так называемый освеженный порох. Его время использования ограничивалось всего тремя месяцами. Но так как боекомплект надлежало иметь полный, а расход при учебных стрельбах был минимальным, то порох опять возвращался в погреба. На «Либерте», как, впрочем, и на других кораблях, имелся в наличии порох 1889 «года рождения». Фактически он был совершенно непригоден в боевых действиях и только «занимал место».

Во-вторых, комиссия обнаружила, что воспламенительные шашки черного пороха хранились вместе с полузарядами и к тому же вместе с пороховыми зарядами, которые уже вводились в разогретый ствол, но так и не были отстреляны. Картина складывалась удручающая. Создавалось такое впечатление, что о понятии «техника безопасности» на флоте не имели никакого представления. Конечно, это вызвало резкие возражения от высокопоставленных морских чинов, но комиссия, химики и пиротехники были непоколебимы. Например, изобретатель милинита (тринитрофенол, или пикриновая кислота) Тюрпен еще после взрыва броненосца «йены» предупредил морского министра, что причиной стал старый, имеющий тенденции к саморазложению порох «В». Он предупреждал, что хранить огромные запасы на военных кораблях слишком опасно. Тогда большинство военных чиновников отнеслись к этому заявлению, как к саморекламе, потому что именно Тюрпен предложил новый порох, более стойкий и надежный в хранении. Но химик оказался прав. К тому же комиссия пришла к неутешительным выводам в вопросе соблюдения температурного режима хранения пороха на «Либерте». Оказывается, с 1 по 15 июня температура в погребах поднималась до +30 °C, а во время маневров 4—16 августа шесть гильз с зарядами для 194-миллиметровых орудий согласно приказу находились рядом с ними, то есть в непосредственной близости от кочегарок. Затем эти снаряды были помещены в носовой погреб.

Выводы были сделаны: причиной катастрофы стало несоблюдение элементарных правил хранения. Вначале самовозгорание пороха произошло в предварительно разогретой гильзе снаряда, от чего порох загорелся в соседних гильзах. Первые детонации были слабыми (три первых взрыва), но от начавшегося пожара сдетонировал весь боезапас, разнесший броненосец на части. Впечатления от трагедии настолько потрясли всю эскадру, что морякам постоянно чудились взрывы и запах гари. Теперь мельчайшее подозрение на возгорание заканчивалось затоплением (то есть полным уничтожением) запасов пороха. И одновременно выяснилось, что те несчастные моряки с «Либерте», которые пытались предотвратить пожар на нижних палубах путем затопления стаканов, были заранее обречены на смерть. Эти системы на броненосцах, да и на многих других французских кораблях, были практически не приспособлены для быстрого действия. Для затопления некоторых погребов, как показали учения, требовалось открыть вручную десяток клапанов, провернув при этом маховик 15–20 раз. К тому же эксперты пришли к выводу, что даже если бы в этом аду морякам и удалось это каким-то чудом сделать, то вода все равно не потекла бы по стаканам в закрытое помещение, наполненное газом высокого давления. Так что спасти «Либерте» было просто невозможно…

Катастрофа «Челленджера»

Американский космический корабль многоразового использования с семью астронавтами на борту взорвался в небе Флориды в январе 1986 года на 73-й секунде полета. Официальная версия случившегося – взрыв топливных баков по причине разгерметизации уплотнителя одного из твердотопливных ускорителей. В докладе специальной комиссии сената США отмечено, что руководством NASA «была совершена серьезная ошибка при принятии решения о старте».

Январским утром 1986 года в голубом небе над мысом Канаверал разыгралась трагедия, потрясшая весь мир. Космический челнок «Челленджер» взорвался прямо на глазах у многочисленных зрителей, пришедших на космодром, и миллионов телезрителей, следивших за стартом у экранов своих телевизоров. В ре зультате взрыва погибли командир корабля Фрэнсис Скоби, майор ВМС США Майкл Смит, доктор Рональд Макнейр, лейтенант ВВС США Эллисон Онизука, инженер-электрик Грегори Джарвис, инженер-электрик Джудит Резник и Криста Маколифф – школьная учительница, выигравшая право стать первым в истории NASA гражданским членом экипажа шаттла.

В тот момент, когда над головами людей на девятикилометровой высоте вдруг возник огненный шар, американское телевизионное шоу закончилось и началась трагедия. Жители США навсегда утратили благодушное отношение к космическим полетам. В прямом эфире на весь мир прозвучал возглас ужаса одной из зрительниц: «Боже! Что произошло?» Мировая общественность несколько дней находилась в шоке, а космическая программа Америки оказалась выбитой из колеи на несколько лет. Что же произошло тогда во Флориде? И можно ли было избежать катастрофы?

За четверть века до того злосчастного старта в США было совершено 55 удачных запусков космических кораблей. Благополучное возвращение астронавтов на Землю воспринималось американцами как нечто само собой разумеющееся. Впервые челнок проекта Space Shuttle полетел к звездам 12 апреля 1981 года, в двадцатилетний юбилей первого полета Юрия Гагарина. Аппарат назывался «Колумбия». Спустя два года стартовал второй космический корабль этого типа, «Челленджер», что означает – «Бросающий вызов». Потом были построены корабли «Дискавери» и «Атлантис». В январе 1986 года «Челленджер» должен был отправиться в космос в десятый раз.

Белая громада корабля, опутанная железными конструкциями, гордо высилась на стартовой площадке космодрома. Картина, открывавшаяся приглашенным зрителям, впечатляла. Наружный топливный бак «Челленджера» был равен по высоте десятиэтажному дому и вмещал около 2 млн литров жидкого кислорода и водорода. Запас твердого топлива двух стартовых ракет весил почти 450 тонн. Первоначально запуск планировался на 25 января, но в этот день над аварийной посадочной полосой в Сенегале разразилась песчаная буря. Затем уже на мысе Канаверал пошел сильный дождь, который мог помешать старту. На следующий день, в понедельник, отказал запор наружного люка корабля. Потом ветер, несущийся со скоростью 35 км/ч, заставил отодвинуть старт до утра. Наконец утром 28 января центр управления полетом дал разрешение готовиться к запуску.

Люди, собравшиеся на космодроме им. Кеннеди, тепло приветствовали астронавтов, направляющихся к «Челленджеру». Участники полета заняли свои рабочие места и начали тщательную проверку всех систем с помощью бортовых компьютеров. Строго по графику экипаж доложил о готовности к выполнению программы полета. В этот раз в нее входил вывод на орбиту спутника связи, стоимостью около 100 млн долларов, а также проведение экспериментов на борту шаттла. Астронавтам предстояло замерить спектр кометы Галлея, взять пробы на радиацию во внутренних отсеках космического корабля и изучить воздействие невесомости на развитие двенадцати куриных эмбрионов.

Гибель «Челленджера»

За семь минут тридцать секунд до старта от челнока были отведены направляющие стальные конструкции. За шесть секунд – запущен главный двигатель. «Четыре… три… два… один… Старт!» Под бурные аплодисменты зрителей космический корабль оторвался от стартовой площадки и, преодолевая земное притяжение, устремился ввысь. Среди тех, кто наблюдал за взлетом «Челленджера», находилась семья Кристины Маколифф и 18 учеников третьего класса, которые специально приехали из Нью-Гемпшира посмотреть, как их учительница шагнет в историю космонавтики. Сам президент США Рональд Рейган принял решение, что первым гражданским лицом в космосе будет рядовой школьный учитель. За это почетное право соревновались более 11 тыс. педагогов по всей Америке, но самой подготовленной и удачливой оказалась Криста Маколифф из провинциального городка Конкорд. Она долж на была стать эталоном новой эры – эры космонавтики. В этом полете она должна была провести из космоса два урока по 15 минут для школьников всей Земли…

Через 52 секунды после запуска корабля наземная служба слежения сообщила: «“Челленджер” идет с ускорением». Еще через три секунды телевизионные камеры NASA большого радиуса действия зафиксировали необычную картину. Операторы разглядели то, чего не могли видеть люди внизу. Посередине корабля, между его днищем и наружным топливным баком появилась вспышка яркого оранжевого цвета. Еще через мгновение челнок охватило пламя. Зрители в ужасе замерли, глядя, как на месте корабля расплывается белое Y-образное облако.

Официальный представитель NASA, комментировавший происходящее из Хьюстона, на какое-то время отвлекся от монитора и продолжал читать лежащую перед ним программу полета: «Одна минута пятнадцать секунд. Скорость корабля 2900 футов в секунду. Пролетел расстояние в девять морских миль. Высота над землей – семь морских миль». Вдруг он замолчал и через минуту потрясенным голосом произнес: «Как нам только что сообщил координатор полета, космический корабль “Челленджер” взорвался. Руководитель полета подтвердил это сообщение».

Вице-президент США Джордж Буш немедленно доложил о катастрофе Рональду Рейгану: «С космическим кораблем произошел серьезный инцидент». Потом позвонил директор по связям с общественностью Патрик Бьюкенен: «Сэр, взорвался космический челнок». Президент, как и все американцы, был потрясен случившимся. Несколько часов спустя он выступил перед согражданами с речью: «Я знаю, очень тяжело осознавать, что такие горькие вещи иногда случаются. Но все это является частью процесса исследований и расширения горизонтов человечества… Жертва, которую принесли любимые вами люди, до глубины души взволновала американский народ. Преодолевая боль, наши сердца открылись перед тяжелой правдой: будущее не свободно от потерь… Дик, Майк, Джуди, Эл, Рон, Грег и Криста. Ваши семьи и ваша страна оплакивают вашу смерть. Мы прощаемся с вами, но никогда не забудем вас».

Мировая общественность мгновенно отреагировала на трагические события во Флориде. По советскому радио передали соболезнования американскому народу. В Москве объявили, что именами двух женщин, погибших в результате катастрофы – Маколифф и Резник, – будут названы два кратера на Венере. Глава Ватикана Иоанн Павел II попросил католиков помолиться за экипаж «Челленджера», сказав, что эта трагедия вызвала чувство глубокой печали в его душе. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер горестно заметила, что «новые знания иногда требуют в жертву самых лучших людей». Космический первопроходец, а в то время сенатор США Джон Гленн говорил: «Первые из нас всегда знали, что когда-нибудь наступит такой день, как сегодня. Ведь мы работаем с такими огромными скоростями, с такой энергией, с которыми человечество никогда не сталкивалось». Америка погрузилась в траур.

А на мысе Канаверал уже через час после взрыва команда береговой охраны ВМС США приступила к поисково-спасательной операции. Район поисков уцелевших частей шаттла охватывал около 6 тыс. км^2 Атлантического океана. После тщательного изучения найденного материала эксперты NASA допустили, что экипаж «Челленджера» погиб не сразу, вполне возможно, что астронавты пережили взрыв и жили до тех пор, пока кабина не ударилась о поверхность воды.

Космическое агентство США подверглось тщательной ревизии. К этому времени в распоряжении следствия уже был фильм о трагедии, снятый с разных точек телевизионными камерами, число которых приближалось к двум сотням. Существовали тома распечаток с данными телеметрической информации, поступившей в центр управления полетами с борта челнока. Специально созданная комиссия начала допросы высших должностных лиц NASA и инженеров компании Morton-Thiokol – поставщика ракет-носителей на твердом топливе, которые использовались в проекте Space Shuttle. Открывшиеся в ходе следствия факты повергли комиссию Сената в шок.

Оказалось, что руководство NASA проигнорировало заключение Morton-Thiokol, где говорилось, что «низкие температуры могут привести к порче уплотнительных колец в конструкции ракетных ускорителей». Ночь перед стартом корабля выдалась на редкость морозной. Температура воздуха опустилась до –30 °C, что могло привести к непредсказуемым последствиям. Однако космическое агентство США не хотело срывать намеченное на 28 января 1986 года программное выступление Рейгана «О положении страны», которое и так несколько раз переносилось из-за задержек с запуском «Челленджера». Было давление и со стороны Пентагона – на первое полугодие были запланированы две секретные операции по размещению в космосе элементов так называемой «стратегической оборонной инициативы». Поэтому специалисты NASA были вынуждены «снять с головы шлем инженера и надеть шляпу менеджера». Так было принято роковое решение на запуск шаттла.

Осенью 1988 года после успешного приземления челнока «Дискавери» Америка вздохнула с облегчением. Казалось, все вернулось на круги своя, но в течение последующих трех лет программа Space Shuttle стала обрастать новыми проблемами. В 1991 году в докладе комиссии по безопасности указывалось, что NASA «должно сфокусировать свое внимание на новых целях в соответствии с сокращением бюджета и экономическим спадом». Агентству запрещалось тратить деньги на покупку еще одного корабля многоразового использования, высказывалось пожелание отделить космические исследования от телевизионных шоу и предлагалось не рисковать людьми, если ту же работу на орбите могут выполнить роботы.

Но беда уже снова стояла на пороге. Вечером 1 февраля 2003 года ветеран американских челноков – «Колумбия», успешно выполнив свой 28-й полет, возвращался на базу. Когда до космодрома им. Кеннеди оставалось несколько минут, корабль снизился до высоты около 60 км. В этот момент раздался взрыв, все семь членов экипажа погибли. Наиболее вероятной причиной катастрофы было названо повреждение термозащитного покрытия на левом крыле шаттла, которое возникло во время входа в плотные слои атмосферы. По сообщениям печати, в центре управления полетами знали о проблемах с защитной облицовкой «Колумбии» – перед стартом в корпусе челнока были обнаружены микротрещины. Для устранения недостатков нужно было отложить запуск и затратить дополнительные средства на экспертизу и ремонт корабля. Руководство NASA и в этот раз посчитало это излишним…

Они вершили историю

© И. Вагман, В. Мац, А. Зиолковская, 2002

© И. Вагман, Н. Вукина, В. Мирошникова, 2003

© В. Мирошникова, Д. Мирошникова, 2004

Перикл

(Ок. 490–429 гг. до н. э.)

Афинский стратег (главнокомандующий) и вождь афинской демократической группировки. Способствовал расцвету афинской рабовладельческой демократии.

Строго говоря, «отцом демократии» следует считать афинянина Солона, который в VI в. до н. э. дал права народу-демосу и лишил привилегий аристократию. Но «золотой период» афинского народовластия наступил век спустя, при Перикле, чье длительное правление пришлось на время наивысшего расцвета Афин и греческой цивилизации.

Перикл родился около 490 г. до н. э., возможно, в середине 90-х гг. Его мать, Агариста, была внучкой знаменитого афинского законодателя Клисфена. Перед рождением сына ей приснился сон, что она беременна львом. Сон оказался в руку. Среди афинских государственных деятелей Перикл, несомненно, является самым знаменитым. Отец будущего стратега, Ксантипп, один из вождей известного рода Алкмеонидов, был богат и влиятелен. Он активно участвовал в политической жизни, но в 485 г. до н. э. подвергся остракизму – изгнанию по решению народного собрания. Его семье, однако, разрешили остаться. К этому времени маленький Перикл уже посещал мусическую школу, где овладел грамотой, счетом и изучил все виды искусств, находившиеся в ведении Муз: литературу, музыку, пение и танцы. С 12 лет отрок начал посещать и частную гимнастическую школу, палестру, где совер шенствовался в беге, прыжках, борьбе, метании диска и копья. В то время эти «предметы» были обязательны для каждого молодого грека. Юноши из состоятельных семей совершенствовали свое образование еще и в гимназиях. Здесь ученики встречались со знаменитыми учеными, философами, присутствовали на диспутах.

В 18 лет Перикл, достигший возраста эфеба, который продолжался до 20 лет, начал готовиться к выполнению военных и гражданских обязанностей, по-прежнему совершенствовался в физических упражнениях и, как и все его сверстники, получил щит и копье, т. е. стал считаться полноправным гражданином Афин.

После смерти Ксантиппа Перикл унаследовал крупное состояние, которым распоряжался расчетливо и бережливо. Позже, уже будучи главой государства, он продолжал ежедневно проверять счета и требовал от домочадцев ограничивать свои расходы лишь самым необходимым.

В 50-е гг. до н. э. Сократ познакомил Перикла с гетерой Аспазией родом из Милета. В ней сочетались редкий ум, образованность, красота и обаяние. К тому времени Перикл уже женился, но был равнодушен к супруге, родившей ему двоих сыновей – Ксантиппа и Парала. Аспазия покорила Перикла, и он вскоре решился, вопреки всем существующим правилам, ввести ее в дом. С тех пор она стала верной спутницей стратега. Благодаря ей в доме Перикла начали бывать ученые, философы, историки. Однако такой шаг правителя был слишком уж смелым. Это, пожалуй, единственное, за что афиняне осуждали его. Аспазию обвиняли в сводничестве, личной безнравственности, называли блудницей и наложницей. Тем не менее они продолжали жить вместе. У них родился сын, в конце концов получивший гражданские права и ставший законным наследником отца.

На политическом поприще Перикл появился в 469–467 гг. до н. э. К этому моменту он уже побывал в сражениях с заклятыми врагами греков – персами, стал известен как хорег – организатор представления, что входило в обязанности богатых горожан. Афинянам была представлена пьеса Эсхила «Персы». Известно, что уже тогда Перикл считал, что величие и процветание Афин заключается в их демократическом устройстве, и решительно встал на сторону демоса, противостоящего аристократам. На трибуне народного собрания он начал выступать против героя сражений с персами в Малой Азии аристократа Кимона. Популярный полководец был на гребне успеха, и Перикл довольно длительное время действовал осторожно. Но вот симпатии народа стали ослабевать в связи с неудачным походом Кимона на помощь спартанцам, безуспешно воевавшим с восставшими ило-тами. Вождя аристократов, обвиненного в унижении Афин, изгнали из города. Высшим органом власти в государстве стало народное собрание – еклессия, – в котором могли участвовать все свободные мужчины в возрасте старше 20 лет.

В скором времени Перикл стал во главе партии сторонников демократии, кстати, вопреки собственным наклонностям. Ведь сам он принадлежал к аристократии и, наверное, поэтому продолжал действовать очень осторожно. Лидер не шел на поводу у толпы, не стремился завоевать ее доверие популистскими методами. Исподволь он направил свои усилия на укрепление афинского государства и изменился даже внешне. Сейчас мы бы сказали, что политик серьезно работал над своим имиджем. По словам Плутарха, он «не только усвоил высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободную от плоского фиглярства, но и серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойную походку, скромность в манере носить одежду, ровный голос. Подобные свойства производили на всех удивительное впечатление».

В начале своего правления Перикл не обещал народу ничего нового – все те же заявления о том, что при нем аристократы не смогут усилить свои позиции в ущерб народу, что по-прежнему будет вестись борьба за освобождение моря от персидских кораблей, будет сохранен Делосский морской союз с другими греческими городами-государствами.

Но вскоре его отношение к последнему круто изменилось. Перикл стал добиваться полного подчинения до этого равноправных союзников афинскому диктату и постепенно преуспел, переведя общую казну в Афины. В 44 г. до н. э. даже спартанцы признали Афинский морской союз. Правда, афиняне отказались от своих владений в Пелопоннесе. Позже Перикл по давил военное сопротивление недовольных и значительно укрепил безопасность Афин. Его стараниями были возведены городские укрепления, длинные стены, обеспечившие в случае осады надежную связь города и порта.

В 444 г. до н. э. Перикла избрали стратегом, и он стал фактически единоличным правителем полиса. С этих пор его 14 раз ежегодно переизбирали и провозглашали первым гражданином государства. Власть стратега закончилась только с его смертью. Он мечтал об Афинах как центре всего эллинского мира, а себя видел его объединителем и наставником. Он пытался созвать у себя общий съезд и даже разослал послов в 20 городов Эллады. На предложение никто не откликнулся. Но в конце концов Периклу удалось добиться для Афин славы самого мощного, богатого и красивого города Греции. Недаром о нем говорили: «Тот, кто не видел Афин – чурбан, кто видел их и не восторгался – осел, а если добровольно покинул их, – верблюд».

Перикл разработал стройную систему управления обществом и государством, основой которой было равенство всех перед законом. В одном из немногих дошедших до нас выступлений он говорил: «Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям – мы скорее служим образцом для некоторых. Называется этот строй демократическим, потому что основывается на интересах не меньшинства, а большинства. По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равные права всем. Что же касается политического значения, то каждый получает преимущество не потому, что его поддерживает та или иная партия, а в зависимости от собственной доблести. Равным образом ничтожность положения бедняка не лишает его возможности оказать услугу государству».

Ни разу Перикл не пошел против воли народа, даже если принимаемые решения были, с его точки зрения, ошибочными. Он просто предупреждал об опасности. И люди убеждались в том, что их правитель в большинстве случаев оказывался прав.

Созданный Периклом классический образец демократического управления имел только один недостаток: в нем существовало довольно большое количество людей, не имевших никаких прав. Полноценными гражданами считались только те, у кого коренными афинянами были оба родителя. И еще в государстве существовали рабы, которые и людьми-то не считались. Рабовладение было основой благосостояния не только греков, но и большинства других народов. Однако со временем именно оно стало ахиллесовой пятой греческого общества, на долгие века похоронившего под своими обломками демократию.

Примечательно, что при Перикле буйная афинская демократия стала управляемой. Авторитет лидера был так велик, что только немногие противились его воле. Если же конфликты возникали, правитель Афин умел ставить строптивцев на место, не используя при этом насилие. Фукидид писал: «Перикл, сильный уважением и умом, бесспорно, неподкупнейший из граждан, свободно сдерживал народную толпу, и не столько она руководила им, сколько он ею. Благодаря тому что Перикл приобрел влияние не какими-нибудь неблаговидными средствами, он никогда не льстил массам и мог нередко с гневом возражать им, опираясь на всеобщее уважение. Так, Перикл всякий раз, когда замечал в афинянах заносчивость и, как следствие ее, несвоевременную отвагу, смирял их до робости. Наоборот, когда видел в них необоснованный страх, он возбуждал в них мужество».

Это не значит, что у лидера афинян не было недоброжелателей. В городе существовала аристократическая оппозиция, которая однажды даже попыталась подвергнуть Перикла остракизму, но так и не добилась успеха. Большинство афинян поддерживало стратега, и аристократическая партия сама вынуждена была уйти в изгнание.

Плутарх утверждал, что могущество Перикла превышало власть многих царей и тиранов. Поразительно, но это могущество базировалось всего на нескольких добродетелях. Его слово никогда не расходилось с делом. Он являлся искренним патриотом. Не думал о собственной славе. Был абсолютно бескорыстен и честен, распоряжаясь казной. Умел убедить народ в своей правоте, благодаря удивительному красноречию. Был умен, образован, дальновиден.

В 429 г. до н. э. Перикла поразила тяжелая болезнь, которая, как эпидемия, уже несколько лет терзала афинян. По предположениям исследователей, это была чума, которая и унесла жизнь знаменитого правителя. После его смерти созданная им система вскоре начала давать сбои, и в 411 г. до н. э. к власти вновь пришли аристократы. Никогда больше полис не достигал былой мощи и богатства. Демократия в Афинах без авторитетного и неподкупного лидера оказалась недолговечной. Но ее семена оказались живучи и проросли много веков спустя, совсем на другой почве за океаном.

Перикл говорил: «Наше государство – школа Эллады». Время показало, что оно стало школой не только для нее. Заложенные в древних Афинах демократические нормы и формы управления явились основой для современной демократии, которая, к сожалению, потеряла первозданную чистоту и поэтому, вероятно, из-за дефицита авторитетных и неподкупных лидеров, никак не может достичь классического эллинского образца.

Александр Македонский

(Род. в 356 г. до н. э. – ум. в 323 г. до н. э.)

Выдающийся полководец, царь Македонии. Новатор военного дела, тактик и стратег. Прославился своими походами в Персию и Индию.

В середине IV века до н. э. маленькая полуварварская страна, расположенная на Балканском полуострове, пережила свой «звездный» час. Она дала мировой истории двух великих полководцев – Филиппа II и Александра Македонского. Отец и сын, по преданию, вели свой род от Геракла. В 23 года Филипп сумел спасти Македонию от завоевания соседними племенами, укрепил ее могущество и в 357 г. до н. э. был избран царем. Он провел военную реформу и создал самую большую и боеспособную армию в Европе. Его македонская фаланга в сочетании с тяжелой кавалерией была непобедима в условиях тогдашних методов ведения войны.

Филипп II был не только великим и удачливым полководцем, он обладал талантом государственного мужа. Захватив фракийские золотые рудники, Филипп в 356 г. до н. э. провел денежную реформу. Македония чеканила свою золотую монету – «филиппик», которая благодаря тому что была тяжелее золотого персидского «дарика» (в Греции вообще не было золотых монет), стала господствовать на международном рынке. Расширив и укрепив свое царство, Филипп II задумал установить гегемонию Македонии над греческими полисами. Он не хотел делать это силой и ждал случая, который вскоре подвернулся. В 355 г. до н. э. жители Фокиды ограбили сокровищницу Дельфийского оракула в Фивах. Началась «Священная война» за возвращение сокровищ жрецам. Филиппу II удалось захватить Фокиду и вернуть награбленное храму. За это Македония была принята в Дельфийский амфиктеон – союз государств, оберегающих Дельфийскую святыню. Усиление авторитета Македонии многим в Греции не нравилось, и Демосфену удалось создать антимакедонскую коалицию. В 338 г. до н. э. в битве при Херонее, где впервые блестяще проявился полководческий талант Александра, Филипп II наголову разбил войска коалиции. Македония установила свою гегемонию над греческими полисами.

Коринфский конгресс избрал Филиппа II главнокомандующим союзным войском и решил начать подготовку к войне с Персией. Успешная война под благородными лозунгами возвращения статуй богов, увезенных Ксерксом в 480 г. до н. э., и мести за несчастья греков в греко-персидских войнах могла укрепить авторитет македонского царя и ослабить панэллинскую оппозицию. Однако этот проект Филиппа II осуществил уже его сын, так как летом 336 г. до н. э. в самый канун выступления войска в поход Филипп II Македонский на свадьбе дочери был заколот Павсанием, офицером придворной гвардии, и скончался, по преданию, на руках своего сына. Мы уже никогда не узнаем, что было истинной причиной убийства. Врагов у македонского царя было много. Большинство историков считает, что организатором убийства была Олимпия, бывшая жена Филиппа II, мать Александра. Будучи страстной и жестокой, она не могла простить мужу измены, но, пожалуй, еще больше она боялась, что он, вступив в новый брак, лишит сына права наследования престола. После смерти Филиппа II македонское собрание воинов провозгласило 20-летнего Александра царем.

Он был рожден героем. От матери Александр получил такие черты характера, как страсть, железная воля, властолюбие, склонность к насилию и непреклонность. От отца – воинственность, щедрость и великодушие. На воспитание мальчика огромное влияние оказали два человека: отец и знаменитый греческий философ Аристотель, ставший учителем будущего царя. Первый воспитал в нем воина, второй приобщил к духовной элите Греции. Пророческими оказались слова Филиппа, восхищенного поступком тринадцатилетнего сына, сумевшего оседлать неукротимого Буцефала[75]: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!»

Царствование свое Александр начал с физического устранения всех возможных претендентов на престол. Он хотел править единолично. Александр покорил все отпавшие после смерти Филиппа II племена и полисы. Особенно жестокой была расправа над мятежными Фивами. Александр сжег город, вырезал половину населения, а другую продал в рабство. Греческие города были напуганы. Афины ожидали кары, однако воспитанный Аристотелем в уважении к греческой культуре, Александр пощадил их. Он восстановил власть македонских царей в Греции и занял место отца в Коринфском союзе.

Весной 334 г. до н. э. Александр Македонский выступил в поход на Персию. «Земля принадлежит мне, а ты, о Зевс, довольствуйся Олимпом». Эти слова выражают дерзкую мечту Александра о завоевании мира. Именно в этом он видел свое предназначение. Огромная и плохо управляемая персидская держава

Дария III клонилась к упадку. Постоянные заговоры и дворцовые перевороты ослабили страну. Армия Дария состояла из разнородных отдельных отрядов – сатрапий, не имела единообразного вооружения и единого командования. В этом был ее главный недостаток. Тяжелая пехота – «бессмертные», – не зная регулярного строя, в рукопашной схватке с македонской фалангой всегда терпела поражение.

Армия Александра была невелика: 30 тыс. пехотинцев и 5 тыс. всадников. Однако ее превосходство состояло в хорошей выучке регулярных войск, большом боевом опыте, единстве командования. Она имела специальные отряды для прокладки дорог, обслуживания осадных орудий, создания промежуточных баз, складов. И конечно же, македонская фаланга – комбинированное использование фаланги с тяжелой конницей и легкой пехотой. Но самым главным был, безусловно, воинский талант Александра. Он нападал, как бог войны, всегда достигал намеченной цели и в первом же бою побеждал. За всю свою короткую, но яркую жизнь Александр не проиграл ни одной битвы.

Так было и в первой крупной битве с армией Дария III на р. Граник. Войска персов были разбиты. Александр щедро воздал дань своим воинам-героям. Их дети и родители были освобождены от всех налогов, а их бронзовые статуи работы Лисиппа установлены в храме. Путь в сердце Персии был открыт. Но Александр решил походом вдоль малоазийского побережья освободить греческие города от персидского владычества и тем самым создать на побережье промежуточные базы.

Вторая крупная битва этого периода войны произошла в 333 г. до н. э. Дарий попытался остановить Александра близ местечка Исс, но был наголову разбит, а его семья (мать, жена и две дочери) захвачена вместе с царским обозом. Александр великодушно и благородно обращался с врагом поверженным и беспощадно наказывал тех, кто оказывал сопротивление. Источники сообщают о жестокой расправе над жителями Тиры, единственного финикийского города, оказавшего ему сопротивление: 8 тыс. было убито, часть распята на крестах, остальные проданы в рабство. В то же время он с почтением отнесся к плененной семье Дария, а ведь жена Дария Статира была красивейшей женщиной Персии. Узнав о благородстве Александра, Дарий воскликнул: «Боги, покровительствующие моему роду, дайте мне восстановить могущество персов, чтобы, став победителем, я мог отблагодарить Александра за все, что он сделал для моих близких, когда я попал в беду».

Захватив Сирию и Финикию, Александр в 332 г. до н. э. направился в Египет. Здесь его встретили как освободителя. Персидский наместник Мазак в Мемфисе торжественно передал ему казну войска и управление страной. Жрецы храма бога Амона провозгласили его фараоном. По египетской традиции «фараон» – сын бога солнца Амона. Священный оракул храма Амона, который посетил Александр, укрепил его веру в то, что он рожден, чтобы стать властелином мира. Следуя традиции отца, полководец заложил в устье Нила новый город – Александрию, которому суждено было стать крупным торговым и культурным центром империи Александра. Походом в Египет заканчивался первый период войны с Персией. Теперь все Средиземноморское побережье, некогда принадлежавшее ей, было завоевано. Александру больше ничто не угрожало, и он мог спокойно отправиться в глубь Персии для окончательного разгрома Дария.

В мае 331 г. до н. э. армия Александра двинулась из Египта в Месопотамию. Впереди была самая тяжелая решающая битва. Дарий III использовал передышку, которую ему дал Александр (после битвы при Иссе прошло 2 года), и собрал в местечке Гавгамелы невероятную силу: 50 тыс. пехоты, 42 тыс. конницы, 200 колесниц и 15 слонов. В его войске были знаменитые своей храбростью конники далекой Бактрии, Согдианы, Скифии. Колесницы персов были снабжены серпами. Гавгамелская равнина сделала возможным использование колесниц и слонов. Александр мог противопоставить персам только 40 тыс. пехоты и 7 тыс. всадников, утомленных длинными переходами. Он редко вводил в бой всю армию, чаще использовал всадников, легкую пехоту. Знаменитая македонская фаланга лишь один раз провела серьезный бой: это было под Иссом. И вот теперь при Гавгамеллах ей предстояло подтвердить свою военную славу. Благодаря выдающимся воинским талантам Александра, более современному вооружению и тактике македонской армии персы потерпели окончательное поражение. Македонцы потеряли, по разным источникам, от 100 до 500 человек убитыми, персы – более 100 000. После этой битвы войско Дария ІІІ перестало существовать, дорога на Вавилон была открыта. Александр войсковым собранием был провозглашен «царем Азии». Персеполь – древняя столица Персии – был разграблен и разрушен. царский дворец Ахеменидов Александр приказал сжечь: «Я хочу наказать персов за сожжение Афин, за грабеж и поругание эллинских храмов; я хочу отомстить им за все зло, которое они сделали Элладе».

За три с половиной года войны Александр уничтожил персидский флот, завоевал все восточное побережье Средиземного и Эгейского морей, выиграл три битвы и подчинил себе всю западную часть державы Дария III. Впереди был поход в Среднюю Азию. Закончился второй этап войны, целью которого была месть. Политической целью третьего периода войны стало создание Азиатского царства. Где силой, где подкупом, а где мудрой политикой Александру удалось покорить Бактрию и Согдиану.

В ходе войны в Средней Азии он, учитывая специфику страны, провел реформу армии. Так как никто уже не решался вступать с ним в крупные сражения, нужна была новая тактика. Он расформировал главные штабы тяжеловооруженной пехоты, конницы и легкой кавалерии и организовал отдельные отряды (гиппархии), прекратил пополнение войска из Македонии и создал отряды греческих наемников. Следующим шагом реформы Александр предполагал ввести иранцев в армию, однако осуществить это не успел. Все эти начинания были не по нраву его македонским полководцам: в войске назревал мятеж. Помня убийство своего отца, Александр жестоко расправился с заговорщиками. По его приказу были убиты верный соратник Филиппа, да и самого Александра, Парменон, а также его сын Филот. В порыве гнева он заколол своего самого верного друга Клита – того Клита, который спас ему жизнь в битве при Граннике. В 327 г. до н. э. в Бактрии был раскрыт заговор «пажей» – знатных юношей, которые служили царю. Ученик Аристотеля Калисфен, попытавшийся обвинить Александра в тирании, был закован в цепи и после семи месяцев мучений умер. Этими расправами царь хотел сломить сопротивление, нараставшее в армии.

Дойдя до Яксарата (нынешней Ферганы), Александр остановился. Здесь была установлена северная граница «Азиатского царства». Следующей целью великого македонца в последнем, четвертом периоде войны была Индия. В 327 г. до н. э. армия Александра двинулась в Северную Индию. Решающая битва состоялась на р. Гидасп в 326 г. до н. э. Александр победил, как всегда, но дальше идти за ним армия отказалась наотрез. И полководцу пришлось повернуть. Однако вернуться домой Александру Великому было не суждено. В Вавилоне на одной из пирушек царь заболел и через несколько дней скончался. Ему было всего лишь 33 года, 13 из которых он был царем, 10 – провел в походах. О причине его смерти существует две версии: то ли его отравили, то ли царь умер от малярии. Это еще одна из тайн древней истории, которая вряд ли будет раскрыта. Слава Александра после его смерти достигла небывалых размеров. Историки писали о нем труды, поэты слагали поэмы, великие полководцы со времен Древнего Рима изучали его военное искусство, он был их героем, таким же, каким являлся для юного Александра его предок Геракл.

Империя Александра Македонского была настолько велика, ее населяло так много племен и народностей, что долго она просуществовать не могла. После смерти Александра она распалась.

Гай Юлий Цезарь

(Род. в 100 г. до н. э. – ум. в 44 г. до н. э.)

Римский полководец, государственный и политический деятель, писатель. Пожизненный диктатор (44 г. до н. э.). Автор «Записок о галльской войне» и «Записок о гражданской войне».

«Пришел, увидел, победил» – эти слова, однажды сказанные Юлием Цезарем, облетели весь мир и как нельзя лучше характеризуют великого полководца. Действительно, практически все его военные походы и государственные дела оканчивались триумфом. С неизменным достоинством и обаянием он покорял как врагов на поле брани, так и женские сердца. О мужестве Цезаря, упорстве в достижении целей и героизме слагались легенды, а талант, ум и манеры заслужили справедливое восхищение современников. Он достиг всего, к чему стремился, и оставил неизгладимый след в истории. О Цезаре нам каждый год напоминает летний месяц июль, названный в его честь.

Гай Юлий Цезарь родился 13 июля 100 г. до н. э. (по некоторым данным, в 102 г. до н. э.) в знатной патрицианской семье. Мальчик появился на свет с помощью сделанной матери операции, которая позднее стала называться «кесаревым сечением». Ребенок воспитывался в атмосфере уважения к предкам: считалось, что по мужской линии Юлии ведут свой род от Аскания-Юла – сына троянского героя Энея и внука богини Венеры. Став старше, Цезарь оценил пользу знатного и божественного происхождения. Оно вполне оправдывало его честолюбивые замыслы и устремления.

Мать Цезаря, Аврелия, очень серьезно относилась к образованию сына: он быстро выучился читать и писать, прекрасно владел не только родной латынью, но и греческим языком, ему были привиты вкус и любовь к хорошей литературе. Все это способствовало развитию писательского таланта будущего героя. Большое внимание уделялось и физическому воспитанию ребенка. По словам Светония, Цезарь «был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые». В соединении с привлекательной внешностью потрясающее личное обаяние, ум и природная хитрость стали своеобразным залогом его будущих побед на политической и военной аренах.

Неподдельное восхищении юноши вызывал муж его тетки Юлии Гай Марий, который пользовался огромной популярностью у простого народа. Позднее Цезарь поплатился за свою приверженность Марию. Когда в 82 г. до н. э. установилась диктатура Суллы, он был отстранен от должности жреца Юпитера. Кроме того, Сулла потребовал его развода с Корнелией, дочерью Цинны, соратника Мария. Молодой человек ответил решительным отказом и был вынужден скрываться от гнева всесильного диктатора. Мать и друзья помогли ему получить прощение Суллы, который, подчеркнув недальновидность заступников, предрек, что в Цезаре скрывается несколько Мариев.

Будущий полководец решил не играть с судьбой и отправился в Азию, где за храбрость при взятии Митилены получил высокую воинскую награду – венок из дубовых листьев. Будучи в Вифинии, он познакомился с царем Никомедом. Их любовная связь получила широкую огласку и стала предметом сплетен, а за Цезарем на всю жизнь закрепилось оскорбительное прозвище «царицы Вифинии». Впрочем, это не помешало ему достичь небывалых высот в политической и военной карьере.

Смерть Суллы в 78 г. до н. э. дала Цезарю возможность вернуться в Рим. Он с головой окунается в светскую жизнь, занимается литературой, ухаживает за женщинами, не забывая о своей внешности, и все больше и больше залезает в долги. Следует отметить, что Цезарь по своей природе был щедр, не скупился на подарки и взятки, преследуя свои интересы.

Праздная жизнь не могла удовлетворить молодого человека. Он затевает судебный процесс против сторонника Суллы Гнея Долабеллы. И хотя Цезарь проиграл дело, он сумел продемонстрировать ораторское искусство и снискал популярность в народе. А позже ради совершенствования своих навыков отправился на о. Родос, к известному ритору Аполлонию Молону. Возвращаясь домой, Цезарь попал в плен к пиратам. Последние потребовали выкуп в 20 талантов. В ответ на это молодой человек предложил поднять цену до 50, так как они не знают, с кем имеют дело. Ожидая возвращения слуг с деньгами, Цезарь относился к пиратам с презрением, обещая сразу же после своего освобождения их распять. Свое слово полководец спустя некоторое время сдержал.

В 74 г. до н. э. Цезарь стал военным трибуном и служил в Киликии, где под началом Лукулла участвовал в войне против Митридата VI Евпатора. В 73 г. до н. э. он получил должность жреца-понтифика. С этого момента начинается его неуклонное восхождение. Цезарь умел расположить к себе простой народ, который искренне верил в его добрые намерения, всегда был вежлив, обходителен, не жалел денег на устройство пышных обедов и пиров.

В 68 г. до н. э. он становится квестором. Вскоре умирает его жена Корнелия. Погребальная речь Цезаря вызвала одобрение народа. После этого он отправляется в Испанию, где все чаще задумывается о будущем. По словам Светония, Цезарь сокрушался перед статуей Александра Македонского, что пока ничего особенного не достиг…

По возвращении в Рим он женился на Помпее, дальней родственнице Гнея Помпея. В должности эдила Цезарь много сил отдает украшению и благоустройству столицы, забывая о своем собственном жилище, находящемся на грязной улочке. Симпатию народа к себе Цезарь укрепляет устройством многочисленных игр и состязаний.

Полководец упрямо продвигается по служебной лестнице, не брезгуя при этом подкупами и интригами. В 63 г. до н. э. он избирается на должность главного жреца великого понтифика. Надо отдать должное недюжинному уму Цезаря и его умению с честью выходить из затруднительных ситуаций. Когда его жена была уличена в связи с Клодием, который во время праздника пробрался к ней в женском платье, и весь Рим, затаив дыхание, ждал развязки судебного процесса, только Цезарь сохранял спокойствие. Он развелся с Помпеей и… не выступил против Клодия. Этим он показал, что не собирается копаться в грязи. Клодий был оправдан и стал преданным другом Цезаря. В этом проявилось умение полководца извлекать выгоду из любого дела.

В конце претуры Цезарь по жребию получил в управление провинцию Испания. Прибыв на место, он приступил к активным действиям: значительно увеличил воинский контингент и начал серьезно подумывать о присвоении жителям провинций римского гражданства. Военные операции в Испании принесли Цезарю титул императора, а сенат назначил ему триумф. Однако он отказался от такой почести: в то время консульство было для него важнее. С этой целью Цезарь примирил двух противников – Помпея и Красса, – уговорив их заключить тайное соглашение (1-й триумвират). Как отмечает Плутарх, под видом человеколюбивого поступка Цезарь совершил настоящий государственный переворот.

В должности консула и согласно договоренности о сотрудничестве он поддержал проект о награждении ветеранов Помпея, чем опять-таки «убил двух зайцев»: с одной стороны, заручился поддержкой Помпея, а с другой – симпатией и благодарностью народа.

В это же время Цезарь заключил брак с Кальпурнией, дочерью Луция Пизона, которого он провел в консулы в 8 г. до н. э. Этим полководец укрепил свои тылы: ведь ему предстояло отправление в Галлию, назначенную ему в управление. Надо сказать, женщины сыграли в жизни Цезаря видную роль. Он был неисправимым сердцеедом. Среди его любовниц были и царицы (Клеопатра – царица Египта), и рабыни. Но с помощью замужних женщин, а точнее, их мужей, Цезарь добивался своих целей. Так, среди его любовниц были и жена Красса – Тертулла, и Муция – жена Гнея Помпея. За любовные похождения злые языки прозвали Цезаря «мужем всех жен и женой всех мужей».

В Галлии во всем блеске раскрылся полководческий гений Цезаря. Благодаря ему эта страна, населенная воинственными племенами, превратилась в источник золота, рабов и солдат для Рима. Кроме того, Цезарь с интересом изучал ее и позже описал свои наблюдения в знаменитых «Записках о галльской войне».

В своих войсках Цезарь знал по имени каждого центуриона, с уважением относился к воинам, чем снискал себе огромную любовь подчиненных. Во время походов он вел себя как простой солдат, спал на открытом воздухе и подвергался опасности наравне со всеми. Полководец с детства привык к верховой езде и умел скакать, опустив поводья и заложив руки за спину. Кроме того, он мог, сидя на лошади, диктовать письма сразу нескольким секретарям.

К сокровищам, собранным на войне, Цезарь относился очень бережно: он сохранял их в награду подчиненным, чем поддерживал в воинах постоянную заинтересованность в победах. Полководец умел настроить их на нужный лад удачной краткой речью и пользовался среди легионеров необычайной популярностью.

С 8 по 1 г. до н. э. Цезарь захватил всю Галлию, два раза переправлялся через Рейн и дважды высаживался в Британии. Для стратегии полководца были характерны умение определить направление главного удара, искусное проведение быстрых маршей, организация совместных действий армии и флота. Все свои войска он постоянно держал вместе, чтобы превосходящими силами бить отдельные галльские племена. В результате удачных военных действий Цезарь завоевал небывалый политический престиж на родине, командовал огромной могущественной армией и был вполне готов к силовому захвату власти в Риме.

После гибели Красса и смерти Юлии, жены Помпея и дочери Цезаря, соперничество между двумя оставшимися участниками триумвирата усилилось.

Опасаясь власти и могущества Цезаря, сенат потребовал от него сложить оружие…

12 января 49 г. до н. э. Цезарь с войсками перешел Рубикон – реку, отделявшую его от Италии, и захватил Рим. Ему предстояло еще несколько битв с армией Помпея. Но в 48 г. до н. э. в сражениях при Фарсале Цезарь нанес своему противнику сокрушительное поражение. Такие же победы ожидали его и в Египте, при разгроме Фарнака, сына Митридата VI Евпатора, и в Испании в сражениях с сыновьями Помпея.

В ходе гражданской войны Цезарь проявлял великодушие и милосердие по отношению к противоборствующим согражданам и призывал к этому солдат своей армии. Всех противников он по возможности прощал и помогал тем, кто нуждался в его поддержке. Характеризуя стратегию и тактику полководца, Наполеон впоследствии писал: «Правила Цезаря были те же, коими руководствовались Александр и Ганнибал: держать свои силы в совокупности, не иметь уязвимых мест, устремляться с быстротою на важнейшие пункты, использовать моральный фактор, славу оружия, страх, который они внушали, а также политические средства для обеспечения верности союзников и удержания в повиновении покоренных ими народов».

В августе 46 г. до н. э. Цезарь вернулся в Рим и в течение одного месяца отпраздновал четыре триумфа! Эти почести сенат воздал ему за победы в Галлии, Египте, Малой Азии и Африке. Еще одного триумфа Цезарь удостоился за победу при Мунде, в 45 г. до н. э.

В 44 г. до н. э. Цезарь был провозглашен пожизненным диктатором, получил титул «отца отечества». Теперь он смог целиком отдаться реформаторской деятельности. Среди его планов было много замечательных проектов: реформа календаря, законы о римском гражданстве, об управлении в городах. Он ужесточил наказания за уголовные преступления, упорядочил налоговую систему, установил предел для расходов на погребение для пресечения показной роскоши. Не забыл полководец и о своих солдатах-ветеранах, которых обеспечил землей.

Несмотря на все достижения и преобразования Цезаря, в сенате усиливалось недовольство им. Чрезмерные почести, предлагаемые льстецами и завистниками, нагнетали отрицательное отношение к диктатору. Под воздействием угодников Цезарь сделался нетерпелив и раздражителен. В обществе ходили слухи о его стремлении к царской власти. Возник заговор с целью убийства Цезаря, во главе которого стояли Гай Кассий и Марк Юний Брут, якобы внебрачный сын диктатора.

1 марта 44 г. до н. э., несмотря на уговоры жены и предупреждения друзей, Цезарь отправился в сенат. Убийцы нанесли ему 23 удара мечами. Как потом установил врач Антистий, только одна рана оказалась смертельной…

Интересно, что возмездие настигло всех убийц Цезаря и ни один из них не умер своей смертью. Очевидно, легенда о божественном происхождении полководца имела серьезные основания. Спустя 7 ночей после его гибели на небе появилась великая комета, которая ярко засияла и исчезла. Весь год после его смерти солнечный свет был бледным, солнце всходило тусклым и давало мало тепла. Так боги скорбели о смерти своего великого потомка…

Нерон

(Род. в 37 г. – ум. в 68 г.)

Римский император, отличавшийся жестокостью, самовлюбленностью и развратным образом жизни. Его правление привело к гибели династии Юлиев – Клавдиев, правившей Римом почти сто лет.

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик был последним императором из династии Юлиев – Клавдиев. Он родился в семье старшей дочери славного Германика, Агриппины Младшей и жестокого и грубого Луция Домиция Агенобарба. Когда его отцу сообщили о рождении сына, он сказал, «что от него и

Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества». Слова отца оказались пророческими. На престол Нерон был посажен матерью. Для этого она отравила своего второго мужа императора Клавдия, предварительно заставив его усыновить Нерона. Известно, что, желая узнать судьбу сына, Агриппина ходила к прорицателям, которые сказали, что сын будет царствовать, но убьет мать. Она легкомысленно ответила: «Пусть убьет, лишь бы царствовал!»

Агриппина была высокомерной, жестокой, жадной и властолюбивой. Сделав сына императором, она надеялась подчинить его своей воле и продолжать править Римом, как это было при Клавдии. Однако сын решил по-другому. Опираясь на поддержку своего воспитателя Сенеки и командующего преторианцами Афрания Бурра, Нерон начал борьбу с матерью. Тацит передает жуткую картину, как готовилось ее убийство. Нерон не хотел, чтобы в самом начале правления его объявили матереубийцей, поэтому заговорщики решили представить смерть как несчастный случай на корабле. Но «кораблекрушение» не удалось, и им пришлось попросту заколоть Агриппину. Это было уже второе убийство молодого императора. Первым он уничтожил возможного претендента на престол Британника, сына Клавдия, отравив его на пиру. Так из юноши, по натуре не столько злого, сколько безвольного и избалованного, не лишенного способностей и имевшего некоторые хорошие задатки, начало формироваться звероподобное чудовище.

Следующей жертвой, мешавшей «становлению» императора, стала его жена Октавия. Нерон увлекся новой дамой, женой своего друга по пирушкам, Поппеей Сабиной. Поэтому он обвинил Октавию в неверности, развелся и отправил ее в ссылку на остров Пандатерию, где она вскоре была убита. Римляне любили Октавию, и такая расправа над ней вызвала всеобщую ненависть к Нерону. Новая жена императора была красива, развратна, лицемерна и жестока. Нерон безумно ее любил, но это не помешало ему через три года в порыве неистового гнева убить беременную Поппею ударом ноги в живот.

На очереди был воспитатель и наставник Сенека. Хитрый политикан вовремя устранился от дел, отдав Нерону все свое огромное состояние, нажитое на откупе сборов податей с Британии, и удалился в уединение. Но это не спасло его от гибели: в 65 г., когда был раскрыт заговор против императора, Нерон заподозрил в участии Сенеку и послал ему приказание покончить с собой. Сенека принял яд цикуты и умер. Нерон как истинный тиран уничтожил всех, кто помогал или был рядом при его восхождении на престол.

«Первые пять лет правления Нерона напоминали республику», – писал Тацит. Сенату были даны полномочия принимать все решения по государственным делам. За собой Нерон как император оставил лишь дела провинций, в которых размещались легионы. Сенат назначал наместников и откупщиков сбора налогов. Особо суровой была политика сената по отношению к рабам. Еще при Августе в 10 г. н. э. был издан закон, по которому в случае убийства рабом своего господина казни подвергались все рабы, находившиеся на момент убийства в доме и не пришедшие на помощь хозяину. В 7 г. сенаторы ужесточили этот закон, так как заговоры рабов и убийства рабовладельцев участились в Риме. Теперь, по новому закону, казни подвергались и те рабы, которые по завещанию должны были получить свободу. В 61 г. был убит своим рабом префект Рима Педаний Секунд. Казни подлежало 400 рабов. Против применения этого закона выступил не только плебс, но и часть сенаторов. Однако с помощью войск удалось привести приговор в исполнение. Кровавая бойня всколыхнула весь Рим. Однако император не вмешивался в дела управления, он был занят – развлекался и жил в свое удовольствие.

С раннего детства Нерон увлекался искусством и делал определенные успехи. Он неплохо рисовал, занимался чеканкой по металлу, сочинял стихи. С особой страстью император любил петь, играть на кифаре и выступать в театре в качестве актера. Римские историки Светоний и Тацит описывали случай, когда впервые Нерон выступал перед публикой в Неаполе. Во время его пения началось землетрясение, но увлеченный император не прервал выступления и допел до конца. Театр рухнул, когда зрители уже покинули его.

Одним из первых его нововведений было учреждение двух новых праздников – Ювеналии и Неронии. Эти музыкальные конкурсы должны были проходить каждые пять лет. Нерон сам собирался принимать в них участие наравне с другими актерами. Сенат, желая избежать позора, так как римляне считали выступление на театральных подмостках уделом рабов, предложил императору все возможные награды за пение и красноречие. Однако Нерон заявил, что ему не нужны никакие поблажки и он будет состязаться на равных. Плебс ликовал и любил своего императора, развлекающего его со сцены. Известно, что еще долго после смерти Нерона на его могилу приносили цветы, вероятно, благодарные зрители.

Все эти причуды императора не только позорили власть, но и стоили огромных денег, которых в государстве становилось все меньше. В 62 г. закончилось заигрывание с республиканским правлением. Императору нужны были деньги, и в сенате возобновились процессы об оскорблении величества. Начались казни и конфискации для покрытия колоссальных расходов. Плиний сообщает, что Нерон конфисковал имущество шести богатейших землевладельцев африканских провинций. В жаркое лето 64 г. в Риме вспыхнул пожар, продолжавшийся 6 дней. Город сгорел почти полностью, было много человеческих жертв. Поползли слухи, что причиной пожара был Нерон. Одни говорили, что пожар ему был нужен для вдохновения при написании поэмы о гибели Трои, другие обвиняли Нерона в том, что ему надоел старый город и он задумал строительство нового. Однако даже Тацит, не любивший Нерона, писал, что эти слухи не имели под собой оснований. Для того чтобы не допустить волнений, Нерон приказал открыть для погорельцев дворцовые сады и раздать продовольствие. Было проведено расследование и найдены «виновники». Ими оказались ранние христиане, которых арестовали и подвергли мучительной казни. Восстановление Рима потребовало колоссальных средств. Нерон резко увеличил налоги на провинции и начал строить роскошный дворец в центре Рима, названный Золотым. Здесь находилась 36-метровая статуя императора, огромный пруд, покои были украшены золотом, драгоценными камнями и перламутровыми раковинами. «В обеденных залах потолки были с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстиями, чтобы рассеивать ароматы. В банях текли соленые и серные воды», – писал Светоний. «Денежные поборы опустошили Италию, разорили провинции, союзные народы и государства, именуемые свободными. Добыча была взята и с богов, ибо храмы в Риме были ограблены и у них отобрали золото», – писал другой римский историк Тацит. Все это вызывало недовольство и озлобление провинциальной и римской аристократии. В Британии восстали племена под управлением царицы Боудикки. Но восстание удалось подавить, а царица покончила с собой. В 65 г. возник заговор в самом Риме. В нем участвовали сенаторы, командиры преторианцев, префект претория Фений Руф. Во главе заговора стоял Пизон, которого заговорщики хотели провозгласить императором. Заговор был раскрыт, началась расправа. Погибли многие преторианские командиры, сенаторы, Пизон, поэт Лукан, Петроний. Был послан смертный приговор полководцу Домицию Корбулону, выигравшему войну с парфянами. Не дожидаясь казни, он покончил самоубийством.

В 66 г. в империи началась эпидемия, унесшая много жизней. Император, чтобы не видеть всех ужасов, уехал в артистическое турне по Греции. Он выступал на олимпийских и дельфийских состязаниях, где получил около 2 тыс. венков. За такую щедрость Нерон освободил Грецию от налогов. Пока он гастролировал по Греции, вспыхнуло восстание в Иудее, отпала Британия, росло недовольство в Галлии, грозившее перерасти в бунт. В Риме был раскрыт новый заговор против императора.

Но самым опасным и мощным было восстание иудеев. Рим в этой провинции проводил политику разжигания национальной и религиозной нетерпимости. В 66 г. при попустительстве прокуратора Гессия Флора в главном городе Цезарее произошел погром. В ответ на него в Иерусалиме началось националистическое движение во главе с «сикариями» (убийцами, как называли их римляне за террористические методы борьбы). Восстание охватило всю Иудею, Самарию, Галилею и часть Трансиордании. На его подавление был направлен единственный оставшийся в живых после репрессий опытный полководец Тит Флавий Веспасиан. Он был незнатного происхождения, и Нерон не считал его опасным. Веспасиану удалось подавить беспорядки всюду, кроме Иудеи.

Вернувшись из греческого путешествия в 68 г., Нерон узнал о новой опасности. Наместник Галлии Юлий Виндекс сговорился с правителем Испании Сервием Сульпицием Гальбой о совместном выступлении против власти императора за восстановление республики. На подавление мятежа был послан Вергиний Руф. Он разбил Виндекса, и его воины выступили с требованием, чтобы сам Руф провозгласил себя императором, но он отказался. Нерон был растерян и не предпринимал никаких решительных действий. Известно, что он даже собирался бежать в Египет. Преторианцы перешли на сторону восставших. Сенат по предложению нового префекта претория Нимфидия Сабина низложил Нерона и объявил его вне закона.

Нерон бежал из дворца и на вилле одного из своих вольноотпущенников покончил самоубийством. «Нерон скончался на тридцать втором году жизни в тот самый день (7 июня), в который когда-то погубил свою жену Октавию», – писал Светоний. Перед смертью он все время повторял: «Какой артист погибает!» Со смертью Нерона пресеклась династия, идущая от Цезаря и Августа, династия Юлиев – Клавдиев. «Сначала смерть Нерона была встречена бурной радостью и ликованием, но вскоре весьма различные чувства охватили как сенаторов, народ и преторианцев, так и легионы и полководцев…» – писал все тот же Тацит. При Гальбе, новом императоре, начался такой разгул произвола, что, по словам Плутарха, один из сенаторов воскликнул: «Боюсь, как бы нам скоро не пожалеть о Нероне». В течение 20 последующих лет в провинциях три раза появлялись Лженероны и каждый раз собирали довольно много сторонников.

Константин I Великий

(Род. в 28 г. – ум. в 337 г.)

Римский император (c 306 г.). Последовательно проводил централизацию государственного аппарата, поддерживал христианскую церковь, сохраняя при этом языческие культы.

Ситуация в Римской империи к моменту начала восхождения Константина на вершину власти была стабильной. Система центральной власти получила название тетрархии – власти четырех. Создал ее император Диоклетиан. Суть системы такова: империей правили два обожествленных августа Диоклетиан и Максимиан. У каждого августа был помощник-соправитель. У Диоклетиана это был Цезарь Гай Галерий, а у Максимиана – Констанций Хлор. Система тетрархии предполагала, что по истечении 20 лет правления августы отрекутся от престола в пользу своих Цезарей, а те, в свою очередь, назначат Цезарями двух своих полководцев. Разделение верховной власти между четырьмя авторитетными полководцами сокращало возможность появления узурпаторов.

Константин I всю свою жизнь продолжал традиции Диоклетиана, за исключением одного – отношения к христианам. Трудно сказать, была ли у Диоклетиана конкретная причина для гонений на последних. Его жена и дочь, которых он очень любил и для которых строил дворцы в Никомедии, были христианками. Но в феврале 303 г. император обнародовал первый эдикт против христиан, за ним последовали еще три. Было запрещено отправление христианского культа, разрушались церкви, сжигались книги. Каждый христианин (в том числе жена и дочь Диоклетиана) должен был публично отречься от своей веры, принести жертвы божественным императорам и языческим богам. Отказывавшихся выполнить эдикты преследовали, наиболее ретивых казнили, их имущество и имущество общин конфисковывалось.

В 305 г. исполнилось 20 лет правления Диоклетиана и Максимиана. Августы должны были отречься от престола и передать власть Цезарям. Диоклетиан уже год тяжело болел, и его желание уйти со сцены выглядело искренним. А вот Максимиан расставаться с властью не желал. Но авторитет Диоклетиана был непререкаем, и 1 мая 305 г. оба августа сложили с себя власть и удалились в частную жизнь. Цезари Галерий и Констанций Хлор автоматически стали августами. Назначение новых Цезарей Диоклетиан поручил Галерию. Цезарем Запада Галерий назначил Флавия Валерия Севера, Цезарем Востока – своего племянника Валерия Максимиана Дазу. В этой ситуации и Максимиан Геркулий, бывший август, и Констанций Хлор – август действующий – оказались обойденными: у обоих были сыновья, да и Геркулий не устал от власти. Тетрархия начала шататься.

Константин родился в 285 г. в Нессе (Сербия) и был старшим сыном Констанция Хлора и Елены, дочери трактирщика. С юных лет он проявил себя смелым воином и рассудительным командиром, чем снискал популярность в войсках, которыми командовал отец.

В 306 г. в Британии, во время войны с шотландским племенем пиктов, тяжело заболел август Констанций Хлор.

Вскоре он умер, и летом 306 г. британские легионеры провозгласили Константина августом. Галерий, опасаясь недовольства сильной западной армии, признал Константина сначала Цезарем, а позже и августом. Одновременно Максимиан, используя недовольство Рима правлением Севера, выдвинул в Цезари Запада своего сына Марка Аврелия Максенция. В Риме, низведенном до роли простого города, вспыхнуло восстание войск и народа, провозгласившее Максенция Цезарем. Максимиан снова вернулся к власти, объявив себя августом. Константин охотно пошел на соглашение с ними. В 307 г. Максимиан Геркулий подтвердил его титул августа и выдал за него замуж свою дочь Фаусту. В том же году Максимиан поссорился с Максенцием, и Диоклетиан уговорил его вторично отречься от власти.

Галерий не остался в долгу и назначил августом Севера. Началась долгая борьба за власть, в которой Север погиб. Галерий назначил на его место Валерия Лициния. К 308 г. в империи было четыре «законных» августа – Галерий, Константин, Лициний и Максимиан Даза, «незаконный» Цезарь Максенций в Риме и узурпатор в Африке – Люций. Константин проявил завидную выдержку и осторожность. Он сидел у себя в Трире, много времени уделял армии, отражал нападения на Галлию франков и аламаннов и почти не принимал участия в гражданской войне. В 310 г. неуемный Максимиан еще раз попытался войти во власть, но был устранен Константином. После смерти Галерия в 311 г. августом стал Лициний. Он заключил союз с Константином. Откровенная тирания Максенция вызывала недовольство в Риме. Константин воспользовался ситуацией и, выбрав момент, ввел свои галльские войска в Италию. Решающее сражение произошло в 312 г. под Римом у местечка Красные Скалы. Максенций был разбит и во время бегства утонул в Тибре. С этой битвой связана известная христианская легенда. По одной из версий, в решающий момент сражения над значком легиона, под которым сражался Константин, появился крест с надписью: «Сим победишь». По другой, Константин во сне увидел крест, начальную букву имени Христа на нем и надпись «Сим победишь». После этого Константин разрешил христианам своей армии изображать священную монограмму на военных значках. Более реально, что на военных значках был изображен священный знак Митры – схематический рисунок солнечных лучей, похожий на восьмиконечный крест. Культ персидского солнечного бога был чрезвычайно распространен в войсках в IV в.

Константин торжественно вступил в Рим и, решив проявить великодушие, приказал убить «только» двоих сыновей свергнутого тирана. Он решительно пресек активность доносчиков и объявил всеобщую амнистию. Это вызвало у римлян изумление и расположило их к Константину. Победитель посетил сенат и заявил, что собирается вернуть ему былое величие и значение. За это растроганные сенаторы провозгласили Константина главным августом Римской империи. Теперь под его управлением были Галлия, Британия, Италия, Африка и Испания. В 313 г. Константин и Лициний встретились в Медиолане (Милане). Здесь они издали знаменитый Миланский эдикт, по которому христианство признавалось равноправным с другими религиями. Разграбленное или конфискованное имущество возвращалось церкви или за него выплачивалась компенсация. Это был важный политический шаг. В залог союза и дружбы Лициний женился на Констанции, сестре Константина. На свадьбу они пригласили Диоклетиана, который жил как частное лицо в Солоне, в роскошном дворце на берегу моря, и занимался разведением цветов и выращиванием овощей. Это о нем предание сообщает, что Максимиану и Галерию, звавшим его вернуться к власти. Диоклетиан ответил: «О, если бы вы могли посмотреть на овощи, выращенные моими руками в Солоне, вы бы сказали, что мне этого (управлять государством) никогда не надо делать». Диоклетиан отказался приехать на свадьбу, сославшись на преклонный возраст. После этого он получил угрожающее письмо, в котором его обвиняли в пособничестве Максенцию и Дазе. Испугавшись, что ему готовят позорную насильственную смерть, бывший август, как говорят, принял яд.

В том же 313 г. Лициний разбил армию Дазы и тот умер в Малой Азии. К этому моменту погибли все члены остальных императорских семей. В империи остались два августа. Мир между ними заканчивался, наступал последний этап борьбы за власть. Уже в 314 г. из-за разногласий, кто должен управлять Балканами, началась война. В 316 г. соперники заключили мир. Балканские провинции перешли к Константину. За Лицинием остались Фракия, Египет и азиатские провинции. В 323 г., когда готы напали на Фракию, Константин под предлогом помощи союзнику ввел туда войска. Лициний попытался воспротивиться этому, но Константин разбил его под Адрианополем, занял Византий и осадил Лициния в Никомедии. Получив клятвенное обещание, что ему будет сохранена жизнь, Лициний сдался. И действительно, его убили только через год.

Таким образом, в 323 г. Флавий Константин стал абсолютным правителем империи. Он одержал верх над соперниками потому, что был расчетливым, дальновидным, коварным и беспощадно жестоким. Современники описывают Константина человеком приятной внешности, высокого роста, крепкого сложения, обладавшим большой физической силой и ловкостью. Отмечают воздержанность, умение владеть собой, вежливость, общительность и даже склонность к юмору. Константин I очень заботился о своем имидже «доброго царя». Определяющим качеством характера Константина было непомерное властолюбие. Так же, как его отец, он был женат на простой женщине и, чтобы стать августом, вынужден был развестись. От первого брака у Константина был старший сын Крисп, показавший себя в войне с Лицинием талантливым полководцем. Крисп пользовался всеобщим уважением и любовью, за что и поплатился. Неожиданно Константин отстранил сына от управления Галлией и стал держать при себе, а в 326 г. Крисп был казнен. По одной из версий, он стал жертвой интриг своей мачехи Фаусты, которая тоже вскоре была убита по приказу Константина. По одной из легенд, женщину запарили в бане, по другой – ее столкнул в бассейн с кипятком сам Константин.

Власть императора и его особа окончательно стали божественными. Воля императора была единственным законом. Высший государственный совет «консистория» носил совещательный характер. Все учреждения, имевшие отношение к императору, получили эпитет «священный». Константин завершил бюрократическую реформу Диоклетиана. Многочисленные государственные должности были объединены в единую иерархическую систему. Сенаторское сословие потеряло в Римском государстве всякое реальное значение. Константин разделил сенаторов на разряды по имущественному признаку и обложил твердым налогом. Звание сенатора сделалось обременительным. Именно поэтому император очень заботился об увеличении численности римского сената и охотно делал сенаторами богатых провинциалов.

Для обеспечения регулярного сбора налогов проводилась политика прикрепления свободных людей к месту жительства. Колоны (мелкие земельные арендаторы) платили налоги, и империя была заинтересована в их закрепощении. В 332 г. Константин издал указ против бегства колонов. Он упразднил преторианскую гвардию, заменив ее корпусом дворцовой стражи. Должность префекта претории окончательно потеряла военный характер. Руководство военными делами было передано особому «начальнику войск». Начатое Диоклетианом разделение войск на легионы, стоявшие в городах, и на пограничные легионы было завершено. Происходила массовая варваризация армии на всех уровнях. Константин первым стал делать консулами варваров.

При полном единодержавии император сохранил систему соправительства, разделив территорию империи между тремя сыновьями и двумя племянниками.

Свою резиденцию он перенес на границу Европы и Азии. Это событие получило всемирно-историческое значение. Город Византий, старая греческая колония на берегу Босфора, был расширен и перестроен. Новая столица была украшена великолепными зданиями и произведениями искусства. Статуи и дорогие украшения свозились со всей империи. 11 мая 330 г. произошло торжественное освящение новой столицы. Константин назвал ее Новым Римом. Однако название не прижилось, и город стали именовать Городом Константина – Константинополем.

Управление столицей император организовал по римскому типу. Часть сенаторов, переехавших из Рима, образовала особый сенат, во главе города стоял префект. Константинополь при прочих равных условиях имел то преимущество перед Никомедией, что непосредственно господствовал над проливами, ведущими из Средиземного моря в Черное, и служил «мостом» между Азией и Европой. Изумительное стратегическое положение Константинополя (нынешний Стамбул) и сегодня делает его важнейшим городом этого региона.

Константин не только легализовал христианство Миланским эдиктом, но и активно участвовал в его становлении как государственной религии. Он дал христианской церкви большие льготы. Христианское духовенство получило освобождение от личных повинностей, ему было предоставлено право суда по церковным делам. Христианские общины получили права юридических лиц (принимать наследство, владеть имуществом, покупать и освобождать рабов и т. д.). Своих сыновей Константин воспитал в христианской вере.

Абсолютная монархия нуждалась в абсолютном боге. Единый бог благословлял на царство единого императора. Одновременно Константин придерживался принципа веротерпимости. Языческие культы не подвергались преследованиям, и языческие обряды официально отправлялись наряду с христианскими. Сам Константин всю жизнь оставался язычником и поклонялся Митре – персидскому солнечному богу.

Незадолго до смерти Константин провел удачную войну против готов и сарматов. В начале 337 г. больной император поехал в Еленополис принимать ванны, но, почувствовав себя хуже, велел перевезти себя в Никомедию. Здесь на смертном одре Константин окрестился. Перед смертью, собрав епископов, он признался, что мечтал принять крещение в водах Иордана, но по воле Божьей принимает его здесь. Умер Константин 22 мая 337 г. в Аквинском дворце в предместье Никомедии.

Аттила

(Род. в? г. – ум. в 453 г.)

Предводитель гуннов. Один из самых знаменитых завоевателей во всемирной истории, наводивший ужас на Европу. Возглавлял опустошительные походы в Восточную Римскую империю и Галлию. При нем гуннский союз племен достиг наивысшего могущества.

В 375 г. в Причерноморье из Азии пришло племя гуннов[76]. Завоевывая новые земли, они жившие там племена частью вытесняли, а частью насильственно превращали в союзников, создавая так называемый гуннский племенной союз.

В Европе с гуннами связывают начало «великого переселения народов». А историки того времени связывали их происхождение с женщинами-колдуньями, которые, будучи изгнаны соплеменниками, рожали детей от злых духов.

Современной исторической науке известно, что в начале V в. гуннский союз переживал значительный подъем, позволивший ему под руководством вождя Ругилы перейти Дунай и занять Паннонию (совр. Венгрия).

Дальнейшая история гуннов в основном связана с именем знаменитого Аттилы, о котором остготский историк Иордан писал: «Был он [Аттила] мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на всех трепет». Наряду с этим видный французский историк А. Тьерри утверждал, что «имя Аттилы завоевало себе место в истории человеческих гениев рядом с именами Александра и Цезаря».

Этот низкорослый человек с широкой грудью, крупной головой и маленькими глазами, умный, хитрый и обладающий твердой волей, был сыном брата Ругилы, Мундзука, а значит, приходился верховному вождю родным племянником. После смерти Ругилы в 433 г. он вместе со своим братом (родным или двоюродным) Бледой унаследовал власть. В 44 г. Бледа был убит (возможно, по приказу брата) и Аттила стал единственным вождем гуннского племенного союза. В наследство он получил огромную территорию, простиравшуюся от Альп и Балтики до Каспийского моря, которое в Европе того времени часто называли Гуннским.

По всей видимости, воинственность Аттилы питалась не только многолетними завоевательными традициями современников, но и уверенностью в собственной избранности. Поводом для этого, по всей вероятности, послужила следующая история, рассказанная членом одного из римских посольств, направленных к гуннам, Приском. По его словам, какой-то пастух заметил, что его корова хромает. Желая выяснить причину, он прошел по кровавым следам и нашел заржавленный меч, который принес Аттиле. Тот решил, что это легендарный Марсов меч, который скифы считали священным и дарующим победу. Вождь якобы взял меч в руки и сказал: «Долго этот меч был скрыт в земле, а теперь небо дарует его мне для покорения всех народов».

Все народы Аттила не покорил, однако для осуществления завоеваний такого масштаба он, безусловно, должен был обладать политическим и военным талантом. По мнению современных авторов «Всемирной истории войн», Э. Эрнста и Тревора Н. Дюпюи, вождь также «обладал задатками стратегического мышления». В то время это означало прежде всего расширение собственной власти на возможно большие территории.

С самого начала правления вождь гуннов проявил агрессивные намерения. При Ругиле отношения гуннов с Восточной Римской империей, к границам которой кочевники подошли вплотную, носили несколько напряженный характер. Ругила вел войны против племен, населявших берега Истра (Дунай) и прибегавших к помощи римлян. К императору он отправил посла, некоего Ислу, и потребовал возврата перебежчиков, свободной и равноправной торговли на границе и ежегодной дани до 700 фунтов золота. Однако в тот раз соглашение не было достигнуто.

В годы совместного правления племянников Ругилы послы императора, Плинф и Эпиген, встретились с представителями гуннов в Маргусе (Марге), расположенном на берегу Истра. Римляне согласились на выставленные еще Ругилой условия. Кроме того, гунны получили в заложники детей царского рода. Позже Аттила и Бледа их умертвили.

Однако купленный римлянами мир оказался непрочным. Уже в 442 г. Аттила потребовал выдачи епископа г. Марга, якобы разграбившего гуннские «царские гробницы». Кроме того, он повторно настаивал на выдаче перебежчиков, так как это условие договора не выполнялось. Не дождавшись ответа, вождь гуннов двинул свое огромное войско на северные римские провинции, расположенные за Дунаем. Вскоре были взяты Виминациум (совр. Костолак), Сингидунум (Белград) и др. Аттила попытался овладеть и Константинополем, но потерпел неудачу. Неприступные стены столицы Восточной Римской империи стали для гуннов, не умевших брать города штурмом, непреодолимым препятствием.

В 443 г. после сражения под Херсонесом Фракийским император Феодосий II вынужден был заключить мир на тяжелых условиях. По договору следовало уплатить единовременно 6 тыс. фунтов золота, ежегодно отдавать 2,1 тыс. Гунны настояли также на систематической выдаче перебежчиков и на освобождении римлянами всех пленных. При этом оказавшиеся в плену граждане империи должны были оставаться у гуннов. В случае побега император обязан был выплачивать по 12 золотых монет за каждого бежавшего.

Несколько лет прошли для римлян относительно спокойно. Аттила был занят внутренними сварами. Устранив всех соперников и укрепив свои позиции, в 447 г. вождь гуннов, по мнению некоторых историков, объявивший себя царем, по неизвестным причинам вновь вторгся в пределы империи. Подробности этого похода мало известны. Войско гуннов разграбило балканские провинции, а потом двинулось в Грецию, но было остановлено при Фермопилах. Переговоры шли несколько лет. В конце концов римляне были вынуждены заключить мир на кабальных условиях. Гуннам достались полоса земли в 0 миль от Сингидунума до Новэ (Свистов в совр. Болгарии) и богатая дань.

По совету евнуха Хрисафия император решил подослать к Аттиле убийц. С этой целью он отправил в ставку Аттилы, расположенную в Паннонии на берегах Тисы, посольство. Главное поручение послам выполнить не удалось, но они привезли описание образа жизни вождя гуннов. По свидетельству одного из них, Приска, которому мы обязаны наиболее точным и объективным отчетом, приближенные Аттилы были одеты в дорогие одежды и часто предавались чревоугодию; сам же вождь одевался скромно, даже на пиру ел из деревянной миски простую пищу. Его столица представляла собой военное поселение из большой группы глиняных мазанок и деревянных домов. Деревянным был и «дворец» вождя – большой дом, сделанный очень добротно и окруженный прочной высокой оградой. Стало известно, что жена Аттилы Крека жила отдельно от мужа в собственной ставке и что у них было трое детей.

Очевидно, что Аттила вызвал у послов чувство уважения. Недаром Приск писал: «Любя войну, Аттила был уверен в деле, тверд в совете, снисходителен к просьбам и благосклонен к тем, кого однажды принял под свое покровительство». Учитывая, что римляне всегда отличались высокомерием по отношению к варварам, такое высказывание стоит многого.

Прошло некоторое время. Место умершего Феодосия, отличавшегося очевидной слабостью, занял император Маркиан. Он наотрез отказался выплачивать дань, заявив, что «золото у него есть для друзей, а для врагов – железо». Аттила не стал мстить. Скорее всего, на этом этапе уже разграбленная Восточная Римская империя не представляла для него интереса. Куда выгоднее было напасть на богатые города Западной Римской империи. Был и другой повод.

Гонория, сестра правителя Западной Римской империи Валентиниана III, по династическим соображениям обреченная братом на безбрачие, была уличена в связи с офицером придворных войск. Любовник Гонории был казнен, а ее саму отправили в Византию ко двору родственника, императора Феодосия, под надзор тетки Пульхерии. Последняя была крайне благочестива и держала молодую женщину в большой строгости. Такая жизнь не удовлетворяла царевну. Втайне от родственников она в 450 г. послала Аттиле кольцо и предложила ему себя в жены, не испугавшись принятого у гуннов многоженства.

Аттила, понимая выгоды предложения, потребовал от Феодосия свою невесту. В приданое вождь гуннов хотел получить половину империи. Император немедленно отослал строптивую родственницу к матери в Равенну, где Гонорию срочно выдали замуж. царь гуннов был взбешен и глубоко оскорблен. В январе 451 г. начался знаменитый поход Аттилы в Галлию, потрясший современников.

Европейцы единодушно называли его Бичом Божьим, имея в виду, что Аттила послан народам Европы в наказание за их грехи. царь гордился этим прозвищем и любил говорить, что трава не должна расти там, где прошел его конь.

Огромная разноплеменная орда кочевников двинулась к Рейну, за которым начиналась римская провинция Галлия. Вскоре войско Аттилы переправилось через Рейн севернее г. Могонтиака (Майнца). Вместе с гуннами двигались неисчислимые обозы, в которых находились семьи воинов. Войско состояло из легкой гуннской кавалерии, куда входили также остготы, франки, тюринги, скиры и другие племена, населяющие завоеванные Аттилой территории. Орда шла фронтом, растянувшимся на 150 км, и разграбила Северную Галлию.

Римские военачальники без боя отходили в глубь страны, оставляя жителей на растерзание захватчикам. Легенды повествуют о многочисленных жертвах, особенно среди епископов, ряд которых потом был при числен к лику святых. Сам Аттила, подобно монгольским завоевателям, отличался веротерпимостью, но в его войске многие ненавидели церковников.

Пали и обратились в пепел Аргенторат (Страсбург), Ворбетомаг, Вормс, Кельн, Трир, Могонтиак и др. Но по неясным причинам гунны обошли Лютецию (Париж). Легенда гласит, что св. Женевьева (Геновефа) явилась жителям города, в страхе бежавшим от нашествия, и объявила, что город не будет взят. С тех пор она считается покровительницей Парижа.

В июне Аттила осадил Аурелиан (Орлеан). Жители подготовились к осаде, но боялись, что им не хватит продуктов. Они заблаговременно послали своего епископа к римскому полководцу и наместнику Галлии Аэцию с просьбой о помощи. Войска, которые предоставил в распоряжение военачальника император, не могли справиться с гуннскими ордами. Аэцию пришлось заниматься сбором ополчения и поисками союзников. Он склонил на свою сторону вестготского царя Теодориха.

Между тем осада длилась уже более пяти недель. Силы города были на исходе. Жители разуверились в том, что римляне придут к ним на помощь. На общем собрании было решено открыть ворота Орлеана. Легенда гласит, что это было сделано и гунны вошли в город. Начался грабеж, но в это время подошли войска Аэция и Теодориха. Тогда Аттила дал приказ об отступлении. Он предпочитал сражаться не в замкнутом пространстве, а на открытом поле.

В поисках выгодной позиции царь гуннов отступил к Шалону на р. Марне примерно в 250 км от Орлеана. Здесь на Каталаунских полях произошло знаменитое сражение, известное в истории как Битва народов. В этой битве погиб вождь вестготов Теодорих, но Аттила под угрозой окружения был вынужден укрепиться в лагере.

Положение было так серьезно, что царь гуннов приказал посреди лагеря сложить костер из седел, намереваясь сжечь себя в случае неудачи. Чтобы напугать врага, гунны трубили в трубы, звенели оружием, издавали воинственные крики.

Однако силы римлян были на исходе и Аэций предпочел переговоры. Предполагают, что он пообещал Аттиле полную безопасность, если тот немедленно выведет войска из Галлии. Вскоре гунны и их союзники ушли за Рейн. Это было первое и единственное поражение Аттилы.

Сражение под Шалоном вошло в память людей как одно из самых кровавых в истории побоищ. Как предполагают, погибло около 150 тыс. человек. Очевидцы рассказывали, что ручьи, сбегавшие с холмов, были красными от крови. Позднейшая легенда гласит, что после битвы тени павших еще три дня продолжали сражаться между собой.

Западные историки считают Битву народов одной из решающих битв для мировой истории. По их мнению, победа Аттилы «означала бы полную гибель остатков римской цивилизации и падение христианства в Западной Европе. Могла бы привести в Европе к господству азиатов» (Тревор Н. Дюпюи, Э. Эрнст «Всемирная история войн»).

Поражение не сломило царя гуннов. Весной 452 г. он вновь потребовал отдать ему в жены Гонорию, естественно, вместе с приданым, но опять получил отказ. Результатом стало вторжение гуннов в Италию и разграбление ряда городов. Однако голод и чума заставили Аттилу повернуть домой. При этом католическая традиция приписывает решающую роль папе Льву I, который встретился с вождем гуннов и якобы внушил ему благоговейный страх перед Господом. Были, однако, куда более веские причины: в гуннских войсках началась эпидемия чумы. Поэтому царь и предпочел удалиться с почетом, не дожидаясь катастрофического распространения болезни.

Однако известно, что уже в следующем году царь вновь начал готовиться к походу в Восточную Римскую империю, чтобы обуздать Марциана. Однако этому не суждено было сбыться. Легенда гласит, что в 453 г. Аттила был убит в ночь после свадьбы новой женой Иль-декой, отомстившей грозному завоевателю за свой народ – предположительно, одно из германских племен.

Место захоронения Бича Божьего никому не известно. Всех, кто хоронил его, гунны убили, чтобы никто и никогда не мог потревожить покой Аттилы и лишить его сокровищ, по обычаю зарытых вместе с покойным. Историк Иордан так описывает эти сокровища: «Его первый гроб сделали из золота, второй – из серебра, третий – из железа. Этим они [гунны] хотели показать, что все это подобало могущественному царю: железо потому, что он покорил народы; золото и серебро потому, что получил драгоценности от обеих империй. К этому прибавили захваченное оружие убитых врагов, ценную конскую сбрую, украшенную всевозможными ценными камнями, и разнообразные почетные знаки».

Вскоре после пышной тризны, во время которой лучшие воины демонстрировали боевое искусство, а певцы прославляли подвиги Аттилы, его сыновья начали междоусобную борьбу. Двое старших вскоре погибли. Почти сразу восстали покоренные племена, и вскоре часть гуннов во главе с младшим и любимым сыном покойного царя Ирнаком ушла на земли, расположенные между Волгой и Уралом. Без сильного вожака прежняя удача отвернулась от гуннов, и они вскоре растворились среди аваров, живших в этих местах.

Генрих VIII Тюдор

(Род. в 1491 г. – ум. в 1547 г.)

Английский король и глава англиканской церкви, созданной в ходе инициированной им Реформации в Англии.

Если взглянуть на любой из многочисленных портретов английского короля Генриха VIII, поражают его глаза – холодные, хитрые и бессердечные, затуманенные предвкушением исполнения ведомого только ему желания. За этим взглядом – невероятный эгоцентризм, граничащий с психическим отклонением, который стоил английскому народу многих кровавых жертв.

Знаменитый «реформатор», прозванный «Большим Гарри», был младшим сыном основателя династии Тюдоров, короля Генриха VII, одного из самых мудрых средневековых правителей, который сумел поставить Англию в один ряд с крупнейшими державами того времени. Его мать, Елизавета Йоркская, умерла от родов, когда мальчику было всего 12 лет.

Король все свое внимание уделял старшему сыну, наследнику престола, оставляя младшего сына в некотором отдалении. Ходили слухи, что ему уготована церковная карьера. Возможно, именно поэтому теологическому образованию принца уделялось особое внимание. Тем не менее он, видимо, получил достаточно широкое образование. Известно, что в зрелом возрасте Генрих увлекался живописью, музыкой, науками, был страстным картографом. Его интеллектуальные занятия охватывали математику, технологию и литературу. Все это было бы невозможным без развития соответствующих интересов в раннем возрасте.

Артур умер в пятнадцать лет от туберкулеза, и весной 1502 г. титул принца Уэльского перешел к Генриху. Вместе с титулом он унаследовал и вдову Артура, Екатерину Арагонскую, которая была пятью годами старше него. Брак этот, впрочем, со стороны нового наследника престола не вызвал негативных эмоций – Екатерина ему нравилась. Но свадьба – по политическим соображениям, а также в связи с необходимостью ждать разрешения от папы, – состоялась только 11 июня 1509 г.

В том же году Генрих после смерти отца стал королем. В наследство сыну покойный оставил крепкое государство и почти 2 млн фунтов стерлингов – колоссальную по тем временам сумму, равнявшуюся доходам государства за 15 лет. Но страна радовалась переменам. Вместо тщедушного старика на престол взошел красивый, полный сил и радости жизни мужчина, который, как восторженно писал лорд Маунтджой, гнался «не за золотом, камнями или драгоценными металлами, а за добродетелью, славой, бессмертием…»

Но в те далекие времена славу и бессмертие в памяти потомков можно было снискать только на поле брани. И вся первая половина царствования Генриха прошла под знаком Марса, причем его ориентиры менялись слишком часто. Сказывался импульсивный и непредсказуемый характер монарха. Недаром уже в 1513 г. известный английский гуманист и будущий канцлер Англии Томас Мор заподозрил в правлении короля элементы тирании.

Сначала Генрих присоединился к антифранцузской лиге императора Священной Римской империи Карла V и испанского короля Фердинанда I, один из которых являлся племянником, а второй – отцом королевы. В 1513 г. он принимал личное участие в военных действиях и помог выиграть сражение под Юнегате, известное в истории под названием «битва шпор». В это же время английские войска нанесли поражение шотландцам при Флоддене. Однако обе победы не принесли никакой выгоды Англии. В 1514 г. Генрих заключил мир с Францией и даже подружился с французским королем Франциском I. Дружба эта, однако, продлилась недолго: уж очень манила Генриха надежда на завоевание Франции, и он опять присоединился к Карлу. В кампании 1523 г. английские войска захватили половину страны. От Парижа их отделяло всего 11 миль. Но английский король снова не смог закрепить успех. Война требовала больших средств, Генрих быстро растратил отцовское наследство и начал увеличивать налоги. Это вызвало недовольство в стране. Поэтому в 1525 г. после битвы при Павии, закончившейся полной победой войск Карла V и его союзников, Генрих, несмотря на то что Франциск I был взят в плен, вынужден был заключить с ним союз.

Между тем семейная жизнь короля не ладилась. По понятиям того времени, главным достоинством королевы была плодовитость. Ей надлежало обеспечить преемственность престолонаследия, от чего зависело спокойствие королевства. Но из семи детей Екатерины в живых осталась только дочь Мария. У Генриха появились любовницы. А Екатерина, надломленная смертью детей и небрежением мужа, будучи и до того истовой католичкой, ударилась в религию. Ведь тогда смерть детей, да еще шестерых, считали наказанием за тяжкие грехи родителей. А Генрих, влюбившись во фрейлину жены Анну Болейн, решил расторгнуть брак и жениться на предмете своей страсти. Он оправдывал себя тем, что хочет иметь наследника мужского пола и таким образом заботится о государстве. Любовный роман послужил причиной одного из крупнейших событий европейской истории – знаменитого «великого дела» короля Генриха VIII по отделению английской церкви от Рима.

В 1527 г. дело о разводе короля Англии было передано на рассмотрение папе. Однако тот под давлением императора Карла V отказался дать королю окончательный ответ. Он передал дело ближайшему советнику Генриха кардиналу Уолси и кардиналу Кампеджио. Последний всячески старался оттянуть решение, но пострадал при этом Уолси. В 1529 г., поняв, что не получит желаемого, Генрих предпринял контрмеры. Он удалил от себя преданного Уолси, взвалив на него вину за все неудачи. Потом был созван парламент, который непрерывно заседал вплоть до 1536 г. Под давлением короля он принял ряд решений, направленных на ущемление прав католической церкви в Англии и больно ударивших по ее финансам. В первый же год была уменьшена плата за утверждение завещаний и за погребения, которую требовала обычно церковь. Лицам духовного звания запретили занимать одновременно несколько приходов. А в 1531 г. против духовенства был выдвинут ряд обвинений, от которых английские церковники откупились платой в 118 тыс. фунтов. Но самое главное, они признали короля владыкой английской церкви.

Еще не получив окончательного развода, Генрих женился на Анне Болейн. Папа пригрозил королю отлучением от церкви. Но времена классического средневековья, когда владыки государств трепетали перед интердиктом, уже прошли. В ответ на угрозу Генрих издал «Акт об апелляциях», запрещавший апелляции от английских церковных судов к Риму, что фактически сделало английскую церковь самостоятельной. Поддерживавший короля примас Кранмер объявил брак Генриха и Екатерины Арагонской расторгнутым. Уже в следующем 1534 г. власть папы в Англии была уничтожена, а также был издан «Акт о верховенстве», в котором Генрих был объявлен главой английской церкви.

Далеко не все в государстве поддерживали отделение от Рима. Например, Томас Мор и епископ Фишер отказались дать присягу королю как «верховному главе» церкви и жестоко поплатились за это. Оба в 1535 г. были казнены по обвинению в государственной измене. А большинство англичан в то время просто не понимало происходящего. Обряды не претерпели особых изменений, а настоящие протестанты составляли очень небольшой процент населения. Реформа же Генриха носила не идейный, а сугубо эгоистический характер. Это подтверждает тот факт, что за несколько лет до описываемых событий он написал трактат, направленный против лютеранства, за что получил от папы звание Защитника веры. В данной же ситуации король, подстегиваемый необузданными инстинктами и стремлением к абсолютной власти, просто добивался желаемого, хотя в отдаленном будущем его реформы положительно сказались на развитии английского государства и существенно повлияли на раскладку политических сил в Европе.

В 1536 г. были составлены первые 10 пунктов нового англиканского вероисповедания, почти не отличавшегося от католичества. Важно было другое – независимость королевской власти от Престола святого Петра. А чтобы ликвидировать оплот римско-католической церкви в Англии, все монастыри в стране были распущены. В дальнейшем неприятие англиканского вероисповедания стало считаться уголовным преступлением, независимо от отношения к католичеству. Известно, что в одном только Лондоне при Генрихе за нарушение «Билля о шести статьях» 1539 г., признававшего целый ряд чисто католических постулатов, пострадало более 00 протестантов.

Между тем экономическая ситуация в стране постепенно ухудшалась, причем не только в связи с огромными военными расходами. Чтобы нажиться на продаже овечьей шерсти, крупные землевладельцы еще при Генрихе VIII начали превращать пахотные земли в пастбища для овец и сгонять с них крестьян. Этот процесс (получивший название «огораживания», так как землевладельцы огораживали участки земли, предназначенные под выпас) лишил средств к существованию тысячи крестьян. Они скитались по дорогам Англии и вынуждены были воровать, чтобы выжить. Государство, в свою очередь, вводило драконовские законы против воров и нищих. В хронике Холлингшеда приводятся данные о том, что за время царствования Генриха было повешено 7200 воров.

Не удивительно, что это время ознаменовалось крестьянскими волнениями. А в 1536 г. на севере Англии разразилось настоящее восстание, известное в истории под названием «Благодатного паломничества», так как носило прокатолический характер. Король оказался в тяжелом положении, потому что не имел достаточно войска, чтобы справиться с мятежниками. Положение Генриха спасла только предельная наивность восставших, руководители которых вступили в длительные переговоры с правительством. Пока они велись, восставшие крестьяне частично разошлись по домам. Король, собравший за время переговоров большое войско, разгромил мятежников. Вслед за этим Генрих установил в стране режим террора. Погибли не только руководители восстания, но и множество его рядовых участников. А оппозиция на западе страны в 1538 г. была сломлена после казни ее вождей – маркиза Экзетера и лорда Монтегью. В последующие годы страна удерживалась в подчинении силой и тщательно разработанной системой шпионажа и доносов.

Террор стал орудием политики. Множество людей было повешено, четвертовано или обезглавлено. Головы казненных выставлялись на Лондонском мосту для устрашения подданных. Знатнейшие семейства страны жили в постоянном страхе. Никто не знал, что его ждет завтра, потому что королю доставляло удовольствие играть со своими жертвами, как кошка с мышью. Он мог внезапно по пустячному поводу или недоказанному подозрению приговорить к смертной казни, назавтра отменить приговор, «забыв» сказать жертве о прощении. За границей король заслужил славу «английского Нерона», о нем писали как о самом опасном и жестоком человеке в Европе.

Эгоцентризм, жестокость и непредсказуемость Генриха VIII ярко проявились в семейной жизни, обстоятельства которой очень напоминают сказку о Синей бороде. Брак с королем не принес счастья Анне Болейн. Через три года после свадьбы Генрих обвинил ее в колдовстве и прелюбодеянии. Анна сложила голову на плахе. Через несколько дней после этого события женой короля стала Джейн Сеймур. Она родила ему наследника. Генрих тут же объявил незаконнорожденными обеих дочерей от двух первых браков – Марию и Елизавету, чтобы лишить их права на престол. Мать принца Уэльского умерла через 12 дней после рождения сына. Несколько лет король жил вдовцом, но в 1539 г. пожелал снова жениться. На этот раз невесту выбирали за границей. Выбор пал на Анну, вторую дочь герцога Клевского, правившего маленьким герцогством на Нижнем Рейне. Портрет девушки понравился королю, и ее привезли в Англию. Свадьба состоялась, но новая жена пришлась Генриху не по нраву. 10 июля 1540 г. он с ней развелся, но Анна осталась жить в Англии (дома ее возвращения не ждали) на маленькую пенсию, которой откупился от нее бывший муж. Новую свадьбу сыграли уже 28 июля того же года. Новой избранницей короля стала Екатерина Говард, как и Анна Болейн, закончившая жизнь на плахе по обвинению в супружеской неверности.

Последней, шестой женой Генриха в июле 1543 г. стала одна из придворных дам, Екатерина Парр. Возможно, она была влюблена в Томаса Сеймура, который настойчиво ухаживал за ней, но разве можно было отказать королю? Екатерина, успевшая к тому времени дважды овдоветь и приобрести нелегкий опыт ухода за тяжело больными мужьями, обрела третьего пациента. К тому времени пятидесятидвухлетний Генрих уже испытывал множество недомоганий и очень страдал от варикозной язвы на ноге. Добрая, веселая, отзывчивая и приветливая женщина, взявшая себе девиз «Быть во всем полезной», с достоинством выполнила роль друга, утешительницы и сиделки при больном короле. Но и она чуть было не поплатилась за излишнее увлечение теологией. Генрих, подстрекаемый недоброжелателями, разъярился после того, как Екатерина посмела не согласиться с ним в каком-то теологическом споре, и чуть не арестовал жену по обвинению в ереси. Спасло ее только то, что, случайно узнав о грозящей опасности, Екатерина бросилась к королю с уверениями, что была глубоко неправа. Кто знает, что случилось бы с ней, проживи Генрих несколько дольше? Почти сразу после его смерти она стала любовницей Томаса Сеймура, уже бывшего к тому времени лордом Сеймуром Сади и главным адмиралом королевства, а в июне 1547 г. сочеталась с ним тайным браком.

Генрих умер 28 января 1547 г. и был похоронен в часовне Святого Георгия в Виндзоре. По его завещанию рядом с гробницей был воздвигнут алтарь «для служения ежедневной мессы, пока существует мир». Его подданным по закону о вкладах, оставленных на заупокойные службы, в этом уже давно было отказано. Сам же глава англиканской церкви решил сделать для себя исключение, видимо, находясь под впечатлением упомянутых в том же завещании «собственных добрых дел и милосердных поступков».

Елизавета I Тюдор

(Род. в 1533 г. – ум. в 1603 г.)

Английская королева, укрепившая позиции абсолютизма.

Британский философ и государственный деятель Фрэнсис Бэкон как-то сказал: «Женское правление было редкостью во все времена; удачное правление – еще большей редкостью; удачное и в то же время долгое правление – это уникальное явление». Эта сентенция касалась его современницы – королевы Елизаветы, которая правила Англией почти 45 лет и во многом была поистине необыкновенной личностью. Поэтому только на берегах Темзы с 1890 г. появилось около ста ее биографий, а уж исследованиям разного толка и счета нет.

В королевских семьях рождение дочери не приносит особой радости. Отец Елизаветы Генрих VIII готовился к появлению на свет наследника, для чего развелся с первой женой – Екатериной Арагонской, от которой у него была дочь Мария, и женился на своей любовнице Анне Болейн. Страна жила в предвкушении пышных празднеств, поскольку все астрологи в один голос утверждали – родится мальчик. Но не тут-то было: 7 сентября 1533 г. из королевской спальни вынесли девочку… Не прошло и трех лет, как король решил снова жениться. Анну казнили, а ее дочь объявили «незаконнорожденной».

Впрочем, все это сыграло неплохую службу в воспитании будущей королевы. Удаленная от двора, она занималась науками, а не наблюдениями за дворцовыми интригами. Ей преподавали лучшие учителя из Кембриджа, и принцесса очень быстро овладела французским, итальянским, латинским и греческим языками. В 10-летнем возрасте она зачитывалась трудами Платона и Сенеки, Томаса Мора и Эразма Роттердамского, переводила «Гептамерон» Маргари-ты Наваррской. Судьба матери послужила Елизавете хорошим уроком. Она рано стала осмотрительной, вела себя умно, умело демонстрировала покорность и отсутствие всяческих притязаний на корону.

Шли годы. Когда Елизавете исполнилось 14 лет, умер отец, оставив на престоле единственного сына, подаренного ему третьей женой. Через шесть лет тот скончался и трон перешел к дочери Генриха, убежденной католичке Марии, заслужившей прозвище «Кровавая» за жесточайшие преследования протестантов, к числу которых относилась и ее «незаконнорожденная» сестра. Придерживавшаяся канонов англиканской церкви, Елизавета не желала подчиняться королеве и впала в немилость, которая перешла в гнев в начале 1554 г., когда Томас Уайетт поднял восстание против фанатичной правительницы. Хотя, судя по всему, Елизавета не имела к этому никакого отношения, мятежники связывали с ее именем большие надежды. Кто, как не она, мог защитить признаваемую народом церковь? К сожалению, восстание было подавлено, а принцесса два месяца провела в заточении.

После неожиданной смерти Марии 25 – летняя Елизавета оказалась единственной наследницей престола и в ноябре 1558 г. заняла английский трон. Первым делом дочь Генриха VIII подтвердила свободу вероисповедания в стране: «Ручаюсь моим королевским словом в присутствии самого Бога, что никому не будет причинено никакого беспокойства, ни допросов, ни исследований их тайных помышлений в делах, касающихся исключительно веры…»

Елизавета получила тяжелое наследие: противостояние между католиками и протестантами сохранялось, что было чревато серьезными внутренними распрями; велись войны с иностранными державами, которые привели к экономическому спаду и инфляции; администрация была слабой, а военные – неуправляемыми. Пол и возраст тоже не облегчали положения королевы – это давало повод придворным называть ее «всего лишь женщина» и не воспринимать всерьез.

Однако Елизавета уже была готова управлять государством. Она решительно взялась за наведение порядка: заменила две трети Тайного Совета на своих родственников и политических сподвижников; выпустила из тюрем всех протестантов, арестованных Марией; раздавала щедрые обещания по улучшению положения беднейших слоев населения и т. д. Стиль правления Елизаветы с самого начала отличался необыкновенной гибкостью, умением манипулировать людьми и подчинять их, находить компромиссы. В ней удачно сочетались черты сильного монарха и «слабой» женщины.

Одна проблема мучила членов Парламента: королева оставалась незамужней, хотя от достойных претендентов на ее руку не было отбоя. Однако Елизавета понимала, что брак с иностранным принцем может ущемить интересы Англии. Особенно остро вопрос о замужестве встал после того, как она переболела оспой и Британия едва не лишилась хозяйки. Умри она – тут же началась бы жестокая борьба за престол. Петиция лордов только разозлила королеву: «Что вы торопите меня! Складки на моем лице – не морщины, а следы оспы, мне еще нет и тридцати лет, и Господь, я уверена, пошлет мне потомство…»

Впрочем, безбрачие помогло королеве умело лавировать на острие европейской политики. Она обещала свое сердце то одному, то другому «августейшему» и тем самым сглаживала многие международные проблемы. Решению внутригосударственных вопросов это, правда, мешало: однажды для пополнения казны Елизавета захотела ввести новые налоги, но парламент отказался утверждать это решение, пока она не найдет себе мужа. Тогда королева пригрозила, что вообще покинет страну, если в ее личные дела будут вмешиваться. После такого заявления палата лордов тут же оставила нападки, а палату общин она просто-напросто запугала, приглашая по одному не согласных с ее политикой депутатов в Тайный Совет. В результате все налоги были одобрены безоговорочно.

Безбрачие безбрачием, но в народе ходило множество слухов об интимной жизни королевы. Поговаривали, что ее девственность – это всего лишь физический недостаток. Фавориты, однако, у нее были, и немало. Большинство закончило свою жизнь на плахе – королева не прощала измен. К старости она стала женоненавистницей, не терпела соперниц рядом с собой и обрела характер типичной старой девы – придирчивой, злой и неуравновешенной: легко могла дать придворному пощечину или запустить в лицо туфлю.

Что касается простых подданных, то обожествление монархини с годами увяло, поскольку проводимая Елизаветой политика обезземеливания крестьян приводила к их обнищанию. Не помогали в поднятии престижа королевы как заботливой матери своего народа ни раздача милостыни у дворцовых ворот, ни поездки по стране, во время которых она выслушивала жалобы и раздавала подарки. Елизавета настолько всем надоела, что ее смерти ждали с нетерпением. Да и она сама смертельно устала от жизни, в которой всегда нужно было играть роль и быть начеку, под угрозой постоянных интриг, мятежей и заговоров.

Борьба за достижение благосклонности королевы была при дворе нормой жизни. Это вело к созданию группировок и партий, которые часто доходили до вооруженных стычек и ставили Англию на грань гражданской войны. Так, в 1571 г. был раскрыт заговор во главе с самым могущественным магнатом всей Восточной Англии герцогом Норфолком, который был схвачен и казнен. Причем Елизавета стояла перед тяжелым выбором и действовала в своем духе: она дважды отменяла казнь, когда толпа уже собиралась вокруг эшафота, – ведь Норфолк был представителем титулованной верхушки, к которой королева всегда благоволила. Но с другой стороны, он представлял серьезную угрозу, поэтому спустя полгода она все же утвердила приговор суда.

Подавление этого мятежа многому научило Елизавету: она стала постепенно сокращать количество придворной знати, к последнему десятилетию правления вчетверо уменьшила число членов Тайного Совета, а с оставшимися не очень-то и советовалась. Парламент королева воспринимала как тяжкую необходимость, поэтому сессии созывала крайне редко – всего 13 раз за все годы правления. Она сама утверждала законы, писала свои речи и всячески давала понять, что является избранницей Бога, а подданным надлежит беспрекословно исполнять ее волю. Чаще всего никто не возражал, ибо все вопросы королева решала в предварительных личных беседах с нужными людьми и добивалась своего только ей известными методами.

С именем Елизаветы связана одна из самых трагических страниц в истории британской аристократии – жизнь и смерть Марии Стюарт. Шотландская королева, по деду – наследница английского престола, в погоне за властью не останавливалась, кажется, ни перед чем, даже перед убийством собственного мужа. В результате разразившегося конфликта со своим окружением Мария вынуждена была искать убежища в Англии, у царствующей сестры, о троне которой она мечтала совсем недавно. Надо заметить, что мечтами Мария не ограничивалась: неоднократно на севере Англии под ее предводительством вспыхивали восстания. Но несмотря на то что все доказательства вины сестры-католички были налицо, Елизавета не спешила с возмездием. Стюарт пыталась связаться с Испанским двором, с Ватиканом, но все ее письма неизменно оказывались на столе королевы. Почему Елизавета медлила – ведь ее руки уже были обагрены кровью многих оказавшихся в немилости фаворитов?.. Казалось, королева ждет естественной смерти Марии, у которой было довольно слабое здоровье.

…Мария Стюарт провела в заточении 20 лет. Во время одного из очередных политических кризисов, 8 февраля 1587 г., ее все же казнили. Следует заметить, что Елизавета до последнего момента пыталась переложить ответственность за смерть сестры на чужие плечи. Уже подписав приговор, она мечтала, что Марию убьют «из-за угла», незаметно отравят. Никто не согласился на подобное злодеяние. Когда весть о казни дошла до королевы, та просто впала в истерику: «Я подписала смертный приговор Марии только для устранения грозящей мне опасности и передала эту бумагу… не для исполнения, а для хранения, поэтому все, что случилось, было сделано без моего ведома и согласия…»

Весной 1603 г. Елизавета заболела, отказалась от лечения, и 24 марта королевы-девственницы не стало. За день до этого она назвала имя престолонаследника, которым стал король Шотландии Яков I, сын казненной Марии Стюарт.

Уже 400 лет Елизавета I остается самой необыкновенной личностью из когда-либо правивших монархов. Значение этой женщины в истории Англии очень велико. Благодаря ей была восстановлена англиканская церковь, что уберегло страну от религиозных войн, которыми так богата европейская история XVI в.; она разгромила Испанию и колонизировала Ирландию. При ней был создан мощный флот, сделаны величайшие географические открытия, а Британия стала первой в ряду европейских держав. Эпоха правления Елизаветы – это «золотой век» английской литературы. Далеко не каждому мужчине-правителю удалось оставить такой след в истории.

Оливер Кромвель

(Род. в 1599 г. – ум. в 16 8 г.)

Выдающийся деятель английской буржуазной революции XVII века. В 1653 г. установил протекторат – режим единоличной военной диктатуры. Содействовал казни короля. Ему принадлежит главная заслуга окончательного установления парламентской демократии как формы правления в Англии. С 1650 г. лорд-генерал – главнокомандующий всеми вооруженными силами Англии.

Оливер Кромвель является одной из самых значительных и ярких фигур всемирной истории. По определению К. Маркса, он совместил в одном лице Робеспьера и Наполеона, особенно напоминает последнего тем, что начинал как ниспровергатель монархической власти, а закончил в качестве могущественного лорда-протектора Англии, который не прочь был возложить на себя корону английских королей.

Этот человек с одутловатым красным лицом, резким и неприятным голосом, обладавший кипучей энергией и неуемным темпераментом, принадлежал к так называемому новому дворянству – крупным землевладельцам, которые стали заниматься предпринимательством.

Он родился 2 апреля 1599 г. в провинциальном городке Гентингдоне в Средней Англии. Род будущего лорда-протектора был достаточно известен. Среди его предков числится канцлер королевства Томас Кромвель – могущественный временщик при короле Генрихе VIII.

Отец Оливера, Роберт Кромвель, будучи младшим сыном в семье, богатым не был. Его годовой доход составлял всего около 300 фунтов стерлингов, что при его положении в обществе – мировой судья Гентингдона – было маловато. Мать будущего вождя революции, урожденная Элизабет Стюарт, считала себя состоящей в родстве с шотландским королевским домом. Семья жила скромно, но ни в чем не нуждалась. Значительное влияние на формирование характера ребенка имела религиозная атмосфера, царившая в семье. Оливера и его шестерых сестер воспитывали в духе пуританского благочестия, требуя «воздержания», делового практицизма, отношения к делу, как к молитве, и уверенности в том, «что каждый поступок на виду у Господа».

Начальное образование мальчик получил у пуританского проповедника Томаса Бирда, известного своей книгой «Театр божественных воздаяний». Именно в это время, скорее всего, Кромвель и получил некоторые представления о государственной власти.

В 1616 г. юноша поступил в Сидней-Сассекс-колледж, где учились дети знатных семей графства. Есть сведения, что учился Оливер не слишком прилежно, больше внимания уделяя верховой езде, плаванию, охоте и фехтованию, чем книгам. Через два года, после смерти отца, пришлось оставить колледж. Оливер остался единственным мужчиной в семье, а значит, должен был заниматься хозяйством.

В августе 1620 г., будучи всего двадцати лет от роду, Оливер женился на Элизабет Бургер, старшей дочери богатого лондонского торговца мехами, и вернулся в родной город. Элизабет тоже принадлежала к семье со строгими пуританскими нравами. Между супругами царили полное согласие и нежная привязанность. Недаром Оливер спустя тридцать лет после свадьбы писал жене: «Ты дороже мне, чем какое-либо другое существо». Очень любил Кромвель и своих детей. А было их семеро – четыре сына и три дочери, одна из которых умерла в раннем возрасте.

В мае 1630 г. он продал все имущество и переехал в Сен-Айвс. Несколько лет семья находилась в стесненных обстоятельствах. Теперь у Кромвелей не было своего земельного надела. Приходилось довольствоваться арендой. Сказалось и то, что Оливер отказался принять рыцарское звание (в то время звания продавались, чтобы пополнить пустующую королевскую казну) и вынужден был оплатить штраф в 10 фунтов стерлингов.

В 1636 г. умер его дядя, Томас Стюарт, завещав племяннику значительное состояние. Теперь Оливер смог подняться по социальной лестнице и войти в круг провинциальных помещиков. Можно было заняться и политикой. Для внимательно изучавшего Библию и много думавшего над духовными и социальными проблемами протестанта это означало слияние «дела» парламента с «делом божьим».

Оливера избрали в парламент, созванный Карлом I в 1640 г. и получивший в истории название Короткого. Через три недели народные избранники были распущены за неповиновение королевской власти. Однако осенью, когда король вновь созвал парламент, Кромвель опять оказался среди его членов. Этому парламенту, прозванному Долгим, суждено было просуществовать до 1652 г. и открыть новую эпоху в истории Англии и жизни нашего героя.

Вскоре Кромвель стал заметной фигурой среди парламентариев. Известность принесла ему и история с отказом от рыцарского звания, и судебная тяжба из-за общинных земель. На него обращали внимание. Один из лидеров оппозиции Джон Гемпден как-то сказал: «Этот неряшливый человек… лишенный красноречия… если мы, не дай бог, дойдем до разрыва с королем… в этом случае будет одним из величайших людей в Англии».

22 августа 1642 г. король объявил войну парламенту. А через несколько дней Оливер Кромвель начал формировать кавалерийский отряд в родном Гентингдоне. Он считал, что без сильной кавалерии парламент никогда не одержит победу над сторонниками короля, сила которых заключалась прежде всего в кавалерии. И набирать эту кавалерию, по его мнению, следовало в Восточной Англии, где очень сильна была прослойка сторонников протестантизма. Проповедник Ричард Бакстон писал: «Он особенно заботился о наборе в отряд религиозных людей [пуритан]… Они воевали не ради денег, а во имя того, что считали своей целью, – общественного блага».

Будущий лорд-протектор открыл широкий доступ в свою кавалерию, в том числе и в офицерский состав, простолюдинам. Такой подход по тому времени, безусловно, может считаться революционным. Важно, что свою позицию Кромвель распространял на формирование военных отрядов по всей Англии. В основном их организовывали простолюдины, и Оливеру часто приходилось настаивать на том, чтобы во главе таких отрядов были поставлены их организаторы, то есть люди нетитулованные.

В ходе гражданской войны Кромвель возглавил крыло индепендентов – левое ответвление английского пуританства, которое представляло интересы мелкой буржуазии, джентри и крестьянства. Он стремился к скорой и убедительной военной победе над королем. В этом ему противостояли пресвитериане, то есть «умеренные», представлявшие интересы титулованных дворян и богатого купечества. Войне они предпочитали переговоры с королем.

Необходимо было вывести из игры главарей пресвитериан. И Кромвель нашел способ для этого. 9 декабря 1944 г. он выступил в палате общин с предложением «для спасения от кровопролития» всем членам обеих палат покинуть командные посты в армии. Этим они должны были доказать, что ими движут не честолюбие и корыстолюбие, а интересы общего блага. Пресвитериане поддались на провокацию. По их инициативе на голосование палаты было выдвинуто предложение, чтобы во время войны ни один член парламента «не отправлял какую-нибудь командную должность». Индепенденты только этого и хотели. Все они отказались от своих должностей.

Пресвитериане ради сохранения благопристойности вынуждены были последовать за ними.

15 февраля палата общин приняла постановление о создании вместо территориального ополчения, собираемого по графствам, регулярной армии нового образца. Кавалерийские полки Кромвеля стали ядром армии. Современники отзывались о них как о лучших в Европе. В результате 10 июня 1645 г. скромный капитан превратился в генерал-лейтенанта, а 14 июня уже принял участие в сражении при Несби.

В этой битве действия кавалерии Кромвеля сыграли решающую роль. Сражение закончилось полным разгромом роялистов. Король потерял артиллерию, боеприпасы, более ста знамен, в том числе собственное, и секретную переписку своего кабинета. Авторитет Кромвеля в военных вопросах стал непререкаем. Ему был предложен титул барона, но он отказался. Тогда за большие заслуги ему были переданы конфискованные владения маркизы Вустерской. Этот дар был принят. Генерал-лейтенант с семьей переехал в Лондон.

Между тем в парламенте оживились пресвитериане. Пользуясь отсутствием вожака индепендентов, десять их лидеров, удаленных из парламента по требованию армии, вернулись к парламентской деятельности. Они решили возобновить переговоры с королем.

Необходимо было спешить в Лондон. 4 декабря армия вернулась в столицу. 6 декабря произошел эпизод, известный в истории Англии как «Прайдова чистка» парламента. Утром полковник Прайд занял входы в парламентское здание и по заранее заготовленному списку стал задерживать пресветериан-парламентариев. Иные из них были отправлены домой, но многие оказались в тюрьме. Приехавший к вечеру Кромвель уверял, что ничего не знал о готовящейся акции. В это, впрочем, поверить было трудно. Не в первый и не в последний раз будущий лорд-протектор оставался в тени, чтобы потом воспользоваться преимуществами создавшейся ситуации.

Теперь фактическая власть сосредоточилась в руках Кромвеля. Недаром первое заседание нового парламента началось с единодушного выражения ему благодарности за заслуги в гражданских войнах. 26 декабря Кромвель согласился на проведение первого в истории суда над монархом. Сделать это, несмотря на требования армии и народа, ненавидевшего короля, было достаточно сложно. У Карла оставалось еще немало приверженцев.

Суд над королем, что фактически означало вынесение смертного приговора, по тем временам было делом неслыханным. Многие из парламентариев, особенно из палаты лордов, не решались поднять руку на своего монарха. Из Лондона началось повальное бегство парламентариев. От участия в суде отказались даже верховные судьи, бывшие убежденными противниками королевской власти.

Радикально настроенные парламентарии не растерялись. Они заявили, что являются единственными избранниками народа, а потому могут стать высшей властью в стране, то есть обойтись без палаты лордов. 6 января был принят акт об учреждении специальной высшей судебной палаты для суда над королем. На Кромвеля не произвели впечатления протесты правительств Франции и соседней Шотландии по поводу беспрецедентного процесса.

Судебные страсти кипели несколько дней. Карл демонстрировал презрение к суду, утверждая, что король не может быть судим. Судьи же обвиняли его в присвоении неограниченной и тиранической власти, попрании английских законов, подготовке иноземного вторжения в страну. Наконец на последнем заседании, перед произнесением приговора, король попросил суд дать ему возможность выступить перед обеими парламентскими палатами. Судьи заколебались. Разве можно было отказать человеку в последнем слове? Некий Джон Даунас порывался заявить о своей поддержке королю, но Кромвель удержал его на месте. Наконец суд удалился на совещание. Решающую роль на нем сыграл будущий лорд-протектор. Он заявил, что нельзя верить ни единому слову Карла и нельзя поддерживать человека, от которого отшатнулся даже Бог.

Спустя 12 лет, когда сын казненного, Карл II, вернулся на престол, многие из членов суда во время судебного разбирательства над «цареубийцами» рассказывали о своем несогласии с решением и протестах, которые они будто бы высказывали во время процесса. К тому времени Кромвель умер. Но наверняка он не опустился бы до такого малодушия.

После казни короля ситуация в стране оставалась сложной. Роялисты могли провозгласить правителем Англии его сына. Единственным выходом в этой ситуации становилось провозглашение республики. Она была провозглашена в 1649 г. и стала по своей сути монархией без короля – «республикой с элементами монархической власти». Страной правили парламентская олигархия «охвостье» и офицерская верхушка армии во главе с Кромвелем.

Большинство населения Англии было недовольно внутренней политикой новых правителей. Страна оказалась в международной изоляции, что сказывалось на торговле. В этих условиях нужно было искать возможности по отвлечению народа от негативных сторон нового правления. И Кромвель нашел их.

Прежде всего следовало усмирить Ирландию, где издавна бытовало недовольство англичанами и крепли симпатии к наследнику престола Англии, провозглашенному в Шотландии королем Карлом II. Против войны активно выступили многие. В провинции даже вспыхнуло несколько мятежей, против которых применили военную силу. Сопротивление ирландскому походу было сломлено. Кромвель был назначен главнокомандующим армии с окладом 12 тыс. фунтов стерлингов в год. 15 августа 1649 г. 132 английских судна, имевших на борту 10 тыс. солдат, военные припасы и продовольствие, достигли берегов Ирландии вблизи Дублина.

Первой была взята крепость Дрогеда. По приказу Кромвеля солдаты устроили здесь страшную резню. В сообщении генерала в Лондон приведены такие цифры: убито не менее 2 тыс. человек; 100 человек, укрывшихся в колокольне церкви Св. Петра, сожжены заживо; около тысячи, пытавшихся найти убежище в самой церкви, убиты на месте. Англичане же потеряли всего 64 человека. При штурме следующей крепости, Уэксфорд, уже после прекращения сопротивления было вырезано не менее 2 тыс. человек, а город полностью разграблен. Таким образом генерал стремился устрашить ирландцев, чтобы сломить их сопротивление и быстро завоевать страну. По своему обыкновению, он уверял окружающих (и самого себя) в том, что Бог на его стороне. Он писал: «Я убежден, что это был справедливый приговор Господа над этими варварами».

В результате войны погибла треть населения Ирландии. Тысячи ее жителей были вынуждены покинуть родные места и наняться в ландскнехты к европейским государям. Множество ирландцев, в том числе женщины и дети, были отправлены в американские колонии в качестве «белых рабов». Две трети ирландской территории перешли в руки завоевателей. «Очищенными» от населения землями парламент расплачивался с кредиторами, гасил задолженность армии. Еще в ходе войны Кромвеля срочно отозвали в Англию. Спешный отъезд генерала был вызван событиями в Шотландии. Наследник английского престола, коронованный в этой стране как Карл II, собирал силы. Главнокомандующим армией Республики решено было назначить Кромвеля. Он стал лордом-генералом и отправился в Шотландию. В скором времени англичанам удалось взять Денбар и Эдинбург. Но противник не сдавался. Карл отвергал любые мирные предложения. Была середина зимы, и армия англичан начала испытывать серьезные затруднения.

Сознавая опасность для армии, Кромвель осуществил дерзкий маневр, открыв противнику дорогу в Англию. Карл попался на наживку и ринулся на земли неприятеля. Войска Кромвеля шли сзади, но когда шотландцы вознамерились идти на Лондон, лорд-генерал преградил им дорогу и дал сражение у Вустера. Почти все шотландское войско погибло. Карлу едва удалось бежать. Шотландия же из-за его неосмотрительности потеряла независимость. Ее парламент был распущен, таможенные барьеры уничтожены, а в стране ввели английскую правовую и налоговую системы.

В Лондон Кромвель вернулся героем. В ознаменование его заслуг перед Отечеством, лорду-генералу помимо уже полученного ранее Уайтхолла пожаловали летний королевский дворец Гемптон-Корт. Годовой доход руководителя ирландской и шотландской экспедиций теперь составил 4 тыс. фунтов стерлингов в год.

Однако в Англии положение с каждым днем становилось все напряженнее.

Кромвель быстро понял, что кучка обнаглевшей буржуазии, из которой состояло «охвостье», не удержится долго у власти. Их сметут или восставший народ, или воспрянувшие роялисты. Поэтому он спешно перешел в оппозицию к парламенту и стал использовать каждый удобный случай, чтобы указать парламентариям о необходимости отставки.

Парламент пошел на хитрость. Депутаты назначили срок самороспуска – ноябрь 1654 г., но одновременно выдвинули проект закона о выборах, по которому члены парламента не подлежали переизбранию и должны были автоматически входить в состав не только нового, но и всех последующих парламентов. Парламентарии решили принять его за спиной Кромвеля. Воспользовавшись его отсутствием на заседании, они начали обсуждать проект.

Известие о происходящем лорд-генерал получил у себя дома. Спешно, даже не переодеваясь, в домашней одежде он ринулся в парламент, захватив с собой несколько десятков мушкетеров, и устроил там громкий скандал. Парламентарии были шокированы «неподобающими выражениями». Тогда, топая ногами, Кромвель закричал: «Вы полагаете, что это непарламентский язык, я согласен с вами, но вы не можете ожидать от меня иного языка. Вы не парламент… я положу конец вашим заседаниям». Затем он позвал мушкетеров и, показывая пальцами на собравшихся, стал обвинять одного в пьянстве, другого – во взяточничестве, третьего – в безнравственности. Спикер отказался покинуть место. Его принудили это сделать. Затем зал очистили и от остальных парламентариев, завершив разгон парламента. А вечером то же произошло и с Государственным советом.

Большинство англичан были удовлетворены ситуацией. Увы! Радовался народ преждевременно. Вместо парламента появилось так называемое Собрание «святых», более известное как Малый парламент. В него вошли представители церковных общин от графств

Англии. Значительная их часть была настроена весьма радикально. Собрание избрало комитеты, которые начали работу над проектами реформ. Они затрагивали интересы крупных собственников, таких как Кромвель и его ближайшие сторонники.

12 декабря 1653 г. представители консервативной части «святых» собрались на заседание. Большинство радикалов отсутствовало. Первый же выступающий обрушился на парламент со шквалом обвинений: он-де служит уничтожению духовенства, собственности и права. Было внесено предложение распустить Совет даже без голосования. 66 парламентариев во главе со спикером отправились к Кромвелю, чтобы передать ему свои полномочия. Остальных же мушкетеры просто выставили из зала заседаний.

16 декабря 1653 г. Кромвеля провозгласили лордом-протектором Англии. Ему была вручена вся полнота законодательной и исполнительной власти, правда, совместно с парламентом и Государственным советом. Лорд-протектор оставался главнокомандующим армией, мог контролировать финансы и правосудие, руководить внешней политикой, объявлять войну и заключать мир.

С этого момента Кромвель неудержимо стал отклоняться вправо. Многие утверждали, что он стремится к королевской власти, хотя сам лорд-протектор отрицал это, а в октябре 1656 г. даже отказался принять ее из рук парламента. Скорее всего, он боялся недовольства армии. Как бы то ни было, но его сближение с аристократией вскоре стало очевидным.

А дела в государстве шли неважно. Денег на государственные нужды не хватало. В стране росла безработица. Крестьяне по-прежнему находились в полной зависимости от лендлордов. Военные расходы не уменьшились. Лорд-протектор видел свою опору в основном в армии. Ведь несмотря на заигрывание с аристократией, роялисты продолжали вести скрытую борьбу против власти «цареубийцы».

Армия нужна была и для ведения колониальных войн. Подписав договор о союзе с Францией, Кромвель освободил себе руки для ведения войны с Испанией – главным препятствием для захвата колоний в Вест-Индии. А именно туда стремился лорд-протектор.

Внешняя политика Кромвеля была успешнее внутренней. Союз с Францией, которой он оказал военную помощь против Испании, позволил получить право на Дюнкерк, а позже и совсем заполучить его. Ему успешно удавалось лавировать между Швецией и Данией, добиваясь выгодных условий для английской торговли в районе Балтийского моря. Союз с Португалией тоже был направлен на развитие торговли, получившей обширные рынки в португальских колониях. И все же к концу правления Кромвеля финансовое положение Англии стало критическим. Государственный долг достиг 1,5 млн фунтов стерлингов.

Лорда-протектора одолевали недуги. К тому же в 1658 г. тяжело заболела и вскоре умерла его любимая дочь Элизабет. Это было тяжелым ударом. В середине августа Кромвель заболел, а 3 сентября умер.

Покоя лорд-протектор не обрел и после смерти. В казне не было денег даже на похороны. Пришлось прибегнуть к займу. Кромвеля похоронили в Вестминстерском аббатстве, там, где по обычаю хоронят английских королей. Однако 30 января 1661 г., в день казни Карла I, по приказанию вернувшегося в Англию короля Карла II его могилу вскрыли, труп повесили, а потом отрубили ему голову. Туловище зарыли в яме, выкопанной под виселицей. А насаженная на копье голова долго еще пугала пустыми глазницами прохожих возле Вестминстера.

И вот уже три столетия длится неутихающий спор о том, что собой представлял этот человек. Кем он был? Подвижником или лицемером? Честолюбцем или скромником? Ханжой или человеколюбцем? Он же сам о себе сказал: «Я бедное, слабое существо… призванное, однако, служить Господу и народу». И это правда. Он беден и слаб перед судом истории. Что же касается его служения и призвания – он служил, как умел, и призвание свое реализовал тоже, как умел. Возможно, в силу своей слабости.

Людовик XIV Бурбон

(Род. в 1638 г. – ум. в 1715 г.)

Французский король, правление которого стало апогеем французского абсолютизма.

Не каждый государь Европы мог бы сказать о себе: «Государство – это я». Но эти слова по праву относятся к Людовику XIV, правление которого стало периодом наивысшего расцвета абсолютизма во Франции.

«Король-солнце», роскошь двора которого затмила все августейшие дворы Европы, сын Людовика XIII и Анны Австрийской, родился сентября 1638 г. Мальчику исполнилось лет, когда после смерти отца он унаследовал трон Франции и Наварры. Но в тот период единоличной правительницей страны вопреки завещанию мужа, предусматривавшего создание регентского совета, стала его вдовствующая королева. Фактически же власть сосредоточилась в руках ее фаворита кардинала Мазарини – человека крайне непопулярного, даже презираемого всеми слоями общества, лицемерного и вероломного, которому было присуще ненасытное стяжательство. Именно он и стал воспитателем юного короля. Мазарини учил его методам ведения государственных дел, дипломатических переговоров, политической психологии. Он привил ученику вкус к скрытности, страсть к славе, веру в собственную непогрешимость. Юноша становился злопамятным. Он ничего не забывал и не прощал. Людовик XIV обладал противоречивым характером. В нем сочетались трудолюбие, решимость и твердость в осуществлении принятых решений с непоколебимым упрямством. ценя людей образованных и талантливых, он в то же время подбирал себе таких приближенных, которые ни в чем не могли бы его затмить. Королю были присущи необычайное самомнение и властолюбие, эгоизм и холодность, бессердечность и лицемерие.

Характеристики, даваемые Людовику различными людьми, противоречивы. Его современник герцог Сен-Симон отмечал: «Похвала, скажем лучше – лесть, нравилась ему до такой степени, что он охотно принимал самую грубую, а самую низкую смаковал еще сильнее. Только таким способом можно было приблизиться к нему… Хитрость, низость, подобострастие, униженная поза, пресмыкательство… – только таким путем можно было ему понравиться. Стоило человеку хоть немного уклониться от этого пути, и возврата уже не было». Вольтер же считал его «хорошим отцом, умелым правителем, всегда благопристойным на публике, трудолюбивым, безупречным в делах, думающим, легко говорящим, сочетающим любезность с достоинством». А Наполеон Бонапарт говорил, что Людовик XIV «был великим королем: это он возвел Францию в ранг первых наций Европы… Какой король Франции со времен Карла Великого может сравниться с Людовиком во всех отношениях?»

Как бы там ни было, а Людовику подходит любая из этих характеристик. Он был достойным учеником Мазарини.

Король был хорошо сложен, даже изящен, обладал, несмотря на все «старания» врачей, завидным здоровьем. Единственная болезнь, преследовавшая его всю жизнь, – это неутолимый голод. Он ел и днем, и ночью, глотая пищу большими кусками, Физически же король оставался достаточно крепким и в старости: ездил верхом, управлял каретой с четырьмя лошадьми, метко стрелял на охоте.

С детских лет, с 1648 г., Людовик столкнулся с выступлениями Фронды (дворянства), направленными как персонально против Мазарини, так и против усиления абсолютизма. Эти выступления вылились в гражданскую войну. Но вот в 1651 г. Людовик был официально провозглашен совершеннолетним. В своем коротком выступлении в парламенте король сказал: «Господа, я пришел в свой парламент, чтобы заявить вам, что я, по закону моего государства, сам и в свои руки беру правление…» Теперь любые выступления против Мазарини могли рассматриваться как измена или как преступление против Его Величества, поскольку у кардинала осталась лишь видимость власти: теперь только король подписывал законы, принимал решения, назначал министров. В это время он, с удовлетворением принимая деятельность премьер-министра в области внешней политики, дипломатии и военного дела, высказывал недовольство положением во внутренней политике, финансах, управлении. После смерти Мазарини в 1651 г. Людовик XIV на заседании государственного совета заявил: «Я собрал вас со своими министрами и государственными секретарями, чтобы сказать вам… пришло время мне самому управлять. Вы будете помогать мне своими советами, когда я вас об этом попрошу». А распуская совет, добавил, что он их «созовет, когда потребуется узнать их мнение». Но больше госсовет никогда не собирался. Король создал полностью подконтрольное ему правительство в составе трех человек: канцлера, генерального контролера финансов и государственного секретаря по иностранным делам. Теперь даже мать не могла повлиять на его решение. Во Франции начала складываться система, которую в ХХ веке назовут административной. Король получил право, исходя из интересов общественного блага, выходить за предписанные ему пределы власти: были ограничены полномочия парламента: он лишался возможности влиять на ход государственных дел, вносить даже малейшие поправки в королевские ордонансы и законодательные акты. Непослушание и вольнодумство граждан жестоко карались: смертная казнь, пожизненное тюремное заключение, каторга, галеры. При этом сохранялась некая видимость демократии. Периодически проводились гласные расследования. Это и дело о злоупотреблениях министра финансов Фуке, и дело об отравлениях, по которому к ответственности привлекли ряд придворных и даже титулованных особ. Был введен подоходный налог, обязательный и для дворян. Миллионные суммы вкладывались в развитие мануфактур и торговли, что во многом способствовало улучшению экономического положения Франции и помогало восстановлению флота и созданию самой многочисленной в Европе армии.

Внешняя политика Людовика явилась продолжением политики Мазарини и Ришелье, его предшественника: «У кого есть сила, у того и право в делах государства, – указывал Ришелье в завещании, – а тот, кто слаб, может с трудом изъять себя из числа неправых в глазах большинства». Были созданы значительные военные силы, которые должны были служить славе и мощи династии, поскольку центральной проблемой в это время являлась борьба против господства в Европе дома Габсбургов и за установление гегемонии Бурбонов. Начало этому положили притязания Людовика на испанское наследство, на престол Испании, от которого отреклась испанская инфанта при вступлении в брак с французским королем. Франция выдвинула притязания на все испанские Нидерланды, на ряд германских земель. Усилилось противостояние с Англией, сформировавшей антифранцузскую коалицию. Хотя Людовику XIV и не удалось установить гегемонию в Европе, но он оставил страну лучше защищенной, чем унаследовал: Бурбоны владели Испанией и колониями, укрепилась восточная граница. Его армии сражались на территории Священной Римской империи, Нидерландов, Италии, Испании, Португалии, Америки.

Постоянные войны опустошали казну, грозил финансовый кризис, несколько лет подряд были неурожайными. Все это приводило к волнениям в городе и деревне, голодным бунтам. Правительство прибегло к жестоким репрессиям. В ряде городов сносились целые улицы и даже районы.

Усилился террор в отношении гугенотов: началось изгнание протестантских пасторов, разрушались протестантские церкви, был запрещен выезд гугенотов из страны, обязательным стало католическое крещение и бракосочетание. Все это привело к тому, что многие французские протестанты отреклись от своей веры, но цель Людовика восстановить католическую веру не была достигнута. Протестантизм ушел в подполье, а в начале XVIII в. произошло гугенотское восстание, в ряде мест принявшее масштабы гражданской войны. Только в 1760 г. регулярным войскам удалось его подавить.

Тяжелым бременем для финансов страны были не только постоянные войны, но и содержание королевского двора, насчитывавшего около 20 тыс. человек. При дворе постоянно организовывались праздничные представления, театральные и музыкальные спектакли, которые надолго остались в памяти потомков. Однако король занимался не только увеселениями, но и делами своих подданных: по понедельникам в помеще нии королевской гвардии на большом столе просители складывали свои письма, которые потом сортировались секретарями и передавались с соответствующим рапортом Людовику. Он же выносил решения по каждому случаю лично. Так поступал король во всех своих делах. «Франция есть монархия, – писал он, – король представляет в ней всю нацию, и перед королем каждый – только частный человек. Поэтому вся власть, вся сила сосредоточена в руках короля, и в королевстве не может существовать иной власти, кроме той, которая установлена им».

При этом двор Людовика XIV отличался всевозможными пороками и извращениями. Придворные увлекались азартными играми настолько, что проигрывали имения, состояния и даже саму жизнь. Процветали пьянство, гомосексуализм, лесбиянство. Затраты на праздники были часты и разорительны. Так, только маршал Буффле, командующий войсками, содержал 72 повара и 340 человек прислуги. Мясо, дичь, рыбу, даже питьевую воду ему привозили из разных районов страны, даже из-за границы. На фоне этого Людовик предпочитал подчеркивать свою скромность. Он носил суконный или атласный камзол, преимущественно коричневого цвета. Драгоценности украшали только пряжки башмаков, подвязки и шляпу. По торжественным случаям король надевал под кафтан длинную голубую орденскую ленту с драгоценными камнями стоимостью до 10 млн ливров.

Долгое время постоянного местопребывания у Людовика не было. Он жил и работал то в Лувре и Тюильри в Париже, то во дворце Шамбор в 165 км от столицы, то в Сен-Жерменском дворце, то в Венсене, то в Фонтенбло. В связи с этим король и его двор часто разъезжали, везя в многокилометровых обозах мебель, ковры, белье, посуду. Только в 1682 г. состоялся переезд в еще недостроенный Версальский дворец, ставший впоследствии одним из чудес французской и мировой культуры и обошедшийся в 60 млн ливров. Его сооружением король, избравший еще в 1662 г. своей эмблемой солнце, хотел выразить свое величие. Во дворце было 1252 комнаты с каминами и 600 без них. Рядом с королевской спальней находилась Большая галерея, или галерея зеркал длиной 75 и шириной 10 м, с 17 окнами и панно из 400 зеркал. Здесь по торжественным дням горело 3 тыс. свечей. Только в 90-е гг. жизнь из Версаля стала перемещаться в Париж, чему способствовали экономические и финансовые трудности и, в немалой степени, влияние мадам де Ментенон.

Несмотря на легкость нравов королевского двора, Людовик, человек набожный, не поощрял разврата, хотя у него было много мимолетных связей и даже долгих привязаностей, длившихся годами. Жену Марию Терезию он посещал каждую ночь; ни одна из фавориток не могла оказать влияния на его политические решения. Точное количество любовных похождений короля окутано тайной. Первые глубокие отношения возникли у него с Марией Манчини, племянницей Мазарини, еще в 1658 г., он даже хотел на ней жениться. Но под давлением кардинала и матери он в 1660 г. из политических соображений женился на испанской принцессе из дома Габсбургов, своей кузине Марии Терезии, девушке довольно невзрачной и непритязательной, быстро смирившейся с любовными похождениями мужа. От этого брака родилось несколько детей, но выжил только один, наследник, получивший право лишь присутствовать на заседаниях королевского совета.

А официальными фаворитками Людовика XIV в 60-е гг. были и герцогиня де Лавальер, родившая ему четверых детей, из которых выжили двое, и маркиза де Монтеспан, родившая королю восемь детей, из которых выжили четверо. Всех своих детей Людовик узаконил, ничего для них не жалел, тем более что средства он брал в государственной казне. Так, внебрачной дочери, выходившей замуж, он подарил миллион ливров наличными, драгоценности стоимостью 300 тыс. ливров, ежегодную пенсию в 100 тыс. ливров; он ежемесячно оплачивал развлечения сына – 0 тыс. ливров, многотысячные карточные проигрыши, как свои, так и жены и любовниц. С начала 80-х гг. при дворе появилась новая фаворитка – маркиза де Ментенон, женщина умная и набожная, одно время воспитывавшая внебрачных детей короля. У нее в Версале были апартаменты, примыкавшие к королевским покоям. После смерти в 1683 г. Марии Терезии состоялся тайный брак Людовика XIV и мадам Ментенон, которая была старше мужа на 3 года.

Время шло, король старел, умирали близкие ему люди. В 1711–1712 гг. один за другим ушли из жизни сын, внук и правнук. Это ставило под угрозу саму династию. И тогда король пошел на нарушение «Салического закона» – закона о престолонаследии. По распоряжению 1714 г. к престолонаследию допускались его дети, родившиеся от связи с маркизой де Монтес-пан. В августе 1715 г. король заболел, состояние его все ухудшалось, началась гангрена. Первого сентября Людовик XIV умер.

Хотя он и оставил страну с расстроенными финансами и так и не добился гегемонии над другими европейскими государствами, тем не менее Франция получила возможность играть в Европе первостепенную политическую роль.

Фридрих II Великий

(Род. в 1712 г. – ум. в 1786 г.)

Прусский король из династии Гогенцоллернов. Крупный политик и выдающийся полководец. В результате его завоеваний территория Пруссии выросла почти в два раза.

Фридрих II Великий – один из известнейших правителей и крупнейших полководцев XVIII ст. – представлял собой явление в некотором роде уникальное. Среди государственных мужей мало найдется личностей, чей характер был бы столь противоречив и чьи действия так расходились бы с собственными идеями.

С одной стороны – тонко чувствующий интеллектуал, поэт, писатель, философ, страстный любитель книг и музыки, с другой – безжалостный и холодный тиран, педант, солдафон, циник, лукавый прагматик, часто поступавший вопреки высказанным недавно мыслям и решениям. Как правило, такие люди не достигают значительных результатов. Но этот человек сумел превратить маленькую провинциальную Пруссию в одно из влиятельных государств Европы.

Будущий король родился 24 января 1712 г. в Берлине, бывшем тогда столицей Пруссии. Незадолго до этого, в 1701 г., его дед Фридрих I получил из рук австрийского императора королевский титул и все ресурсы бедного королевства направил на поддержание своего престижа, что стоило немалых денег.

После его смерти трон унаследовал отец Фридриха, Фридрих Вильгельм I, получивший прозвище «фельдфебель на троне». С первых дней правления король, отличавшийся редкой скаредностью и напуганный расточительством отца, объявил себя министром финансов, военным министром, в пять раз увеличил налоги и сократил жалованье государственным служащим.

Главную цель Фридрих Вильгельм видел в накоплении. В государственной казне хранились бочки с золотом, которое не пускали в оборот. Покупались дорогие серебряные изделия, причем в глазах короля главная их ценность заключалась в весе. В кабинете королевы вся мебель и предметы обихода были сделаны из золота. Но при этом королевская семья жила так же скудно, как большинство подданных королевства, замученных налогами.

Накопленные деньги король в основном тратил на армию, доведенную до 80 тыс. солдат и ставшую при нем самой крупной в Европе по отношению к числу жителей страны. Однако ей приписывались только оборонительные, а в большей степени – парадные функции. По приказу Фридриха Вильгельма вербовщики рыскали по соседним странам и вербовали (а иной раз и похищали) высоких рекрутов, из которых комплектовалась армия. Такой рекрут был лучшим подарком для короля, недобрая слава о котором распространилась среди населения соседних стран, где многие семьи страдали от разбоя вербовщиков.

Своего сына государь хотел видеть образцовым в его понимании военным. Как только ребенок немного подрос, его обрядили в военный мундирчик, а с пяти лет начали обучать владению оружием. С ранних лет мальчик жил по жесткому расписанию: утренняя молитва, потом маршировка, школьные занятия. В будние дни он в любую погоду ходил под ружьем, стоял на часах, принимал участие в военных учениях, а по воскресеньям вместе со своим взводом маршем шел в церковь. В подростковом возрасте Фридрих начал получать военные чины и к семнадцати годам дослужился до полковника.

Несмотря на старания отца, принц не любил военное дело. Он предпочитал чтение книг и даже сочинял стихи. Но особенно Фридрих любил игру на флейте, с удовольствием посещал уроки, которые давал ему соборный органист, обучая теории музыки и игре на органе. Королева, дочь ганноверского курфюрста София Доротея, потворствовала сыну, но скрывала это от мужа. Вскоре, однако, король заметил увлечения принца и, будучи человеком деспотичным и недалеким, запретил чтение и занятия музыкой. Доходило до диких сцен: король врывался в покои Фридриха, забирал книги, жег в печке ноты. Принца сажали в карцер на хлеб и воду. С годами появились и другие причины, углубившие конфликт между сыном и отцом.

Как-то в одной из потсдамских церквей Фридрих услышал пение Доры Риттер. Восхищенный принц послал к ней адъютанта с подарком. Потом последовало несколько свиданий, правда, в присутствии все того же адъютанта. Однако король-отец был возмущен, положение Фридриха становилось все более тяжелым.

В 1730 г. принц решил бежать к деду в Англию. Ему помогали Дора Риттер и близкий друг, поручик фон Катте. Поскольку за принцем уже давно велась слежка, молодых людей схватили и посадили в Кюстринскую крепость, обвинив в государственной измене. Катте был казнен под окнами тюремной камеры, где находился его друг. То же ждало и Фридриха. Король в бешенстве кричал, что его «слабака сына» следует «удавить за дезертирство». Принца спасло вмешательство соседних государств. Германский император заявил, что особу наследника может судить только собрание королей. Назревал также дворцовый мятеж. И все же в крепости Фридрих отсидел до достижения 21 года, то есть до совершеннолетия. Несколько скрашивала тюремное заключение госпожа Врейх, обаятельная женщина,5 годившаяся принцу в матери.

Из тюрьмы принц вышел, внешне исполненный совершенной почтительности к отцу, по приказанию которого женился на племяннице австрийской императрицы Елизавете Кристине Брауншвейг-Бевернской, которая была ему неприятна, а потом до конца жизни едва поддерживал с ней отношения. Он ни в чем не противоречил королю и содержал порученный ему гвардейский полк в образцовом состоянии. Фридрих Вильгельм был в восторге и говорил: «Боже, теперь я могу умереть спокойно, имея такого достойного сына».

Вскоре Фридрих во главе десятитысячного корпуса отправился помогать австрийскому принцу Евгению Савойскому в войне с Францией. Прусский принц только присутствовал на военных советах, но сама военная обстановка опьянила его и поразила воображение. Именно здесь он нашел свое истинное призвание. Со временем война стала для Фридриха чуть ли не высшим проявлением человеческого гения. Недаром позже он заявлял: «Война есть наука для людей выдающихся, искусство для посредственностей и ремесло для невежд».

По его мнению, солдаты должны были бояться палки капрала больше, чем неприятеля. Поэтому с 1740 г., сразу после наследования Фридрихом короны, в войсках была усилена палочная дисциплина. В офицерский состав допускались только дворяне. Считалось, что простолюдины не обладают военными способностями.

В 1740 г. умер австрийский император Карл VI; согласно составленной им еще в 1713 г. так называемой Прагматической санкции трон переходил к его старшей дочери, эрцгерцогине Марии Терезии.

Нечеткость формулировок документа привела к тому, что ее права начали оспаривать сразу несколько претендентов из числа европейских государей. Фридрих признал Марию Терезию императрицей и предложил ей свою помощь, но объявил, что оккупирует принадлежавшую Австрии Силезию. Результатом стала Первая Силезская война 1740–1747 гг. В одном из частных писем Фридрих признавался, что, развязывая ее, руководствовался честолюбием, корыстью и желанием прославиться.

14 декабря прусская армия пересекла границы Австрии и быстро продвинулась вперед, сминая сопротивление ополчения. К концу января она оккупировала почти всю Силезию. Но весной 1741 г. в дело вступила регулярная австрийская армия. Первое большое сражение состоялось 10 апреля под Мольвицем. Оно было выиграно благодаря прусским генералам. Сам же Фридрих, напуганный удачной атакой австрийцев, бежал с поля боя.

Воспользовавшись моментом, на Австрию напал баварский курфюрст Карл Альберт, который в союзе с Францией захватил Богемию, а потом подступил к Вене. Положение Марии Терезии стало очень опасным. Она начала мирные переговоры с Фридрихом, решив отступиться от Нижней Силезии. Но в конце концов прусский король выторговал себе и Верхнюю Силезию, графство Глац, однако взял на себя под залог Силезии австрийский долг Англии в размере 1,7 млн рейхсталеров. Ограбив Австрию, на торжественном обеде по поводу подписания мирного договора он произнес тост в честь Марии Терезии.

Некоторое время Фридрих занимался внутренними проблемами, уделяя особое внимание созданию новых и укреплению старых крепостей. Но понимая, что Мария Терезия может потребовать возвращения Силезии, решил вновь ввязаться в войну и в 1744 г. отправился в Богемию. Захватив Прагу, он двинулся на юг и вскоре стал угрожать Вене. Победы пруссаков вынудили Марию Терезию пойти на мирные переговоры. Силезия осталась за Пруссией.

11 лет после этого страна не знала войны. Фридрих опять занялся внутренними проблемами, посвящая время интеллектуальным занятиям, строил университеты, а особенно много внимания уделял театрам. Начиная с 1743 г. его хобби стал оперный театр. Король писал анонимные театральные рецензии для берлинских газет, вмешивался в актерские распри. Особое внимание Фридриха привлекла итальянская примадонна Барбарина Кампанини – самая талантливая и знаменитая балерина того времени. Судя по сохранившимся портретам, танцовщица соответствовала эталонам красоты своего времени, однако многие отмечали также ее ум и интеллигентность.

Чтобы привлечь ее в провинциальную Пруссию, король согласился подписать невиданный по тем временам контракт. Барбарина должна была получить 7 тыс. талеров жалованья в год и отпуск в 5 месяцев. А когда актриса, увлеченная английским лордом Стюартом Маккензи, отказалась от контракта, Фридрих обязал своего представителя в Венеции графа Дона «принять надлежащие меры, чтобы непременно доставить эту тварь [Барбарину] на место».

Не желавшую ехать в Пруссию балерину увезли насильно. Барбарине льстили, уверяя, что она едет в большой город, к могущественному двору, к милостивому государю. Однако экипаж, в котором ехала танцовщица, сопровождал кавалерийский конвой, что фактически ставило актрису в положение пленницы. Вся Европа сплетничала по этому поводу, а спустя некоторое время французская писательница Жорж Санд использовала эту ситуацию в романе «Графиня Рудольштадтская».

Увы, реальная ситуация во многом отличалась от романной: Барбарина, влюбленная в лорда Стюарта, оказалась в полной зависимости от прусского короля и собственной матери, которая, ослепленная блеском короны, была готова на все, чтобы оторвать дочь от возлюбленного. К несчастью для лорда, ей это удалось.

Бывшая возлюбленная лорда с удовольствием принимала знаки внимания венценосного поклонника и украшала собой все званые обеды, на которых присутствовал король.

Однако их отношения зашли не слишком далеко. По словам близко знавших Фридриха, он был слишком умен, слишком серьезен и слишком холоден, чтобы придавать большое значение любовным историям.

Связь короля и балерины не могла продолжаться вечно. В 1758 г. Фридрих заставил надоевшую возлюбленную оплачивать многочисленные долги из собственных средств. Разочарованная Барбарина уехала в Англию, причем король отнесся к этому весьма спокойно. А позже, когда актриса вернулась в Берлин и тайно сочеталась браком с сыном великого канцлера Кочеи, Фридрих назвал ее «соблазнительницей-тварью», однако не препятствовал благополучию супругов, обосновавшихся в Силезии.

Следуя духу времени, Фридрих стремился прослыть «просвещенным» государем. Он вел переписку с выдающимися людьми своего времени и привлекал к своему двору известных мыслителей, ученых и музыкантов, однако относился к ним явно свысока. Однажды в письме к Вольтеру он писал, что готов отдать какую-нибудь провинцию в управление философам, но сделает это только с той провинцией, которую решит наказать. Но как-то ему самому досталось от Вольтера, который позволял себе очень вольно обращаться с сильными мира сего. Однажды король и философ решили покататься на лодке. Уже возле берега лодка дала сильную течь. Не умевший плавать Вольтер испугался и быстро выскочил на берег. Фридрих насмешливо сказал: «Вы уж очень боитесь за свою жизнь, я вот не боюсь». Француз тут же ответил: «Королей на свете много, а Вольтер один».

Множество фактов и анекдотов из жизни Фридриха рисуют его не с лучшей стороны. Он был скуп, лицемерен, желчен, никого не уважал, был склонен к эпатажу и лицедейству. Во время встречи с императором Иосифом II он, например, всячески подчеркивал свое подчиненное положение (и это после блистательных побед в ходе Семилетней войны): он демонстративно садился на краешек стула и играл роль маленького, покорного курфюрстика. За обедом изображал провинциала, не обращающего внимание на жир, который капает на кружевные манжеты, и громко икал. Однако свидетели отмечали, что когда король смотрел на марширующих на параде солдат, его лицо непроизвольно менялось: исчезала улыбка, а глаза становились страшными и безжалостными.

При этом Фридрих обладал своеобразным, достаточно ехидным чувством юмора. Как правило, его шуточки были направлены против других царствующих особ. Однако позволить подобные шутки, по мнению многих современников, он мог лишь при наличии прекрасно вымуштрованной трехсоттысячной армии.

Тишь да гладь, царившие в прусском королевстве, однако, никак не влияли на обеспокоенность соседей неожиданным усилением Пруссии. Поэтому Австрия легко заключила тайный договор с Россией, Францией и Саксонией. Видимо, не последнюю роль в этом сыграли колкие эпиграммы короля против русской и австрийской императриц, а также его пренебрежительное отношение к мадам де Помпадур. Могущественные дамы были уверены в победе: ведь объектом агрессии была страна, во много раз меньше их огромных государств; однако они недооценили противника.

Фридрих уже давно имел разветвленную сеть шпионов при королевских дворах и быстро узнал о союзе. Следуя своей обычной тактике, он решил опередить противников и неожиданно напал на Саксонию. 10 сентября 1756 г. был занят Дрезден. Рассказывают, что король, чтобы получить в руки доказательства сговора и тем самым оправдать агрессию, послал в королевский дворец офицера. Все секретные бумаги хранились в шкатулке королевы. Чтобы скрыть их, она села на шкатулку. Но офицер, смертельно боявшийся не выполнить поручения, поступил не слишком галантно, вынудив ее подняться. Захваченные бумаги стали поводом к началу войны, известной в истории под названием Семилетней (1756–1763 гг.).

Тем временем на территорию Восточной Пруссии вторглась русская армия во главе с Апраксиным. В сражении при Гросс-Егерсдорфе русские разбили пруссаков, но плохое снабжение армии помешало им развить успех. Кроме того, Апраксин узнал, что императрица Елизавета Петровна тяжело больна. Боясь гнева ее наследника Петра, преклонявшегося перед Фридрихом, он поспешил увести войска.

С запада к Пруссии приближалась объединенная армия французов и германского императора. К счастью для пруссаков, ею руководил бездарный полководец, любимец маркизы де Помпадур, герцог де Субиз.

5 ноября 1757 г. прусская армия из 64 тыс. человек наголову разбила неповоротливого врага. Французская армия была ослаблена огромным количеством посторонних людей, находившихся в обозе. После победы Фридрих шутил, что в плен к нему попало мало солдат, но огромное количество лакеев, поваров, парикмахеров, любовниц, артистов.

Однако силы пруссаков были значительно слабее, чем у противников. Ведь Пруссии противостояли самые сильные государства Европы. Только талант военачальника позволял Фридриху одерживать победы в сражениях. Но было много и поражений. Король даже подумывал о самоубийстве и возил с собой сильнодействующий яд, но о капитуляции и не помышлял.

Война измотала Фридриха и обессилила Пруссию. Все труднее становилось пополнять, кормить и одевать армию. Король сильно постарел и осунулся – сказывалось огромное нервное и физическое напряжение. И все же ему поразительно везло: ни пули, ни ядра не брали Фридриха. Часто его спасала случайность: вовремя вздыбившаяся лошадь или невзначай сделанное движение. Однажды во время боя король увидел, как вражеский солдат целится в него. В ярости он погрозил тому тростью, и солдат опустил ружье. В другой раз, прорвавшись в город, где находился австрийский штаб, Фридрих, совершенно не думая о том, что его легко взять в плен, вошел в здание штаба и предстал перед австрийскими генералами со словами: «Добрый вечер, господа». Те немедленно сдались.

Тем не менее, если бы не все то же пресловутое везение, Фридрих, скорее всего, проиграл бы войну и лишился бы трона. Однако после смерти Елизаветы Петровны (5 января 1762 г.) новый российский император Петр III порвал с союзниками и даже стал помогать Фридриху. В этой ситуации Мария Терезия предпочла подписать 16 февраля 1762 г. мирный договор. Фридрих ничего не потерял, но ничего и не приобрел. Он был безмерно доволен уже тем, что Силезия осталась за Пруссией.

Теперь нужно было устранять колоссальный ущерб, причиненный войной. Население страны уменьшилось на 1/10. В некоторых районах на полях работали только женщины и дети. Фридрих отпустил из армии всех крестьян. Силезия и Померания, более других пострадавшие от войны, были освобождены от податей. Государство поддерживало финансами восстановительные работы. Но маневры и учения продолжались. Фридрих никак не хотел лишаться любимой игрушки. Впрочем, можно понять и его страх перед соседями. Недаром в эти годы король стремился обрести сильных союзников. Он заключил оборонительный союз с Россией. И опять судьба оказалась к нему благосклонной. В 1772 г. при разделе Польши по его плану, при участии России и Австрии, значительный кусок ее территории отошел к Пруссии, на этот раз мирным путем.

Раздел Польши уже давно был навязчивой идеей Фридриха. Недаром в одной из замковых галерей его дворца в течение нескольких десятилетий географический атлас был открыт на карте Польши.

7 сентября 1772 г. посланники России и Пруссии сообщили польским властям о разделе государства. Польский сейм признал раздел. Король и его ближайшее окружение тоже не стали протестовать, и политический разбой в полном соответствии с планом прусского короля завершился триумфальным успехом.

В бытовом отношении Фридрих отличался большой непритязательностью. Почти всю жизнь во время сна довольствовался скромным топчаном, а укрывался только шляпой.

Последние годы жизни Фридрих провел один в построенном им знаменитом дворце Сан-Суси в окружении четвероногих любимцев. Среди привязанностей короля одно из первых мест занимали собаки. Широко известно кладбище собак, принадлежавших Фридриху, возле дворца Сан-Суси.

Постепенно силы начали оставлять короля. Он страдал бессонницей, геморроем и астмой. Подагра одолевала его уже давно. Старость брала свое. Умер Фридрих спокойно в своей постели в ночь с 16 на 17 августа 1786 г., прошептав: «О, как легко! Я взошел на высокую гору… хочу успокоиться».

Король умер бездетным. С женой он виделся лишь иногда за обедом, предварительно испрашивая разрешения на посещение. Трудно сказать, кто именно был инициатором такого порядка. Во всяком случае, у Мадам были все основания видеть супруга как можно реже. Рассказывают, что однажды, после долгой разлуки встретившись с королевой, Фридрих заявил свите: «Это моя старая корова. Впрочем, вы с ней уже знакомы».

Трон занял племянник покойного короля Фридрих Вильгельм, который не пожелал исполнить последнюю волю дяди: похоронил его не в Сан-Суси, как было завещано, а в церкви в Потсдаме.

Несмотря на признанную гениальность Фридриха Великого, лучшей эпитафией этому человеку могло бы служить высказывание о нем Бисмарка: «Он украл Силезию, и все же был признан великим человеком».

Наполеон Бонапарт

(Род. в 1769 г. – ум. в 1821 г.)

Выдающийся полководец, император Франции, расширивший территорию империи победоносными войнами.

Один из самых блистательных полководцев рубежа XVIII–XIX вв., Наполеон Бонапарт стремительно взошел на политический Олимп, пройдя путь от генерала-республиканца до императора Франции, узурпировав и сосредоточив в своих руках необъятную власть. Два десятилетия этот человек решал судьбы как самой Франции, так и народов Европы.

«Эта мужественная душа, – писал о нем Стендаль, – обитала в невзрачном, худом, почти тщедушном теле. Энергия этого человека, стойкость, с какою он при таком хилом сложении переносил все тяготы, казались его солдатам чем-то выходящим за рамки пределов возможного. Здесь кроется одна из причин неописуемого воодушевления, которое он возбуждал в войсках».

Но более интересную характеристику, дающую возможность понять, кто такой Наполеон и что такое «бонапартизм», сам того не подозревая, он дал себе в мемуарах, написанных на острове Св. Елены: «Я не совершил ни одного преступления во всей моей политической жизни; я мог бы это утверждать перед лицом смерти; если бы я был способен на преступление, меня бы не было здесь. Да и на что мне оно? Я слишком для него фаталист и слишком презираю людей».

Начало жизненного пути Наполеона не содержит и намека на ту уникальную роль, которую ему предстояло сыграть в истории. Родился он 15 августа 1769 года в г. Аяччо на острове Корсика в семье бедных дворян Буонапарте – адвоката Карло и Марии Летиции. (Наполеон в 1796 г. изменил произношение фамилии на Бонапарт.) Кроме него, в семье было еще шестеро детей: трое сыновей и три дочери. К моменту рождения Наполеона Корсика стала принадлежать Франции, и на самом острове разворачивалось мощное освободительное движение под руководством генерала Паоли, адъютантом которого и был отец мальчика. Но после разгрома патриотов Карло явился к французам и заявил о капитуляции повстанцев. Это дало возможность его детям учиться в учебных заведениях для дворян за казенный счет. Наполеон попал в военное училище в Бриенне, где и провел пять лет. Он резко отличался от сверстников замкнутостью и нелюдимостью. Его не любили, смеялись над его маленьким ростом, акцентом, буйным нравом. И Наполеону приходилось утверждать свое положение кулаками – в драках ему равных не было. Любимыми его предметами были математика, география и история. Забегая вперед, стоит процитировать Стендаля: «К несчастью, как для него, так и для Франции, его общее образование осталось весьма неполным. За исключением математики, артиллерийского дела, военного искусства и Плутарха, Наполеон ничего не знал. Ему была неизвестна большая часть великих истин, открытых за последние сто лет.

Его превосходство всецело основывалось на способности невероятно быстро находить новые мысли, судить о них с безукоризненной проницательностью и осуществлять их силой воли, с которою ничто не могло сравниться».

После Бриенны в 1784 г. юноша поступил в Парижскую военную школу по специальности «артиллерия». Но проучиться здесь удалось лишь год, так как из-за смерти отца Наполеон вынужден был вернуться домой помогать семье. На Корсике он оказался вовлеченным в народно-освободительное движение, усилившееся с 1789 г. с началом революции во Франции. Через два года уже в звании до старшего лейтенанта Наполеон оказался на службе в артиллерийском полку в Гренобле. Здесь он стал активным участником клуба якобинцев, затем вновь уехал на Корсику, где в апреле 1792 г. добился избрания на должность подполковника полка «Волонтеры». Но в следующем году из-за конфликта с лидером сепаратистов Паоли он вынужден был вместе с семьей бежать с Корсики. Мать с младшими детьми поселилась в Марселе, а Наполеон вскоре уехал в Ниццу, получив назначение командиром батареи.

Восхождение Наполеона к военной славе началось в 1793 г., когда он умелым командованием действиями батарей поспособствовал взятию Тулона, захваченного мятежниками-роялистами и англичанами. После этого он стал бригадным генералом, начальником артиллерии Альпийской армии. Генералу Бонапарту было тогда всего 24 года. Однако после контрреволюционного переворота 9 термидора 1794 г. и свержения Робеспьера Наполеон за связи с якобинцами угодил в тюрьму, где пробыл чуть больше месяца. Его выручил Баррас, один из членов нового правительства Франции – Директории, взяв опального генерала к себе в помощники. Когда же 5 октября 1795 г. Наполеон силой артиллерии решительно подавил мятеж роялистов в Париже и тем самым спас Конвент, его назначили начальником парижского гарнизона, командующим внутренними войсками столицы.

Молодой офицер не только отличался в сражениях, но и был частым гостем светских салонов. Его отношение к женщинам было довольно своеобразным. Он считал любовь занятием людей праздных и не способных на великие дела. «Он ненавидит не сильнее, чем любит, – характеризовала его мадам де Сталь, – для него существует только он сам, все остальные – статисты». Она была права. Сам Наполеон говорил: «Природой женщинам предназначено быть нашими рабынями… Женщины – наша собственность…» Еще в Марселе у него был недолгий роман с Дезире Клари, дочерью местного коммерсанта. Они даже некоторое время переписывались, но затем молодой человек прервал отношения, решив жениться на Жозефине Богарне. А Дезире, выйдя замуж за графа Бернадота, стала впоследствии королевой Швеции.

С Жозефиной Наполеон познакомился в салоне мадам Тальен. Настоящее ее имя было Роза-Жозефа. Но Бонапарту больше нравилась вторая часть имени, и он, не долго думая, переименовал возлюбленную. Прекрасная креолка с острова Мартиника буквально обворожила молодого генерала. Его не смущало, что ему 26 лет, а ей – 33; что она вдова аристократа, генерала Богарне, казненного якобинцами; что она – мать двоих детей. Впоследствии, несмотря на множество любовниц, он признавался: «Я никогда не был влюблен, разве только в Жозефину». Но сама Жозефина вряд ли любила его – маленького худого корсиканца с пергаментным лицом и длинными прямыми волосами. Ею двигал чистый расчет: статус в обществе и безбедное существование для нее и ее детей. 9 марта 1796 г. состоялось гражданское бракосочетание Наполеона и Жозефины. Новобрачный преподнес жене кольцо с сапфиром, внутри которого было выгравировано: «Женщине моей судьбы!». Но Наполеон почти все время в бою, а она, живя в Париже, не отличается верностью супругу. И любовь блекнет. Через 3 года покоритель Италии и Египта, веря в свое предназначение, скажет: «У меня только одна страсть, только одна любовница – это Франция. С ней я сплю. Она мне никогда не изменяла, свою кровь и богатство она отдает мне». Тогда же крепнет мысль о разводе, тем более что Жозефина не может родить ему, ставшему в 1804 г. императором, наследника. И в интересах династии Наполеон сделал выбор. В 1809 г. состоялся развод. «Одному Богу известно, как трудно мне это сделать, – говорил он. – Но нет такой жертвы, которую бы я не принес ради Франции». Тем не менее Наполеон проявлял заботу о детях Жозефины, а также о двоих своих внебрачных сыновьях: от артистки Элеоноры

Денюэль де ла Плень и польки Марии Валевской, сын которой при Наполеоне III стал министром иностранных дел. После развода Наполеон обратил внимание на сестру русского царя Александра I, но встретил здесь отказ. Тогда он попросил руки Марии Луизы Австрийской и получил согласие. В 1810 г. состоялась свадьба, на которой сам жених не присутствовал. Его заменил маршал Бертье. В следующем году появился наследник. Сам император вел себя свободно в отношениях с женщинами, но требовал пуританского поведения от своих сограждан. Свободное сожительство, столь распространенное в эпоху революции, было запрещено. Наполеон даже сам устраивал браки своих генералов и придворных – иногда в 24 часа.

Но вернемся к началу восхождения Бонапарта к вершине славы. 1796–1797 гг.: разгром австрийских войск в Италии, создание цизальпинской республики, разграбление итальянских художественных ценностей и наконец – мирный договор с Австрией. Причем этот договор подписал сам Наполеон. 1798–1799 гг.: египетская экспедиция – и новые победы. Но в это время начался кризис власти во Франции. Возникла угроза вторжения на ее территорию войск антифранцузской коалиции, и Наполеон, оставив армию в Египте, возвращается. Франция встретила его как триумфатора. 18 брюмера (9 ноября) 1799 г. молодой популярный генерал, опираясь на верные войска, совершил государственный переворот. Директория пала, представительные органы были разогнаны. По новой конституции (1800 г.) законодательная власть делилась между Государственным Советом, Трибунатом, Законодательным корпусом и Сенатом. Исполнительная же власть, напротив, сосредотачивалась в руках нового правительства – консульства, а фактически – в руках Первого консула – Бонапарта. Через два года Наполеон провел через Сенат декрет, по которому он стал пожизненным консулом, а еще через два года сам себя провозгласил императором. Опорой его власти стал клан, состоявший из родственников и ближайших друзей, которые сначала заняли высшие государственные посты в самой Франции, а затем и изрядную часть европейских тронов: братья, шурин, приемный сын Евгений Богарне, дочь Жозефины Гортензия.

Все действия Бонапарта во внутренней политике были направлены на укрепление личной власти, особенно после покушения на него монархистов в декабре 1800 г. В результате взрыва рядом с каретой Первого консула погибло 20 человек, сам же Наполеон уцелел. Заговорщики вскоре были пойманы и казнены. В это же время Наполеон провел административную реформу, учредив должности подотчетных правительству префектов департаментов, в города же назначались мэры. Новый гражданский кодекс, известный как Кодекс Наполеона, был призван обеспечить гражданские права, права собственности на землю крестьян и тех, кто ранее приобрел конфискованные земли эмигрантов и церкви. Был создан государственный Французский банк для хранения золотого запаса и эмиссии бумажных денег, централизована система сборов налогов. По конкордату с папой Пием VII католицизм объявлялся государственной религией. Была создана система средних школ и высших учебных заведений. Многие из нововведений Наполеона действуют по сей день. Одновременно, понимая важность воздействия на общественное мнение, Наполеон закрыл 160 из 173 парижских газет, а остальные поставил под контроль правительства. Были созданы мощная полиция и тайная разведывательная служба.

Экономическая политика императора была нацелена на обеспечение первенства французской буржуазии на европейском рынке. Для этого же вводилась континентальная блокада Англии, к которой обязаны были присоединиться все зависимые от Наполеона государства. Он продолжил перекраивать политическую карту Европы. 1805 г. – разгром Австрии, 1806 г. – создание из 20 германских земель Рейнского союза, 1807 г. – разгром Пруссии. После этого Наполеон стал хозяином почти всей Европы. Во всех делах его проявлялись удивительная энергия и сила творчества, колоссальная работоспособность. Довольствуясь двумя-тремя часами сна в сутки, он один делал то, что едва ли было под силу сотне людей. Император вникал во все, включая театральные мелочи.

Политика Наполеона в первые годы правления пользовалась поддержкой населения. Оживление в экономике вызвало рост зарплаты. Наполеон выглядел спасителем отечества, его победы вызывали национальный подъем и чувство гордости. Но постепенно наступила усталость от войн, постоянные наборы в армию стали вызывать недовольство. Подчинить всю Европу интересам французской буржуазии не удалось. Во внешней политике все большую роль играло стремление императора распространить свою власть, обеспечить интересы династии.

1812–1814 гг. – это годы заката наполеоновской империи: поражение в России, затем на полях сражений в Западной Европе, первое отречение от престола и первая ссылка – на остров Эльба в Средиземном море. Затем – триумфальное возвращение, восстановление на сто дней империи и в июне 1815 г. окончательное поражение у бельгийской деревни Ватерлоо. Император стал пленником англичан и был сослан на остров Св. Елены в Атлантическом океане. Там он провел последние шесть лет жизни. В 1821 г. Наполеон умер – то ли от тяжелой болезни, то ли от отравления мышьяком. Через 16 лет его прах перевезли в Париж, но торжественное перезахоронение состоялось только в 1861 г. в соборе парижского Дома Инвалидов. Прах Наполеона покоится в гробнице из красного гранита, подаренного императором Николаем I, и в шести саркофагах.

Этот человек в неизменном сером сюртуке и треуголке занял прочное место в истории, дав свое имя целой эпохе.

Томас Джефферсон

(Род. в 1743 г. – ум. в 1826 г.)

Выдающийся американский политик, ученый, просветитель.3-й президент США (1801–1809 гг.), государственный секретарь (1790–1793 гг.), вице-президент (1797–1801 гг.). Главный автор проекта Декларации независимости США.

В историю политической деятельности Томас Джефферсон вошел как автор Декларации независимости, что ставит его в один ряд с величайшими идеологами Просвещения. Он также находился у истоков образования Соединенных Штатов Америки и являлся идеологом американской революции.

Томас Джефферсон появился на свет в одном из самых глухих уголков Виргинии, в графстве Албемарл. Его отец, Питер Джефферсон, происходил из семьи английских колонистов, давно обосновавшихся в Америке. Он возглавлял местное ополчение, избирался судьей графства, членом Законодательного собрания Виргинии. Был он человеком образованным, собрал небольшую, но хорошую библиотеку. В 1739 г. женился на дальней родственнице Джейн Айшем Рэндольф. 13 апреля 1743 г. в усадьбе Шедвел у них родился сын Томас.

Ранние годы мальчик провел на плантации Така-хоэ, а в девятилетнем возрасте поступил в начальную школу, принадлежавшую пастору Уильяму Дугласу, где получил поверхностное знакомство с латынью, греческим и французским языками. Через пять лет Томаса перевели в школу Джеймса Моури. Здесь он приобрел систематические знания в английской литературе, по знакомился с основами географии, истории, математики, в совершенстве изучил греческий и французский, начал овладевать итальянским языком. Видя стремление своего подопечного к знаниям, учитель открыл ему доступ в свою богатую библиотеку.

Следующим учебным заведением будущего политика стал колледж Уильяма и Мэри, один из лучших в американских колониях Англии. Он находился в Вильямсбурге, административном центре Виргинии. Здесь помимо богословских дисциплин изучали физику, математику, философию, историю, географию, литературу, юриспруденцию. В эти годы Джефферсон увлекся произведениями Вольтера, Монтескье, Руссо и Бэкона. Но любимой книгой Томаса стал «Опыт о человеческом разуме» Локка. Позже этот труд стал основой для его деятельности в качестве идеолога американской революции.

Овладение курсом колледжа требовало немалых усилий. Занятия продолжались пятнадцать часов в сутки. И все же юноша находил время для прогулок и физических упражнений. В эти годы он приобрел полезную привычку: каждое утро окунал ноги в холодную воду, чтобы предупредить простуду. Всю жизнь Томас был уверен, что именно это позволило ему практически не болеть.

Богословская карьера не привлекала юношу. Особого интереса не вызывали также военная служба и торговля. Томас решил стать юристом. Получив образование, Джефферсон добился зачисления в коллегию адвокатов и поступил на работу в юридическую контору своего бывшего преподавателя Уайта, а через пять лет после приобретения необходимых навыков занялся собственной практикой. Скоро Джефферсон стал одним из ведущих адвокатов Виргинии. В числе его клиентов появились богатейшие семьи. Но, став преуспевающим защитником, он никогда не отказывал в юридической помощи бедным. Все это способствовало популярности Джефферсона. Поэтому в мае 1769 г. молодого адвоката выбрали членом Законодательного собрания Виргинии. По своим взглядам вновь избранный парламентарий был впереди многих своих более опытных коллег. Он считал, что англичане вообще не должны вмешиваться в дела колоний, первым стал выступать за облегчение участи негров-рабов, против религиозной нетерпимости. Будущий автор Декларации независимости выступал с острой критикой генерального суда Виргинии. Это была самая ранняя попытка привить на американской почве идеи европейских просветителей о разделении законодательной, исполнительной и судебной властей.

В эти годы Томас встретился с юной вдовой Мартой Уэйлс Скелтон и влюбился в нее. Она ответила взаимностью. 1 января 1772 г. состоялась свадьба. Вдова была богата, и молодая семья ни в чем не нуждалась. Они счастливо прожили десять лет. Их жизнь омрачалась только болезненностью Марты и смертью детей. Из шестерых в живых остались только двое. Остальные угасли в раннем возрасте. К великому горю Джефферсона, Марта умерла в 1782 г., оставив ему в утешение двух обожавших его дочерей – Мэри и Марту.

Открывшийся 5 сентября 1774 г. Конгресс принял решение о бойкоте английских товаров. В колониях стали готовиться к репрессиям. Председателем Комитета безопасности в Албемарле избрали Джефферсона. Комитет объявил о призыве добровольцев и приступил к формированию ополчения. Те, кому не хватало оружия, должны были взять в руки томагавки. Кроме того, Томас вошел в состав «Комитета пятнадцати», избранного палатой для разработки плана создания вооруженных сил в Виргинии.

Чуть позже Джефферсона включили в состав делегации на Второй континентальный конгресс. На этом историческом форуме одним из основных стоял вопрос о выработке документа, получившего впоследствии название Декларации независимости. В состав комиссии по ее составлению вошли Бенджамин Франклин, Джон Адамс, умеренные представители Пенсильвании и Нью-Йорка Дикинсон и Ливингстон и Томас Джефферсон. Томасу поручили самостоятельно составить текст. Всего за 17 дней ему удалось выполнить эту сложнейшую, не имеющую аналогов работу. 4 июля 1776 г. исторический документ был принят с минимальными изменениями. По своей сути Декларация явилась политическим кредо ее автора. Впервые в человеческой истории было провозглашено, что народ является единственным вершителем своей судьбы, что власть правительства основана лишь на «согласии управляемых», и, если народ решит, что власть угрожает их «безопасности и счастью», его «право на революцию не подлежит никакому сомнению».

Как только текст Декларации появился в прессе, на улицы Филадельфии высыпали люди. Перед зданием, где заседал Конгресс, собрались тысячи ликующих американцев. В городе звонили колокола. Народ праздновал рождение своего независимого государства. С тех пор в США 4 июля стало главным национальным праздником, в появлении которого решающую роль сыграл Томас Джефферсон.

1 июня 1779 г. автор Декларации независимости был избран губернатором Виргинии и пробыл на этом посту до 1782 г. Его отказу баллотироваться в третий раз способствовали смерть жены и пошатнувшиеся хозяйственные дела. Политику больше импонировали мирные труды над «Заметками о Виргинии», которые он писал по просьбе секретаря французского посольства в Филадельфии. Книга стала одним из лучших трудов о Виргинии и до сих пор читается с неослабевающим вниманием.

Но долго наслаждаться литературными трудами Джефферсону не пришлось. В конце 1782 г. Конгресс решил направить его послом во Францию. 8 июня 1782 г. Джефферсон отбыл к берегам французского королевства. 30 августа в селении Пасси он встретился с Франклином и прибывшим из Гааги Адамсом. Им надлежало выработать дипломатические основы сотрудничества с европейскими странами, условия заключения договоров с Англией, Гамбургом, Саксонией, Пруссией, Данией, Россией, Австрией, Венецией, Римом, Неаполем, Тосканой, Сардинией, Генуей, Испанией, Португалией, Оттоманской империей, Алжиром, Тунисом и Марокко. Кроме того, предстояло обновить договоры с Францией, Голландией и Швецией. Главной задачей стало налаживание торгового сотрудничества.

Закончив эту важную и сложную работу, Франклин наконец-то мог подать в отставку. 10 марта 1785 г. Джефферсон вместо него был назначен послом и занимал этот пост до 1789 г.

Дела у преемника пошли довольно вяло. Впрочем, в том не его вина. В задачи Франклина входило: сохранить союз с Францией в противовес Англии и способствовать развитию американской торговли с ведущими европейскими странами. Европейские государства, занятые своими проблемами, мало интересовались новым торговым партнером. На первых порах договор удалось подписать только со слабенькой Пруссией. Джефферсон утешал себя тем, что в случае войны американский флот сможет найти приют в прусских гаванях. Но вскоре эта страна отвергла договор. Было отчего прийти в уныние. Однако в 1789 г. американский конгресс одобрил посольскую деятельность Джефферсона и продлил его полномочия еще на три года. Но срок этот отбыть ему не довелось. Президент Вашингтон решил назначить его государственным секретарем.

В обязанности Джефферсона входило руководство внешнеполитической службой, проведение цензов, гарантирование патентов, наблюдение за работой федеральных служб, контроль над употреблением государственной печати, публикация законов, рассмотрение трений между штатами, определение границ между штатами и другое.

С первых же дней у Джефферсона стали складываться непростые отношения с главой департамента финансов и лидером федералистов А. Гамильтоном. Тот стремился превратить США в строго централизованную индустриальную державу. Сторонника «фермерской республики» и демократа Джефферсона это не устраивало.

Госсекретарь видел опасность как в крайней централизации, грозящей республике монархической формой правления, так и в чрезмерной самостоятельности отдельных штатов.

Главный конфликт между ними разразился по поводу создания национального банка. В конце концов Гамильтон победил. Конгресс утвердил представленный им законопроект, а Вашингтон подписал Закон об установлении Банка Соединенных Штатов. В июле 1793 г. Джефферсон подал в отставку. Он понимал, что этот факт означает негативное отношение большинства в правительстве к его курсу. Вашингтон просил его задержаться, поэтому только в январе следующего года госсекретарь оставил свой пост и покинул Филадельфию.

Томас направился в Монтиселло, где ждала его красавица дочь Мэри. Марта уже успела выйти замуж, подарить ему внука и жила по соседству. Отныне все внимание бывшего государственного деятеля заняли семейные и хозяйственные хлопоты. Он решил перестроить свой дом и намеревался создать лучшее хозяйство в Соединенных Штатах. В течение нескольких лет Джефферсон занимается проблемами улучшения своих полей и ферм. Но тут на его пути встало извечное проклятье Юга – рабство.

Ненавидевший рабство Джефферсон был очень мягким хозяином. Он боролся с телесными наказаниями, стимулировал труд рабов увеличением заработка. Но все это мешало ему в полной мере воспользоваться результатами рабского труда, который эффективен только при нещадной эксплуатации. Пытался хозяин Монтиселло заниматься и развитием ремесел. Он планировал производство поташа, потом создание гвоздильни и даже делал ключи, замки, цепи, строил мельницу.

Занятый всеми этими делами, Джефферсон, казалось, совсем отошел от политики. Но шло время, и жизнь сельского помещика постепенно стала надоедать. Томас чувствовал, что «домашнее заточение» негативно отражается на его разуме.

Еще в 1792 г. вместе с противником политики Гамильтона Медисоном он организовал первую оппозиционную партию в истории Америки. Чтобы предостеречь от возврата монархии, ее стали называть республиканской. Во второй половине 90-х гг. партия стала набирать силу. Республиканцы понимали, что только авторитет Вашингтона поддерживает федералистов и стоит тому уйти с поста президента, как республиканцы смогут рассчитывать на победу на выборах. Они стали искать лидера, который пользовался бы не меньшим, чем у Вашингтона, авторитетом, и нашли его в Джефферсоне. Автор Декларации независимости дал согласие баллотироваться на президентских выборах 1796 г.

Пожалуй, единственный в истории Соединенных Штатов кандидат в президенты не стал проявлять никакой активности. Он спокойно жил в Монтиселло, предоставив республиканцам заниматься предвыборной кампанией. И все же для победы над Джоном Адамсом ему не хватило всего четырех голосов. Второе место давало право на пост вице-президента.

В 1800 г. Джефферсон вновь выдвинул свою кандидатуру на президентских выборах. На этот раз избирательную кампанию развернули с большим размахом. Была издана биография лидера республиканцев, а единомышленники вице-президента даже написали песню: «Джефферсон и свобода». 12 декабря 1800 г. в Монтиселло прискакал гонец с запиской о победе.

С первых же дней новый президент нарушил введенные Вашингтоном традиции, по которым престиж президента поддерживался дистанцией между руководителем страны и народом, а также внешней пышностью церемониалов и быта. На церемонию введения в должность Джефферсон пришел пешком, в скромной одежде и без парика. Из обихода ушли вычурные обращения и остался только «мистер». Президент отказался от четверки лошадей с эскортом в ливреях. Он предпочитал выезжать верхом, но, правда, с охраной. Послания к Конгрессу перестали зачитываться им лично и просто направлялись по почте (эта традиция сохранялась вплоть до 1913 г.). Частые застолья в его доме славились непринужденностью обстановки и интересными беседами. Даже свой день рождения президент хранил в тайне, чтобы избежать каких-либо церемоний, например бала по этому поводу, который давался при предыдущих правителях.

К числу достижений третьего президента следует отнести обеспечение выплаты национального долга, образовавшегося еще во время революции и предыдущего правления. Причем добиться этого удалось на фоне резкого уменьшения налогов путем строжайшей экономии федеральных расходов. В 1803 г. Джефферсону удалось почти вдвое увеличить территорию Соединенных Штатов за счет покупки всего за 125 тыс. долларов Луизианы.

Успехи внешней и внутренней политики позволили автору Декларации независимости выдвинуть свою кандидатуру на выборах 1804 г. и победить. В инаугу-рационном обращении он обещал американцам дальнейшее уменьшение налогов. Но на третий срок свою кандидатуру президент выдвигать не стал, считая это неделикатным по отношению к памяти Вашингтона. Новым президентом стал республиканец Медисон, то есть партия президента не утратила своего влияния.

Главное дело жизни Джефферсона закончилось. Он спокойно зажил в Монтиселло и почти не интересовался политикой. Соратники по партии звали его вернуться, в 1812 г. предлагали вновь баллотироваться на президентских выборах. Он неизменно отказывался. Семья (у президента было одиннадцать внуков), хозяйство, обширная корреспонденция, чтение, научные изыскания – вот главные занятия последнего из «отцов-основателей» Соединенных Штатов в этот период.

В доме постоянно бывало множество посетителей. Хозяин Монтиселло имел наготове пятьдесят кроватей на случай, если гостей бывало очень много. С равным вниманием Джефферсон принимал у себя и Лафайета, и соседа-фермера, и партийного лидера. Посетителям показывалась галерея, где висела коллекция картин Рафаэля, Рубенса, Пуссена, других мастеров кисти. Постоянное общение не мешало научным занятиям. Джефферсон был известен своими работами по сравнительному анализу классификаций органического мира Линнея, Кювье и Блюменбаха, описанием и характеристикой американских и сибирских ископаемых, трудами по математике, стандартам мер и весов, языкознанию. Большую известность приобрели его критические заметки к философии Юма и Блекстона, разбор философии эпикурейцев. Не меньшим интересом пользовались коллекции американских редкостей, в том числе останки доисторических животных. В течение многих лет, вплоть до 1814 г., Джефферсон состоял президентом Американского философского общества (академии наук). Единственный среди американцев, его современников, был избран во Французский институт (академию наук). Среди иностранцев таких членов насчитывалось всего восемь человек.

И все же его деятельная натура требовала выхода на общественном поприще. Теперь появилось время для возобновления работы по созданию системы общественного просвещения. Главным итогом этой колоссальной работы стал созданный в 1819 г. Виргинский университет. Джефферсон добился принятия закона о его основании, занимался архитектурным планированием, созданием системы обучения, изыскивал средства для строительства. В результате Виргиния, да и вся Америка получила лучший по тем временам университет.

Весной 1826 г. Джефферсон стал испытывать сильное недомогание. Он говорил: «Я, как старые часы, у которых стерлась шестерня там и колесо здесь, еще немного – и они не смогут идти». Чувствуя при ближение смерти, экс-президент написал завещание. А 4 июля 1826 г., в пятидесятый День независимости США, автора Декларации независимости не стало. В маленьком ящике рабочего стола была найдена записка с образцом надгробной надписи. Она показывает, что именно считал Джефферсон главным итогом своей долгой и насыщенной жизни. Вот ее текст: «Здесь похоронен Томас Джефферсон, автор Декларации американской независимости, виргинского статута о религиозной свободе и основатель Виргинского университета».

Но Джефферсон многое дал не только своей стране. Проходят годы, а его формула о правах человека на «жизнь, свободу, стремление к счастью» не теряет значения для всего человечества.

Джордж Вашингтон

(Род. в 1732 г. – ум. в 1799 г.)

Первый президент США. Главнокомандующий армией колонистов в борьбе за независимость в Северной Америке в 1775–1783 гг. Председатель Конвента (1787 г.) по выработке Конституции США.

Джордж Вашингтон стоял у истоков национальной истории Соединенных Штатов Америки и был одной из самых выдающихся личностей среди политиков той бурной эпохи. Первый президент США принадлежал к четвертому поколению переселенцев из Англии, т. е., по американским понятиям, являлся аристократом. Его предки во время английской революции за приверженность королю подверглись преследованиям и эмигрировали в Америку. Отец будущего президента был дважды женат. Дети от первого брака – Лоуренс и Августин – воспитывались вспыльчивой и энергичной мачехой, в девичестве Мэри Болл. Джордж – старший среди шестерых детей.

Официальной датой рождения Джорджа Вашингтона считается 22 февраля 1732 г. Раннее детство Джорджа прошло на плантациях Хантинг-Крик и Ферри Фарм близ Фридриксбурга.

Образование Джордж получил весьма скромное. На первых порах его обучал домашний учитель. Кроме того, мальчик посещал начальную школу во Фридриксбурге. Возможно, он так и остался бы человеком, едва умевшим читать, писать и считать. Но рядом был отец, человек по тем временам очень образованный. Многим Джордж был обязан и матери, которая старалась привить детям строгие нравственные правила. Однако полученных знаний было недостаточно. До конца жизни Вашингтон был не в ладах с орфографией, не знал иностранных языков. Все это, безусловно, наложило отпечаток на его характер, сделав замкнутым и немногословным.

12 апреля 1743 г. умер отец Вашингтона. Одиннадцатилетний мальчик остался с матерью, отношения с которой ухудшались год от года.

Неподалеку от имения брата, куда переселился Джордж, находилась школа Вильямса, где можно было приобрести познания в области сельского хозяйства. Этому учебному заведению Джордж обязан хорошими знаниями математики, геометрии и межевания. В свободное время он с увлечением занимался физическими упражнениями, верховой ездой и всегда слыл отличным наездником. Кроме того, составил себе свод правил в обществе, взятых из разных источников.

Зимой 1748/1749 гг. Джордж прошел курс теории в колледже Уильяма и Мэри в Вильямсбурге и получил свидетельство землемера, а вскоре занял штатную должность в графстве Калпепер.

В эти годы Джордж встретил свою первую и единственную, на всю жизнь, любовь. Его друг Джордж Ферфакс женился и привез в Бельвуар молоденькую Салли Кэри – дочь небогатого, но очень образованного плантатора. Судя по единственному сохранившемуся портрету, юная женщина красотой не отличалась. Очевидно Джорджа пленила ее интеллигентность и изящество. Салли была на два года старше своего немногословного обожателя. Но чем-то он тоже привлек ее внимание. О будущем мечтать не приходилось. Разве мог Джордж предать своего друга? Разве могла Салли нарушить данное ею слово? Так ничем не закончилась эта любовь, длившаяся всю жизнь. Но даже перед собственной свадьбой Вашингтон заверил миссис Ферфакс в том, что по-прежнему любит только ее одну. Она умерла в большой бедности бездетной вдовой в Англии. В то время Вашингтона уже давно не было в живых.

В июле 1752 г. умер от туберкулеза горячо любимый им брат Лоуренс, и Джордж стал главным наследником Маунт-Вернона, которому давно принадлежало его сердце. Теперь двадцатилетний Вашингтон мог считаться очень богатым помещиком. Должность землемера давала еще 0 фунтов стерлингов в год. Он стал солиднее. По обычаю многих сограждан его круга вступил в масонскую ложу.

Но вот спокойная жизнь закончилась. Между английскими и французскими колониями издавна су ществовал антагонизм, в начале 50-х годов перешедший в открытую войну из-за территорий.

В этой войне Вашингтон принял активное участие. В 1754 г. его назначили Главнокомандующим ополчением Виргинии. На этом посту он проявил себя талантливым организатором и храбрым командиром, приобрел опыт ведения военных операций. На него обратили внимание в провинциальном Законодательном собрании и 14 августа 1755 г. назначили командиром полка для отражения возможного вторжения французов в Виргинию. Жестокими методами Вашингтон укрепил в полку дисциплину.

Упрочив положение, он выдвинул свою кандидатуру в Законодательное собрание Виргинии от округа Винчестер и выиграл избирательную кампанию.

Примерно в это время Вашингтон решил жениться. Выбор пал на молодую вдову Марту Кастис, обладавшую громадным, по тем временам, состоянием. Своих детей у Джорджа не было. Но сын и дочь Марты от первого брака – их звали Джеки и Патси – неизменно пользовались его горячей привязанностью.

Много времени плантатор уделял сельскому хозяйству и вел его, как сказали бы теперь, на научной основе. Из Англии выписывались специальные книги, производились опыты по посадке растений, использовались сельскохозяйственные машины.

Но, занятый хозяйственными делами, Вашингтон не оставлял и политическое поприще. В течение всех этих лет его регулярно избирали в Законодательное собрание сначала от округа Винчестер, а затем от округа Фэрфакс, в котором находился Маунт-Вернон. Во время выборов он не скупился, каждый раз расходуя от 40 до 75 фунтов стерлингов. Как правило, они шли на оплату массовой выпивки. После подсчета голосов давался грандиозный бал.

Политическая обстановка в стране постепенно накалялась. В мае 1769 г. состоялась очередная сессия. На первом же заседании была единогласно принята петиция королю Георгу III с просьбой «вмешаться в пользу попранных прав Америки». В ответ губернатор распустил парламент.

Лето 1774 г. ознаменовалось знаменитым «Бостонским чаепитием». Репрессии против бостонцев распространились и на другие провинции. Законодательное собрание Виргинии вновь было распущено. Однако депутаты особенно не огорчились. Они знали, что на выборах, которые вскоре должны были последовать, их все равно снова выберут. Все дружно направились в уже знакомую таверну и решили связаться с другими колониями по поводу проведения континентального конгресса.

Среди бывших депутатов Вашингтон был едва ли не самым активным. Он громко заявил: «Парламент имеет не больше прав запускать руку в мой карман, чем я в его», а потом вместе с Масоном провел в своем округе собрание, на котором приняли резолюцию о солидарности с Бостоном.

1 августа Вашингтон участвовал в заседании нового Законодательного собрания колонии и в числе семи делегатов был избран на Первый континентальный конгресс, который проходил в Филадельфии. Бурный восторг аудитории вызвало его заявление: «Я готов собрать тысячу человек, вооружить и одеть их за свой счет и во главе их идти на Бостон».

Понимая, что мирными средствами вряд ли можно будет обойтись, колонии готовились к обороне. В Виргинии срочно формировалось ополчение. В конце 1774 г. Вашингтону предложили командование семью из десяти созданных рот. Зная по своему опыту, чего стоят такие войска, Джордж рекомендовал сформировать роту стрелков, а в январе уже приступил к ее обучению.

Второй континентальный конгресс начал работу 10 мая 1775 г. Когда встал вопрос о том, кто должен возглавить ополчение колоний, была предложена кандидатура Вашингтона. Конечно, он, при его огромном честолюбии, страстно хотел этого. Нервы не выдержали. Джордж покинул зал и спрятался в библиотеке, пока шло обсуждение. Утром 15 июня было объявлено, что Вашингтон избран генералом для командования всеми континентальными силами, создаваемыми «для защиты Американской Свободы».

В тот период американская армия поражала воображение отсутствием дисциплины. Солдаты набирались на короткий срок и покидали армию, не успев приобрести достаточных навыков. Очень распространено было дезертирство. Генерал вновь начал с укрепления дисциплины. Он разжаловал нескольких офицеров за трусость и воровство, создал военный суд. По его решению провинившиеся наказывались 40 ударами плетью.

В начале 1776 г. генерал решил, что армия готова к военным действиям, и 17 марта без боя взял Бостон, а затем двинул войска на Нью-Йорк. Для обсуждения дальнейших планов военной кампании Вашингтону необходимо было прибыть на Конгресс. В конце мая 1776 г. он отправился в Филадельфию. В это время политическая обстановка претерпела серьезные изменения. Правительство Англии известило колонии о своей готовности к примирению. Многие депутаты были склонны пойти на мировую. Генерал же, как и большинство населения, выступал на стороне тех, кто стремился к полной независимости колоний от Англии. Здесь он возглавил комиссию по составлению Декларации независимости. 4 июля 1776 г. Конгресс в торжественной обстановке принял этот исторический документ. По приказу Вашингтона были проведены парады, дан орудийный залп, а текст Декларации зачитан перед войском.

12 июля 1776 г. часть английского флота вошла в Гудзон, чтобы отрезать колонии от Канады, а Нью-Йорк – от сообщения со страной. Генерал успел укрепить город, выстроив две крепости – форт Вашингтон и форт Ли. Но располагал он только 11 тыс. солдат, тогда как у противника было 30 тыс. Понимая, что в такой ситуации поражение неизбежно, генерал предпочел отступить.

Со временем тактика Вашингтона стала приносить победы. Неприятель был разбит на реке Дэлавер. Американцы взяли города Трентон, Принстон, Нью-Джерси. И все это время, несмотря на стремление Гоу навязать генеральное сражение, Вашингтон всячески избегал этого, понимая, что его неопытная армия не в состоянии противостоять регулярным войскам.

В конце декабря 1776 г. генерал на шесть месяцев получил диктаторские полномочия, но пользовался ими очень осторожно. Не в его характере было стремление к власти. Поэтому, когда определенный Конгрессом срок закончился, он не пытался протестовать. Второй раз диктатором Вашингтон стал в августе 1777 г. во время боев за Филадельфию. И снова – ни малейшей попытки сохранить за собой власть.

Зима 1777–1778 гг. была самой тяжелой для армии Вашингтона. Обстоятельства вынудили генерала стать на зимние квартиры среди холмов Вэлли-Фордж в тридцати километрах от Филадельфии. Здесь не было жилья, округ был опустошен войной. Собственными силами построили 1100 маленьких домиков с земляным полом. В такой же хижине, только с деревянным полом, зимовал и Вашингтон. Солдаты были голы и босы в буквальном смысле слова. Их разбитые ноги оставляли кровавые следы на снегу. Главнокомандующий назначил премию в десять долларов тому, кто изобретет замену башмакам. Именно здесь, в Вэлли-Фордж, появилось знаменитое слово «санкюлоты», то есть «бесштанники». Так французские офицеры называли солдат американской армии. Вашингтон жаловался на то, что в лагере почти нет мыла, и горько сетовал, что в нем нет особой надобности, так как «лишь у немногих есть больше одной рубашки, у многих только лохмотья, а иные вообще голы». Люди кутались в дырявые одеяла. Сквозь прорехи виднелось голое тело. Защитники свободы голодали.

Между тем положение английской армии в Филадельфии становилось все более тяжелым. Бездеятельность пагубно влияла на дисциплину. 19 октября 1781 г. англичане капитулировали под Йорктауном.

Это событие стало фактическим окончанием военных действий. Америка ликовала. Конгресс выразил Вашингтону благодарность. В его честь писались оды. Везде его встречали как спасителя отечества. В армии по приказу главнокомандующего был введен «значок за военные заслуги». Из пурпурной ткани и шелка на грудь солдатам нашивали сердце. Об этом первом в американской армии ордене вскоре забыли, возродив его лишь в 1933 г. под названием «Пурпурное сердце».

После войны в стране стали высказываться мнения о необходимости монархического правления. Деятельность Конгресса многих привела к мысли о том, что республика ненадежна. Были предложения сделать королем Вашингтона. Однако главнокомандующий считал, что идеальной формой правления может быть только олигархическая республика при условии укрепления центральной власти.

После подписания Парижского мирного договора, который подтвердил независимость Соединенных Штатов, Конгресс распустил континентальную армию. Вашингтон трогательно простился с офицерами и отправился в Маунт-Вернон.

Несколько лет он прожил в имении, занимаясь расстроенным за время войны хозяйством. Хотя супруги оставались бездетными, в их доме не смолкал детский смех. Генерал усыновил двух детей своего умершего пасынка – Нелли и Джорджа. Кроме того, он заботился о многочисленных племянниках и племянницах. Некоторые из них постоянно жили в его доме.

Но больше всего внимания требовали многочисленные визитеры, часто совершенно незнакомые. Они осаждали Маунт-Вернон. О Вашингтоне слагались легенды. Его называли «Отцом страны», «Основателем американской республики», сравнивали с Ганнибалом и Александром Македонским, причем не в пользу последних. Люди хотели видеть живого героя и приезжали даже из-за океана.

Вашингтону очень много писали. В письмах содержались восторженные панегирики и просьбы о помощи. Он взял за правило лично отвечать на каждое послание и тратил много времени на подготовку ответов, предварительно получив информацию о том или ином ветеране, служившем под его началом, чтобы удостовериться, что тот действительно имеет права на получение какой-либо помощи.

Но политика не хотела выпускать генерала из своих цепких рук.

В сентябре 1786 г. в Аннаполисе собрались представители пяти штатов для согласования текущих экономических проблем. Было решено в мае следующего года провести Конвент для изменения принятых в 1776 г. «Статей конфедерации». Первое место в числе делегатов от Виргинии занял Вашингтон.

14 мая 1787 г. Конвент начал свою работу, но только к 25 – му удалось собрать 55 представителей от семи штатов, среди которых были Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон. Им надлежало составить новую Конституцию США. На первом же заседании президентом Конвента был избран Вашингтон, который вполне оправдал ожидания присутствующих.

Он предложил во избежание кривотолков и волнений работу над основным законом страны производить втайне и жестко добивался этого, следя, чтобы даже случайно информация не просочилась за двери зала заседаний. Это было совсем не лишним, так как предстояла коренная перестройка правительства и усиление его функций. 17 сентября 1787 г. проект Конституции США был одобрен, затем его обнародовали. В соответствии с новым законом на начало февраля 1789 г. были назначены выборы президента страны.

Ни у кого в то время не возникало сомнений в том, что возглавить страну должен Вашингтон. Празднование 4 июля 1788 г. проходило под лозунгом «Вашингтона в президенты!», а на торжественном собрании в Дэлавере было провозглашено: «Пусть фермер Вашингтон, как второй цинциннат, бросит плуг и пойдет управлять великим народом!»

Бросать плуг не хотелось. Пятидесятисемилетний генерал устал от политических перипетий. Он стремился к покою и тихим семейным радостям. Но отказаться от участия в выборах не мог – слишком велико было давление. Надеялся, что его не выберут. Однако первые президентские выборы в Америке с редким единодушием подтвердили популярность героя войны за независимость среди американцев. Вице-президентом стал Д. Адамс. С первых же дней президентства Вашингтон стремился обдумывать каждый свой шаг. Это проявлялось даже в мелочах. Он никому не наносил визитов, а к себе приглашал только «официальных лиц и выдающихся людей», тщательно следил за манерой поведения и внешним обликом, никому не подавал руки. Даже Марта вынуждена была отказаться от привычных обращений к мужу. Теперь она называла его только генералом и ни как иначе. Президентский быт отличался завидной пышностью, но делалось это не потому, что президент дорвался до государственной кормушки. Просто он считал, что это повышает его авторитет в стране и за рубежом. Достаточно сказать, что ежегодно к тем 25 тыс. долларов, которые составляли его оклад, он прибавлял еще 5 тыс. из своего кармана на содержание резиденции, прислуги и официальные приемы.

Помимо организационных забот и светских удовольствий Вашингтон много внимания уделял строительству новой столицы, будущему Вашингтону, которая стала вторым в мире после Петербурга специально построенным административным центром государства.

На президентском посту Вашингтон пробыл два срока. Он много ездил по стране. Везде его встречали с восторгом и верноподданическими изысками.

Однако отношение к первому президенту далеко не всегда было восторженным. В марте 1793 г. Франция объявила войну Англии и Голландии. По условиям последнего франко-американского договора, США должны были оказать помощь союзнице при условии нападения на нее. В апреле Вашингтон вызвал к себе министров, чтобы обсудить ситуацию. Кабинет выступил против вступления в войну, так как договор касался только оборонительной ситуации, а в данном случае Франция выступила агрессором. Избрав политику нейтралитета, Вашингтон проявил дальновидность. Соединенные Штаты таким образом не были втянуты в долговременные европейские войны и оказались в большом выигрыше. Однако в печати поднялась буря возмущения. Президента стали называть «лжецом», «крокодилом», «гиеной», «предателем» и другими нелестными эпитетами. В газетах появились карикатуры. На одной из них коронованного президента тащили на гильотину. Намек был ясен – гильотинировать можно не только французского короля.

Даже 4 марта 1797 г., в день ухода Вашингтона с президентского поста, все газеты были полны статьями, приветствовавшими смену президента. «Отца американской нации» величали «тираном».

15 марта 1797 г. генерал навсегда уехал в Маунт-Вернон. Он вернулся к любимым занятиям. Но, увы! В полной мере насладиться прелестями частной жизни ему так и не удалось. 13 декабря 1799 г. он, как обычно, объезжал фермы. Стояла отвратительная погода. Шел снег с дождем. Вашингтон промок до костей и вечером почувствовал недомогание. На следующий день ему стало хуже, но врача не вызвали. Еще через день воспаление в горле усилилось до такой степени, что стало трудно дышать. Медицинские средства того времени не помогли. В ночь с 14 на 15 декабря первый президент Соединенных Штатов скончался. Его похоронили в семейном склепе в Маунт-Верноне. Перед смертью он успел привести в порядок свои дела. Новое завещание Вашингтона предусматривало освобождение всех рабов, которые ему принадлежали, правда, после смерти жены. Генерал считал рабство несовместимым с Декларацией независимости. Марта исполнила завещание еще до своей кончины. Умерла она в 1802 г.

Когда о смерти Вашингтона стало известно в Филадельфии, Конгресс прекратил работу. На следующий день спикер открыл заседание следующими словами: «Нашего Вашингтона более не существует. Герой, патриот и мудрец Америки, человек, на которого в минуту опасности обращались все взоры, живет теперь лишь в своих великих деяниях и в сердцах горячо любившего и огорченного народа».

Авраам Линкольн

(Род в 1809 г. – ум. в 1865 г.)

16-й президент США (1860–1865 гг.). Один из организаторов Республиканской партии (1854 г.). Убит агентом плантаторов.

Имя Авраама Линкольна тесно связано с возрождением американской нации и сохранением в США республиканской формы правления. Это навсегда сделало его центральной исторической фигурой в истории американского народа.

Авраам Линкольн принадлежал к числу тех редких людей, которые достигли вершины политической карьеры, начав свой жизненный путь в самом низу социальной пирамиды. Он родился 12 февраля 1809 г. в округе Гардинг в Кентукки, в семье бедных фермеров. В 1816 г. им пришлось покинуть Кентукки и отправиться в Индиану, где в бассейне р. Огайо можно было обосноваться на пустующих территориях. Линкольны сами построили маленькую бревенчатую хижину, которая потом вошла в легенду, и ценой больших усилий отвоевали у девственной природы клочок земли для посевов.

Глядя на Линкольна-младшего в те годы, невозможно представить его в сюртуке и цилиндре. Мальчик носил штаны из оленьей кожи, мокасины, полотняную рубаху и шапку из енотовой шкуры. Зимой и в слякоть под шерстяные носки он подкладывал стельки из древесной коры.

Неподалеку, в селении Пиджен-крик, находилась школа, которая работала только тогда, когда в ней появлялся учитель, чей уровень знаний был весьма сомнителен. По словам Линкольна, в общей сложности ему пришлось посещать школу в течение одного года. И все же Эйб научился читать. Престижный колледж и университет ему заменили книги. Он читал все, что попадалось в руки: Библию, басни Эзопа, «Робинзона Крузо», «Жизнь Джорджа Вашингтона» и т. п. Эйб (уменьш. от Авраама) сознательно стремился к образованию и серьезно работал над собой: писал письма соседям, за 30 миль ходил в суд, чтобы посмотреть, что говорят и как ведут себя адвокаты.

Эти занятия не мешали мальчику выполнять свои обязанности по хозяйству. Эйб рубил деревья, корчевал пни, тесал бревна, доил коров, колол свиней, полол, молол зерно, лущил кукурузу. Иногда юноша подрабатывал у соседей. Однажды, когда ему было 19 лет, некий Джеймс Тейлор предложил поучаствовать в сплаве груза до Нового Орлеана. Эйб согласился и впервые увидел сцены работорговли. Это произвело на него огромное впечатление. Линкольн навсегда возненавидел рабство.

Спустя некоторое время он добрался до Нового Орлеана, а оттуда направился на север до Сент-Луиса. Здесь в небольшом поселке Нью-Сейлем для молодого человека началась новая жизнь. Эйб стал приказчиком, а потом построил себе маленькую лавчонку и занялся торговлей. Жители поселка были поражены его честностью. Однажды он прошел несколько миль, чтобы отдать женщине переплаченные ею деньги. В другой раз, обнаружив, что случайно использовал не ту гирю, вернул недовешенное.

Но торговые дела не заслоняли основной цели – получения образования. Авраам занимался с учителем местной школы. Мировой судья помогал ему изучать право и составлять различные документы.

В Нью-Сейлеме молодой Линкольн впервые принял участие в выборах. 9 марта 1832 г. он написал заявление о том, что начинает политическую деятельность и выставляет свою кандидатуру в Законодательное собрание штата Иллинойс. Надо сказать, что сограждане восхищались им. Это их Эйб во главе группы мужчин с топором в руках помог расчистить русло реки, чтобы освободить проход для парохода. Это он вызвался пойти добровольцем в ополчение для участия в войне с индейским вождем Черным Ястребом. Неудивительно, что здесь во время выборов Линкольн набрал 277 голосов из 300. Но в других местах его кандидатура провалилась.

Однако 19 апреля 1834 г. имя Линкольна вновь появилось в списке кандидатов. К этому времени он уже стал членом партии вигов и постоянно присутствовал и выступал на всех собраниях и митингах, независимо от количества присутствующих. По итогам голосования Эйб занял второе место в списке избранных.

1 декабря открылось первое заседание Законодательного собрания. Линкольна избрали в Комитет по общественным расходам.

В это время молодой депутат впервые влюбился. К сожалению, Энн Рутледж вскоре умерла от лихорадки. Спустя некоторое время его внимание привлекла дочь богатого кентуккийского фермера Мэри Оуэнс, которая приезжала в Нью-Сейлем к своей сестре. Молодые люди переписывались, и однажды Эйб сделал предложение. Однако этот роман так ничем и не закончился. Родители Мэри, да и она сама, не были в восторге от брака с бедняком. Несмотря на неудачи, Авраам все же женился. В ноябре 1842 г. в присущей ему иронической манере он написал другу: «У меня никаких особых новостей – я женился, и это для меня источник нескончаемого удивления». Со своей невестой Мэри Тодд он познакомился еще в 1839 г. Девушка была образованна и очень решительна. Несмотря на разницу в положении – она принадлежала к богатой и знатной семье, – Мэри заявила родственникам, что у Линкольна есть будущее и она никогда не встречала более подходящего для себя мужчины. Вскоре они обручились, потом поссорились, потом помирились. В конце концов заждавшаяся невеста прямо заявила, что пора обменяться кольцами, и добилась своего. 4 ноября 1842 г. состоялась свадьба. Мэри была не чужда политике, симпатизировала вигам, писала статьи в газеты. 1 августа 1843 г. в молодой семье появился первенец Роберт. Потом было еще трое детей, но все они умерли.

В этот период Линкольн больше всего хотел стать конгрессменом и в 1846 г. баллотировался в Конгресс. Партийные друзья выделили для него 200 долларов на расходы в выборной кампании. Победив, молодой конгрессмен вернул им 199 долларов и 25 центов. На 75 центов он умудрился получить 6340 голосов против 4849 у его главного соперника демократа Картрайта.

2 декабря 1846 г. семья Линкольнов прибыла в Вашингтон. Авраам был полон надежд и честолюбивых планов. Однако период его пребывания в Конгрессе не ознаменовался ничем примечательным. В 1849 г., когда закончился срок его полномочий, Линкольн вернулся к адвокатской практике в Спрингфильде, обиженный тем, что новый президент Захария Тейлор, которого он поддерживал, не предложил ему никакого места в правительстве.

А в это время в Вашингтоне кипели страсти. Лидер демократической партии Дуглас провел в Конгрессе законопроект, по которому создавались два новых больших штата: на юге – Канзас, на севере – Небраска. Их жители сами должны были решать проблему рабовладения на этих огромных территориях. Таким образом, ликвидировалась граница, закрепленная Миссурийским компромиссом, с начала 50-х гг. определявшая рубеж между рабовладельческими и свободными штатами.

Во многих штатах вспыхнули протесты. Толпы людей сжигали чучела Дугласа. В свою очередь рабовладельческие южные штаты угрожали выходом из Союза. Линкольн не поддерживал экстремистов, но считал, что рабство не должно распространяться на северные штаты. Поэтому, когда партия вигов, в которой были и южане и северяне, распалась, будущий президент возглавил ее ортодоксальную часть, отрицающую рабство, и примкнул к вновь образованной республиканской партии. Однако из политических соображений, желая пройти в сенат, Эйб не афишировал своих действительных настроений.

Постепенно ситуация в стране становилась все напряженнее. В ряде штатов между сторонниками и противниками рабства шла настоящая гражданская война. 17 октября 1859 г. в небольшом городке Харперс Ферри белые и черные под руководством пастора Джона Брауна перерезали телеграфные провода, захватили арсенал и оружейный завод. Сторонники рабства тут же воспользовались ситуацией и, цитируя речи Линкольна и других республиканцев, начали доказывать, что именно они побудили Джона Брауна к действию. Это было не так. Республиканцы не одобряли насильственных незаконных действий. Эйб считал Брауна фанатиком и безумцем, но был солидарен с ним в отношении к рабству. 2 декабря, в день казни пастора, он выступил с речью в Трое (штат Канзас), которая стала широко известна и была поддержана народом. Спрингфилдский «Джорнэл» писал: «Имя «Старого Эйби» – лидера великой армии республиканцев Северо-Запада, стало символом силы и могущества».

Честолюбивая Мэри могла гордиться успехами мужа. Однако их семейная жизнь была далека от идиллии. Миссис Линкольн раздражали неряшливость Авраама и его плохие манеры. Кроме того, она отличалась крайней неуравновешенностью характера и могла, например, в присутствии гостей выплеснуть чашку кофе в лицо Аврааму. Но именно она первая заявила Аврааму, что, если тот захочет, он сможет стать не только сенатором, но и президентом страны.

В этот период политическая деятельность Линкольна заметно активизировалась. В середине мая 1860 г. съезд республиканской партии в Чикаго избрал его кандидатом в президенты США. Началась избирательная кампания. Уже в июне вышло пять его биографий. Были выбиты специальные медали, порой очень своеобразные. Одна из них, например, помимо восхваления Линкольна на обороте содержала рекламу мыла. Сотни газет и уличных агитаторов называли его «человеком из народа», «кандидатом дровосеков», «честным Эйбом». Наоборот, печатные издания, поддерживающие демократов, пестрели журналистскими изысками типа «африканской гориллы», намекая на слишком длинные руки Авраама, «провинциального адвоката третьего сорта» и т. п.

Несмотря на все это, Линкольн в начале ноября 1860 г. с большим перевесом в 489,5 тыс. голосов опередил своего соперника Дугласа. Победа была одержана за счет северных штатов. Юг немедленно отреагировал. На митинге в Алабаме толпа размахивала лозунгом: «Сопротивление Линкольну угодно Богу». В Южной Каролине палата представителей приняла решение собрать и экипировать 10 тыс. солдат. Джорджия выделила 1 млн, а Луизиана полмиллиона долларов на оружие и вербовку солдат. Север тоже начал вооружаться, стране грозил полный распад.

16 декабря 1860 г. на тайном заседании съезда в Чарлстоне 169 делегатов всего за 45 минут утвердили декрет – который даже не обсуждался, – о выходе Южной Каролины из союза. Вскоре к декрету присоединились еще шесть южных штатов. Тем не менее Конгресс утвердил Линкольна президентом.

Победителю угрожали, предупреждали о том, что по дороге в Вашингтон он неминуемо будет убит. И действительно, легендарный владелец детективного агентства Алан Пинкертон сообщил Линкольну, что существует заговор и по пути следования по стране на церемонию инаугурации в Балтиморе его ждут убийцы. В заговоре была замешана полиция. Агенты Пинкертона разработали план передвижения. Ночью, сменив несколько экипажей, переодетый в длинный военный плащ Эйб сел в спальный вагон поезда, следующего в Филадельфию, под видом брата-инвалида неприметной женщины, бывшей на самом деле сотрудницей детективного агентства. В шесть часов утра Линкольн сошел с поезда в Вашингтоне. Убийцы так и не смогли отыскать свою жертву.

4 марта 1860 г. шестнадцатый президент США принял присягу. Его инаугурационная речь призвала к примирению. Он говорил, что не собирается лишать прав рабовладельческие штаты, но предупреждал, что Союз должен существовать вечно и ни один штат по собственному побуждению не может выйти из него.

Однако конфедераты – так стали называть сторонников отделения южных штатов – не прислушались к словам нового президента. 12 апреля они открыли огонь по федеральному форту Самтер. Через 33 часа осады гарнизон вынужден был сдаться. Началась тяжелая и кровопролитная Гражданская война. Белый дом превратился в казарму, а его хозяин начал сражение с главой правительства конфедератов Джефферсоном Дэвисом.

Незаконно избранному «временному президенту» подчинялись 11 южных штатов с населением, млн белых и 3,5 млн рабов, которым противостояли 23 северных, поддерживающих «честного Эйба».

Амбициозный и самоуверенный Дэвис как политик и организатор значительно уступал Линкольну. Он не умел, как тот, делать вид, что его приближенные руководят им, и часто проигрывал баталии с собственным окружением.

Военную мощь Севера поддерживали миллионеры Астор, Вандербильд, Аспинвол, А. Стюарт, Белмот и дома Ротшильдов, с которыми не могли тягаться даже богатейшие из богатейших южан-плантаторов. Однако промежуточные выборы в Конгресс в ноябре 1962 г. обернулись крупным поражением для республиканцев. Президент понял, что должен действовать более решительно.

Для этого он не останавливался перед репрессиями. 13 тыс. его противников арестовали, по его прямому указанию была закрыта газета «Чикаго трибюн», запрещено несколько выпусков газет «Нью-Йорк уорлд» и «Джорнэл оф коммерс». Примечательно, что в условиях существования военной цензуры в тюрьму попали не те газетчики, которые публиковали секретнейшую информацию о дислокации, вооружении и тактических планах вооруженных сил северян, а те, кто выступал против политического курса администрации Линкольна. Был ликвидирован запрет на призыв негров в армию северян, заключен договор с Англией об отмене работорговли и другие. Но самым важным документом, безусловно, стала принятая 1 января 1863 г. Прокламация об освобождении рабов, написанная Линкольном и сыгравшая огромную роль в деле освобождения негров. Она навсегда закрепила за шестнадцатым президентом репутацию их освободителя.

Между тем федеральная армия набирала силу и шла от победы к победе. Окончательная капитуляция армии Конфедерации произошла в начале апреля 1865 г., всего за несколько дней до гибели президента, одержавшего внушительную победу на президентских выборах 1864 г.

Покушение на жизнь Линкольна явилось результатом тщательно подготовленного политического заговора южан. Вечером 14 апреля 1865 во время спектакля в театре «Форд» Линкольн был застрелен актером Бутом. Через 12 дней загнанный преследователями убийца застрелился в амбаре, где прятался от погони. Спустя несколько месяцев другие участ ники заговора были приговорены к смертной казни и повешены.

Траурный поезд преодолел путь в 1700 миль и побывал во всех городах, через которые Линкольн проезжал, направляясь в Вашингтон, чтобы приступить к высполнению президентских обязанностей. Его всюду встречали тысячи удрученных горем людей, пришедших проститься со своим президентом. Но были среди американцев и такие, кого радовала смерть вождя северян. Однако их вскоре заставили замолчать. Неосторожное слово одобрения случившемуся, произнесенное в общественных местах, могло стоить жизни. Противников президента избивали на улицах, обмазывали смолой и вываливали в перьях.

Трагедия не оставила равнодушными и европейцев. Соболезнования выразили правительства большинства европейских и азиатских стран. А французские сенаторы адресовали вдове через американского посла массивную золотую медаль со словами: «Передайте ей, что в этой маленькой коробочке сердце Франции». Даже после смерти Авраам Линкольн не обрел покоя. В 1876 г. его тело похитила шайка фальшивомонетчиков, надеясь в обмен на национальную святыню добиться свободы для сидящего в тюрьме главаря Бена Бойда. Благодаря умелым действиям полиции преступники были схвачены, а тело возвращено в склеп в Спрингфилде. Многие верят, что неспокоен и дух шестнадцатого президента, так как его призрак до сих пор бродит по Белому дому. Его якобы видела жена президента Кульвиджа, королева Нидерландов и многие другие.

Несмотря на теплое отношение большинства американцев к своему лидеру, в Штатах, особенно на Юге, есть люди, относящиеся к нему почти с ненавистью. И что только не ставили в вину шестнадцатому президенту! Измену, убийство, поджог, грабеж, клятвопреступление, умыкательство, богохульство, непристойное поведение, взяточничество, подлог, нанесение увечий и т. п. Его обвиняли в том, что он развязал Гражданскую войну, что он получал жалованье золотыми слитками, что важные решения принимал, будучи в состоянии алкогольного опьянения…

И все же Авраам Линкольн является одним из самых почитаемых президентов США. В его честь по всей стране высится множество монументов. Один из самых известных – мемориал в центре Вашингтона, открытый в 1922 г. Надпись под статуей гласит: «В этом храме, как и в сердцах людей, ради которых он спас Союз, память об Аврааме Линкольне сохранится во веки веков».

Адольф Гитлер

(Род. в 1889 г. – ум. в 1945 г.)

Глава германского фашистского государства, нацистский преступник.

Имя этого человека, ввергнувшего народы мира в горнило Второй мировой войны, навечно связано с самыми страшными, самыми массовыми преступлениями против человечества.

Он родился 20 апреля 1889 г. в австрийском городе Браунау-на-Инне в семье Алоиса и Клары Гитлер.

О предках же его, да и о самом отце известно было настолько мало, что это породило массу слухов и подозрений среди приближенных фюрера, вплоть до того, что Гитлер – еврей. Сам фюрер в книге «Майн кампф» о своих предках писал довольно расплывчато, указывая лишь, что отец работал таможенником. Однако известно, что Алоис был внебрачным ребенком Марии Шикльгрубер, которая в то время работала у еврея Франкенбургера. Затем она вышла замуж за Георга Гитлера, который признал сына своим только в 1876 г., когда тому было уже под сорок. Отец Адольфа состоял в браке трижды, в третий раз ему даже понадобилось разрешение католической церкви, поскольку невеста Клара Пёльцль находилась с ним в близком родстве. Разговоры о происхождении фюрера прекратились только после января 1933 г., когда он пришел к власти. По последним данным биографов, Адольф Гитлер – продукт кровосмешения, поскольку его дед по отцовской линии был одновременно прадедом по материнской, а отец был женат на дочери своей сводной сестры.

Клара Гитлер родила шестерых детей, но выжили только двое – Адольф и Паула. Кроме них в семье воспитывались двое детей Алоиса от второго брака – Алоис и Ангела, дочь которой Гели стала большой любовью Адольфа. Его родная сестра, к которой он впоследствии относился по-отечески, с 1936 г. вела его хозяйство, и есть сведения о том, что она как могла тайком помогала людям, приговоренным к смерти от имени брата.

Считая, что Адольф должен стать чиновником и занять в обществе подобающее положение, отец решил дать ему хорошее образование. В 1895 г. семья переехала в Линц, а Алоис вышел в отставку, затем купил возле Ламбаха ферму с 4 га земли, пасеку. В этом же году Адольф пошел в первый класс начальной шко лы. Здесь ему, любимцу матери, пришлось узнать, что такое дисциплина, уступчивость, подчинение. Учился мальчик хорошо. Кроме того, он пел в хоре при бенедиктинском монастыре, в свободное время брал уроки пения, и некоторые наставники считали, что в будущем он станет священником. Но в 11-летнем возрасте Адольф заявил отцу, что не хочет быть государственным служащим, а мечтает стать художником, тем более что к рисованию у него были действительно большие способности. Интересно, что он предпочитал изображать застывшие виды – мосты, здания, и никогда – людей. Рассерженный отец отправил его учиться в реальное училище в Линце. Здесь Адольфа увлек ярый национализм, проявлявшийся у немцев, живущих в Австро-Венгрии, и он с товарищами, приветствуя друг друга, стали произносить: «Хайль!». Большое влияние на него оказали лекции учителя истории немца-националиста Петша.

В 1903 г. внезапно умер отец, а на следующий год Адольфа за плохую успеваемость исключили из училища. Через 3 года он, по настоянию матери, попытался поступить в академию художеств в Вене, но провалился. Его работы были признаны посредственными. Вскоре умерла и мать. Вторая попытка поступить в академию также окончилась неудачей, и Гитлер, убежденный в своем таланте, во всем обвинил преподавателей. Одно время он жил в Вене со своим другом Августом Кубичеком, затем ушел от него, бродяжничал, а потом поселился в мужском общежитии. Гитлер рисовал небольшие картинки в видами Вены и продавал их в кафе и трактирах. В этот период Адольф стал часто впадать в истерики. Здесь, в трактирах, он сблизился с радикальными кругами Вены и стал ярым антисемитом. Не терпел и чехов, зато был убежден, что Австрия должна присоединиться к Германии. За год до Первой мировой войны Адольф, избегая призыва в австрийскую армию, поскольку не хотел находиться в одной казарме с чехами и другими славянами, переехал в Мюнхен. Сразу же после объявления войны он добровольно записался в немецкую армию, став солдатом 1-й роты 16-го баварского пехотного полка. В ноябре 1914 г. за участие в сражении с англичанами у города Ипра Гитлер был повышен в звании (стал ефрейтором) и по рекомендации адъютанта командира полка еврея Гуго Гутмана награжден Железным крестом II степени.

С однополчанами Гитлер вел себя сдержанно, с чувством превосходства, любил поспорить, произнося громкие фразы, и как-то, вылепив из глины фигурки, обратился к ним с речью, обещая построить после победы народное государство. Если позволяла обстановка, он постоянно читал книгу Шопенгауэра

«Мир как воля и представление». Уже тогда основой жизненной философии Гитлера стали его высказывания: «Право на стороне силы», «Я не страдаю буржуазными угрызениями совести», «Я глубоко верю в то, что избран для германского народа судьбой». Он получал глубокое удовлетворение от войны, не испытывая ужаса и отвращения при виде страданий и смерти.

В сентябре 1916 г. Адольф, получив осколочное ранение в бедро, угодил в берлинский госпиталь, но, окунувшись здесь в атмосферу пессимизма, нищеты и голода и обвиняя во всем этом евреев, в декабре поспешил вернуться на фронт. В августе 1918 г. его по представлению того же Гуго Гутмана наградили Железным крестом I степени, чем Адольф очень гордился. В октябре Гитлер получил тяжелое отравление ипритом во время газовой атаки англичан и вновь попал в госпиталь. Здесь его застало известие о капитуляции Германии, и он, исходя из уверенности в своей избранности, принял решение стать политиком. Это решение удачно совпало с настроениями в стране, вызванными ноябрьской революцией, позором Версальского мира, инфляцией, безработицей и надеждой народа на появление вождя, который выведет Германию из тупика. Получили развитие расистские воззрения, объявлявшие ариогерманского богочеловека вершиной развития человечества, оккультизм, эзотеризм и магия, столпами которых были Блаватская, Гербигер, Гаусхофер, Кроули. Ученик Гербигера Зобеттендорф основал тайное общество «Туле», где Гитлер познакомился с набором знаний древних тайных культов, мистическими, демоническими и сатаническими движениями и получил дополнительный стимул к уже сложившемуся у него антисемитизму.

В том же 1918 г. один из учеников Зобеттендорфа Антон Дрекслер основал кружок рабочих, переросший вскоре в Немецкую рабочую партию. В нее пригласили и Адольфа Гитлера как хорошего оратора. Перед этим он прошел курс по политобразованию и вел работу среди солдат, возвращавшихся из плена и во многом зараженных марксистской пропагандой. Выступления Гитлера концентрировались на таких темах, как «Ноябрьские преступники» или «Еврейско-марксистский мировой заговор». Много вложил в Гитлера, как оратора и политика, Дитрих Эккерт – писатель и поэт, руководитель газеты «Фёлькишер беобахтер», ярый националист и один из учредителей общества «Туле». Эккерт работал над его речью, письмом, манерой выступления, магическими приемами завоевания аудитории, а также над хорошими манерами и искусством хорошо одеваться; ввел его в модные салоны.

В феврале 1920 г. в Мюнхенской пивной «Хофбройхаус» Гитлер провозгласил программу партии, которая вскоре получила новое название – Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП), одним из руководителей которой, несмотря на противодействие некоторых ветеранов движения, он стал. Теперь у него появились охранники с лицами преступников. Каждый вечер Гитлер обходил пивные Мюнхена, выступая против евреев и диктата Версаля. Его пламенные, исполненные ненависти речи стали популярными. В одной из речей в австрийском городе Зальцбурге Гитлер изложил свою программу по «еврейской проблеме»: «Мы должны знать, сможет ли наша нация обрести со временем здоровье и может ли быть как-то искоренен еврейский дух. Не надейтесь, что можно бороться против болезни, не уничтожив носителя инфекции, не убив бациллы. Заражение будет продолжаться, и отравления не остановить до тех пор, пока сам носитель инфекции, т. е. еврейство, не будет изгнано раз и навсегда». В этот период в партию влились новые люди: Рудольф Гесс, братья Грегор и Отто Штрассеры, капитан Эрнст Рём, осуществлявший связь между Гитлером и армией. В партии появилась эмблема – черная свастика в белом круге на красном фоне. Красный цвет символизировал социальные идеалы партии, белый – националистические, свастика – победу арийской расы.

Вскоре нацисты перешли от слов к делу: они вышли на улицы Мюнхена под красными знаменами. Гитлер сам разбрасывал листовки, расклеивал плакаты. Громкий успех принесли ему выступления в помещении цирка Крона. В 1921 г. Гитлер захватил руководство партией, оттеснив прежних руководителей, и стал фюрером. Под руководством Рёма создается «гимнастический и спортивный дивизион», ставший ударной силой партии; а вскоре он переименовывается в «штурмовые отряды» – СА. Сюда привлекаются националистически настроенные офицеры, демобилизованные солдаты, ветераны войны. С этого момента нацисты перешли к насильственным действиям, кулаками и дубинками срывая выступления политических противников фюрера. За одно из таких деяний Гитлер даже угодил на три месяца в тюрьму. Несмотря на запрет властей, в Мюнхене проходят многочисленные шествия и митинги штурмовиков, а в ноябре 1923 г. при поддержке генерала Людендорфа Гитлер во главе отрядов СА начал путч. Но армия не поддержала его, полиция обстреляла шествие, были арестованы многие руководители НСДАП, включая ее фюрера. Находясь в тюрьме (9 месяцев из 5 лет по приговору), он написал книгу «Майн кампф», где на 400 страницах изложил свою расовую теорию, взгляды на государственное устройство, программу освобождения Европы от евреев. В 1925 г. у Гитлера начались трения со сподвижниками: с Рёмом, который был против прихода к власти легальным путем, с братьями Штрассер и даже с Геббельсом, выступавшими за полную конфискацию имущества монархистов, а ведь Гитлер получал деньги именно от знати. Через 2 года создаются отряды СС – преторианской гвардии фюрера, одним из руководителей которой стал Гиммлер. В это же время нацисты избрали своей столицей Нюрнберг, где проводились многотысячные шествия штурмовиков, число которых достигло 100 тыс. человек, и партийные съезды.

В конце 20-х гг. борьба НСДАП за депутатские кресла как в рейхстаге, так и в местных ландтагах закончилась полным провалом. Они не нужны – экономика Германии на подъеме. Но в результате мирового экономического кризиса 1929 г. и депрессии в стране стремительно росли безработица и нищета. В этих условиях на очередных выборах НСДАП получила 107 депутатских мест и стала второй фракцией в рейхстаге после социал-демократов. Чуть меньше мест получили коммунисты. Депутаты-нацисты заседали в рейхстаге в своей униформе с нарукавными повязками со свастикой. В 1931 г. стальной магнат Франц Тиссен ввел Гитлера в круг богачей, разочаровавшихся в правительстве и сделавших ставку на нацистов. В следующем году Гитлер стал гражданином Германии и на президентских выборах получил 36,8 % голосов, уступив Гинденбургу. Но при этом сподвижник фюрера Геринг стал председателем рейхстага.

1933 г. – это звездный час Гитлера: 30 января Гинденбург назначил его канцлером рейха. В стране начал устанавливаться нацистский режим. Прологом к этому стал поджог рейхстага 27 февраля. В этом были обвинены коммунисты (кстати, впоследствии стало известно о подземном тоннеле, связывавшем дворец Геринга со зданием рейхстага). Компартию объявили вне закона, тысячи коммунистов, включая депутатов рейхстага, были брошены в тюрьмы. Тысячи книг, которые нацисты считали марксистскими, в том числе Г. Манна, Ремарка, Синклера, публично сжигали на кострах. Затем последовало закрытие профсоюзов и аресты их лидеров. Евреев и представителей левых сил запретили принимать на государственную службу. Был принят закон, по которому Гитлер получил чрезвычайные полномочия, а после смерти в 1934 г. президента Гинденбурга нового президента не избирали: канцлер стал и главой государства. Были распущены все партии, кроме НСДАП, под контроль которой поставили и воспитание молодежи, и прессу. В Дахау появился первый в стране концлагерь для политических противников нацистов. В стране установился ре жим террора. Чтобы не участвовать в Конференции по разоружению, Гитлер объявил о выходе Германии из Лиги Наций.

В этот момент усиливаются разногласия между Рёмом, стремившимся к усилению своей власти и опиравшимся на СА, и Гитлером, которого поддерживала армия, требовавшая от фюрера принять меры против штурмовиков. Рём, готовясь к захвату власти, привел свои отряды в боевую готовность. И тогда Гитлер решился. 30 июня 1934 г. с помощью гестапо (тайная полиция) были проведены аресты, казни и просто убийства руководителей СА. Рёма арестовал сам Гитлер, и тот был убит в тюрьме. Всего погибло около тысячи руководителей СА. Теперь Гитлер опирался только на СС во главе с Гиммлером, отличившимся во время этих событий.

А дальше начался слом Версальской системы. Была введена всеобщая воинская повинность. Немецкие войска заняли Саарскую область, оккупировали левобережье Рейна. Началось усиленное перевооружение армии. Отборные ее части были отправлены в Испанию, в помощь генералу Франко. Гитлер создал антикоминтерновский пакт, куда вошли Япония и Италия. Германия начала подготовку к войне за «жизненное пространство» и в экономическом, и в военном плане. Тогда же (1938 г.) Гитлер поставил под свой контроль армию, отправил в отставку военного министра фельдмаршала фон Бломберга и командующего сухопутными войсками Фрича. В том же году немцы без сопротивления заняли Австрию и с согласия Англии и Франции (конференция в Мюнхене) приступили к расчленению Чехословакии. Тогда же были приняты законы о гражданстве и браке, направленные против евреев: они лишены гражданства, браки с ними немцам запрещены, они теперь недочеловеки. Вскоре к ним приравняли и цыган. А затем начались еврейские погромы. Громили синагоги, магазины, избивали людей. А дальше началась депортация евреев из рейха. Был ли Гитлер антисемитом? Несомненно, но отнюдь не первым. Все это было и раньше. Только масштабы антисемитизма, возведенного в Германии в ранг государственной политики, многократно превзошли все, что было до этого.

1 сентября 1939 г., напав на Польшу, Гитлер развязал Вторую мировую войну. К 1943 г. у его ног лежала почти вся Европа: от Волги до Атлантики. С началом войны с подачи Р. Гейдриха началось и «окончательное решение еврейского вопроса». Речь шла об уничтожении 11 млн человек. Интересно, что Гитлер воздержался от письменного приказа об этом. Но зато по его приказу уничтожались калеки, неизлечимо больные и умственно неполноценные. Все это делалось для сохранения чистоты арийской расы. С 1943 г. начался закат Третьего рейха, Гитлера преследуют одни неудачи. И тогда группа заговорщиков решила с ним покончить. Это было не первое покушение. Еще 8 ноября 1939 г., когда фюрер выступал в мюнхенской пивной «Бюргербраукеллер», от взрыва погибли 8 человек и 63 были ранены. Но Гитлер уцелел, поскольку уехал из пивной за час до этого. Есть версия, что покушение организовал Гиммлер, рассчитывая обвинить в этом англичан. Теперь же, в 1944 г., в заговоре участвовала верхушка армии. 20 июля во время совещания в ставке Гитлера «Волчье логово» произошел взрыв бомбы, подложенной подполковником Штауффенбергом. 4 человека погибли, многие были ранены. Фюрера защитила крышка дубового стола, и он отделался контузией. Последовала жестокая расправа. Некоторым заговорщикам милостиво дали возможность покончить с собой, часть казнили сразу, а 8 человек были повешены на фортепьянных струнах, на крюках для мясных туш.

В это время здоровье Гитлера резко ухудшилось: нервный тик, дрожание левой руки и ноги, колики в желудке, головокружения; приступы бешеной ярости сменялись депрессией. Он часами лежал в кровати, ссорился с генералами, его предавали соратники. А советские войска были уже под Берлином. В этот момент, 29 апреля 1945 г., произошло бракосочетание Адольфа Гитлера и Евы Браун. О связях Гитлера с женщинами в молодости известно мало. Во время же Первой мировой войны в 1916–1917 гг. у него была интимная связь с француженкой Шарлоттой Лобжуа, которая в 1918 г. родила внебрачного сына. В 20-е гг. в Мюнхене Адольф считался «донжуаном». В числе его поклонниц были и жена фабриканта роялей Елена Бехштейн, и жена издателя Эльза Брукман, и княгиня Стефания фон Гогенлоэ, и Марта Додд – дочь посла США. Но большой любовью стала для него его племянница Гели Раубаль, которую он в 1928 г. перевез к себе в Мюнхен. Гели была младше его на 19 лет. На нее он тратил деньги из партийной кассы и ревновал ее ко всем. Кстати, и в дальнейшем Гитлер не делал большой разницы между собственными деньгами и государственными, собирая ли художественную коллекцию для своей летней резиденции в Баварии или реконструируя дворец в Польше, куда он собирался перебраться. (К 1945 г. на реконструкцию было затрачено около 20 млн марок из государственного бюджета.) После самоубийства Гели в 1928 г. Адольф пережил глубокое потрясение и даже хотел застрелиться. Он впал в депрессию, замкнулся в себе, мучил себя упреками и перестал есть мясо и животные жиры; запретил всем входить в ее комнату и заказал скульп тору Тораку ее бюст, который впоследствии был выставлен в рейхсканцелярии. Правда, отношение Гитлера к женщине выразил он сам, считая, что великий человек может позволить себе «содержать девушку» для удовлетворения физических потребностей и обходиться с ней по своему усмотрению. С Евой Браун он познакомился в 1929 г. в мастерской своего личного фотографа Хоффмана. С 1932 г. она стала его любовницей, будучи на 23 года моложе. Ева была ревнива: в 1935 г. на почве ревности она даже пыталась покончить жизнь самоубийством. И тогда Гитлер «официально» признался ей в любви. Но свадьба состоялась только через 10 лет, да и семейная жизнь их продлилась менее суток. 30 апреля супруги покончили жизнь самоубийством: Ева приняла яд, Гитлер застрелился. Их трупы вынесли в сад и подожгли. Перед смертью Гитлер завещал все свое личное состояние сестре Пауле. В политическом завещании он передавал власть новому правительству во главе с Геббельсом и вновь во всем обвинил евреев: «Пройдут века, и из руин наших городов и памятников искусства будет вновь и вновь возрождаться ненависть к народу, несущему, в конечном счете, ответственность за это, к тому, кому мы обязаны всем, к международному еврейству и его пособникам».

Судебно-медицинское обследование останков «предположительно трупа Гитлера», проведенное представителями СССР по челюсти, вскоре было поставлено под сомнение. Сталин на Потсдамской конференции даже заявил, что никакого трупа найдено не было и Гитлер укрывается в Испании или Южной Америке. Все это породило массу слухов. Поэтому сенсационно прозвучали публикации о том, что до 1982 г. останки Гитлера хранились в Москве, а затем по приказу Ю. В. Андропова были уничтожены, сохранен только череп. В истории смерти бесноватого фюрера до сих пор остается много таинственного и недостоверного.

Уинстон Черчилль

(Род. в 1874 г. – ум. в 1965 г.)

Премьер-министр Великобритании в 1940–1945, 1951–1955 гг. Один из инициаторов «холодной войны». Лауреат Нобелевской премии в области литературы 1953 г. Кавалер одной из наиболее престижных наград Великобритании – «Золотой звезды Чесни», французского ордена Освобождения. Почетный гражданин Америки.

Человек, выигравший две мировые войны, родоначальник европейской интеграции, политик, военный вождь и историк, журналист, литератор и изобретатель – таков был Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, третий сын седьмого герцога Мальборо, талантливого политика лорда Рэндольфа Черчилля.

Мать будущего политического деятеля Дженни Джером была дочерью крупного предпринимателя из Нью-Йорка и слыла одной из самых красивых и блестящих светских женщин Великобритании. По словам самого Черчилля, «это была принцесса, фея. Она сверкала и излучала свет, подобно звезде».

Родители Уинстона много времени уделяли светским удовольствиям. Они страстно любили верховую езду и не пропускали ни одного бала. Мальчик появился на свет семимесячным во время одного из таких балов 30 ноября 1874 г., в комнате для переодевания.

По всем признакам Уинни – так звали сына родители – не мог рассчитывать на блестящую карьеру. Во всех аристократических школах он учился плохо, не желая заниматься древними языками, математикой и философией. Любимым его занятием была игра в солдатики, с которыми он разыгрывал целые сражения. В них всегда побеждали англичане.

В 1887 г. будущий герой поступил в привилегированное учебное заведение в Харроу. Это было нарушением фамильных традиций. Ведь все Черчилли учились в Итоне. Здесь его ожидали постоянные упреки учителей за феноменальную небрежность, опоздания и потерю книг.

Через год, зная об увлечении сына солдатиками, отец решил отдать его в знаменитое военное училище в Сэндхерсте. Ни на что другое, по его мнению, Уинстон не был способен. Но перед самым поступлением юный сорванец умудрился свалиться с дерева и получить тяжелое сотрясение мозга. Три дня он пролежал без сознания, потом три месяца без движения, а окончательно оправился только через год. С третьего захода юный Черчилль все же поступил в училище.

Шли годы. В 1894 г. юноша впервые влюбился в известную актрису Мейбл Лав. Он стремился к серьезным отношениям и хотел жениться. Она писала ему ласковые письма, но этим дело и ограничилось. Через три года, уже в Индии, Черчилль-младший без памяти увлекся дочерью высокопоставленного чиновника Памелой Плоуден. Однако девушка отвергла его и вышла замуж. Несмотря на безумную влюбленность, Уинстон вскоре утешился и одарил своим вниманием американскую актрису Этель Бэрримор. Однако и она, несмотря на симпатию к юноше, в брак с ним вступать не решалась. Так же поступила и наследница богатого судовладельца Мюриэль Уилсон.

В 1895 г. Уинстона постигло большое горе. Умерли его отец и няня. Он стал главой одной из ветвей Черчиллей и сразу столкнулся с серьезными проблемами. Родители промотали все состояние. При этом мать продолжала бездумно тратить деньги, упрекая сына в расточительности.

В этом же году будущий премьер закончил учебу двадцатым по успеваемости среди 130 учеников и получил назначение в 4-й гусарский полк – один из самых блестящих в британской армии. Он страстно хотел принять участие в военных действиях. Поэтому, когда на Кубе началась война, Уинстон через влиятельных друзей отца добился командировки на остров. Ему поручили проверку боеприпасов у сражавшихся на Кубе испанских войск. Кроме того, он должен был направлять статьи в лондонскую газету «Дэйли грэфик». Из этой поездки Уинстон вывез увлечение сигарами, которые через много лет станут неотъемлемой деталью образа знаменитого политика. Здесь же, на Кубе, он получил и боевое крещение. Пуля слегка задела его голову и убила стоявшего рядом коня.

Вернувшись с острова, Уинстон получил назначение в Индию. Однако при высадке в Бомбее он вывихнул плечо и до конца жизни мог пользоваться правой рукой лишь ограниченно. Это не помешало, однако, молодому человеку страстно увлекаться поло и даже одерживать победы в соревнованиях между полками.

Черчилль вернулся в Индию в 1897 г. в качестве корреспондента «Дейли телеграф» и индийской газеты «Пайонир» для освещения военных действий против афганских племен патанов и африди, сопротивлявшихся вторжению англичан. Эту кампанию он описал в книге «Малакандская полевая армия» и получил некоторую известность.

В этом же году состоялось и первое политическое выступление Черчилля, стремившегося стать депутатом парламента. Партии консерваторов нужны были хорошие ораторы, и один из родственников предложил Уинстону попробовать свои силы на собрании консерваторов в Бате. Речь была принята хорошо, а в газете «Морнинг пост» появилось сообщение о «приходе на политическую сцену новой фигуры».

Однако военные приключения гораздо больше привлекали Уинстона. В 1898 г. он отправился в Судан для участия в кампании против исламской армии Махди. В сентябре во главе отряда улан он сразился с 12 дервишами и обратил их в бегство. От его руки пало пятеро. Позже эту атаку он описал в книге «Речная война», тираж которой разошелся мгновенно. В этом же году в качестве корреспондента «Морнинг пост» Черчилль отправился в Южную Африку, где шла война между англичанами и бурами. Он стремился участвовать в сражениях и даже раздобыл свидетельство волонтера. В его багаже фигурировали 18 бутылок старого виски и столько же вина «Сент-Эмильон».

Через две недели Уинстон попал в плен, чудом бежал, спрятавшись между тюками шерсти и провизии, которые направлялись в Восточную Африку. Через двое суток он благополучно покинул бурскую территорию и оказался в Мозамбике. В Англию молодой корреспондент вернулся героем.

В 1900 г. Черчилль впервые был избран в парламент от консервативной партии в Олдхейме и после этого в течение нескольких десятилетий не сходил с политической арены. В декабре 1905 г. в правительстве либерала сэра Генри Кэмпбелла-Баннермана он стал министром по делам колоний. После выборов в январе 1906 г. занял пост замминистра колоний, а в апреле этого же года вошел в личный совет Эдуарда VII.

В 1908 г. Уинстон был назначен на пост министра торговли, на котором действовал чрезвычайно энергично. При нем приняли закон, облегчающий условия труда занятых в торговле на тяжелых работах. Известно, что в это время он был озабочен проблемами безработицы и добился принятия законов о создании биржи труда. Рассказы, изображающие Черчилля врагом рабочего класса, как правило, основаны на слухах и преувеличениях. Например, его обвиняли в том, что 10 ноября 1910 г. он направил войска в небольшой шахтерский городок в Уэльсе с приказом открыть огонь по бастующим, разграбившим магазины. На самом же деле Черчилль отозвал солдат, введенных местными властями, и вызвал из Лондона полицейских, которые разогнали толпу без единого выстрела.

В 1908 г. Уинстону наконец удалось найти себе достойную супругу. Его избранницей стала дочь ближайшей подруги матери Клементина Хозиер. 15 августа 1908 г. молодые люди поженились. Брак оказался счастливым. Вместе они прожили 3 года. Умная, красивая, образованная женщина смогла укротить необузданный и эгоцентричный характер своего мужа. Давая советы юным девушкам, она любила повторять: «Никогда не принуждайте мужа соглашаться с вами. Вы добьетесь большего, если будете спокойно придерживаться своих убеждений». В результате Уинстон часто советовался с женой по поводу своих политических шагов. Впрочем, он был примерным семьянином и не изменял жене. Политика всегда интересовала Черчилля больше, чем женщины. Клементине не на что было жаловаться, кроме пристрастия мужа к армянскому коньяку. У них было три дочери и сын, с которыми премьер обожал возиться. Он любил и хозяйственные заботы: сам сложил кирпичный забор и небольшой коттедж, сделал бассейн с обогревом, развел рыбу в пруду, увлекался свиноводством.

В октябре 1911 г. Черчилль получил назначение на пост, о котором давно мечтал. Он стал Первым лордом адмиралтейства, т. е. военно-морским министром. В этой роли он стремился модернизировать армию за счет создания авиации, действующей на море и на суше.

В 1917 г., когда к власти в России пришли большевики, Черчилль стал одним из самых ярых ненавистников их режима. По поводу возвращения Ленина в Россию через Германию он говорил, что «храброе русское сердце было побеждено с помощью немецких денег». А когда в марте 1919 г. правительство Ллойд-Джорджа приняло решение о выводе британских войск из России, выступил с протестом. Уинстон не хотел уступать «Ленину и его банде» и с маниакальным упорством поддерживал белогвардейцев.

Звездный час Черчилля наступил в 40-х гг. Этому предшествовал ряд важнейших политических событий. Палата общин вынесла вотум недоверия кабинету Невилла Чемберлена, подписавшего в 1938 г. Мюнхенский пакт, который позволил Германии присоединить Чехословакию. Недальновидный премьер считал, что этим обеспечивает мир Великобритании. Однако через год, когда была оккупирована Польша и началась Вторая мировая война, стало ясно, чего можно ждать от Гитлера. Британия оказалась на тот момент единственной страной, реально противостоящей мощи Рейха, и 3 сентября 1939 г. объявила войну Германии. Черчилля вновь назначили Первым лордом адмиралтейства.

На этом посту он быстро снискал популярность у сограждан благодаря нескольким удачным военным операциям на море, в частности хорошо организованному нападению на немецкое судно «Альтмарк», скрывавшееся в норвежских фьордах. На его борту находилось около трехсот английских пленных, которых благополучно освободили.

После провала военной операции в Норвегии кабинет министров во главе с Чемберленом был вынужден окончательно уйти в отставку. Король Георг VI понимал, что Черчилль лучше кого бы то ни было способен руководить страной в минуту страшной опасности. Он вызвал его в Букингемский дворец и 10 мая 1940 г. назначил премьер-министром.

В своей первой речи на новом посту Черчилль сказал: «Мне нечего предложить вам, кроме крови, пота и слез. Вы спросите: какая у нас цель? Я отвечу одним словом – победа! Победа любой ценой, победа, несмотря ни на что, победа, каким бы долгим и тяжким ни был путь к ней. Без нее нам не выжить… без нее не будет Британской империи и всего, что она олицетворяет. Если мы не победим, то должны будем распрощаться с нашим образом жизни… Мне дано теперь право требовать помощи от всех вас, и я говорю вам: приходите все и вместе пойдем к победе».

Вскоре на английские города стали падать бомбы, превращая их в груды дымящихся развалин. Недаром Дувр, с которого начались налеты, получил название «Адское месиво». Но королевские ВВС, когда-то прозорливо созданные Черчиллем, сумели защитить небо своей страны и выиграли битву за Англию. Гитлер обратил свои взоры на Восток.

22 июня 1941 г. Германия напала на СССР. Черчилль ненавидел коммунизм, но в борьбе с нацизмом готов был взять в союзники кого угодно. Он выступил с заявлением, что Лондон готов оказать Москве техническую и экономическую помощь. Он боялся разгрома русских.

Во время войны отношения Черчилля с правительством СССР стали довольно тесными. Он ценил Сталина, по многим вопросам их точки зрения совпадали. Например, еще в мае 1941 г. Черчилль заявлял о необходимости раздробления Германии. В этом английский премьер-министр полностью сходился во взглядах со Сталиным. Общую идею они реализовали спустя пять лет после победы над фашизмом.

Многие факты свидетельствуют о том, что об обустройстве послевоенного мира Черчилль стал задумываться задолго до окончания войны. Он понимал, что в результате победы СССР избавится от двух сильных врагов – Германии и Японии, станет величайшей сухопутной державой и смертельным врагом для свободного мира. Поэтому, не ослабляя опасного союзника в военном отношении, он стремился подготовить почву для того, чтобы уменьшить политические шансы СССР после войны влиять на ход событий. Этой цели были подчинены и открытие второго фронта, и стремление западных союзников захватить как можно большую территорию в Европе.

Кульминацией такой политики стало выступление Черчилля в феврале 1946 г. в Фултоновском университете по поводу вручения ему диплома почетного доктора. В присутствии президента Трумена он сказал о необходимости укрепления англо-американского союза и произнес знаменитую фразу, ставшую призывом к началу холодной войны: «От Штеттина на Балтике, до Триеста на Адриатике, поперек всего мира опустился железный занавес… Я хорошо узнал наших русских друзей и союзников по войне и глубоко убежден, что они уважают только силу, и нет ничего, что внушает им меньше уважения, чем слабость, особенно военная слабость».

Сразу после войны, в июле 1945 г. на выборах победили лейбористы, и Черчилль распростился с креслом премьер-министра. Свою историческую миссию знаменитый политик выполнил. 1 января 1946 г. король вручил ему почетный орден «За заслуги», которым до него были награждены только двое. Он с благодарностью принял его, а вот от ордена Подвязки отказался, считая, что не имеет на него права, так как избиратели оказали предпочтение лейбористам.

Правда, в 1951 г. лидер тори в очередной раз привел свою партию к победе и снова получил пост премьер-министра, пообещав стране «мир и величие». Но в 1955 г. был вынужден подать в отставку. В 1953 г. после инсульта у него отнялась вся левая сторона тела. Уже через четыре месяца премьер был в строю, полностью восстановив жизненные функции организма, однако силы были уже не те.

Некоторое время Черчилль еще посещал парламент. Потом, когда ему стало трудно переносить сырой климат родины, он перебрался за границу. Греческий миллионер Онассис предоставил в его распоряжение виллу на Французской Ривьере и свою яхту.

Его ум по-прежнему отличался остротой и ироничностью. На вопросы журналистов о том, как ему удалось прожить так долго, патриарх европейской политики сказал: «Я никогда не стоял, когда можно было сидеть, и никогда не сидел, когда можно было лежать».

Но годы брали свое. 16 января 1965 г., находясь в своей лондонской квартире, Черчилль впал в беспамятство, а 24 января умер. Сразу же после его кончины газета «Таймс» назвала сэра Уинстона «величайшим англичанином нашего времени».

Франклин Делано Рузвельт

(Род. в 1882 г. – ум. в 1945 г.)

32-й президент США, демократ. Единственный из всех американских президентов избирался на этот пост 4 раза, в 1932, 1936, 1940 и 1944 гг.

По мнению многих, Франклин Делано Рузвельт является самым выдающимся и результативным президентом США в ХХ в. Он сумел вывести свою страну из мирового экономического кризиса и величайшей в истории войны. Кроме того, он был одним из крупнейших политиков-гуманистов ХХ в., и кто знает, каким был бы послевоенный мир, проживи он чуть дольше.

32-й президент Соединенных Штатов родился 30 января 1882 г. в поместье, расположенном в Гайд-Парке на берегу реки Гудзон между Нью-Йорком и Олбени. Он был единственным ребенком в аристократической, по американским меркам, семье, чьи корни восходили к американским первопоселенцам. Его отец, демократ Джеймс Рузвельт, вел блестящую и размеренную жизнь богатого помещика и светского джентльмена. Он часто ездил в Европу и увлекался театром. Мать будущего президента, умная светская красавица Сара Делано, с которой Джеймс познакомился на рауте у своего родственника президента Теодора Рузвельта, принесла в приданое 1 млн долларов. Конечно, состояние Рузвельтов не шло ни в какое сравнение с деньгами Рокфеллеров, Вандербильдтов, Морганов и других американских нуворишей. Тем не менее их общественное положение было значительно прочнее новых мультимиллионеров. Для наследника Рузвельтов это означало уверенность в себе и гарантировало от вульгарной внутренней борьбы с комплексами собственной неполноценности.

На первых порах образованием мальчика занималась мать. Она хотела «устремить ум Франклина к прекрасному и высокому и сделать это таким образом, чтобы он думал, что это его собственный выбор». Отец же учил сына плаванию, верховой езде, хождению под парусом, катанию на коньках, рыбной ловле, выращиванию растений.

Рузвельт-старший и его жена отличались космополитическими взглядами и высоко ценили европейский жизненный уклад. Начиная с трехлетнего возраста, Франклин восемь раз побывал в Европе, что, несомненно, оказало существенное влияние на его мироощущение.

До 14 лет мальчик получал домашнее образование. Но в 1896 г. родители были вынуждены отправить его в привилегированную школу Э. Пибоди в Гротоне, которая дала стране целый ряд значительных политических деятелей. Благодаря уровню познаний, Франклин был определен сразу в третий класс. В 1899 г., когда он покинул учебное заведение, его руководитель в аттестате записал: «Он был честным учеником и весьма удовлетворительным членом коллектива на протяжении всей учебы». Это означало, что Франклин ничем не выделялся на фоне других учеников.

Юный Рузвельт хотел связать свою судьбу с военно-морским флотом, но по настоянию родителей в 1900 г. был вынужден поступить в самое престижное учебное заведение Америки – Гарвардский университет. Новый студент акцентировал свое внимание на истории и теории управления, стремился подражать Теодору Рузвельту, но так ни в чем и не преуспел. Однако примечательно, что в своей курсовой «Семья Рузвельтов в Новом Амстердаме» он отметил, что «жизненной силой Рузвельтов является их откровенно выраженный демократический дух». Стереотипную для большинства студентов степень магистра искусств он так и не получил и осенью 1904 г. поступил в юридическую школу Колумбийского университета в Нью-Йорке.

В эти годы Франклин не столько думал о политике и учебе, сколько стремился устроить свою личную жизнь. Его мать принадлежала к тому страшному типу женщин, которые стремятся властвовать над сыновьями, отрицая их право на собственную жизнь. Тем не менее Франклин сумел добиться своего и очаровал дальнюю родственницу Элеонору Холл. В двухлетнем возрасте она ездила верхом на спине пятилетнего наследника Франклинов, но близко познакомилась с ним только весной 1902 г. Молодые люди начали встречаться. Через год Сара Рузвельт узнала об их близости и пришла в бешенство. По ее мнению, сын был слишком молод для вступления в брак. Но всегда покорный Франклин, давно научившийся манипулировать матерью, настоял на своем. В марте 1905 г. при содействии дяди обоих влюбленных, президента Теодора Рузвельта, молодые люди сочетались браком. Год спустя у них родилась дочь Анна, а в последующие 10 лет – пятеро сыновей, один из которых умер в грудном возрасте. Франклин горячо любил жену и детей, но не переносил скуки семейной жизни. Для Элеоноры это означало длительные периоды депрессии, с которыми она боролась активным участием в политической и общественной жизни страны.

Несомненно, Рузвельт был очень привлекательным мужчиной. У него было множество поклонниц, но он отдавал предпочтение красивым, высоким женщинам со строгими правилами. Такова была Элеонора. Но это не помешало Франклину иметь романтические отношения на стороне. Среди его побед – секретарша Элеоноры, Люси Мерсер, и его секретарша Маргарет Леханд.

Связь с Люси чуть было не стоила Рузвельту потери семьи. Элеонора, узнав об измене, собрала семейный совет и объявила о своем решении предоставить мужу полную свободу. Видимо, по политическим мотивам ее намерение так и не осуществилось. Но от Франклина потребовали не встречаться более с Люси. В 1920 г. та вышла замуж, но всегда помнила своего любовника.

В 1907 г. Франклин закончил обучение, но диплом юриста так и не получил. Он отказался держать экзамены в нью-Йоркской коллегии юристов и поступил младшим клерком-практикантом в юридическую фирму «Картер, Ледиард и Мелбурн». Много лет спустя на обвинения в отсутствии диплома Франклин ответил: «Мой пример показывает, что юриспруденция, в сущности, не имеет значения».

Впервые на политическую арену 32-й президент вышел в 1910 г.

Демократы предложили выдвинуть его кандидатуру на выборах в легислатуру штата Нью-Йорк. Молодому, не блещущему ораторскими талантами кандидату сильно мешала тень «дяди Тедди», 26-го президента США республиканца Теодора Рузвельта. Тем не менее несерьезное отношение к нему республиканцев, не успевших опорочить нового кандидата демократов, в конечном итоге сыграло на руку победившему на выборах Франклину.

Политическое поприще пришлось по вкусу молодому депутату. В марте 1913 г. его назначили государственным секретарем министерства военно-морского флота, функции которого он исполнял в течение семи лет.

Дальнейшему продвижению на политическом поприще (демократы прочили его на пост вице-президента) помешала тяжелая болезнь. В результате полиомиелита Франклин навсегда оказался прикованным к инвалидной коляске. Без нее он мог передвигаться только на костылях, да и то очень медленно. Казалось, его политической карьере пришел конец. Но Рузвельт обладал недюжинной силой воли и сумел преодолеть обстоятельства. Это потребовало упорного труда. Вот показательный пример. Рузвельт из-за своей беспомощности очень боялся погибнуть при пожаре и специально научился ползать, чтобы спастись в случае необходимости.

Несмотря на инвалидность, Рузвельт в 1928 г. вступил в предвыборную кампанию за пост губернатора штата Нью-Йорк и победил, пообещав «помочь забытому простому человеку, стоящему в самом низу экономической пирамиды». Четыре года спустя, во время тяжелейшего экономического кризиса, известного под названием «Великая депрессия», Франклин, после ожесточенной борьбы, 8 ноября 1932 г. был избран президентом США и сумел преодолеть кризис путем реализации экономической программы, вошедшей в историю как «новый курс». Как писали газеты, «он казался американскому народу человеком, оседлавшим ураган и укротившим бурю».

В то время экономика страны находилась на грани полного развала. Половина промышленных предприятий не работала. Люди забирали свои деньги из банков, и банковскому делу грозил крах. Безработица достигла невиданных размеров. Были случаи голодной смерти при огромном избытке продуктов, которые гнили или уничтожались, так как население не могло купить их. Росло количество самоубийств. Стране грозила революция, в обществе ширились симпатии к коммунизму. На примере Советского Союза многие стали видеть образец государственного устройства.

Первые «100 дней» нового президента были ознаменованы не имеющей аналогов работой по созданию законодательных актов, направленных на усиление роли государства в экономических сферах.

Первым делом Рузвельт приказал закрыть на четыре дня все банки. Утром американцы узнали, что должны рассчитывать только на те средства, которые в данный момент есть в доме. Был запрещен вывоз золота и серебра. Ослушание каралось штрафом в 10 тыс. долларов и десятью годами лишения свободы. Спешно был принят «Акт о деятельности банков в чрезвычайных условиях». Когда назначенный срок прошел, свои двери открыли только несколько самых крупных банков. Параллельно министерство финансов выпустило достаточно денежных купюр, чтобы избежать ажиотажа.

Для преодоления безработицы создавались специальные рабочие места, оплачиваемые небольшими суммами из бюджета государства. Были созданы Администрация гражданских работ и Корпус гражданской консервации. Члены этой организации по всей стране сажали деревья. Они получали жилье, пищу и денежное пособие около 0 долларов в месяц. В общей сложности подобная система спасла от голодной смерти от 25 до 30 млн человек. А страна получила 122 тыс. общественных зданий, 664 тыс. миль новых дорог, 77 тыс. мостов и 285 аэропортов. Был построен тоннель Линкольна под Гудзоном, мост, соединивший Манхэттен с Лонг-Айлендом и многие другие сооружения, по сей день являющиеся гордостью Америки.

Предприниматели должны были подписывать знаменитый «Акт о восстановлении национальной промышленности». В случае отказа они не могли обращаться в государственные учреждения, что в принципе было невозможно. Рабочие получили возможность согласовывать тарифы. Был определен максимальный рабочий день и минимальный уровень зарплаты, запрещен труд детей до 16 лет. Принятый в те годы закон о социальном страховании до сих пор является основой социальных гарантий граждан Америки.

Все это – только малая часть антикризисных мероприятий, успешно выполненных новым президентом за короткий период в 10 лет. Американцы были потрясены. Все происходящее после ужасов 1929–1933 гг. выглядело чудом. Авторитет лидера так вырос, что в США появилось нечто подобное культу его личности.

Люди в прямом смысле верили, что он «может видеть во тьме» и готовы были предоставить президенту даже диктаторские полномочия. Он же называл себя «президентом, убеждающим молитвами».

Между тем после прихода к власти Гитлера мир уверенно двигался к войне. Антифашист Рузвельт считал, что Соединенные Штаты должны принять в ней участие. Будущее противостояние он видел как борьбу между добром и злом. А США в этой борьбе представлялись ему «арсеналом демократии». Однако многие американцы традиционно стояли на изоляционистских позициях и не хотели вмешиваться в европейские дела. Президент, по своему обыкновению, особенно не настаивал, но исподволь готовил страну как в материальном, так и в психологическом отношении к участию в военных действиях. В Белом доме, в министерствах и учреждениях были созданы специальные отделы, которые информировали население о международной обстановке. Американцев приучали к мысли, что Германия представляет угрозу и для Соединенных Штатов.

В августе 1941 г. на борту линкора «Принц Уэльский» состоялась встреча Рузвельта с Черчиллем. Рузвельт вышел в море на своей яхте якобы для того, чтобы «половить рыбу». Затем он незаметно перешел на борт линкора «Аугуста» и проделал на нем остаток пути до Ньюфаундленда, где в бухте Пласеншиа стояли англичане. В течение двух дней они обсуждали обстановку и текст «Атлантической хартии» – декларации, где говорилось о целях обеих стран во Второй мировой войне и принципах построения «лучшего будущего для всего мира».

В октябре 1941 г. Рузвельт распространил на Советский Союз условия помощи по ленд-лизу. Этот шаг потребовал большого мужества. Ведь изначально, даже когда проект касался только Англии, многие в США противились такому решению президента. В этот же момент на него обрушился шквал обвинений в «политической слепоте» и «разрушении Американской республики». Но Рузвельт выстоял. Оставаясь убежденным противником коммунистической идеологии и социально-экономической системы социализма, руководствуясь политическими и стратегическими интересами США, он считал Германию противником более опасным, чем СССР, и сделал заявление о том, что Америка, «конечно, собирается оказать любую возможную помощь России».

Уверенность Рузвельта в победе была непоколебима. Еще за два дня до Перл-Харбора он заявлял: «Мы выиграем войну, и мы выиграем мир». Также твердо он был убежден в том, что «…сила должна соединяться с ответственностью и служить для защиты всеобщего блага, и только это может оправдать ее применение».

Но Рузвельту не суждено было дожить до мира. Война пагубно сказалась на состоянии его здоровья. 12 апреля 1945 г. президент позировал художнику в Пейн Маунтин и внезапно потерял сознание. Он умер через два часа, не приходя в сознание, от кровоизлияния в мозг. 16 апреля газета «Нью-Йорк пост» в регулярно публикуемом списке погибших за последние дни американских военнослужащих напечатала извещение: «Рузвельт Франклин Д. Главнокомандующий вооруженными силами. Жена – г-жа Элеонора Рузвельт. Белый дом».

Шарль Де Голль

(Род. в 1890 г. – ум. в 1970 г.)

Президент Франции (1959–1969 гг.). Выдающийся французский политик и идеолог голлизма.[77] Основатель патриотического движения «Свободная Франция» (с 1942 г. «Сражающаяся Франция»), примкнувшего к антигитлеровской коалиции. Руководитель Французского национального комитета (1941 г.), в 1943 г. – Французского комитета национального освобождения. Глава Временного правительства Франции (1944 г. – янв. 1946 г). Основатель и руководитель партии «Объединение французского народа». Премьер-министр Франции (1958 г.).

История Франции богата знаменитыми людьми. Среди них одно из первых мест занимает Шарль де Голль, вернувший французам свободу и чувство собственного достоинства.

Он родился в старинном провинциальном городе Лилле на севере Франции. По преданию, его род происходил из семьи Арк, той самой, в которой несколько веков назад родилась Орлеанская дева. Отец, Анри де Голль, был преподавателем философии и ничем особенным не выделялся. Мать, урожденная Жанна Майо, оказала очень большое влияние на формирование характера Шарля. Она была горячей патриоткой и ненавидела ложь.

Мальчик получил скромное среднее образование в иезуитском коллеже Непорочного зачатия. Его привлекала военная профессия, и он поступил в известное военное училище в Сен-Сире, основанное Наполеоном.

Окончив коллеж, Шарль в чине младшего лейтенанта был направлен в 33-й пехотный полк, расквартированный в Аррасе. Примечательно, что полком командовал Анри Франсуа Петен, будущий маршал Франции, в годы войны возглавивший сначала капитулянтское правительство, а потом коллаборационистский режим Виши.

Скромное положение не предвещало блестящего будущего. И на первых порах де Голль проявил себя просто как храбрый офицер. В годы Первой мировой войны он был трижды ранен, под Верденом попал в плен, четыре раза пытался бежать, но безуспешно. Когда война закончилась, будущий президент командовал польским пехотно-танковым полком и воевал против Красной Армии. Там он получил крест Святого Вацлава.

В октябре 1921 г. Шарль вернулся в Сен-Сир, чтобы заняться преподаванием истории. Вскоре он женился на Ивонне Вандру, ставшей верной спутницей его жизни. Девушка была родом из старинной, богатой и известной семьи. Супруги очень любили друг друга и прожили счастливую жизнь. У них было трое детей. Дочь Анна родилась инвалидом и вскоре умерла. Зато Филипп и Элизабет возместили родителям печаль утраты.

Преподавательская деятельность способствовала научным занятиям. Увлеченный вопросами военной стратегии и тактики, в 30-е гг. Шарль написал две книги: «На острие шпаги» и «За профессиональную армию», которые сразу же привлекли внимание военных кругов и парламента. В 1929 г. талантливого офицера отправили в штаб-квартиру в Бейруте, а в ноябре 1931 г. он оказался в секретариате Верховного совета национальной обороны.

В 1933 г. к власти в Германии пришли фашисты. Их агрессивные намерения требовали применения новой военной техники и тактики молниеносного наступления. А в это время во Франции высшие чины и не думали о защите. Они не хотели модернизировать собственную армию. В отличие от них, де Голль видел будущее в применении механизированных войск, танков, авиации и артиллерии на механической тяге. Однако его время еще не пришло.

Но вот гитлеровцы захватили Польшу. Подошла очередь Франции. 14 июня без боя сдался Париж. Французская армия была разгромлена: потеряно 30 дивизий и почти весь военно-воздушный флот. 22 июня вновь образованное правительство, во главе которого стал бывший командир де Голля Петен, в Компьене подписало акт о капитуляции. Эти события явились величайшей национальной катастрофой для Франции и ее народа. Люди были подавлены и морально уничтожены. Можно с уверенностью утверждать, что все это перевернуло жизнь де Голля. На мировой арене появился политик, вошедший в историю ХХ века как звезда первой величины, отмеченный редким патриотизмом и нетерпимостью ко злу. Де Голль не медлил ни минуты. Он решил спасти Францию, объединив французов на основе национальной идеи для решения главной общенациональной задачи – освобождения Родины.

18 июня 1940 г. де Голль выступил по лондонскому радио с призывом во что бы то ни стало продолжать войну. Благодаря помощи английского правительства, которое признало его «главой всех свободных французов», он ежедневно вел пропаганду по радио. От имени созданной им организации «Свободная Франция» будущий президент говорил, что «пламя французского Сопротивления не должно погаснуть и не погаснет», что Франция проиграла всего лишь одно сражение, но не войну. Он взывал к «чести Знамени» и «величию Родины». А девизом свободных французов провозгласил слова «Честь и Родина». И наконец, де Голль призывал «забыть распри между отдельными группами, партиями, классами, ибо распри эти – ничто в сравнении с угрозой, нависшей над Францией». Во имя победы он был готов сотрудничать и с правыми и с левыми, даже с коммунистами. И в своих заявлениях не был голословным. Недаром в 1944 г. по инициативе де Голля Французская коммунистическая партия вошла в состав правительства.

В условиях, когда миллионы французов, смятенных и растоптанных, готовились к самому худшему, голос из Лондона вселял надежду и мужество. Речи де Голля не могли не тронуть сердца французов. По данным контрразведки правительства Виши, уже осенью 1940 г. многие во Франции стали называть себя «голлистами», выпускать патриотические листовки, а некоторые пытались бежать в Англию, чтобы присоединиться к де Голлю. Между тем коллаборационистское правительство Петена приговорило патриота к смертной казни.

Народное воодушевление позволило создать французские вооруженные силы за рубежами страны – факт беспрецедентный в истории. К июню 1942 г. они насчитывали 70 тыс. человек.

27 октября 1940 г. де Голль опубликовал Манифест, в котором заявил, что будет осуществлять власть «от имени Франции и единственно с целью ее защиты», а потом отчитается перед представителями свободного французского народа. В этот же день был создан высший коллегиальный орган «Свободной Франции» – Совет Обороны. Однако де Голль, будучи сторонником сильной власти, отводил ему лишь консультативные функции.

24 сентября 1941 г. будущим президентом был учрежден Французский национальный комитет (ФНК) – прообраз временного правительства в эмиграции, – а он сам стал его председателем. Но все решения, независимо от того как распределялись голоса членов Комитета, принимал де Голль. Законодательные акты «Свободной Франции» именовались ордонансами и начинались совсем по-королевски: «От имени народа и французской империи Мы, генерал де Голль, Глава Свободных Французов, предписываем…»

Но вот самая страшная война в истории человечества закончилась. Во Франции к предателям отнеслись сурово, но без лишней жестокости. И пример народу подал сам де Голль. В 1945 г. состоялся суд над вишистами. Глава режима Петен был приговорен к смертной казни, но, по распоряжению генерала расстрел заменили пожизненным заключением.

Во главе Временного правительства де Голль находился до 20 января 1946 г. Обстоятельства внутриполитической борьбы вынудили его уйти в отставку. Казалось, его политическому влиянию пришел конец. Но историческая роль руководителя Сопротивления еще не была сыграна.

В мае 1958 г. в Алжире, бывшем французской колонией, начался антиреспубликанский мятеж. Была захвачена Корсика. Франция оказалась перед опасностью гражданской войны. И французы вспомнили о своем лидере. 1 июня Национальное собрание назначило де Голля премьер-министром. Он получил чрезвычайные полномочия и оправдал ожидания сограждан. Новая конституция, подготовленная при участии героя Сопротивления, получила 79,25 % голосов. Де Голль стал президентом. В начале 1959 г. было сформировано новое правительство.

Первоочередной задачей верховной власти стало урегулирование отношений с Алжиром. Де Голль считал, что колонии нужно предоставить независимость. Но так думали далеко не все его соотечественники. Благосостояние многих основывалось на собственности в Алжире, поэтому политику президента поддерживали немногие. И все же 16 сентября 1959 г. де Голль прямо заявил о праве Алжира на самоопределение. Он считал, что французскому народу выгоднее закончить дело миром и поступить по справедливости.

Однако в стране его не поняли. Личные интересы заслонили от многих обывателей историческую необходимость происходящего. В Алжире вспыхнул мятеж. Организаторы «недели баррикад» потребовали от правительства метрополии отказа от нового политического курса. Но де Голль не дрогнул. В сере дине 1960 года он заявил: «Нет ничего странного в том, что испытываешь ностальгию по империи. В точности так же можно сожалеть о мягкости света, который некогда излучали лампы на масле, о былом великолепии парусного флота, о прелестной, но уже не существующей возможности проехаться в экипаже. Но ведь не бывает политики, идущей вразрез с реальностью».

Тем не менее голос разума не доходил до французов, издавна обосновавшихся в Алжире. В Африке ими была сформирована так называемая Секретная вооруженная организация (ОАС), выступавшая против отделения страны от метрополии. Они организовали настоящую охоту на де Голля. Секретные службы не успевали раскрывать заговоры. Об одном из них автор известных политических детективов Фр. Форсайт написал нашумевший роман «День шакала».

В 1961 г. в Алжире вспыхнул еще один мятеж. На де Голля это не произвело особого впечатления. Мятеж был подавлен. А в 1962 г. на основании Эвианского соглашения Алжир получил независимость.

1965 год стал испытанием для президента де Голля. Истекал семилетний срок его полномочий. Близились новые выборы. Впервые они проводились всеобщим голосованием.

Де Голлю шел семьдесят пятый год. Известно его высказывание на одной из пресс-конференций по поводу состояния его здоровья. На вопрос, как он себя чувствует, де Голль с присущим ему юмором ответил: «Неплохо, но уверяю вас, в один прекрасный день я все-таки умру». И все же в последний момент он решился на выдвижение и стал первым французским президентом, избранным всенародным голосованием.

Получив поддержку народа, лидер французов пошел на решительный шаг во внешней политике. В марте 1966 г. он объявил о выходе Франции из НАТО. По его мнению, Атлантический блок невозможно реорганизовать в соответствии с современными реалиями. Это означало: вывод всех французских войск, размещенных в Западной Германии, из подчинения командованию НАТО и полное удаление из Франции американских и канадских военных штабов и баз.

Не менее шокирующим для натовцев стал и визит французского президента в СССР 20 июня 1966 г. Де Голль решил инициировать процессы разрядки, имея в виду прежде всего свою идею о Европе от Атлантики до Урала, а также «равновесие, прогресс и мир во всем мире». В результате был подписан советско-французский договор о сотрудничестве.

Зимой 1968 г. на долю правительства де Голля выпали серьезные испытания. В стране начались студенческие волнения, которые переросли в массовые протесты против президента и его правления. В течение нескольких дней общее число бастующих достигло 10 млн человек. Студентов поддержали рабочие и служащие. Они требовали повышения заработной платы, улучшения социального обеспечения, ликвидации безработицы. Вскоре к ним присоединились крестьяне. Студенты (большинство из них были охвачены романтизмом коммунистических идей в стиле Че Гевары) заняли Сорбонну. В Латинском квартале Парижа выросли баррикады, в крупных городах прекратило работу большинство предприятий и банков, остановился транспорт. В Париже демонстранты требовали: «Де Голль, до свидания!», «Десяти лет достаточно!».

Президента эти события застали врасплох. Вся боль его большой души выплеснулась в словах, которые он высказал секретарю Елисейского дворца Б. Тико: «Ситуация совершенно неуловимая. Я не знаю, как реагировать. Я не понимаю, что надо сделать не для того, чтобы взять в руки этот народ, а для того, чтобы он сам взял себя в руки». А чего бы проще: вызвать войска, приказать дать несколько залпов по разъяренной экзальтированной толпе. Так делали многие. Но не таков был Шарль де Голль. Он решил пойти на уступки. Начались переговоры с профсоюзами и предпринимателями.

Однако левые силы по-прежнему требовали отставки правительства. 30 мая генерал выступил по радио и телевидению. Он предупредил об угрозе коммунистической диктатуры и объявил о роспуске Национального собрания. Многих это отрезвило. В тот же день в Париже прошла огромная манифестация солидарности с де Голлем. Демонстранты шли под лозунгом «Де Голль не одинок!».

Большинство французов поддержали своего президента. 30 июня состоялись выборы в Национальное собрание. Голлистская партия получила почти 300 мандатов и завоевала абсолютное большинство. Со своей стороны, правительство де Голля учло требования протестантов. Была повышена заработная плата, увеличены пособия по безработице и семейные пособия. Забастовочное движение пошло на убыль.

Казалось, все завершилось ко всеобщему удовольствию. Но психологическая рана, нанесенная президенту, не заживала. Недаром генерал говорил своему сыну: «Французы устали от меня, да и я утомился от них». После 27 апреля 1969 г., пробыв на своем посту 10 лет, 3 месяца и 19 дней, президент сложил полномочия. В частном разговоре он заметил: «Меня ранили в мае 1968 г., а теперь прикончили».

Что оставалось делать старому, изнуренному испытаниями, отстраненному от дел и чувствовавшему приближение вечного холода человеку (именно так характеризовал себя де Голль в это несчастное время)?

Бывший президент Франции обосновался в Коломбэ. Изредка он вместе с женой отправлялся в путешествия. Посетил Ирландию и Испанию. В центре внимания была семья: проблемы сына Филиппа и дочери Элизабет, внуков – Шарля, Ива и Жана, внучки Анны. Шарль по-прежнему живо интересовался политикой, любил посетителей, часто предавался воспоминаниям и пытался изложить их на бумаге. К сожалению, этой работе не суждено было завершиться.

9 ноября 1970 г., за несколько недель до своего 80-летия, де Голль, раскладывая пасьянс, вдруг скорчился от невыносимой боли. Он умер от разрыва аорты. А новый президент республики Жорж Помпиду сказал соотечественникам: «Француженки, французы. Умер генерал[78] де Голль. Франция овдовела». 12 ноября в Коломбэ, по завещанию покойного, состоялись скромные похороны.

Его прах лежит вне Пантеона – усыпальницы великих людей Франции. Но ежегодно в годовщину смерти сюда, к скромной надгробной плите, где выгравировано всего лишь «Шарль де Голль. 1890–1970» приходят французы, и не только они, для того чтобы отдать должное великому сыну Европы, Шарлю де Голлю, человеку, во многом опередившему свое время, мужественному спасителю Франции.

Маргарет Тэтчер

(Род в 192 г. – ум. в 2013 г.)

Премьер-министр Великобритании (1979–1990 гг.). Побила рекорд непрерывного пребывания на этом посту в ХХ столетии. С 1975 г. лидер консервативной партии. В 1975–1979 гг. – лидер оппозиции. Ее философия и практика неоконсерватизма в политическом словаре мира получила название «тэтчеризм». Баронесса. Кавалер «Золотой медали Чесни».

В современный словарь средств массовой информации, в обиходную речь тысяч и тысяч людей прочно вошло понятие «железная леди». Так обычно называют женщин, достигших высоких результатов в политической и общественной деятельности, бизнесе… Но в любом случае, когда используется это словосочетание, помимо воли в сознании возникает образ хрупкой маленькой женщины, около двенадцати лет стоявшей у кормила Великобритании. Ее имя – Маргарет Тэтчер, ставшее синонимом деятельной, энергичной и несгибаемой личности, символом человека, сделавшего самого себя.

Маргарет Тэтчер, урожденная Маргарет Хилда Робертс, появилась на свет 13 октября 1925 г. в маленьком городке Грентам в графстве Линконшир. Ее семья принадлежала к среднему классу и жила довольно скромно. Отец, Элфрид Робертс, был преуспевающим владельцем бакалейной лавки.

Решающую роль в формировании «железного» характера Маргарет сыграл ее отец, человек жесткий и энергичный. Он активно занимался делами городского совета, был одним из заместителей мэра, а потом и мэром городка.

Сверстницы уважали Маргарет, но не любили за самоуверенность. Одна из них рассказывала, что еще в школе девочка решила стать членом парламента. Известно, что уже в десятилетнем возрасте Маргарет приняла участие в выборной кампании, помогала разносить партийные документы и составила приветственный адрес для кандидата в депутаты от консервативной партии.

Во время учебы в Оксфордском университете Маргарет стала членом Консервативной ассоциации университета, а в 1946 г. – ее президентом. Примечательно, что другие члены ассоциации не любили Маргарет Робертс. Они ценили ее деловые качества, энергичность и напористость, но считали очень несговорчивой и жестокосердной.

В 1946 г., сдав экзамены со средними оценками, Маргарет получила степень бакалавра наук и около трех лет работала химиком-исследователем в области пищевых технологий.

В 1950 г. молодая женщина впервые решила выдвинуть свою кандидатуру в парламент, но проиграла. Свое поражение кандидат от консерваторов приняла абсолютно спокойно. Она рассматривала эту попытку лишь как репетицию к будущим предвыборным баталиям.

К этому времени Маргарет уже вышла замуж. В 1948 г. на партийной конференции она познакомилась с богатым бизнесменом Дэнисом Тэтчером, который был старше ее на 10 лет и разведен. Все это не помешало молодой женщине дать согласие на брак, который сулил освобождение от необходимости зарабатывать на хлеб, давал возможность сосредоточиться на политической деятельности и получить необходимое юридическое образование.

В 1953 г. у Тэтчеров родились близнецы – дочь Кэрол и сын Марк. О политической карьере пришлось на время забыть. В английских политических кругах не жаловали молодых матерей. Считалось, что им следует заниматься семьей и воспитанием детей. Поэтому на выборах 1955 г. консервативная партия отказала Маргарет в предоставлении округа для баллотирования.

Следует заметить, что путь Маргарет Тэтчер к вершинам власти был долог и тернист. В 1957 г. она одержала победу на выборах от округа Финчли и вошла в палату общин британского парламента. В 1964 г., после поражения тори, осталась в парламенте. В 1967 г. стала первой женщиной, вошедшей в теневой кабинет консервативной партии. И наконец, в 1970 г., после возвращения к власти тори, получила пост министра образования и науки.

Маргарет начала с приостановки реформ, начатых лейбористским правительством. Это сделало ее «самой непопулярной женщиной Великобритании». Во время ее выступления на учительской конференции 1972 г. сотни учителей покинули зал в знак протеста против действий министра. Еще большее возмущение вызвало решение правительства о сокращении государственных расходов на образование. Была увеличена стоимость школьных завтраков и введена плата за молоко, которое до этого давали детям бесплатно. Лейбористы в открытую объявили Тэтчер реакционеркой и лицемерным существом, намекая на ее положение матери двоих детей, а пресса окрестила ее «похитительницей молока». Попытка ввести контроль за фондами студенческих союзов со стороны администрации вызвала возмущение студентов. В стране начали организовывать студенческие демонстрации, к которым присоединились профсоюзы, несколько вице-канцлеров университетов и местные муниципалитеты.

Нового министра начали сторониться коллеги, а оппозиция потребовала отставки. Свой портфель, однако, Маргарет сохранила, но в помощники ей назначили опытного и авторитетного политического деятеля Норманна Джон-Стиваса.

В скором времени разразилась еще одна беда. Резко ухудшилось экономическое положение в стране, и консерваторам пришлось назначить новые выборы, которые они проиграли. Тэтчер опять сохранила свое место в парламенте и была назначена споуксменом (оратором) партии по налоговым вопросам. Но и на новом поприще она не смогла изменить свой имидж жесткого политика с реакционными взглядами. Ее проект о сокращении муниципального строительства и поощрение покупки домов квартиросъемщиками лишь подтвердили мнение о ней как о стороннице «демократии собственников».

Казалось, на этом можно поставить точку в политической биографии Маргарет Тэтчер. При такой непопулярности и степени разочарования в ней коллег по партии она могла рассчитывать разве что на третьестепенные должности. Но ее упрямство, честолюбие и уверенность в себе не знали предела. На выборах лидера консерваторов в 1975 г. Маргарет решилась на чрезвычайно дерзкий поступок, выдвинув свою кандидатуру, и выиграла.

Никогда еще за всю историю Европы и английского парламента женщина не становилась во главе партии. Но это была сильная женщина. Ее лозунг «Социализм и Британия несовместимы» на долгие годы обеспечил тори лидирующее положение в обществе.

К 1979 г. позиции консерваторов в Великобритании значительно укрепились, а лейбористы их утратили. Оппозиция воспользовалась ситуацией и вынесла на голосование в парламенте вопрос о доверии правительству. Новые выборы назначили на 3 мая 1979 г. На них консерваторы победили лейбористов с перевесом в 2 млн 165 тыс. голосов. Маргарет Тэтчер заняла резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10.

С первых же дней премьерства новая хозяйка без промедления приступила к реализации своей программы. Главной задачей правительства стало осуществление строгого контроля за денежной массой, чтобы обуздать инфляцию. Это влекло за собой уменьшение государственных расходов по всем министерствам, за исключением министерств здравоохранения и обороны, сокращение государственного аппарата. Уменьшался подоходный, но увеличивались косвенные налоги, прежде всего налог на добавленную стоимость. Национализированные лейбористами отрасли промышленности предполагалось приватизировать. Предприятиям и предпринимателям предоставлялась полная самостоятельность, но было отказано в помощи со стороны государства. Каждый гражданин страны мог развивать любое дело, если оно не ставило под угрозу здоровье и жизнь людей.

«Экономическая революция», как очень скоро стали называть реформы газетчики, развивалась с большими трудностями. Уменьшение прямых налогов создало дефицит бюджета, а повышение косвенных подняло цены на товары и ударило по рядовому покупателю.

Значительное снижение уровня жизни обострило межнациональные и этнические конфликты. В 1981 г. в Лондоне и еще нескольких крупных городах начались расовые и молодежные волнения. В Ливерпуле толпа забросала Тэтчер градом камней. Обострилось положение в Северной Ирландии. В 1980–1981 гг. здесь развернулись беспрецедентные события. Несколько молодых сторонников Ирландской республиканской армии, заключенных в тюрьму, начали голодовку, требуя, чтобы с ними обращались как с политическими заключенными. Это означало всего лишь разрешение на ношение собственной одежды, свидания с родными, получение посылок. Им было отказано, а дальше правительство спокойно наблюдало, как молодые люди начали один за другим умирать от голода. Всего погибло десять человек, в том числе и член парламента Б. Сэндес. Тэтчер не пошла ни на какие уступки, заявив, что «преступники» сами выбрали свою участь.

Возможно, тэтчеровскому кабинету пришлось бы подать в отставку, но тут произошли события, которые в корне изменили ситуацию. Начался конфликт из-за Фолклендских (Мальвинских) островов, принадлежащих Великобритании, на которые претендовала Аргентина.

До сих пор Англия не противилась передаче островов Аргентине при условии их последующего использования Соединенным Королевством на условиях концессии. Однако сама Маргарет Тэтчер категорически возражала против такого развития событий и на заседании кабинета министров буквально вынудила присутствующих высказаться за войну. Это давало шанс тори возвратить пошатнувшийся авторитет и обеспечить себе победу на будущих выборах. Члены военного кабинета поражались ее воинственности и неженской решительности.

2 мая аргентинский военный крейсер «Белграно», по личному распоряжению Тэтчер, был торпедирован английской подводной лодкой. Погибло 368 членов команды. О своем приказе она не поставила в известность даже военного министра и министра иностранных дел.

Все экономические тяготы забыли, английский народ смотрел на нее как на героиню. Сама Тэтчер упивалась победой. «Ранее великая Британия опять стала великой», – заявила она после победы. Только в 80-х гг. в стране начали осознавать, что конфликт можно было разрешить мирным путем и что в этой войне Англия воевала не за свои интересы, а за интересы консерваторов. В целом во время Фолклендского конфликта погибло 255 человек, 14 кораблей были уничтожены или повреждены.

«Фолклендский фактор» заставил консерваторов поторопиться с выборами. Их назначили на 9 мая 1983 г. Несомненной заслугой Тэтчер стала блестяще организованная избирательная кампания. Она присутствовала почти на всех пресс-конференциях, часто появлялась на фабриках, заводах, в магазинах, на улицах.

В прессе и на телевидении была организована массированная кампания. Средства массовой информации не скупились на похвалы: «Она подняла страну до величия в период кризиса», «Она несла знамя простых людей». В результате рейтинг Маргарет Тэтчер и ее партии сильно вырос. Из 30 млн англичан за консерваторов проголосовало 13 млн. «Самый сильный премьер за целое столетие», как называют Тэтчер биографы, приступила к работе.

Первым делом Тэтчер сосредоточилась на ликвидации ряда муниципалитетов и органов местного самоуправления, в которых она видела угрозу своему правительству. В конце марта 1986 г. лондонский и ряд других советов перестали существовать. В обществе это вызвало осуждение, а один из симпатизировавших Тэтчер биографов вынужден был заметить, что в режиме Тэтчер «присутствуют элементы неблагородства, нетерпимости и недемократизма».

Однако до следующих выборов было далеко и Тэтчер мало заботили такие вещи. Она взялась за выполнение следующего пункта своей программы – обуздание профсоюзов, считая их «внутренним врагом» государства и характеризуя как угрозу демократии, парламенту и свободе личности. Вскоре удобный случай представился. В марте 1984 г. в стране началась стачка углекопов, самая мощная после 1926 г. не только в Англии, но и в Европе. Поговаривали, что ее кабинет сам спровоцировал забастовку. Было заявлено о скором закрытии целого ряда нерентабельных шахт. Тэтчер заранее наметила стратегию поведения, чтобы свести до минимума экономический ущерб и взять бастующих измором, а также создать обстановку их политической и моральной изоляции.

Были накоплены значительные запасы угля для электростанций, созданы условия для дополнительного импорта топлива в Великобританию, достигнуты договоренности с владельцами частного грузового транспорта о перевозке угля (не членами профсоюза транспортников). Для борьбы с пикетами были скомплектованы крупные полицейские отряды. Переподготовку прошли около 140 тысяч полицейских. Скотленд-ярд стал национальным центром по борьбе с забастовщиками. Для создания общественного мнения постоянно подчеркивалось, что профсоюзные лидеры стремятся сохранить убыточные шахты за счет налогоплательщиков.

В результате забастовочное движение пошло на убыль. марта 1985 г. Национальный профсоюз горняков принял решение о прекращении забастовки. Правительство торжествовало. Впервые за 20 лет государству удалось одержать верх в борьбе с тред-юнионами. И главная заслуга в этом принадлежала Маргарет Тэтчер, которая сумела устранить основные препятствия для осуществления своей экономической программы по созданию общества «народного капитализма».

Основным стержнем этой программы стала денационализация крупных государственных компаний в нефтедобывающей, авиационной, телекоммуникаци онной и ряде других отраслей промышленности. На продажу была выставлена муниципальная собственность. Более 1 млн британцев выкупили муниципальные дома в свою собственность.

Государственная политика, направленная на развитие частного бизнеса, способствовала увеличению мелких собственников. За 10 лет правления Тэтчер удалось добиться значительных экономических сдвигов в лучшую сторону. Темпы роста британской экономики составили 5 %. По этому показателю она уступала только образцовой Японии. Стала резко снижаться себестоимость английской продукции. Значительно увеличились прибыли компаний, а это дало возможность увеличить дивиденды, выплачиваемые держателям акций. Особенно усилили позиции мелкие и средние фирмы, которым премьер-министр уделяла большое внимание. Удалось выполнить и одно из главных предвыборных обещаний Тэтчер. В два-три раза уменьшилась инфляция. Почти сошел на нет главный бич ее политики во время первого премьерства – безработица. Средний доход на душу населения вырос на 23 %.

В области внешней политики Тэтчер четко просматривались две тенденции. С одной стороны – резкие антисоветские настроения, сменившиеся некоторым потеплением после смерти Брежнева, особенно с приходом к власти Горбачева. С другой – ярко выраженная проамериканская позиция.

Невзирая на то что еще во время первого периода ее пребывания на посту премьер-министра в Англии развернулось широкое движение за ядерное разоружение и ликвидацию американских баз на английской территории, Тэтчер всеми силами стремилась укрепить ядерный потенциал Великобритании. Она шокировала мировую общественность заявлением о том, что в случае необходимости не побоится нажать кнопку и сбросить на СССР ядерные бомбы. При ней Англия стала первой европейской страной, разместившей на своей территории крылатые ракеты, чем значительно облегчила задачу США по их рассредоточению в Европе.

Но далеко не все население Великобритании, даже в периоды ее наивысших взлетов, положительно оценивало деятельность премьер-министра. Особенно характерно это было для интеллигенции. Ее считали реакционеркой, а в политике тэтчеризма видели ущемление науки, культуры и образования в результате уменьшения государственных ассигнований на эти отрасли.

В 1984 г. премьер-министра также критиковали за «отсутствие милосердия», а архиепископ Кентерберийский, доктор Ранси, возмущенный ее экономической политикой, заявил: «Мы живем в стране, где большинство стало жить лучше, но тем не менее растет бедность, отчаяние и чувство безвластия. Мы нуждаемся в руководстве, которое будет объединять, а не разъединять нацию».

Ко времени третьего премьерства негативные тенденции в экономике усилились. В целом наблюдалось повышение уровня жизни и реальных заработков, увеличившихся примерно на одну треть. Но с 1990 г. начался экономический спад. Около 10 тыс. англичан не имели прожиточного минимума. Число малоимущих семей с 1979 г. выросло на 55 % и составило 9,4 млн. человек, то есть 17 % населения. Активно стали развиваться инфляционные процессы. 800 тыс. англичан жили в неблагоустроенных домах. Увеличилось число бездомных семей. Большую тревогу стали вызывать очереди в больницах на операции, в том числе неотложные.

Политическая карьера премьер-министра Маргарет Тэтчер подошла к концу. В октябре 1990 г., после скандала в связи с отставкой министра иностранных дел Дж. Хау, несогласного с ее политикой в отношении Европейского Союза и обвинившего ее в «запугивании собственного народа» и изображении «Европейского континента как пространства, наполненного злонамеренными людьми», Тэтчер пришлось подать в отставку.

После ухода с политической арены Тэтчер получила титул баронессы. В 1993 г. вышла книга Тэтчер «Годы на Даунинг-стрит». В марте 2001 г. ей была вручена одна из наиболее престижных наград – «Золотая медаль Чесни» за заслуги в военном деле. До нее кавалером этой медали среди премьер-министров был только Уинстон Черчилль.

Подводя итог сказанному, хотелось бы подчеркнуть ряд особенностей характера Маргарет Тэтчер-женщины, без которых ее портрет выглядит неполным.

Прежде всего, необходимо сказать о знаменитой жесткости «железной леди», заставлявшей некоторых зло шутить о том, что она «единственный мужчина в парламенте». Известно, что Тэтчер держала вокруг себя только людей, в лояльности которых была абсолютно убеждена. При малейшем сомнении следовала отставка. Недаром одна из английских газет писала: «Число жертв среди кабинета Тэтчер напоминает число жертв в пехотном батальоне времен Первой мировой войны. На людях она может, скорбно склонив голову, говорить, что из нее «плохой палач», на практике же она проявляет к мужчинам, от услуг которых хочет избавиться, не большую сентиментальность, чем «черная вдова». Даже спустя почти 11 лет после отставки, когда в целях эксперимента ученые показали депутатам парламента, наряду с ужасными изображениями пауков, чудовищ, кровавых операций, ее портрет, это вызвало удивительную реакцию. Сверхчувствительные датчики свидетельствовали, что видавшие виды государственные мужи испытывают массу эмоций: ужас, гнев и… восхищение.

Со страниц многих британских газет она представала дамой, чрезвычайно увлекающейся спиртными напитками, «помешанной» на деньгах и готовой зарабатывать миллионы даже консультантом американской сигаретной компании.

Не остались без внимания и ее личные проблемы. Вопреки утверждениям «ручных» журналистов в пору премьерства, стало известно, что семейная жизнь леди Тэтчер не удалась. Лишенные материнской ласки дети были несчастны. Марк, ставший бизнесменом, попал под суд за растрату казенных денег. А дочь Кэрол в своих мемуарах писала о том, что мать ею совершенно не интересовалась.

Несомненно, преемник Тэтчер Дж. Мейджер прав, утверждая, что «придет время, и период Тэтчер будет рассматриваться как одна из самых замечательных страниц в истории Великобритании». При ней Англии удалось из «больного человека Европы» превратиться в страну со стабильной экономикой и занять прочные позиции в пятерке наиболее развитых стран мира, а также повысить свой международный авторитет.

В апреле 2013 г. Маргарет Тэтчер ушла из жизни.

Иоанн Павел II

(Р. 1920 г. – ум. в 2005 г.)

С 1978 г. папа римский и глава государства-города Ватикан. Духовный пастырь 850 миллионов католиков. Выдающийся реформатор и борец за демократию.

Римские папы всегда были политиками. Хотя бы потому, что являлись государями пусть маленького, но все-таки государства. И главное, несколько столетий им подчинялись как многомиллионная паства большей части Европы, а позже и других частей света, так и монархи католических государств. Долгое время их власть вообще была неограниченной и урезана только в эпоху Реформации, родившейся как реакция на церковные злоупотребления.

В ХХ веке власть пап стала почти неощутимой для большей части населения планеты. Но вот на папский престол взошел человек, заставивший обратить на себя внимание не только католиков, но и миллионов людей других вероисповеданий.

Речь идет о папе Иоанне Павле II, которого журналисты считали самым политизированным и путешествующим папой за всю историю Римско-католической церкви. Постоянные поездки по всему миру сделали Иоанна Павла политической фигурой мировой величины. О нем говорили: «Он сам приучил относиться к себе не как к главе церкви, а как к действующему политику».

Судьба Иоанна Павла II полна драматических событий. Папа родился 18 мая 1920 г. в семье польского хорунжего интендантской службы Войтылы. Мальчика назвали в честь отца Каролем. Детские годы он провел в маленьком городке Вадовице под Краковом. В раннем детстве мальчик любил играть в священника: Кароль надевал материнский фартук и «правил службу», а мать часто говорила, что он непременно станет Папой.

Каролю было всего 9 лет, когда он лишился матери. Через четыре года скончался его старший брат Эдмунд, явивший собой яркий пример христианского отношения к ближнему. Он был врачом и заразился от пациентки. Женщина выздоровела и всю свою жизнь поминала своего спасителя в одном из краковских костелов. Все это не могло не отразиться на характере маленького Войтылы. Он рос вдумчивым, милосердным, терпеливым и трудолюбивым. В остальном же не отличался от своих сверстников. Так же, как они, любил играть в футбол, бродил по окрестным горам, посещал костел.

В гимназии Кароль проявил недюжинные способности, часто озадачивая учителей сложными вопросами. Знал наизусть Мицкевича, а в старших классах зачитывался трудами Канта, Гегеля, Шопенгауэра. Это, однако, не означает, что Войтыла-младший был затворником и все время проводил за книгами. Футбол продолжал оставаться в числе его самых горячих увлечений. Не менее страстно любил он лыжи, и это увлечение сохранилось на всю жизнь. Известно, что папа каждый год посвящал некоторое время горнолыжному спорту и ездил для этого в Альпы.

Несмотря на то что Кароль воспитывался в религиозной семье и активно участвовал в жизни местного костела, мало что в это время предвещало его клерикальную карьеру. Будущий папа с увлечением посещал региональную литературную группу «Чартак» и даже играл в любительском театре при городской читальне. Неудивительно, что после гимназии юноша поступил в Ягеллонский университет для изучения филологии, однако закончить его Войтыле не удалось. Шел тридцать девятый год. Когда гитлеровцы вступили в Краков, всем университетским преподавателям было велено явиться на лекцию, посвященную науке. Прямо из аудитории их отвезли в Заксенхаузен, откуда верну лись лишь немногие. После этого все высшие и средние учебные заведения в городе были закрыты.

Для юного студента, окончившего только первый курс университета, это стало настоящим потрясением. Он замкнулся, стал угрюмым и нелюдимым. Вместо учебы пришлось устраиваться на работу. Кароль поступил рабочим на химический завод «Сольвей». Предприятию принадлежали известковые каменоломни. Каторжный труд подрывал здоровье, а смерть отца подкосила его морально.

И все же Кароль нашел в себе силы не отупеть и не смириться с судьбой. Несмотря на физическую усталость, он начал посещать лекции на факультете теологии тайного Ягеллонского университета. Был еще и конспиративный театр, который за годы оккупации поставил 22 спектакля. Они поддерживали национальный дух поляков, помогали им не сломаться. В числе актеров был и Кароль Войтыла.

В 1946 г. после окончания университета будущий папа продолжил образование в Риме, потом во Франции, Бельгии и Голландии. В 1948 г., благодаря исключительной образованности и трудолюбию, он получил свой первый приход в деревне Негович под Краковом, а через десять лет стал одним из самых молодых епископов. В 1967 г. Войтыла облачился в кардинальскую мантию. К этому времени он был уже широко известен, и не только на родине. Будущий папа преподавал в Краковской духовной семинарии, на факультете теологии Ягеллонского университета, руководил кафедрой этики в Люблинском католическом университете. Труды кардинала «Нравственность и этика», «Любовь и ответственность» пользовались заслуженной популярностью как в религиозных, так и в светских кругах. И все же, для того чтобы стать главой римско-католической церкви, этого было недостаточно. Мир вздрогнул от неожиданности, когда информационные агентства сообщили о том, что римским папой избран никому не известный польский кардинал Кароль Войтыла. Впервые за шестьсот лет престол Святого Петра занял не итальянец. Впервые за всю историю папства им стал славянин.

Нового папу настороженно встретили как в Ватикане, так и за его пределами. Не знали, чего можно ожидать от выходца из-за «железного занавеса». В определенной мере папа подтвердил эти опасения, внеся мощную струю публичной политики в чинную и размеренную жизнь Ватикана. Иоанн Павел II вошел в когорту самых оригинальных политиков современности, завоевав репутацию твердого сторонника демократии и прав человека.

Более двадцати семи лет Папа Иоанн павел II крепко держал бразды правления в своих руках. Несмотря на призывы к священнослужителям отказаться от участия в политических акциях (широко известно его выступление против теологии освобождения, возникшей в Латинской Америке и предусматривающей участие священнослужителей-католиков в политической борьбе), сам Иоанн Павел II оставался политиком, только доминантой его политики являются общечеловеческие ценности. Папа сосредоточился на реализации политики церкви, провозглашенной в 1962 г. на II Ватиканском соборе, т. е. на диалоге с некатолическими кругами, в том числе даже с коммунистами. Главная тема диалога – сохранение мира, и папа постоянно говорил о «строительстве мира». Он считал, что принцип «больше иметь» не может победить. В этом случае человек потеряет «свою человечность, свою совесть, свое достоинство». Широко известны его слова: «Человек всегда первый», «Если хотите сохранить мир, помните о человеке». В общей сложности проповеди папы прослушали более 14 млн человек в разных точках планеты.

По его мнению, сохранить мир можно только через молитву. Для реализации своей идеи Иоанну Павлу II удалось провести в 1986 г. в итальянском городе Ассизи грандиозную акцию «Молитва мира», на которой впервые вместе собрались 150 руководителей и представителей различных религиозных течений.

Папа первым из христианских глав церкви в 1986 г. посетил синагогу. В марте 2001 г. он решил пойти дальше. При поездке по Сирии он предполагает посетить одну из мусульманских святынь – Большую мечеть – и принять участие в первом в истории совместном богослужении католиков и мусульман. По его инициативе была канонизирована Эдит Штайн – замученная в Освенциме монахиня-кармелитка. Она стала первой в истории католической церкви святой, о которой достоверно известно, что она еврейка.

Особенно часто он посещал бедные страны Африки, Азии, Латинской Америки и призывал свою обширную паству бороться против нищеты, болезней и голода. Иоанн Павел II часто говорил о том, что люди имеют право объединяться в борьбе за социальную справедливость для защиты жизненных интересов трудящихся и через деятельность во имя общего блага. В Нигерии он осуждал эксплуатацию как богопротивный акт, а в Южной Африке – апартеид, в Колумбии клеймил утопающих в роскоши богачей, в Бразилии отстаивал право рабочих состоять в профсоюзах, в Боливии в знак солидарности с шахтерами даже примерил каску. Он был первым понтификом, посетившим Кубу, первым главой римской церкви, вошедшим в виртуальное пространство Internet.

Папа предпринял важные шаги к примирению христианских церквей. В мае 2001 г. он совершил па ломничество по пути апостола Павла – в Грецию, Сирию и на Мальту, где царит Православная церковь. В Греции православные иерархи, памятуя разрушение Константинополя крестоносцами, не хотели принимать главу католической церкви. Однако скрепя сердце все же согласились. После того как папа прилюдно принес извинения за крестовые походы, были приняты документы о совместной деятельности двух церквей. И хотя до объединения, по всей видимости, еще очень далеко, пути совместной деятельности на поприще достижения мира и терпимости уже наметились.

При нем претерпели изменения многие идеологические церковные установки. Были признаны ошибки инквизиции, реабилитированы Галилео Галилей, Джордано Бруно, Ян Гус. Теория эволюции Дарвина признана не противоречащей постулату о сотворении человека Богом.

В то же время в делах внутрицерковной жизни в глазах Запада папа Иоанн Павел являелся ортодоксом. Он возобновил запрет на причастие католикам, которые вступили в повторный брак, настоял на том, что искусственное осеменение противоречит учению церкви, даже в тех случаях, когда дело касается семейных пар. Несмотря на распространение СПИДа, он запрещал католикам пользоваться презервативами. Также он был против абортов, посвящения в сан женщин, бракосочетания между геями; выступал против отмены целибата священников.

Иоанн Павел II был одним из самых образованных людей мира и являл собой пример гармоничной личности. Он был не только теологом, политиком, но и автором многих публикаций, книг по проблемам этики, литературных трудов. В Польше вышло несколько его поэтических сборников под псевдонимом Анджей Явень. Папа свободно владел шестью иностранными языками, в том числе русским.

Папа – один из самых охраняемых людей в мире. Его знаменитый «папамобиль» представляет собой автомашину с прозрачным пуленепробиваемым колпаком. И все же его однажды чуть не убили. В 1981 г. в Иоанна Павлв II стрелял член турецкой террористической группировки «Серые волки» Агджа. В Италии преступника приговорили к высшей мере – пожизненному заключению, однако папа по-христиански простил террориста.

Верность христианским заповедям папа демонстрировал постоянно. Вскоре после избрания на престол он один, без охраны, навестил в больнице больного епископа. Половину своей университетской зарплаты еще во время кардинальства перечислял в помощь бедным студентам, а сам приходил на занятия в потертой сутане и стоптанных башмаках.

Умер Иоанн Павел II 2 апреля 2005 года.

Слава и гордость западной ц ивилизации

© В. Скляренко, Е. Васильева, Т. Иовлева, В. Мирошникова, О. Очкурова, Ю. Пернатьев, И. Рудычева, Т. Щербак, 200

Аристотель

(Род. в 384 г. до н. э. – ум. в 322 г. до н. э.)

Древнегреческий философ, ученый-энциклопедист, основоположник науки логики и ряда отраслей специального знания. Основные сочинения: логический свод «Органон» («Категории», «Об истолковании», «Аналитики» 1-я и 2-я, «Топика»), «Метафизика», «Физика», «О возникновении животных», «О душе», «Никомахова этика», «Политика», «Риторика», «Поэтика».

В анналы мировой философии Аристотель вошел как первый ученый-энциклопедист, поражающий обширностью знаний и размахом исследований. Древние источники приписывают ему более ста книг, из которых до наших времен дошла лишь половина. Аристотель оставил след во всех областях науки, известных древним грекам, – астрономии, географии, геологии, физике, анатомии, зоологии, политике, экономике, теологии, психологии и риторике. Он писал также об образовании и поэзии, обычаях варваров и конституции государств. Но, несмотря на такое обилие научных интересов, философы всегда выделяют главный вклад Аристотеля в историю мировой мысли – труды по логике, основателем которой он считался во все века.

Достоверных данных о жизни Аристотеля сохранилось не так много, но и этого вполне достаточно, чтобы иметь представление о характере, привычках, нравственных и политических убеждениях величайшего философа античности. Родился Аристотель в г. Стагире, расположенном невдалеке от Афонской горы, в 384 г. до н. э. Его отец Никомах был придворным лекарем при македонском царе Аминте. Для Никомахова рода профессия врача была традиционной. Знаменитый врач древности Гален даже упоминает о некоем медицинском открытии, которое якобы сделал отец Аристотеля в области медицины. Познания Никомаха, который стал для сына первым наставником и учителем в естествознании и медицине, сыграли немаловажную роль в жизни Аристотеля. А она складывалась непросто. В пятнадцать лет Аристотель остался сиротой, и опеку над ним взял на себя родственник отца Проксен, также живший в Стагире. Проксен оказался прекрасным опекуном, ни в чем своему воспитаннику не отказывал и всячески поддерживал его желание познавать науки. Приличное наследство, доставшееся Аристотелю от отца, позволяло ему не знать нужды. Это касалось в первую очередь книг, которые по тем временам были очень дороги и мало кому доступны. Таким образом, еще с юности Аристотель привык много читать, что для его времени было явлением довольно редким. Многие исследователи жизни Аристотеля утверждают, что тот наследовал от отца еще и его сочинения, в которых были скрупулезно описаны наблюдения над органической и неорганической природой. Поэтому, прежде чем заняться отвлеченными науками, Аристотель постарался обобщить опыт, накопленный Никомахом.

Следует отметить, что отношения между опекуном и воспитанником были настолько близкими и доверительными, что позже, после смерти Проксена, Аристотель усыновит его сына Никанора и выдаст за того свою дочь Пифиаду.

Большое влияние на юного Аристотеля оказал македонский двор, где он провел раннее детство. Там он познакомился и с Филиппом Македонским, отцом будущего великого полководца Александра Македонского. С Филиппом Аристотеля связывали не только общие интеллектуальные интересы, но и широко распространенное тогда враждебное отношение к Персии.

По образованию и языку Аристотель был греком, но в то же время оставался подданным македонского государя. Это обстоятельство имело в дальнейшем немаловажное значение для философской и научной деятельности и даже для личной жизни Аристотеля. И в Македонии, и в Стагире Аристотель часто слышал рассказы об афинских мудрецах Сократе и Платоне: греки со свойственной им живостью передавали подробности жизни и деятельности знаменитых соотечественников. Аристотель страстно мечтал стать учеником Платона, для чего в 367 г. до н. э. отправился в Афины. Правда, Платона он не застал: тот находился в то время на Сицилии. И поскольку в Афинах было немало людей, хорошо знакомых с греческой философией вообще и с платоновским учением в частности, Аристотель, не теряя времени, принялся за изучение основ греческой философии. К приезду Платона он уже был хорошо знаком с основными положениями его учения. Кто знает, как могла развиться мысль Аристотеля, если бы он не познакомился с учением от самого Платона и не подчинился огромному обаянию его личности. Платон был старше Аристотеля на сорок пять лет. Он привык иметь дело с учениками, которые безоговорочно принимали его идеи. Пытливый и в высшей степени живой ум Аристотеля приводил Платона в восторг, но ему очень не нравилось, что ум ученика направлен на изучение действительности, а не подчинен отвлеченным наукам.

В целом же в отношениях Платона и Аристотеля было много драматичного. Платон называл Аристотеля душой школы, признавая его самым талантливым своим учеником. И в то же время Платона постоянно раздражал щегольской вид Аристотеля. Учителю казалось, что дерзкий, независимый ученик недостаточно презирает все то житейское, к которому Платон всю жизнь относился с горделивым равнодушием. В сущности, так это и было. Аристотель был убежден, что в жизни человека все заслуживает внимания и изучения. Он с детства не был приучен к лишениям, никогда не знал бедности, имел свои привычки и нравы, иногда расходившиеся с кодексом греческого философа. Аристотель не терпел наставлений о том, как есть, пить, какую носить одежду и как вести себя с окружающими. Одевался он изысканно и даже несколько экстравагантно; волосы были всегда тщательно подстрижены, пальцы украшены множеством колец. Молодой философ любил женщин и оказывал им всяческие знаки внимания, хотя и был о них невысокого мнения.

Свободный образ жизни и вызывающее поведение Аристотеля дали повод для всевозможных слухов, вы ставлявших его в неприглядном свете. Одна из легенд гласила, что якобы он в кутежах промотал свое состояние и ради заработка избрал ремесло торговца аптечным товаром. На самом деле Аристотель, хотя и жил на широкую ногу, никогда не был мотом. Он, изучавший медицину еще с юности, в Афинах многим оказывал медицинскую помощь. А в те времена каждый медик сам изготавливал и продавал лекарства своим больным. Отсюда и корни этой легенды.

Да и в изложении философских взглядов Аристотель, склонный к анализу и исследованию действительности, резко отличался от своего учителя. Греки были восторженными поклонниками цветистого красноречия, и стиль Платона вполне отвечал их представлениям об ораторском искусстве. Скупого на слова Аристотеля они долгое время почти не замечали.

Критики нередко обвиняли Аристотеля в неблагодарности по отношению к Платону. Однако сам философ, вспоминая своего учителя в одной из элегий, писал: «Ему не решился бы сделать вреда даже самый злейший человек». В «Никомаховой этике» он, как всегда кратко, но емко, высказал мысль о том, насколько ему тяжело опровергать учение Платона. Но в полемике со своим учителем Аристотель всегда говорил о нем сдержанно и с глубоким почтением. До самой смерти Платона Аристотель не открывал собственной школы, хотя свои философские идеи уже давно разработал во всех подробностях.

Афины Аристотель покинул в 348 г. до н. э., сразу после смерти Платона он отправился в Среднюю Азию. В г. Атарнее он женился на Пифиаде, младшей сестре тирана Атарнеи Гермия, своего друга и любимого ученика. Когда Гермий погиб в результате заговора, Аристотелю с молодой женой стало небезопасно находиться в Атарнее, и они поселились на острове Лесбос. Пифиада была счастлива с Аристотелем и позже родила ему дочь, названную в честь матери также Пифиадой.

Во время пребывания на Лесбосе Аристотель получил приглашение от македонского царя Филиппа приехать в Македонию и стать воспитателем его сына Александра. В послании говорилось: «царь македонский приветствует Аристотеля. Извещаю тебя, что у меня родился сын. Но я благодарю богов не столько за то, что они даровали мне сына, сколько за рождение его во времена Аристотеля; потому что я надеюсь, что твои наставления сделают его достойным наследовать мне и повелевать македонянами».

Три года посвятил Аристотель воспитанию Александра, занимаясь с ним всеми образовательными предметами. Он дал царственному ученику энциклопедическое образование, сообщил ему свои медицинские познания, привил вкус к научным исследованиям природы. Бо́льшую часть времени учитель и ученик жили в Стагире, где для них был построен роскошный дворец Нимфеум, окруженный тенистыми садами. Филипп, а затем и Александр не жалели ничего, чтобы обеспечить Аристотелю возможность заниматься науками. Александр выделил ему для этих целей огромную сумму денег. Кроме того, около тысячи человек постоянно доставляли для научных опытов Аристотеля редких животных, растения и минералы.

С Александром Македонским Аристотель расстался накануне его первого похода на Азию. 0-летний философ вместе с женой Пифиадой, дочерью и воспитанником Никанором (сыном своего опекуна) уехал в Афины, оставив вместо себя своего племянника и ученика, философа Каллистена. Платоновской академией в то время правил Ксенократ, Аристотель же основал в Ликии (священной роще Аполлона Волчьего) свою школу. По имени рощи эта школа стала называться Ликеем. Учеников ее называли перипатетиками (от греческого слова «перипатос» – крытая галерея, где проходили занятия школы). Семья перипатетиков была немногочисленна, поскольку философия Аристотеля включала в себя чуждые для афинян естественнонаучные взгляды.

Но все же Аристотель, как и Платон, отводил философии самое возвышенное место. В первых книгах «Метафизики» он писал: «Философия есть наука, имеющая предметом исследование первых начал и причин вещей или сущности явлений. Она выше всех наук и чужда всякой корысти. Источник философии – это наше стремление постигнуть все непонятное и поразительное силой мысли». Аристотель первым определил задачу философии – исходить из общих начал для объяснения частных явлений. Он дал и средства для достижения этой цели, которые исходили из науки логики. В «Первой аналитике» Аристотель подробно объяснил, как образуются понятия, суждения, умозаключения, перечислив их разные виды. Свойства предметов он назвал категориями. Их десять – категории бытия, количества, качества, отношения, времени, места, положения, владения, действия и страдания. Во «Второй аналитике» было дано учение о доказательствах, или выведениях. Наука есть знание о доказательствах, в которых «подлежащему» приписывается известное сказуемое на основании причины, почерпнутой из наблюдений.

В целом логике Аристотель посвятил несколько трудов, в том числе книги «Категории», «Об истолковании», две книги «Аналитики», две книги «Второй аналитики, или Трактата о доказательстве», «Трактат о диалектике» и работу «О софистических опровержениях». Все эти сочинения известны теперь под общим названием аристотелевского «Органона».

Средневековые философы придавали особое значение учению Аристотеля о душе. Он полагал, что душа есть у всех живых организмов. Но что касается человека, то от души животного она отличается тем, что обладает разумом. Другое важное качество души – ее бестелесность. Она является формой и смыслом, но неотделима от тела, потому и невозможно переселение душ. Что касается вопросов нравственности, то они, по Аристотелю, не имеют смысла, если не преследуют практический результат. А всеми страстями и чувствами вполне можно управлять с помощью разума.

Давая общую характеристику философского творчества Аристотеля, историк философии А. Швеглер тонко подметил: «В руках Аристотеля философия потеряла свой национальный эллинский характер и сделалась общечеловеческим достоянием… Философия Аристотеля – это царство наблюдения и трезвой мысли. Он оставил стремление Платона отыскать единство бытия и с любовью стал присматриваться к бесконечному разнообразию окружающих явлений. Его занимали не идеи, а все конкретное и в природе, и в истории, и в окружающем мире».

Вскоре после переезда Аристотеля из Македонии в Афины умерла Пифиада. Он горько оплакивал потерю любимой жены и воздвиг в память о ней мавзолей. Через два года после смерти Пифиады Аристотель женился на своей рабыне, красавице Герпилис, которая родила ему сына Никомаха.

В беседах с учениками и со своим царственным воспитанником Александром Македонским Аристотель часто говорил о том, что после пятидесяти лет умственные силы слабеют, наступает пора, когда человеку надо пожинать то, что раньше посеял. Так поступил и сам философ. Он жил размеренной жизнью, писал одно за другим свои сочинения, терпеливо объяснял ученикам особенности своей философии. И хотя Аристотель, как истинный мудрец, держался в стороне от политических событий, но после смерти Александра Македонского его пребывание в Афинах становилось небезопасным. Не имея никаких других причин для изгнания мудреца, афиняне ничего лучшего не придумали, как обвинить его в непочтении к богам. Опасаясь повторить судьбу Сократа, Аристотель уехал в Халкиду, где умер в 322 г. до н. э. от наследственной болезни желудка.

Тело философа было перевезено в его родной город Стагиру, где сограждане воздвигли роскошный мавзолей, носивший его имя. Он просуществовал долгие годы, но все же не устоял перед безжалостным временем. А вот памятник нерукотворный оказался неподвластным не только векам, но и тысячелетиям, обессмертив имя великого мыслителя античности в памяти последующих поколений. Недаром же на здании Национальной академии наук в Вашингтоне выгравированы слова Аристотеля: «Искать истину – легко и трудно, ибо очевидно, что никто не может ни целиком ее постигнуть, ни полностью не заметить, но каждый добавляет понемногу к нашему познанию природы, и из совокупности всех этих факторов складывается величественная картина».

Армстронг Нил

Полное имя – Нил Олден Армстронг (род. в 1930 г. – ум. в 2012 г.)

Летчик-испытатель, астронавт США, профессор аэронавтики. Первый человек, ступивший на поверхность Луны.

Родители Нила Армстронга – Стивен и Виола – проживали в графстве Оглейз, США, где и познакомились. Поженившись, они переехали в небольшой городишко Вапаконета, штат Огайо, в котором августа 1930 г. родился Нил Олден Армстронг. Его бабушка и дедушка со стороны матери были крупными фермерами.

Родители постарались дать единственному сыну хорошее образование. Нил окончил университет Purdue, получив степень бакалавра по специальности «Аэронавигационная техника», а позднее завершил образование в университете Южной Калифорнии по специальности «Космические летальные аппараты».

Небо было главной целью всей его жизни, поэтому не случайно Нил Армстронг после успешного окончания университета связал свою судьбу с авиацией. Он был призван в армию и в 1949–1952 гг. принимал участие в Корейской войне. В свои 19 лет Нил стал военно-морским летчиком. Командиры отмечали его смелость и решительность: Армстронг совершил 78 боевых вылетов. Демобилизовавшись в 1952 г. из армии, влюбленный в небо юноша стал летчиком-испытателем. На самолете X-15 он совершил семь полетов, достигнув рекордной в то время высоты – 63 198 м. Нужно отметить, что самолеты данной модели считались на то время высокоскоростными – 4000 миль/ч. Нил был одним из первых пилотов США, совершавших полеты на реактивных самолетах. За годы работы он пилотировал более 200 видов различных летательных аппаратов, в том числе сверхзвуковые самолеты, вертолеты, планеры и даже ракеты.

1962 год стал переломным в судьбе молодого летчика-испытателя. Среди немногих избранных он был зачислен в отряд астронавтов НАСА. Но до первого полета в космос ему было еще очень далеко. Находясь в резервной команде астронавтов, Армстронг мечтал о собственном полете. И в 1966 г. он вошел в состав команды космического корабля «Джелини-8». Старт был назначен на 16 марта 1966 г. В течение этого непродолжительного полета – всего 10 часов 42 мин. – Нил Армстронг и астронавт Девид Скотт успешно совершили первую стыковку двух транспортных космических кораблей в космосе.

Успешно выполнив задание, Армстронг смог проявить свои лучшие профессиональные и личностные качества: смелость, умение владеть ситуацией, выдержку. Поэтому не случайно именно его кандидатуру представители НАСА выбрали для осуществления проекта века – полета к Луне с высадкой человека на ее поверхность.

Нил Армстронг был назначен командиром корабля «Аполлон-11».

13 ч 32 мин. по Гринвичу 16 июля 1969 г. стало поворотной точкой в истории мировой космонавтики. Со стартовой площадки центра космических полетов им. Кеннеди на мысе Канаверал стартовал ракетоноситель «Сатурн» с космическим кораблем «Аполлон-11». Сердца миллионов землян замерли в ожидании: чем закончится полет, что судьба подготовила членам экипажа – капитану корабля Нилу Армстронгу, пилоту командного отсека «Колумбия» Майклу Коллинзу, пилоту корабля «Орел» Эдвину Олдрину?

Корабль «Аполлон-11» благополучно вышел на заданную орбиту Луны.

В 18 ч 47 мин. по среднеевропейскому времени спускаемый аппарат «Орел» стал заходить на посадку. Она была намечена в районе моря Спокойствия. А командный отсек «Колумбия» корабля «Аполлон-11» с Майклом Коллинзом остался на орбите Луны. С момента старта прошло ровно 103 часа.

В 20 ч 17 мин. по Гринвичу Нил Армстронг взволнованным голосом объявил: «Хьюстон, говорит база спокойствия. “Орел” прилунился! Это море Спокойствия». На что Хьюстон ответил: «Море Спокойствия, по нашим контрольным данным все ваши системы работают нормально».

Астронавты застыли в ожидании. Затаив дыхание, они ждали развития дальнейших событий. И буквально сразу же после посадки они столкнулись с внештатной ситуацией: гелий, охлажденный до –268 °C, проник в топливопровод, образовав в нем ледяную пробку, а тем временем тепло остывающих двигателей разогревало топливо, поэтому давление в топливопроводе стало расти. Космический аппарат «Орел» превратился в бомбу замедленного действия. Для находящихся внутри аппарата астронавтов секунды тянулись медленно. Только через полчаса стало ясно, что опасность миновала.

Прошло еще несколько минут до того, как Армстронг и Олдрин начали готовиться к высадке. Но здесь их поджидала еще одна неприятность: кабина оказалась слишком тесна для людей, одетых в громоздкие скафандры. Неловкое движение, и астронавты могли бы сломать один из приборов, тумблеры и кнопки которых торчали повсюду.

В 3 ч 39 мин. по среднеевропейскому времени Армстронг и Олдрин открыли люк и покинули «Орел». Первым вышел командир – Нил, а Эдвин Олдрин снимал его выход кинокамерой с верхнего люка.

Нил Армстронг ступил на поверхность Луны и, сделав всего один маленький шаг, произнес фразу, ставшую крылатой: «Это маленький шаг одного человека, но гигантский прыжок для всего человечества». Хотя для него была специально написана другая речь.

Через 17 мин. из корабля вышел Эдвин Олдрин. Нил Армстронг быстро собрал образцы лунного грунта, установил флаг США. На поверхности Луны астронавты оставили капсулу с записями приветствий на 74 языках с отрывком из Кодекса США о воздушной и космической навигации.

Совершив прогулку, которая продолжалась 2,5 часа, команда вернулась на корабль. Знакомство с Луной прошло успешно, и в 6 ч 11 мин. по среднеевропейскому времени астронавты поднялись на борт «Орла». Но здесь их поджидала беда: Эдвин Олдрин, выходя из кабины, повредил кнопку, включающую двигатель. Астронавты пытались включить ее при помощи бортовой шариковой ручки, но двигатель молчал. Каждый из находившихся на корабле задавал себе один и тот же вопрос: «Что делать, если двигатель не заведется? Покончить с собой? Продолжить бороться за жизнь?» Проблема заключалась в том, что для устранения неисправности оставалось очень мало времени – 26 часов, чтобы добраться до летающего вокруг Луны корабля «Аполлон-11».

Максимум астронавты физически могли бы продержаться на Луне трое суток, но этого времени не хватило бы, чтобы подготовить спасательную экспедицию. Кроме того, даже советский космический корабль, находившийся на орбите, не смог бы взять на борт двух лишних астронавтов из-за ограничения по весу.

В разгаре была «холодная война». И от спасения астронавтов зависела не только судьба НАСА, но и правительства США. Учитывая все это, американским астронавтам подобало умереть, как героям. Они даже не догадывались, что уже существует текст речи президента Р. Никсона, которую он собирался произнести в случае, если астронавтам не удастся благополучно стартовать с поверхности Луны. Там были такие слова: «Судьба распорядилась так, что людям, полетевшим на Луну… суждено упокоиться там в мире. Их оплакивают семьи и друзья, их оплакивает их отечество, их оплакивают народы мира, их оплакивает сама родина – Земля. Вечного отдыха вам, герои…»

Конечно, можно лишь догадываться, как отреагировала бы мировая общественность на панихиду по еще живым людям, которые как раз в этот момент умирали бы долгой и мучительной смертью. Но, к счастью, судьба решила подарить Нилу и Эдвину шанс.

В 6 ч 7 мин. каким-то чудом заработал двигатель «Орла», и астронавты покинули Луну. Армстронг и Олдрин благополучно пристыковались к «Аполлону-11» и вскоре возвратились на Землю.

Сразу же после приземления все три космонавта были помещены в специальный изолятор. Существует множество причин, исходя из которых могло бы быть произведено такое заточение. Так, некоторые ученые предполагают, что Луна – искусственный объект, созданный инопланетным разумом. Этот гигантский космический корабль, по их мнению, имеет приспособленные для жизни большие отсеки высотой около 0 км. Хотя эта версия и звучит неправдоподобно, она подтверждена серьезными аргументами. Впервые сведения об этом появилась в 60-х гг. XX в., когда астроном Карл Саган сообщил, что специальными приборами под лунной оболочкой обнаружены пещеры с благоприятными для жизни условиями. Эту же гипотезу подтвердил бывший директор главной обсерватории СССР Александр Дейч.

Но, по неофициальной версии, НАСА долгое время занималось исследованием Луны, тщательно собирая и изучая материалы о контактах американских космических челноков с НЛО на поверхности Луны. Об этом рассказывает в книге «Наши предки, пришедшие с космоса» Морис Шатлен – директор отдела телекоммуникаций НАСА. Среди специалистов НАСА даже бытовал космический жаргон, который первым приметил Уолтер М. Шира, назвав НЛО Санта Клаусом.

В 1968 г. был опубликован технический паспорт R277, хранившийся в штаб-квартире цРУ в Англии. В него входит перечень 79 явлений, происходивших на Луне, которые не получили научного объяснения до сих пор: строения, похожие на арки и мосты, вспышки светящегося газа в море Спокойствия, цветные траншеи, которые могли удлиняться со скоростью 6 км/ч, геометрические фигуры и т. д.

На основании этого документа можно сделать вывод, что место для посадки «Аполлона-11» было выбрано совсем не случайно. Лунный кратер Сабин D давно привлекал к себе внимание многих исследователей. В сентябре 1967 г. на его краю была зафиксирована вспышка желтого света небывалой яркости. Море Спокойствия всегда оставалось одним из самых оживленных уголков Луны: по его дну перемещались какие-то гигантские прямоугольники, а края кратеров становились нечеткими, как если бы над ними дрожал горячий воздух, подобный мареву над раскаленным шоссе. Именно поэтому Нил Армстронг получил задание собрать образцы лунного грунта в районе моря Спокойствия.

По мнению некоторых журналистов, специалистов НАСА, кадры, записанные Эдвином Олдрином о первых секундах пребывания Нила Армстронга на поверхности Луны, отредактированы, и в них обойдены «острые углы», связанные с НЛО.

Существует запись переговоров Нила с центром управления полетов в Хьюстоне, при прослушивании которых слышны странные звуки, напоминающие свист локомотива и звук работающей электропилы. На вопрос оператора: «Что происходит?», экипаж ответил: «Здесь находятся большие объекты, сэр. Огромные! О Боже! Санта Клаусы находятся на другой стороне кратера и наблюдают за нами…»

Лишь осенью 1973 г. НАСА немного приподняло завесу секретности и подтвердило, что НЛО тогда в общей сложности наблюдало 25 астронавтов. Вернер фон Браун, который возглавлял американскую «лунную программу», тоже абсолютно однозначно высказался по этому вопросу: «Существуют внеземные силы, которые гораздо сильнее, чем мы предполагали. Больше я не имею права ничего об этом говорить». В связи с этим неудивительно молчание Армстронга: «Я ничего не могу говорить. Я давал подписку».

Америка встретила своих астронавтов как героев. С небоскребов летели вниз горы листовок, люди толпами высыпали на улицы. Мечта Джона Кеннеди, в 1962 г. пообещавшего произвести высадку человека на Луну, осуществилась.

Честно говоря, американской «лунной программы» могло бы и не существовать вовсе, если бы в Библиотеке Конгресса США не обнаружилась случайно неприметная книжица нашего земляка, полтавчанина Юрия Кондратюка, который первым в мировой практике предложил метод стыковки двух космических кораблей на орбите. Поэтому программа «Аполлон» получила еще одно название: «Лунер орбит рандеву». Как позднее признавался в журнале «Лайф» доктор Джордж Лоу, американцы заимствовали из этой книги не только идею полета, но и «улиточную» трассу, по которой корабль «Орел» осуществил посадку на лунную поверхность.

За свой полет Нил Армстронг был удостоен многих правительственных наград. Впоследствии он занимал пост представителя Ассоциации передового исследования и технологий НАСА. С 1971 по 1979 г. Нил работал на должности профессора на кафедре космических исследований в университете цинциннати, где занимался активной научной деятельностью. В 1985–1986 гг. он руководил Национальной комиссией аэронавтики США, позже был назначен вице-председателем президентской комиссии по расследованию взрыва корабля «Челенджер».

Нил Армстронг – человек сильной воли, он сумел пережить многие превратности судьбы. Долгое время в 1970-х гг. он лечился от алкоголизма, пережил инфаркт, пройдя тяжелый курс реабилитации. Сейчас Нил живет в штате Огайо с женой и двумя сыновьями и руководит воздушной компанией «ALS inc.».

В настоящее время знаменитость Голливуда – Клинт Иствуд – собирается выступить режиссером и продюсером художественного фильма о жизни прославленного астронавта на основе биографической книги Кажены «Первый человек: Жизнь Нила Армстронга».

Словом, все складывалось благополучно, но было бы несправедливо не упомянуть о множестве версий, которые… опровергают само пребывание американцев на Луне.

Достаточно серьезные доказательства фальсификации полета полностью разделяют российские исследователи аномальных явлений. Так, профессор Юрий Фомин в этой связи считает, что человек просто не мог оказаться настолько далеко от Земли. По его расчетам, космонавты, удаленные от поверхности Земли на десятки-сотни тысяч километров, за те 2,5 часа, что они прогуливались по Луне, должны были постареть на несколько лет, ведь время там течет по-другому.

О мистификации говорит и российский космонавт Георгий Гречко: «Приведем некоторые факты. Например, американский флаг не мог развеваться на Луне из-за отсутствия атмосферы. К тому же притяжение Луны настолько слабое, что при каждом шаге астронавты должны были перепрыгивать на 2–2,5 м, а они передвигаются медленно, как будто ходят по Земле. Кроме того, мягкий скафандр американцев в лунном вакууме превратился бы в железные латы без суставных шарниров. В таком скафандре невозможно было бы не только поворачиваться, но и выполнять даже самую простую работу».

Нил Армстронг в одном из интервью сказал: «Я был первым человеком, чья нога ступила на поверхность Луны. Я помню свой первый шаг по поверхности, помню все неудобства скафандра. Я помню, что звезды мне тогда казались совсем другими… Так что все радости, которые могут принести деньги и власть, мне теперь кажутся не более чем горсткой лунной пыли, которую я сдул тогда со своей ладони…»

Умер Нил Армстронг 25 августа 2012 г.

Архимед

(Род. ок. 287 г. до н. э. – ум. в 212 г. до н. э.)

Знаменитый древнегреческий ученый – математик, механик, астроном, физик, инженер, конструктор, изобретатель. Основоположник математической физики, открыл многие из основных законов физики и математики, разработал методы нахождения площадей, поверхностей и объемов различных фигур и тел, предвосхитившие интегральное исчисление. С его именем связывают введение понятия центра тяжести, открытие законов рычага и разработку основ гидростатики. Автор многих изобретений. Организатор инженерной обороны Сиракуз против римлян.

В век информационных технологий и ярких прорывов в узких областях науки мы привыкли гордиться своими достижениями, порой при этом забывая, что основы всех наших знаний были заложены учеными в глубокой древности. Именно они стояли у истоков истины и были первопроходцами в различных научных областях. А гений Архимеда Сиракузского состоит еще и в том, что большинство своих идей он подтвердил на практике. Наши современники с успехом используют их, однако часто не знают, кому они принадлежат. О жизненном же и творческом пути самого ученого известно лишь из воспоминаний и легенд.

Архимед родился около 287 г. до н. э. в г. Сиракузы, на острове Сицилия. В годы, на которые пришлось его детство, эпирский царь Пирр вел здесь войну с римлянами и карфагенянами, пытаясь создать новое греческое государство. В этой войне отличился один из родственников Архимеда – Гиерон, в 270 г. до н. э. ставший правителем Сиракуз. Отец Архимеда, Фидий, был приближенным Гиерона, и это позволило ему дать сыну хорошее образование. Есть достаточно оснований считать, что Архимед начинал свою деятельность на поприще практической механики в качестве военного инженера, но тяга к углублению теоретических знаний привела его в Александрию, тогдашний научный центр, где он изучал математику и труды Демокрита, Евдокса и др. В эти годы у Архимеда сложились дружеские отношения с астрономом Кононом, математиком и географом Эратосфеном, с которыми он поддерживал в дальнейшем научную переписку, и вообще большинство его работ оформлено в виде посланий александрийским ученым.

После учебы Архимед вернулся в родной город и унаследовал должность своего отца, придворного астронома, по преданиям, определившего приблизительное расстояние от Земли до Луны и Солнца. Это было мирное время для Сиракуз, но готовясь к грядущим военным схваткам, правитель Гиерон уделял большое внимание укреплению города, как, впрочем, и его преемники. В оборонительных планах Сиракуз военная техника занимала видное место, и Архимед сыграл в этом огромную роль, став крупнейшим инженером своего времени, конструктором всевозможных машин и механических аппаратов.

Архимед вернулся на Сицилию зрелым математиком. В теоретическом отношении исследования этого великого ученого были ослепляюще многогранны. Его первые труды были посвящены механике. В своих математических работах он также нередко опирался на механику и таким образом стал первым представителем математической физики, точнее физической математики. Так, ученый использовал принцип рычага при решении ряда геометрических задач и формулировке математических выводов, которые были изложены им в сочинении «О равновесии плоских фигур», при вычислении площади параболического сегмента и объема шара. Эти работы ученого явились начальным этапом интегрального исчисления («Параболы квадратуры»), открытого через две тысячи лет. А в труде «Об измерении круга» Архимед впервые вычислил число «пи» – отношение длины окружности к диаметру – и доказал, что оно одинаково для любого круга. Кстати, мы до сих пор пользуемся придуманной им системой наименования целых чисел.

Важнейшими научными достижениями Архимеда в области механики являются принцип рычага и учение о центре тяжести. Им же были заложены основы гидростатики, получившей развитие лишь в конце XVI в. и в первой половине XVII в. и опиравшиеся на знаменитый закон Архимеда, изложенный им в сочинении «О плавающих телах». Этот труд был первой попыткой экспериментально проверить фундаментальное предположение о строении вещества путем создания его модели. Полученные им результаты приобрели современную формулировку и доказательство только в XIX в.

В своих исследованиях в области физики Архимед в первую очередь занимался проблемами статики. Разработка строительной и военной техники была теснейшим образом связана с вопросами равновесия и подводила к выработке понятия центра тяжести. Сконструированные на основе действия рычага машины (или по-гречески «механе») помогли человеку «перехитрить» природу.

Так как Сиракузы были портовым и судостроительным городом, то вопросы плавания тел ежедневно решались практически, и выяснение их научной основы, несомненно, представлялось Архимеду актуальной задачей и изучалось во всех аспектах. Существует несколько легенд о том, как ученый пришел к своему закону, гласящему, что на тело, погруженное в жидкость, действует сила, равная весу вытесненной им жидкости. Вполне возможно, что прозрение снизошло на Архимеда в бане, когда он вдруг обратил внимание, что при поднятии ноги из ванны уровень воды в ней становится ниже. Осененный идеей ученый якобы голым выскочил из бани и с криком «Эврика!» понесся по людной улице. Так или иначе, но это открытие стало первым законом гидростатики. Аналогичный закон – определение удельного веса металлов – Архимед вывел при решении задачи, поставленной перед ним Гиероном: правитель предложил ученому вычислить, сколько золота содержится в его короне и нет ли в ней посторонних примесей.

Кроме математики, физики и механики, Архимед занимался геометрической и метеорологической оптикой и сделал ряд интересных наблюдений по преломлению света. Имеются сведения о том, что ученый написал не дошедшее до нас большое сочинение под названием «Катоптрика», отрывки из которого часто цитировались древними авторами. На основе этих цитат можно сделать вывод о том, что он хорошо знал о зажигательном действии и вогнутых зеркал, проводил опыты по преломлению света в воздушной и водной средах, знал свойства изображений в плоских, выпуклых и вогнутых зеркалах.

Однако от самого труда, да и то в позднем пересказе, уцелела лишь единственная теорема – угол падения луча равен углу отражения. С «Катоптрикой» связана и легенда о жгущих зеркалах – поджоге Архимедом римских кораблей во время осады Сиракуз. И хотя в трех сохранившихся описаниях штурма – Полибия (II в. до н. э.), Тита Ливия (I в. до н. э.) и Плутарха (I в. н. э.) – нет упоминаний не только о сожжении кораблей зеркалами, но и вообще о применении огня, некоторые исследователи не исключают возможности, что Архимед изобрел и построил первый гелиоконцентратор, так как сама эта идея часто применялась им в геометрических доказательствах.

В последний период жизни ученый в основном занимался вычислительно-астрономическими работами. Об этом свидетельствуют и рассказы о построенной им астрономической сфере, захваченной Марцеллом как военный трофей, и сочинение «Псаммит», в котором Архимед подсчитывает число песчинок во Вселенной. Сама постановка задачи представляет большой исторический интерес: точное естествознание впервые приступило к подсчетам космического масштаба, пользуясь еще не совершенной системой чисел. В сочинении Архимеда впервые в истории науки сопоставляются две системы мира: геоцентрическая и гелиоцентрическая. Ученый указывал, что «большинство астрономов называют миром шар, заключающийся между центрами Солнца и Земли». Таким образом, он принимал мир хотя и очень большим, но конечным, что позволило ему довести свой расчет до конца. А современники, видевшие «небесный глобус» Архимеда – этот своеобразный планетарий, который был одним из самых замечательных произведений античной механики, – отзывались о нем с восхищением. Сам ученый, вероятно, очень высоко ценил это свое детище, так как написал об его устройстве специальную книгу, о которой упоминают его современники.

Архимед не был замкнутым человеком. Он стремился сделать свои достижения общеизвестными и полезными обществу. И благодаря его любви к эффектным демонстрациям люди считали его работу нужной, правители предоставляли ему средства для опытов, а сам он всегда имел заинтересованных в деле толковых помощников. Тем же своим согражданам, которые могли посчитать его изобретения ничтожными, Архимед предоставлял решительные доказательства противного. Так, в один из дней он, хитроумно использовав рычаг, винт и лебедку, к удивлению зевак, «силой одного человека» спустил на воду севшую на мель тяжелую галеру со всем ее экипажем и грузом.

Великий оратор древности Цицерон говорил об Архимеде: «Этот сицилиец обладал гением, которого, казалось бы, человеческая природа не может достигнуть». Великий ученый, страстно увлеченный механикой, создал и проверил теорию пяти механизмов, известных в его время и именуемых «простыми», – это рычаг, клин, блок, бесконечный винт (используемый сейчас в мясорубке) и лебедка. На основе бесконечного винта Архимед изобрел машину для поливки полей, так называемую «улитку», машину для откачки воды из трюмов и шахт и, наконец, пришел к изобретению болта, сконструировав его из винта и гайки. Многие древние историки, ученые и писатели рассказывают еще об одном удивительном «открытии» Архимеда, которое заставило его радостно воскликнуть: «Дай мне место, где бы я мог стоять, и я подниму Землю!» Сходный по содержанию текст имеется у Плутарха: «Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю». Ни в одном из рассказов это «открытие» не названо, но в настоящее время в нем усматривают не обыкновенный рычаг, а механизм, близкий к лебедке, состоявший из барабана для наматывания каната, нескольких зубчатых передач и червячной пары. Новым здесь был сам принцип построения многоступенчатой передачи.

Архимед был одержим наукой и изобретательством. Сконструированные им аппараты и машины воспринимались современниками как чудеса техники. Создавалось впечатление, что он не спал и не ел, а уделял все время лишь творческому поиску. Даже Плутарх, превозносивший его мудрость и дух, заметил, что «он жил как бы околдованный какою-то домашнею сиреною, постоянной его спутницей, заставляющей его забывать пищу, питье, всякие заботы о своем теле. Иногда, приведенный в баню, он чертил пальцем на золе очага геометрические фигуры или проводил линии на умащенном маслом своем теле. Таков был Архимед, который благодаря своим глубоким познаниям в механике смог, насколько это от него зависело, сохранить от поражения и себя самого, и свой город».

Слава Архимеда-инженера была ошеломляющей, она оставила след в сознании всего эллинистического мира, перешагнула границы стран и столетий. Его инженерный гений особенно ярко проявился при драматических обстоятельствах осады Сиракуз весной 214 г. до н. э., когда Архимеду было уже за семьдесят. Это был величайший триумф, который когда-либо выпадал на долю ученого. Здесь проявился его талант не только изобретателя, но и незаурядного строителя. Как известно, античные фортификационные сооружения знали только сплошные стены. Архимед рассчитал на прочность и создал в крепостных укреплениях амбразуры и бойницы, предназначенные для так называемого «нижнего и среднего боя». О том, что ученый серьезно занимался строительным делом, свидетельствует и его не дошедшее до нас сочинение «Книга опор», которая, по-видимому, являлась единственной в античные времена работой, посвященной строительным расчетам.

Не меньшую славу принесли Архимеду созданные им военные машины. Так, греческий историк Полибий, описывая осаду Сиракуз, подробно рассказывает об архимедовых машинах, которые, по его свидетельству, были сооружены в мирное время, задолго до нападения римлян, и позволили горожанам отражать атаки превосходящего по силе противника в течение почти трех лет. Фактически ученый организовал оборону города, когда предводитель римлян Марцелл осуществил двойную атаку Сиракуз: с суши и с моря. Сухопутной армии Архимед противопоставил разнообразные военные машины для метания дротиков, копий и громадных камней, «бросаемых с великой стремительностью. Ничто не могло противостоять их удару, они все низвергали пред собой и вносили смятение в ряды». Подойти к городу с моря тоже оказалось невозможно. Как писал Плутарх: «…Вдруг с высоты стен бревна опускались, вследствие своего веса и приданной скорости, на суда и топили их. То железные когти и клювы захватывали суда, поднимали их в воздух носом вверх, кормою вниз и потом погружали в воду. А то суда приводились во вращение и, кружась, попадали на подводные камни и утесы у подножия стен. Бо́льшая часть находящихся на судах погибала под ударом. Всякую минуту видели какое-нибудь судно поднятым в воздухе над морем. Страшное зрелище!..»

В описаниях военных машин постоянно фигурируют железные «лапы», «клювы» и «когти», в которых ученые усматривают предшественников самозатягивающихся клещей, современных манипуляторов и подъемных кранов. Причем машины эти были передвижными, имели стрелу, поворачивавшуюся вокруг вертикальной оси, и каждой управлял один-единственный машинист. Ни до ни после Архимеда никто таких уникальных военных машин не использовал. Психологический эффект их применения на нападавших был огромен. Ученый, создатель и организатор системы обороны наглядно показал, как может быть мала дистанция от идеи до возможности ее реального воплощения.

Римлянам так и не удалось блокировать город, но после длительной осады они захватили его хитростью. Начавшаяся в Сиракузах эпидемия чумы завершила дело. «Немало примеров гнусной злобы и гнусной алчности можно было бы припомнить, – пишет Ливий о разграблении Сиракуз, – но самый знаменитый между ними – убийство Архимеда [212 г. до н. э.]. Среди дикого смятения, под крики и топот озверевших солдат, Архимед спокойно размышлял, рассматривая начерченные на песке фигуры, и какой-то грабитель заколол его мечом…» Существует четыре версии гибели ученого, но все они указывают, что Архимед был убит в момент очередного научного поиска и вовсе не случайно – ведь его ум стоил в те времена целой армии. Таким образом, он вошел в историю как один из первых ученых, работавших на войну, и как первая жертва войны среди людей науки. На его могиле был установлен памятник с геометрическим чертежом цилиндра с вписанным в него конусом и шаром с указанием отношений их объемов (3:2:1).

Архимед по праву может считаться своеобразным рекордсменом среди ученых, опередивших свое время. Только в XVI–XVII вв. европейские математики смогли наконец осознать значение того, что было сделано гениальным сиракузцем за две тысячи лет до них. На путь, открытый им, устремились его последователи-энтузиасты, которые горели желанием, как и учитель, доказать свои знания конкретными завоеваниями. В память об этом гении древности ученые и сейчас, спустя два тысячелетия, повторяют его радостный возглас как боевой клич науки: «Эврика!» – «Я нашел!»

Бах Себастьян

Полное имя – Иоганн Себастьян Бах (род. в 168 г. – ум. в 1750 г.)

Один из величайших представителей мировой гуманистической культуры, творчество которого является вершиной философской мысли в музыке. Свободно скрещивая черты не только разных жанров, но и национальных школ, Бах создал бессмертные шедевры, над которыми не властно время. Будучи последним великим композитором эпохи барокко, Бах вместе с тем пролагал пути музыке нового времени.

…После смерти отца 10-летний Иоганн Себастьян Бах был отдан на воспитание старшему брату, Иоганну Кристофу, органисту города Ордруфа. У того имелся сборник произведений знаменитых тогда композиторов: Фробергера, Пахельбеля, Букстехуде. Но Кристоф запирал его в зарешеченном шкафу, чтобы Себастьян раньше времени не увлекся «модной» музыкой и не потерял уважение к общепринятым музыкальным авторитетам. Однако юный Бах каким-то образом умудрялся доставать сборник из-за решетки. целых шесть месяцев будущий композитор переписывал ноты ночами, пользуясь только лунным светом, но, увы… Когда титанический труд близился к завершению, Кристоф застал младшего брата на месте преступления и отобрал у него и оригинал, и копию. Горе Баха не знало пределов, в слезах он вскричал: «Раз так, я сам напишу такую же музыку, напишу еще лучше!» Брат рассмеялся в ответ: «Иди спать, болтун». Но Себастьян не бросал слов на ветер и свое детское обещание выполнил…

Прошло уже более 250 лет со дня смерти великого немецкого композитора, а интерес к его музыке все возрастает. Надо сказать, что при жизни Иоганн Себастьян пользовался славой органиста, а вот его творчество как композитора тогда по достоинству оценено не было. Его биография, внешне типичная для рядового немецкого музыканта того времени, пребывает в очевидном противоречии с его гениальным творчеством, являющимся одной из вершин философской мысли в музыке.

Иоганн Себастьян Бах родился 21 марта 168 г. в небольшом немецком городке Эйзенахе. Он принадлежал к роду Бахов из Тюрингии, который на протяжении двух веков дал миру такое количество органистов, скрипачей, флейтистов, трубачей, капельмейстеров и композиторов, что само имя Бах стало синонимом музыканта.

Первые уроки родового ремесла мальчику дал его отец, Иоганн Амброзиус Бах. Однако Себастьян рано потерял родителей: в девять лет – мать, а в десять – отца. Его старший брат, о котором мы уже упоминали, определил мальчика в гимназию и продолжал обучать музыке. Под его руководством будущий великий композитор овладел игрой на скрипке, клавесине, но его любимым инструментом стал орган.

В 15 – летнем возрасте Себастьян решил начать самостоятельную жизнь и переехал в Люнебург, где в течение трех лет обучался в школе при церкви Св. Михаила. В Люнебурге имелась прекрасная музыкальная библиотека, и Бах смог познакомиться здесь с произведениями крупных мастеров – Палестрина, Орландо ди Лассо, Шютца и др. В городе в это время служил Георг Бём, органист и композитор. Он также оказал большое влияние на юного Баха.

В 1703 г. Себастьян окончил гимназию и получил право поступить в университет, но не воспользовался этой возможностью, так как нужно было добывать средства к существованию.

В течение жизни Баху не раз приходилось переезжать из города в город в поисках работы. Сначала Себастьян получил место скрипача в частной капелле принца Эрнеста Саксонского в Веймаре. Но здесь он задержался ненадолго и вскоре пристроился на должность органиста в Арнштадте. Тут надо отметить, что какой бы неблагоприятной ни была окружающая его обстановка, юношу никогда не покидало стремление к новым знаниям, к совершенствованию. С неутомимой энергией он изучал музыку не только немецких, но также итальянских и французских композиторов. Не упускал Бах случая и лично познакомиться с выдающимися музыкантами, изучить манеру их исполнения. Однажды, не имея на поездку денег, Себастьян отправился в Любек пешком. Он преодолел более 350 км, чтобы послушать игру прославленного органиста Дитриха Букстехуде. Тот искал себе преемника, готового не только получить место в церкви Св. Марии, но и жениться на его единственной дочери. Проведя в Любеке почти 3 месяца, Бах возвратился в Арнштадт, но общение с Букстехуде наложило отпечаток на все его дальнейшее творчество.

В 1704–1707 гг. Себастьян служил церковным органистом в Арнштадте и Мюльгаузене. В этот период он писал кантаты, хоральные обработки и другие сочинения для органа. К этому времени относится клавирное «Каприччио на отъезд возлюбленного брата», посвященное отъезду брата Иоганна Якоба в Швецию. Это сочинение – единственный пример «программной» музыки у Баха. А приуроченная к выборам в муниципальный совет Мюльгаузена кантата «Gott ist mein König», отгравированная и напечатанная на средства совета, оказалась единственной, изданной при жизни композитора. Там же, в Мюльгаузене, в 1707 г. Бах женился на своей кузине Марии Барбаре, младшей дочери Иоганна Микаэля Баха – муниципального органиста из Герене.

В 1708–1717 гг. Себастьян был придворным органистом и композитором в Веймаре, где написал множество органных и клавирных сочинений. Современников восхищала его непревзойденная игра на органе. Однако постоянно слыша в свой адрес восторженные отзывы, Бах неизменно отвечал: «Моя игра не заслуживает такого возвышенного внимания и похвал, господа мои! Ведь мне только и нужно-то всего-навсего попадать пальцами по надлежащим клавишам в определенное время – и тогда инструмент играет сам…»

К этому времени относится забавный случай, который ярко характеризует виртуозное мастерство Баха-органиста. В 1717 г. в Дрезден приехал прославленный французский клавесинист и органист Маршан, своей игрой вскруживший головы всем, даже королю-кур-фюрсту. По единодушному мнению двора, Маршан решительно затмил всех известных немецких исполнителей. Но королевский капельмейстер Волюмье шеп нул курфюрсту, что в Веймаре проживает скромный органист Бах, искусство которого не допускает никакого соперничества. И тогда монарх решил устроить соревнование.

Для того чтобы дать музыкантам возможность присмотреться друг к другу, было устроено своеобразное предварительное прослушивание, на котором Маршан сыграл блестящую французскую арию, сопровождая мелодию многочисленными украшениями и блистательными вариациями. Когда мировая знаменитость взяла последний аккорд, слушатели разразились громкими аплодисментами. Затем настал черед Баха.

Себастьян неожиданно заиграл ту же самую арию. Причем, несмотря на то что он услышал ее впервые в жизни, Бах безошибочно повторил все вариации, одну за другой, и играл, сохраняя все украшения французского виртуоза, а потом перешел к собственным вариациям, гораздо более изящным, трудным и блестящим… Когда он закончил и встал из-за инструмента, последовал оглушительный гром аплодисментов, который не оставлял сомнения, кто играл лучше – француз или немец. Однако было решено, что соперники сойдутся еще раз для музыкального состязания перед королем.

Но в назначенный день Маршан не явился. Позже выяснилось, что француз еще утром уехал из города, даже не нанеся прощальных визитов, т. е. попросту сбежал… А Бах, так и не добившись освободившегося места придворного капельмейстера в Веймаре, переехал в Кётен, где получил должность «директора камерной музыки» при дворе тамошнего герцога Леопольда Ангальт-Кётенского, страстного музыканта и меломана, который играл на клавесине, гамбе и обладал недурным голосом. В обязанности Баха входило сопровождать пение и игру герцога, а также руководить капеллой из 18 музыкантов.

Но герцог, поначалу проявлявший живой интерес к музыке, вскоре охладел к своей капелле, и музыкальная жизнь стала постепенно приходить в упадок. В Кётене к тому же отсутствовал приличный орган. В это время у Баха уже была большая семья (семеро детей), а летом 1720 г. его постигла тяжелая утрата: вернувшись из поездки в Карлсбад, он узнал о скоропостижной смерти жены, которую похоронили еще до его приезда. Все это заставило Себастьяна искать новое место службы, и он отправился в Гамбург, где был объявлен конкурс на место органиста при церкви Св. Якоба. Несмотря на бесспорное превосходство над другими претендентами, должность ему получить не удалось – она досталась некоему Гейтману, давшему работодателю большую взятку.

В 1721 г. Бах женился на Анне Магдалене Вильке, которая была моложе его на 16 лет. Это был на редкость гармоничный брак. Домашнее музицирование с подрастающими сыновьями и музыкально одаренной молодой женой занимало важное место в жизни композитора. В год своей второй свадьбы по заказу маркграфа Людвига Бранденбургского Себастьян написал шесть концертов, которые в наше время стали одними из самых популярных его сочинений.

Громадное творческое наследие Баха включает более 1000 произведений разных жанров. Условно его можно разделить на три части. Первая, вокально-драматическая, связана главным образом с Лейпцигом и насчитывает около 300 духовных и 30 светских кантат. Вторая – органная – так называемый «веймарский период», именно тогда была создана «Хоральная прелюдия» – вершина трехвекового пути развития органной музыки. Третья часть – инструментальная, связанная с Кётеном. Здесь были впервые созданы концертные произведения для клавира (по образу скрипичных), концерты для скрипки в сопровождении оркестра, сонаты для скрипки и сонаты для виолончели, произведения для флейты, виолы да гамба, лютни и др.

Летом 1723 г. Иоганн Себастьян переехал в Лейпциг, где ему была предложена должность кантора церковного хора при школе Св. Фомы и одновременно магистрат поставил целый ряд условий новому кантору, и среди них обязательство не выезжать из города без разрешения бургомистра и не занимать никакой должности при университете.

Поражает необычайная творческая плодовитость Баха в этот период. В первые годы работы в Лейпциге он сочинял к каждому воскресенью новую кантату – новое высокохудожественное музыкальное произведение продолжительностью более четверти часа. Здесь же он создал ряд монументальных произведений ораториального характера: «Страсти по Матфею», «Страсти по Иоанну», «Величальная оратория», «Высокая месса» и др.

Но церковное начальство было недовольно музыкой Баха. Ее находили слишком яркой, красочной, человечной. И действительно, его музыка противоречила строгой церковной обстановке, настроению отрешенности от всего земного. Помимо огромной творческой работы и службы в церковной школе, Себастьян принимал активное участие в деятельности Музыкальной коллегии города. Это общество любителей музыки устраивало для городских жителей концерты светской, а не церковной музыки.

Никто не мог сравниться с Бахом в знании гармонии. Возможно, поэтому он совершенно не тер пел незавершенных аккордов… Обрывки музыкальной фразы терзали слух гения, и, по свидетельству современников, это было самым верным средством вывести его из себя. Однажды Бах попал в какое-то общество, где музицировал очень посредственный любитель. Увидев великого композитора, тот настолько растерялся, что вскочил, прервав игру, и, на свою беду, остановился как раз на диссонирующем аккорде. Ни с кем ни здороваясь, не обращая ни малейшего внимания на испуганного исполнителя, разгневанный Бах бросился к инструменту… Разъяренный лев, атакующий гладиатора, и тот выглядел бы агнцем по сравнению с ним. Даже не присев, Себастьян довел проклятый аккорд до надлежащего каданса. А потом вздохнул, поправил парик и пошел здороваться с хозяином…

Однако основная работа Баха – руководителя школы певчих – приносила ему одни огорчения и неприятности. Средства, отпускавшиеся церковью на нужды школы, были ничтожны, учащиеся голодали и были плохо одеты. Невысок был и уровень их музыкальных способностей, поскольку певчих нередко набирали, не считаясь с мнением кантора. Оркестр школы был более чем скромен: четыре трубы и четыре скрипки! Все прошения о помощи, подаваемые Бахом городскому начальству, оставались без внимания.

В 1730 г. Себастьян сообщал в одном из писем, «что служба сия не так ценна, как мне ее описали», и жаловался на «странное и мало преданное музыке начальство». Поиски нового места работы успеха не имели, да они уже и не отличались особой настойчивостью, поскольку новый переезд все увеличивающейся семьи представлялся делом нереальным. В школе менялись ректоры, и отношения Баха с начальством то улучшались, то снова становились напряженными. Надо отметить, что некоторые нарекания в адрес композитора были, видимо, справедливы. Порой он был весьма непоследователен, изменяя свои решения и без объяснений отказываясь выполнять ранее взятые на себя обязательства.

Единственной отрадой для Баха по-прежнему оставались творчество и семья. От первого брака у него было 7, а от второго – 13 детей, всего 11 сыновей и 9 дочерей, правда, лишь девять из них пережили отца. Все его дети обладали великолепными музыкальными данными. Подросшие сыновья – Вильгельм Фридеман, Карл Филипп Эмануэль, Иоганн Кристиан – оказались талантливыми музыкантами и еще при жизни Баха стали известными композиторами. Как уже говорилось, большой музыкальностью отличалась и Анна Магдалена, его вторая жена. Она обладала прекрасным слухом и красивым, сильным сопрано. Хорошо пела и их старшая дочь.

Бах использовал малейшую возможность для поездок в другие города – Гамбург, Дрезден, Берлин, стараясь таким образом напоминать о себе высокопоставленным особам. Курфюрсту саксонскому Фридриху-Августу он послал в 1733 г. две первые части своей большой мессы, рассчитывая получить звание придворного композитора. Спустя три года это звание было ему наконец пожаловано, что несколько улучшило материальное положение семьи. А однажды Себастьян был даже приглашен в Потсдам, где при прусском дворе служил клавесинистом его сын Карл Филипп Эмануэль.

Молва о непревзойденном мастерстве лейпцигского кантора распространилась к тому времени очень широко. Дошла она и до короля Фридриха Великого, который пожелал лично познакомиться со столь знаменитым музыкантом. Поначалу он лишь намекнул сыну Баха, что неплохо было бы, если б его отец приехал в Потсдам. Сын сообщил о желании короля отцу, однако тот в то время и думать не мог о поездке – уж очень много у него было всяких дел. Между тем король все настойчивее стал спрашивать: «Что же это Бах никак не едет?» Карл Филипп Эмануэль в каждом письме напоминал отцу о приглашении короля, и 62-летний Бах в 1747 году в конце концов решился совершить поездку вместе со своим старшим сыном, Вильгельмом Фридеманом.

Король каждый вечер устраивал у себя камерные музыкальные собрания, на которых большей частью сам играл на флейте различные концертные сочинения. В один из таких вечеров, когда он как раз приводил в порядок свою флейту и музыканты уже сидели на своих местах, офицер доставил ему письменное сообщение о прибытии гостя. Король пробежал глазами бумагу, тотчас отложил флейту и, повернувшись к музыкантам, сказал с некоторым волнением в голосе: «Господа, старик Бах приехал!» Он велел Баху, остановившемуся на квартире сына, немедленно явиться во дворец.

В этот вечер король отменил свой концерт и заставил композитора опробовать все зильбермановские фортепиано во дворце, а их было немало. Музыканты капеллы тоже переходили вместе с Бахом и королем из комнаты в комнату, и композитор импровизировал на каждом инструменте. Затем Себастьян попросил короля дать ему тему, чтобы тотчас же, без всякой подготовки сыграть на нее фугу. Фридрих пришел в восхищение от блестящей импровизации, а затем, скорее всего, чтобы узнать, каковы же пределы мастерства такого рода, – выразил желание послушать фугу на шесть облигатных голосов. Но поскольку не всякая тема пригодна для подобного полногласия, на сей раз Бах сам сделал выбор. К величайшему изумлению всех присутствующих, он тотчас же исполнил фугу на свою тему и притом в такой же великолепной манере, какую он только что продемонстрировал в произведении на тему короля.

Фридрих пожелал также познакомиться с его искусством игры на органе и в последующие дни водил Баха от органа к органу по всему Потсдаму, подобно тому как в первый вечер водил его от одного зильбермановского фортепиано к другому.

По возвращении в Лейпциг Бах развил полученную от короля тему в виде фуг на три и на шесть голосов, добавив к ним различные канонические ухищрения, основывающиеся на той же теме, и гравировал свою работу на меди, посвятив ее автору темы и снабдив заголовком «Музыкальное приношение».

Это было последнее путешествие Баха. Огромное прилежание, с которым он, особенно в юные годы, отдавался изучению искусства, посвящая этому дни и ночи, ослабило его зрение. В последние годы недуг все усиливался и по совету друзей, возлагавших большие надежды на искусность заезжего английского врача, Себастьян решился подвергнуть себя операции по удалению катаракты. Но она, к сожалению, оказалась неудачной, и композитор окончательно потерял зрение. Мало того, из-за приема многочисленных лекарств весь его организм, до сих пор столь крепкий, полностью разладился. Бах проболел после этого еще полгода. Однажды утром, за десять дней до смерти, композитор вдруг прозрел и снова мог хорошо переносить свет. Но несколько часов спустя его хватил апоплексический удар, вызвавший сильный жар. Его изможденное тело уже не в состоянии было сопротивляться, хотя врачи и делали все, что в их силах. Вечером 28 июля 1750 г. на 66-м году жизни Иоганн Себастьян Бах скончался.

Смерть великого Баха осталась почти не замеченной музыкальной общественностью. О нем скоро забыли. Печально сложились судьбы жены и младшей дочери Баха: Анна Магдалена умерла десять лет спустя в доме призрения для бедных, Регина влачила нищенское существование (в последние годы жизни ей помогал Бетховен).

При жизни Баха его гениальное творчество музыканта-универсала не было по-настоящему оценено. Подлинный масштаб гения, оказавшего огромнейшее влияние на последующее развитие европейской музыкальной культуры, начал осознаваться лишь спустя полвека после его смерти. Среди первых ценителей его творчества были родоначальник баховедения И. Форкель (опубликовавший в 1802 г. «Очерк жизни и творчества Баха») и К. цельтер, чья деятельность по сохранению и пропаганде баховского наследия привела к исполнению Ф. Мендельсоном «Страстей по Матфею» в 1829 г. Этот концерт имел историческое значение, послужив импульсом к возрождению творчества великого композитора.

Непростой оказалась судьба оркестрово-инструментальных произведений Баха. В наше время они звучат на концертных площадках всех стран. А долгие десятилетия эти партитуры и ноты оставались молчащей музыкой даже на родине композитора. Изменчивы вкусы и непостоянны репутации в искусстве… Да, когда Альбрехтсбергер, Моцарт, Бетховен, Шопен, Шуман вслушивались в музыку Баха, бо́льшая часть его произведений была еще незнакома музыкальному миру, рукописи его томились в архивах. Иные концертирующие музыканты и меломаны относили творения немецкого гения к области ученой скуки. Великие же творцы музыки, мыслящие музыканты и педагоги баховскую полифонию почитали за идеал прекрасного.

Ныне эти прелюдии и фуги слышатся в классах каждой музыкальной школы, в каждой семье, где кто-либо обучается игре на фортепьяно. Слышатся в робком, а то и надоедливом упражнении новичка, назубок заучивающего заданный урок, и в игре репетирующего мастера. Отдельные органные прелюдии и фуги входят в репертуар многих пианистов. Но вот исполнение целиком этих циклов на концертной эстраде – редчайшее событие. Только немногим одаренным музыкантам по силам удержать зал в напряженном внимании своей интерпретацией строгих полифонических созданий гения. К их числу принадлежал русский композитор и пианист-виртуоз XIX в. А. Рубинштейн. Однажды, играя прелюдию Пятой фуги – ре мажор Баха, он на секунду отвлекся от клавишей и воскликнул: «Ничего подобного в мире нет. Это верх совершенства. В ней выразилось все величие, которого человек может достигнуть…»

Белл Александер

Полное имя – Александер Грейам (Грэхем) Белл (род. в 1847 г. – ум. в 1922 г.)

Американский изобретатель, ученый, инженер, медик и педагог. Автор первого телефона, фотофона и многих других приборов, которые быстро и повсеместно вошли в жизнь современного общества.

7 марта 1876 г. Вашингтонское патентное бюро зарегистрировало заявку на «Телеграфное устройство, при помощи которого можно передавать человеческую речь». Автором был 29-летний житель Бостона, шотландец Александер Белл. Большинство эпохальных изобретений окружено спорами о приоритете. В действительности же все великие открытия делаются не вдруг, а в результате мучительных раздумий и многочисленных опытов многих людей. Недаром говорится, что «идея носится в воздухе», – важно, кто ее поймает. Беллу удалось это сделать первому…

Он действительно был незаурядной личностью и к своему главному открытию шел долгие годы. Достигнутому успеху способствовали два фактора – личные качества изобретателя и его воспитание.

Александер Грейам Белл родился 3 марта 1847 г. в Эдинбурге. Его дед содержал в Лондоне специализированную школу, где наряду с преподаванием обычных предметов учеников лечили от заикания. Отец, Мелвилл Белл, тоже был учителем этой школы, он написал книгу об исправлении дефектов речи, а также придумал специальную «фонетическую» письменность. К тому моменту, когда Алекс подрос, его мать практически оглохла. Однажды сын обнаружил, что, если во время разговора приложить губы к голове, кости черепа начинают резонировать и оглохший человек начинает «слышать». Вернув матери радость «разговорного» общения, Белл на этом не остановился.

В течение 10 лет он занимался вопросами акустики и особенностями функционирования голосового аппарата, окончил Эдинбургский и Лондонский университеты и готовился к педагогической карьере. Но из-за его слабых легких родители решили сменить место жительства и переехали в Канаду. Оттуда 24-летний Алекс перебрался в Бостон и устроился там учителем в школу для глухих. Довольно скоро он стал профессором местного университета, преподавал физиологию речи и в течение четырех лет был деканом факультета. К изобретению телефона его привела целая серия изысканий и экспериментов, которыми он занимался на досуге.

Среди нескольких состоятельных бостонцев, в числе которых был и будущий тесть Алекса, адвокат Гардинер Хаббард, Беллу удалось собрать средства для организации скромной лаборатории. Он снял две маленькие комнаты и нанял помощника – 20-летнего электромонтера Томаса Ватсона.

Друзья работали в разных комнатах, где были установлены передающий и принимающий аппараты сконструированного Беллом «гармонического телеграфа». Камертонами служили стальные пластинки разной длины, жестко закрепленные одним концом, а другим замыкавшие электрическую цепь. Однажды конец одной пластинки в передающем аппарате застрял в зазоре контакта и стал задевать другие пластинки. Александер уловил слабое дребезжание в приемном устройстве и понял, что произошло: застрявшая пластинка действовала как примитивная диафрагма. Звуковые колебания пластинки индуцировали электромагнитные колебания в магните, расположенном рядом с ней. В этом заключалась принципиальная разница между «телефоном» Белла и всеми ранее существовавшими телеграфными устройствами.

Будущий тесть не нашел в новом приборе никакой практической ценности, но все же посоветовал Алексу поскорее оформить права на изобретение. Вскоре устройство, передававшее звуковые сигналы по проводу, было практически готово. И хотя передать пока речь не удавалось, Гардинер Хаббард, чтобы застраховаться от вероятных конкурентов, 14 февраля 1876 г. самовольно подал заготовленную Беллом заявку в патентное ведомство. Эту дату и принято считать днем рождения одного из видов электросвязи – телефонии.

Поначалу Белл использовал свой аппарат и как передатчик, и как приемник. К тому же потребительские качества первого телефона оказались весьма низкими, поскольку мембрана трубки была кожаная – из бычьего пузыря. Сегодня это воспринимается как курьез, но дальность действия аппарата с такой мембраной зависела от погоды, а точнее – от влажности воздуха, и не превышала 250 метров. Клиенты соединялись напрямую, то есть использовался принцип «сколько друзей – столько и телефонов». Кроме того, вызывать абонента первоначально приходилось громким свистом, для чего использовались специальные свистки.

Как ни старался Белл рекламировать свое изобретение, первое время спроса на него не было. Специалисты расценивали новинку как научную безделицу. Обычные люди не верили в возможность передачи голоса по проводам и даже когда они присутствовали при демонстрации телефонного разговора, как правило, подозревали какое-то трюкачество. Одно время Александер был так удручен этим, что предлагал крупнейшей американской фирме «Вестерн Юнион» купить у него изобретение за 100 тыс. долларов. К счастью для него, сделка не состоялась, а уже через несколько лет эта компания была готова выложить за патент в 250 раз больше.

В 1877 г. Белл подал дополнительную заявку – патентовалась металлическая мембрана с магнитными свойствами и постоянный магнит с обмоткой. Тогда же он женился на 18-летней абсолютно глухой дочери Хаббарда Мейбл. Их свадебное путешествие в Великобританию сопровождалось массированной, специально организованной компаньонами Белла рекламой.

Реклама помогла, но значительно больше пользы принесла дополнительная заявка. По сравнению с первым образцом, качество звука и чувствительность улучшились во много раз. Но все же первый промышленный телефон обладал многими недостатками. Во-первых, во время разговора нужно было попеременно приставлять трубку то ко рту, то к уху, чтобы не пропустить ответ. Чтобы люди не забывали об этом, рядом с аппаратами такой системы крепилось довольно оригинальное объявление: «Не слушайте ртом, не говорите ухом». Во-вторых, этот образец по-прежнему не позволял увеличить расстояние между абонентами.

Запахло деньгами. Компания «Вестерн Юнион» тут же выдала заказ на усовершенствование телефона профессиональному изобретателю Томасу Эдисону, располагавшему штатом талантливых сотрудников и хорошей технической базой. В течение двух последующих лет конкуренты не столько занимались решением технических проблем, сколько пытались отстоять в суде свое авторство. Наконец было найдено компромиссное решение: они поделили прибыль и сферы деятельности, но объединили принадлежавшие им изобретения.

После заключения соглашения с Эдисоном Белл разбогател. К этому времени в США уже было установлено более 150 тыс. телефонных аппаратов, в Великобритании их было около 26 тыс., во Франции – 9 тыс. и 7 тыс. в России. Интересно, что в одном из посланий своим компаньонам Белл высказал идею создания локальной сети, базирующейся на центральном коммутаторе. Он считал, что в целях рекламы надо бесплатно установить аппараты в центральных магазинах города. Это письмо стало первоисточником телефонной лексики, в том числе фразы «Алло, центральная», которая исчезла лишь после появления АТС.

В том же 1879 г. Александер предложил молодому изобретателю Чарльзу Тайнтеру создать лабораторию в Вашингтоне для совместных экспериментов в области телефонии. Уже через год компаньоны, используя для связи световые волны и селеновые фотоприемники, разработали беспроводной телефон – фотофон. Затем они занялись разработкой улучшенной модели фонографа, названной графофон, и получили несколько патентов, которые положили начало будущей индустрии звукозаписи.

Уйдя от работ по телефонии, Белл продолжал заниматься научными исследованиями. Спектр его научных интересов, как и у других подобных ему гениальных изобретателей, был весьма широк. Его интересовали, например, проблемы воздухоплавания на аппаратах тяжелее воздуха, способы конденсации питьевой воды из тумана для людей, терпящих бедствие в море, факсимильная передача данных, обнаружение методом индукции пули в теле раненого, геронтология, статистические исследования проблем наследственной глухоты и многое другое.

Изобретатель много и увлеченно работал, порою доходя до изнеможения. Его рабочий день заканчивался около 4-х часов утра. В своем дневнике его жена Мейбл писала: «Самые серьезные ссоры между нами были только из-за этого». Супруги прожили вместе 45 лет, у них было четверо детей – две дочери и два сына. К сожалению, оба мальчика умерли в раннем детстве.

Научная деятельность Белла с каждым годом приносила все новые и новые результаты в различных областях. В 1882 г. вышла его книга «Аппарат искусственного дыхания», спустя три года он опубликовал статью об обнаружении айсбергов посредством эха. В 1901 г. Белл высказал общую идею измерения морских глубин методом звуковой локации. Позже он занимался проблемами обогрева и вентиляции помещений (даже соорудил в своем доме прообраз кондиционера). И во всех своих научных изысканиях изобретатель проявлял глубочайшие знания и оригинальность мышления.

Заслуги Белла были высоко оценены еще при его жизни. Двенадцать университетов мира удостоили его почетных степеней доктора различных наук (права, философии, медицины и др.). А научные общества и ассоциации присудили ему в общей сложности 12 золотых и 5 серебряных медалей, главным образом, за изобретение телефона, фотофона и «видимую речь».

В последние годы жизни Александер Белл, страдавший от тяжелой болезни, был прикован к постели. Он скончался 2 августа 1922 г. и был похоронен на мысе Бретон полуострова Новая Шотландия в Канаде. Спустя два года имя гениального изобретателя было увековечено в единице измерения абсолютного уровня интенсивности звука. Бел – единица довольно крупная, поэтому на практике чаще пользуются ее десятыми долями – децибелами (дБ). Символично, что «bell» в переводе с английского языка означает «звоночек», который своими трелями напоминает людям о человеке, подарившем миру такую простую и полезную «игрушку» – телефон.

Бетховен Людвиг ван

(Род. в 1770 г. – ум. в 1827 г.)

Величайший немецкий пианист, органист, дирижер, которого по праву считают одним их самых выдающихся композиторов за всю историю человечества. Его творчество специалисты относят как к классицизму, так и к романтизму, но на самом деле оно выходит за рамки подобных определений: сочинения Бетховена – прежде всего выражение его гениальной личности.

Каждое поколение выбирает своих героев. В 1986 г. скульптор Клаус Каммерихс воздвиг на обширном газоне перед Beethovenhalle в Бонне бетонную скульптуру «Голова Бетховена». Волею автора композитор смотрит на мир насмешливо и грустно – впрочем, как смотрел он на все и при жизни. Рассказывают, что однажды Бетховен был приглашен с концертом в Берлин и исполнил там перед аристократической публикой несколько своих фортепьянных произведений. Он был блистательным пианистом, и зрители, слушая его, так растрогались, что все без исключения прослезились. Это настолько вывело его из себя, что он внезапно прервал выступление, повернулся к публике и воскликнул: «Дураки! Я жду от вас аплодисментов, а не слез!»

Однако скульптура «Голова» перед Beethovenhalle – двусторонняя. С противоположной стороны – тоже Бетховен, но уже пораженный глухотой, отягченный личными невзгодами, но борющийся и несгибаемый. И на ту и на другую стороны нужно смотреть издалека и тогда ясно проступают черты – лица и характера композитора. А чем ближе к «Голове» подходишь, тем больше эти черты размываются, неожиданно превращаясь в груду бетонных рулонов, и становится невозможно понять, как из этого хаоса может возникнуть знакомое нам лицо. Но оно обязательно возникает, если отступить подальше. Большое видится на расстоянии. Действительно, только со временем становятся яснее характеры гениев, объяснимее их поступки, понятнее их произведения…

Людвиг ван Бетховен родился в Бонне (на Рейне) и был крещен 17 декабря 1770 г.; точный день рождения его неизвестен. Его дед по отцу, тоже Людвиг, был родом из Фландрии, служил певчим в Генте и Лувене, а в 1733 г. перебрался в Бонн, где стал придворным музыкантом в капелле курфюрста – архиепископа Кельнского. Здесь он открыл еще и винную лавку, где поставил торговать «рейнским» свою жену. И пока дед руководил певцами и музыкантами капеллы, бабка потихоньку спивалась, расстраивая коммерцию и семейную жизнь. Бетховен отправил жену в монастырь лечиться от пагубной страсти, но ничего не мог поделать с сыном Иоганном, который имел буйный нрав и тоже был не дурак выпить. Правда, имея приятный тенор, Иоганн также служил в капелле, но трудолюбие и усидчивость не были отличительными чертами его характера. Со временем он женился на дочери придворного повара Марии-Магдалене Кеверих и произвел на свет семерых детей, из которых Людвиг, будущий композитор, был старшим.

Мальчик рос в нищете. Однажды, заметив, с каким вниманием и наслаждением этот четырехлетний ребенок слушает музыку, отец стал учить его игре на фортепиано, а затем и на скрипке. К занятиям сына он относился не только строго, но даже жестоко, заставляя его работать по целым дням и «воодушевляя» пощечинами и пинками. Иоганн не позволял сыну даже играть со сверстниками. Многие из них не раз наблюдали, как маленький Людвиг, заливаясь горькими слезами простаивал целые часы перед фортепиано (он был еще слишком мал, чтобы сидеть), исполняя заданную отцом музыкальную работу. Поскольку Иоганн стремился поскорее развить талант ребенка только для того, чтобы сделать из него источник дохода, то общее образование Людвига было самым поверхностным. Оно ограничилось посещением в продолжение нескольких лет начальной школы, где юный музыкант учился читать, писать, считать и немного изучал латынь. Этот недостаток образования, несмотря на выдающийся ум и способности Бетховена, наглядно проступает во всех его письмах: в течение всей жизни он был очень слаб как в орфографии, так и в счете.

С 1781 г. занятиями Людвига руководил К. Г. Нефе – известный на то время композитор, органист и эстетик. Тогда же 11-летний мальчик стал концертмейстером придворного театра и помощником органиста капеллы. Его обязанности как придворного музыканта значительно расширились, когда эрцгерцог Максимилиан стал курфюрстом Кельнским и начал проявлять заботу о музыкальной жизни Бонна, где располагалась его резиденция. В 1787 г. Бетховен впервые посетил Вену – в то время музыкальную столицу Европы. По легенде, Моцарт, послушав игру юноши, высоко оценил его импровизации и предсказал ему большое будущее, сказав: «Берегите его, однажды он заставит говорить о себе мир».

Но вскоре Бетховен вынужден был вернуться домой – его мать лежала при смерти. Людвиг остался единственным кормильцем семьи, состоявшей к тому времени из беспутного отца и двух младших братьев. Пылкая и восприимчивая натура одаренного юноши привлекла внимание некоторых просвещенных боннских семейств, а блестящие фортепианные импровизации обеспечили ему свободный вход в любые музыкальные собрания.

В 1792 г. Бетховен во второй раз приехал в Вену. Понимая недостаточность своего образования, он отправился к Гайдну, признанному авторитету в области инструментальной музыки (Моцарт умер годом ранее), и некоторое время приносил ему для проверки упражнения в контрапункте. Маэстро, впрочем, вскоре охладел к строптивому ученику, и Людвиг втайне от него стал брать уроки у И. Шенка, а затем у более основательного И. Г. Альбрехтсбергера, автора отличного учебника по композиции. Помимо этого, желая усовершенствоваться в вокальном письме, он в течение нескольких лет посещал знаменитого Сальери. Вскоре молодой композитор вошел в кружок, объединявший титулованных любителей и профессиональных музыкантов.

Однако страстная сила и смелость бетховенской музыкальной речи представлялась благодушным венцам чем-то чудовищным и непонятным. Это, конечно, сильно раздражало и волновало Бетховена; он жаловался на изнеженность, инертность австрийцев, на отсутствие в Вене настоящей жизни, как он ее понимал: «Сила есть мораль человека, который хочет отличаться от других; и это моя мораль». Поэтому он решил посмотреть, не найдет ли отклика его «мораль» в том государстве, которое недавно так доблестно проявило свою силу. И он отправился в Берлин.

Но композитор обманулся в своих ожиданиях. В Германии он не только не нашел той «силы», которую искал, но встретился там с испорченностью нравов, прикрывавшейся лицемерным благочестием. Тем не менее Людвиг играл при дворе, имел огромный успех и получил от Фридриха II предложение остаться в Берлине и поступить к нему на службу. Однако композитор не принял его. Современник вспоминал по этому поводу: «В каком бы обществе Бетховен ни находился, он всегда своей импровизацией производил громадное впечатление на слушателей. Было что-то чудесное в выражении его игры, не говоря о прелести и самобытности его музыкальных мыслей и поразительной их разработке. Когда он заканчивал такие импровизации, то часто разражался громким смехом и издевался над состоянием, в которое привел своих слушателей. Иногда он чувствовал себя оскорбленным таким отношением. “Ну можно ли жить среди таких избалованных детей?” – говорил он и, как он сам рассказывал, единственно по этой причине отказался от королевского приглашения, последовавшего после подобной импровизации».

В 1800 г. Бетховен вернулся в Вену совершенно разочарованный в своих ожиданиях и никогда более не покидал надолго своего второго отечества. Здесь, вдали от политических событий того времени, он всецело отдался тому, что составляло для него жизнь, «как он ее понимал», – своему искусству. Он жил эти годы только музыкой, ни одно внешнее происшествие не отвлекало его от сосредоточенного напряжения: «Я живу только в моих нотах, и чуть готово одно – принимаюсь за другое. При моей теперешней работе я пишу три-четыре вещи сразу».

Нам остается только гадать, до какой степени бетховенская глухота повлияла на его творчество. Недуг развивался постепенно. Уже в 1798 г. композитор жаловался на шум в ушах, ему бывало трудно различать высокие тоны, понимать беседу, ведущуюся шепотом. В ужасе от перспективы стать объектом жалости, он рассказал о своей болезни близкому другу – К. Аменде, а также докторам, которые посоветовали ему по возможности беречь слух. Бетховен продолжал вращаться в кругу своих венских друзей, принимал участие в музыкальных вечерах, много сочинял. Ему так хорошо удавалось скрывать наступающую глухоту, что до 1812 г. даже часто встречавшиеся с ним люди не подозревали, насколько серьезна его болезнь. То, что при беседе он часто отвечал невпопад, приписывали его плохому настроению или рассеянности.

Летом 1802 г. Людвиг удалился в тихий пригород Вены – Хайлигенштадт. Там появился потрясающий документ – «Хайлигенштадтское завещание», мучительная исповедь терзаемого недугом музыканта. Завещание было адресовано братьям Бетховена (с указанием прочитать и исполнить после его смерти). В нем он говорил о своих душевных страданиях: мучительно, когда «человек, стоящий рядом со мной, слышит доносящийся издали наигрыш флейты, не слышный для меня; или когда кто-нибудь слышит пение пастуха, а я не могу различить ни звука». Это документальное свидетельство того, в каком сложном положении находился в тот момент музыкант, однако совсем скоро, во всяком случае внешне, от этого взрыва отчаяния не осталось и следа.

Уже спустя несколько месяцев композитор продемонстрировал публике свои новые произведения, о которых один из современников вспоминал: «Во время исполнения своего концерта с оркестром Бетховен попросил меня переворачивать ему страницы; но – праведное небо! – это было легче сказать, чем исполнить; я увидал почти совершенно пустые листы нотной бумаги; только там и сям было нацарапано несколько долженствующих служить ему путеводною нитью иероглифов. Он играл всю партию наизусть, ибо, как это у него почти всегда бывало, она была еще не написана. Таким образом, он должен был делать мне незаметный кивок всякий раз, когда кончал какой-нибудь из таких невидимых пассажей, и мой нескрываемый ужас пропустить этот решительный момент доставлял ему неописуемое удовольствие; после концерта, во время скромного ужина, он все еще продолжал покатываться со смеху».

Первый решительный прорыв к тому, что сам Бетховен называл «новым путем», произошел в Третьей симфонии (Героической), работа над которой относится к 1803–1804 гг. Известно, что изначально в авторской партитуре произведение называлось «Буонопарте». Однако после того как Наполеон провозгласил себя императором, Бетховен впал в ярость: «И он тоже не что иное, как обыкновенный человек!.. Он станет тираном!» Композитор разорвал заглавный лист и переписал страницу заново: «Героическая симфония (в знак воспоминания об одном великом человеке)».

К этому периоду относятся наивысшие достижения Бетховена в жанрах скрипичного и фортепианного концерта, скрипичной и виолончельной сонаты, симфонии; жанр фортепианной сонаты был представлен такими шедеврами, как «Аппассионата» и «Вальдштейновская». Но даже музыканты не всегда были способны воспринять новизну этих сочинений. Однажды скрипач Ф. Радикати, ознакомившись в рукописи с квартетами Бетховена, сказал с усмешкой композитору: «Маэстро, я надеюсь, вы не считаете всерьез эти свои произведения музыкой?» Бетховен, снисходительно улыбаясь, ответил: «О, напротив! Просто они написаны не для вас, а для позднейших времен…»

В это время Бетховен охотно принял заказ – написать оперу «Фиделио», поскольку в Вене успех на оперной сцене означал славу и деньги. Конечно, у него не было опыта сочинения для театра. Кульминационные моменты мелодрамы были отмечены превосходной музыкой, но в других местах отсутствие драматического чутья не позволило композитору подняться над оперной рутиной. Все же опера постепенно завоевала слушателей (при жизни композитора состоялось три ее постановки в разных редакциях – в 1805, 1806 и 1814 гг.). Можно смело утверждать, что ни в одно другое сочинение композитор не вложил столько труда.

Источником вдохновения для ряда сочинений стали романтические чувства, которые Бетховен испытывал к некоторым из своих великосветских учениц. Это относится к сонате «quasI una Fantasia», позже получившей название «Лунной», которая была посвящена графине Джульетте Гвиччарди.

Композитор даже думал сделать Джульетте предложение, но вовремя понял, что глухой музыкант – неподходящая пара для кокетливой светской красавицы. Другие знакомые дамы отвергли его, а одна из них даже назвала «уродом» и «полусумасшедшим». Иначе обстояло дело с семейством Брунсвик, в котором Бетховен давал уроки музыки двум старшим сестрам – Терезе и Жозефине. Уже давно опровергнуто предположение, что адресатом посланий к «бессмертной возлюбленной», найденных в бумагах Бетховена после его смерти, была Тереза, но современные исследователи не исключают, что этим адресатом могла являться ее сестра. В любом случае идиллическая Четвертая симфония своим замыслом обязана пребыванию Бетховена в венгерском имении Брунсвиков летом 1806 г.

Он был одинок. Неказистый, чудаковатый, чрезвычайно вспыльчивый, способный обозвать последними словами музыкантов оркестра так, что порой они отказывались играть в его присутствии, – такому человеку трудно было рассчитывать на взаимопонимание. «Его талант, – писал Гете, – привел меня в изумление; однако это совершенно необузданная личность…»

Одна из немногих женщин, заслуживших его расположение, Беттина Бретано, сделала интересную запись размышлений Бетховена: «Когда я открываю глаза, я вынужден вздыхать, потому что то, что я вижу, противно моим верованиям, и я вынужден презирать мир, который и не подозревает, что музыка – это более высокое откровение, чем вся мудрость и философия… Музыка – это средство превращения духовной жизни в чувственную. Я хотел бы говорить об этом с Гете, поймет ли он меня?.. Скажите ему, чтобы он прослушал мои симфонии, тогда он согласится со мной, что музыка есть единственный бесплатный вход в высший мир познания…»

По воспоминаниям современников, Бетховен был небольшого роста, с некрасивым красным лицом, изрытым оспой. Его темные волосы вихрами падали на лоб, а одежду трудно было назвать изысканной, скорее она была неряшливой. Композитор говорил на местном наречии, иногда употребляя простонародные выражения. Вообще он не обладал внешним лоском и был грубоват в движениях и обхождении. Прежде чем войти в комнату, он обыкновенно сперва просовывал голову в дверь, чтоб убедиться, нет ли в ней кого-нибудь, кто ему не по душе.

Обычно серьезный, Бетховен иногда становился неудержимо веселым, насмешливым и даже язвительным. Однако он был искренен, как дитя, и до того правдив, что нередко заходил слишком далеко. Он никогда не льстил и этим нажил себе много врагов. В своих движениях он был неловок и неповоротлив. Часто ему случалось ронять чернильницу с конторки, на которой он писал, на стоящее рядом фортепиано; все было у него опрокинуто и запачкано. В его комнате царствовал неописуемый беспорядок: «Книги и ноты бывали разбросаны по углам, здесь стояла холодная закуска, там – бутылки, на пульте были наброски нового квартета, на столе – остатки завтрака, на фортепиано – только что намеченная новая симфония, на полу – письма. И, несмотря на это, Людвиг любил с красноречием Цицерона прославлять при всяком удобном случае свою аккуратность и любовь к порядку».

Время с рассвета и до полудня композитор проводил с пером в руке, остаток же дня уходил на размышления и приведение в порядок задуманного. После обеда он срывался с места и совершал свою обычную прогулку, т. е. «как одержимый обегал раза два вокруг всего города». Бетховен никогда не выходил на улицу без нотной записной книжки – это было его правилом.

Вообще же композитор не придавал никакого значения своим рукописям, которые валялись вместе с другими нотами на полу или в соседней комнате: «Их легко было и украсть, и выпросить у него – он не задумываясь отдал бы». Маэстро не имел никакого понятия о деньгах, отчего, при его врожденной подозрительности, происходили частые недоразумения и он, не задумываясь, называл людей обманщиками; с прислугой, впрочем, это кончалось благополучно – после того как он давал «на водку». Его странности и рассеянность были известны во всех посещаемых им трактирах, и его не тревожили, даже если он забывал расплачиваться. Кроме того, он был до крайности вспыльчив. Раз во время обеда в трактире ему по ошибке подали не то, что он заказал. Композитор сделал кельнеру замечание, а тот позволил себе грубо ответить, и в ту же секунду тарелка с едой оказалась у него на голове. Они стали кричать друг на друга, между тем как окружающие не могли удержаться от смеха. Наконец сам Бетховен не выдержал и разразился громким хохотом, указывая на кельнера, который облизывал текущий по лицу соус и строил уморительные гримасы.

Материальное положение композитора в это время заметно улучшилось. Издатели охотились за его партитурами и заказывали новые сочинения. Его заботливые друзья, особенно глубоко преданный А. Шиндлер, наблюдая беспорядочный и полный лишений образ жизни музыканта и слыша его жалобы на то, что его «обобрали», не могли понять, куда он девает деньги. Они не знали, что композитор откладывает их, но делает это не для себя. Когда в 1815 г. умер его брат Каспар, композитор стал одним из опекунов 10-летнего племянника Карла. Любовь Бетховена к мальчику, стремление обеспечить его будущее вступили в противоречие с недоверием, которое композитор испытывал к матери Карла. В результате он постоянно ссорился с обоими, и эта ситуация отложила трагический отпечаток на последний период его жизни. В эти годы, когда Бетховен добивался полного опекунства, сочинял он мало.

Постепенно глухота Бетховена стала практически абсолютной. К 1819 г. ему пришлось целиком перейти на общение с собеседниками с помощью грифельной доски или бумаги и карандаша (сохранились так называемые «разговорные тетради» композитора). Полностью погруженный в работу над Торжественной мессой ре мажор и Девятой симфонией, он вел себя странно, внушая тревогу посторонним людям: «Бетховен пел, завывал, топал ногами, и вообще казалось, что он ведет смертельную борьбу с невидимым противником». Гениальные последние творения мастера – грандиозные по масштабам, необычные по форме и стилю – казались многим современникам произведениями сумасшедшего. И все-таки венские слушатели признавали величие бетховенской музыки, они чувствовали, что имеют дело с гением: в 1824 г. во время исполнения Девятой симфонии зал был покорен мощной кульминацией в конце произведения, публика неистовствовала, но автор, стоявший рядом с дирижером, не оборачивался. Пришлось одному из певцов взять его за руку и повернуть лицом к слушателям.

Судьба других поздних произведений была более сложной. Прошло много лет после смерти Бетховена, прежде чем наиболее восприимчивые музыканты начали исполнять его последние квартеты (в том числе Большую фугу, ор. 33) и последние фортепианные сонаты, открывая людям эти высшие, прекраснейшие достижения гения. Иногда поздний стиль Бетховена характеризуют как созерцательный, абстрактный, в ряде случаев пренебрегающий законами благозвучия; на самом деле эта музыка – неоскудевающий источник мощной и созидательной духовной энергии.

В декабре 1826 г. Бетховен тяжело заболел воспалением легких, которое осложнилось желтухой и водянкой. Три месяца его организм боролся со смертью, но 26 марта 1827 г. в 5 часов пополудни великий композитор навеки закрыл глаза. Природа позаботилась о необычных проводах композитора. Когда он лежал в предсмертной агонии, на улице валил снег, а потом вдруг разразился мощный удар грома. Очевидец этого события рассказывал: «…молния со страшным громом ярко осветила комнату умирающего. Бетховен открыл глаза, поднял правую руку и, вытянув вверх сжатый кулак, посмотрел со строгим, угрожающим лицом. Больше он не дышал, и сердце его не билось». Проведенное вскрытие выявило у него резко выраженный цирроз печени и хронический панкреатит.

Похороны гениального музыканта происходили в чудное весеннее утро. Двадцатитысячная толпа собралась проводить бренные останки того, кто был забыт ею при жизни. Гроб с телом великого человека при глубоком молчании опустили в могилу, на которой через некоторое время был поставлен памятник в виде пирамиды. На нем изображены солнце, лира и написано только одно слово: «Бетховен».

Босх Иероним

Настоящее имя – йероен (иеронимус) антонисзон ван акен (род. ок. 1460 г. – ум. в 1516 г.)

Выдающийся нидерландский живописец, причудливо соединивший в своих картинах черты средневековой фантастики, фольклора, философской притчи и сатиры. Один из основоположников пейзажной и жанровой живописи в Европе.

Творчество этого выдающегося нидерландского живописца XV – начала XVI вв. остается волнующим, загадочным и удивительно современным. Спустя четыре столетия после его смерти сюрреалисты нарекли Босха «почетным профессором кошмаров», считая, что он «представил картину всех страхов своего времени… воплотил бредовое мировоззрение конца Средневековья, исполненное волшебства и чертовщины».

Наряду с этой оценкой существует и множество других. Суммируя их, один из современных исследователей творчества Босха итальянец Донат Баттилотти писал: «В нем видели предшественника сюрреализма, этакого опередившего свое время Сальвадора Дали, черпавшего свои образы в сфере бессознательного; видели психопата, страдающего эдиповым комплексом и одержимого сексом; видели адепта еретической секты спиритуалов, или адамитов, считавших, что сексуальная свобода возвращает человека в состояние невинности до грехопадения, или же неумолимого преследователя порока. Предполагали, что он был знаком с практикой алхимии, астрологии, магии, спиритизма, оккультных наук, владел искусством применения галлюциногенов, вызывающих адские видения…

Некоторые из этих гипотез устарели, иные при всей их привлекательности не подтверждаются фактами; есть и такие, что дали ключи к пониманию картин, но часто противоречивые и во всяком случае не всеобъемлющие. Мир Босха так и останется неразрешенной загадкой».

Трудно судить о том, насколько художник был понят своими современниками. Известно лишь, что при жизни Босха его произведения пользовались широкой популярностью. И все же собратья-художники как бы не замечали его, и в истории искусства фигуру этого провинциального мастера долгое время обходили молчанием или снабжали противоречивым комментарием. Но независимо от всех этих мнений и оценок сегодня Босх признан непревзойденным изобретателем образов, замечательным колористом и рисовальщиком, большой и самобытной личностью, размышлявшей о мире и его противоречивой сложности, о человеке и его незащищенности перед лицом духовной и физической опасности. Особенности творческого кредо этого мастера наиболее точно были подмечены в XVII в. современником Эль Греко, испанским монахом Фреем Иосифом Сигуэнцей (Хосе де Сигуенса), который писал: «На мой взгляд, различие между картинами этого художника и картинами всех остальных заключается в том, что остальные стремятся изобразить человека таким, каким он выглядит снаружи, в то время как один лишь он имел достаточно мужества изобразить человека изнутри».

Жизненный и творческий путь Иеронима (йероена) ван Акена неразрывно связан с его родным Хертогенбосом – небольшим голландским городом герцогства Брабант, находившимся вблизи бельгийской границы. Окончание его названия и послужило основой для псевдонима Босх. Иероним родился около 1460 г. в большой семье потомственных художников. Живописью занимались дед Босха Ян ван Акен и его брат, двое дядей, отец – Антонис ван Акен и брат Гооссен, который в 1478 г. унаследовал отцовскую мастерскую. Поэтому уже в раннем детстве Иероним приобщился к семейным художественно-ремесленным традициям. Затем последовало обучение в нидерландских городах Харлеме и Делфте, где молодой художник познакомился с искусством Рогира ван дер Вейдена, Дирка Боутса, Гертгена тот Синт Янса, влияние которых ощущалось потом в разные периоды его творчества. В 1480 г. Босх вернулся в Хертогенбос уже свободным мастером-живописцем.

В следующем году он заключил брак с Алейд Гойартс ван дер Меервенне (Мервей). Эта девушка из богатой и знатной семьи принесла в приданое мужу солидное состояние, предоставив ему право распоряжаться им по своему усмотрению. Брак Иеронима не был особо счастливым – супруги не имели детей, – но он дал художнику материальное благополучие, положение в обществе и независимость: даже выполняя заказы, он мог себе позволить писать так, как хотел.

Ни одна из дошедших работ Босха не датирована им самим. Поэтому, предположительно, первые известные его картины, носившие сатирический характер, относятся к середине 1470-х гг. Исследователи творчества художника выделяют в нем три периода: ранний, зрелый и поздний. Но это деление больше основано на хронологии и живописных особенностях, чем на тематике его работ, ибо уже в ранних произведениях Босха обозначались многие темы, нашедшие развитие в дальнейшем.

Созданные в 1475–1480 гг. картины «Семь смертных грехов», «Брак в Кане», «Фокусник» и «Удаление камней глупости» («Операция глупости») носят ярко выраженный нравоучительный характер с элементами иронии и сатиры. Не случайно испанский король Филипп II распорядился повесить «Семь смертных грехов» в спальне своей резиденции-монастыря в Эскориале, чтобы на досуге предаваться размышлениям о греховности человеческой натуры. центральная круглая композиция этой картины напоминает глаз – Всевидящее око Бога, в зрачке которого изображена фигура Христа. По бокам от нее – картины привычных, будничных злодейств, олицетворяющих основные грехи, способные погубить человеческую душу. Художник изображает их в виде занимательных, реалистически написанных жанровых сценок: пьяная драка символизирует гнев; судья, берущий взятку, – корыстолюбие; злобно поглядывающий в сторону удачливого соседа лавочник – зависть; монах, нежащийся на подушке вместо того чтобы бодрствовать и молиться, – лень; горожанка, примеряющая перед зеркалом очередной головной убор, – тщеславие и др. Все эти персонажи, погруженные в мелочную суету, как бы движутся по нескончаемому кругу, не понимая, что за грехами неотступно последует воздаяние. Напоминая им об этом, художник разместил в углах картины изображение «четырех последних вещей» – смерти, Страшного суда, ада и рая. А для большей доходчивости снабдил свое произведение соответствующими надписями-пояснениями из «Второзакония».

В этом весьма традиционном изображении религиозного сюжета еще чувствуется неуверенность штриха молодого художника. Здесь он использует лишь отдельные элементы символического языка, которые позже заполнят все его произведения. Немногочисленны они и в картинах «Операция глупости» и «Фокусник», высмеивающих людскую наивность, которой пользуются шарлатаны, в том числе и в монашеском одеянии. Еще острее Босх высмеял церковников в картине «Корабль дураков» (1490–1500 гг.), где подвыпившие монашки и монах горланят песню в компании простолюдинов на утлом суденышке, управляемом шутом. Чаще всего это произведение интерпретировали как пародию на злополучный корабль церкви, который якобы несет тупо подпевающие монахам человеческие души к воображаемому спасению. Но толкование этой картины, вероятнее всего, гораздо шире, и она бичует не только духовенство, но и глупость, злоупотребления и другие пороки общества. По мнению ряда исследователей, здесь нет прямой связи с одноименной сатирической поэмой Себастьяна Бранта, изданной в 1494 г. Видимо, основой для сюжета картины послужил нидерландский фольклор. Он отражен в стихотворении Якоба ван Остворенса «Голубой корабль» (1414 г.), где описывается ветхая ладья с пассажирами, во многом соответствующими персонажам картины.

Резко осуждавший развращенность духовенства, Босх все же вряд ли являлся еретиком, как утверждал современный немецкий искусствовед В. Френглер. Хотя свой путь к постижению Бога он искал вне официальной церкви. В 1486–1487 гг. художник вступил в Братство Богоматери в Хертогенбосе, основанное группой светских и духовных лиц. К этому времени оно все больше теряло религиозную окраску, уделяя главное внимание благотворительной деятельности. Этому способствовала связь Братства с другим светским органом – школой братьев Общей жизни («ие-ронимитов»), открытой в 1480 г. в Хертогенбосе. Эта школа выступала против еретических сект и в то же время проповедовала своеобразный личный подход к религии без посредничества церкви. Босх состоял почетным членом Братства и выполнил ряд работ по его заказу: цветной витраж для капеллы в церкви Святого Иоанна, роспись и позолоту алтаря, картину с сюжетом «Распятия» и др. Но выполняя церковные заказы, художник трактовал религиозные сюжеты по-своему, освобождая искусство от чрезмерной опеки церкви и внося в него всю сумму знаний о мире и человеке, которыми обладал. А они были немалые: Босх великолепно знал современную ему богословскую литературу, легенды о святых, был в курсе многих наук (алхимии, астрологии, народной медицины), имел понятия об инженерном и строительном деле. Но самое главное – он был знатоком народной мудрости: пословиц, загадок, притч.

Одним из примеров претворения этих знаний в художественные образы является трехстворчатый алтарь, названный Босхом «Воз сена». Сюжет его, видимо, основывался на старой нидерландской пословице: «Мир – стог сена, и каждый старается ухватить с него сколько может». Это было первое крупное произведение мастера зрелого периода, в котором он выступает великолепным рассказчиком, объединяющим основной темой множество занимательных эпизодов и символов. Внешние створки алтаря изображали будничную, хорошо знакомую зрителю сцену: по дороге – символу земной жизни – бредет усталый, оборванный путник (впоследствии этот образ найдет свое развитие в картине «Бродяга», или «Блудный сын», 1510 г.). Вокруг он видит множество примет торжествующего зла: грабежи, насилие, казни, злобно рычащую на него собачонку, кружащееся над падалью воронье. Но это только прелюдия человеческой трагедии. Сама она изображена на центральной части триптиха. Середину композиции занимает огромный воз с сеном, вокруг которого – масса персонажей. Здесь уже нет назидательных надписей, но и без них смысл происходящего предельно ясен. Художник представляет в качестве аллегории сено, олицетворяющее жизненные блага, из-за которых люди губят друг друга. В эту алчную погоню за недолговечными соблазнами – властью, богатством, почестями и наслаждением – вовлечены представители всех сословий, стремящиеся урвать клочок побольше. Отталкивая друг друга, они не замечают неудачников, гибнущих под колесами воза, и тех мерзких страшилищ с рыбьими, крысиными и жабьими мордами, которые тянут воз и вместе с сеном увлекают его по дороге в ад. Занятые бесплодным дележом, люди не видят и прекрасной ясной долины, величественной природы – символа гармоничного мира – и высокого неба, откуда за ними печально наблюдает Спаситель.

Но сюжет этой картины, как и других произведений Босха, не исчерпывается одним толкованием. Он многозначен и глубок. И поэтому во все времена зрители находили все новые и новые интерпретации образного мира, созданного художником. Особенно много загадок и по сей день таит в себе другой босховский триптих – «Сад наслаждений» (1503–1504 гг.), в котором художник выступает во всеоружии своего мастерства.

Центральная часть триптиха представляет собой панораму фантастического «сада любви», населенного множеством обнаженных фигур мужчин и женщин, невиданными животными, птицами и растениями. Влюбленные беззастенчиво предаются любовным утехам в водоемах, в невероятных хрустальных сооружениях, скрываются под кожурой огромных плодов или в створках раковины. Великолепная по живописи картина напоминает яркий ковер, сотканный из сияющих и нежных красок. Но это прекрасное видение обманчиво, ибо за ним скрываются грехи и пороки, представленные художником в виде многочисленных символов, заимствованных из народных поверий, мистической литературы и алхимии. Здесь есть пруд роскоши и фонтан адюльтера, цветы абсурда и замки тщеславия. Пестрая кавалькада обнаженных фигур верхом на оленях, грифонах, пантерах и кабанах – не что иное, как круговорот страстей, проходящих через лабиринт наслаждений. Все эти персонажи и сцены, происходящие среди замысловатых комбинаций растений, скал, фруктов, стеклянных сфер и кристаллов, объединены между собой не столько внутренней логикой повествования, сколько символическими связями, смысл которых каждое новое поколение понимало по-разному.

Первым расшифровать это произведение попытался уже упомянутый Хосе де Сигуенса в 1605 г. Он считал, что в нем дан собирательный образ земной жизни человека, погрязшего в греховных наслаждениях и забывшего о первозданной красоте утраченного рая и потому обреченного на гибель в аду. Монах предлагал снять с этой картины побольше копий и распространять их среди верующих для вразумления. Большинство современных исследователей разделяют это мнение. Хотя существуют и другие точки зрения, по которым триптих является изображением алхимических превращений, или аллегорией мистического брака Бога с земной церковью, или просто отражением болезненной фантазии автора.

Будучи человеком весьма образованным для своего времени, оригинально мыслящим, Босх умел проникать в самую суть вещей и явлений. Поэтому все его картины – это причудливые гротески с глубоким философским подтекстом. Особенно подходит это определение для произведений зрелого и позднего периодов творчества художника («Иоанн Креститель в размышлениях», 1501–1505 гг., «Алтарь отшельника», 1505 г.; «Святой Иоанн на Патмосе», 1504–1505 гг.; «Искушение Святого Антония», 1505–1506 гг.; «Страшный суд», 1506–1508 гг.; «Блудный сын», ок. 1510 г. и др.). В них есть так много неоднозначного и таинственного, что о Босхе до сих пор порой говорят как о человеке, побывавшем на Страшном суде.

Но, как справедливо отмечала русская исследовательница Н. М. Гершензон-Чегодаева, не следует забывать о том, что, «выступая в своем искусстве как мыслитель, он глядел на мир глазами художника». Новаторство живописной техники Босха приводило современников в восхищение не меньше, чем изобретаемые им образы. На фоне суховатой живописи большинства фламандских и голландских художников того времени его картины выглядели живыми и динамичными, краски – сочными, а мазок – быстрым и выразительным. Он умел писать нежными, прозрачными оттенками, создавая тончайшие колористические сочетания и блестяще используя удары ярких красок.

Особенно хороши босховские фоны с изображением пейзажей и архитектурных сооружений. Чаще всего это реальные нидерландские ландшафты, которые художник писал в окрестностях своего земельного владения в Оиршоте, полученного им в 1484 г. в наследство от родственников жены. Созданные с большим мастерством и достоверностью, они являются такими же «действующими лицами» его композиций, как и персонажи. Мастерское изображение ландшафтов сделало Босха одним из основоположников европейской пейзажной живописи.

Еще более удивителен подход художника к решению пространственных задач. В больших фантасмагориях он создает неопределенное пространство, в котором множество движущихся фигур выстроено в горизонтальные или волнистые цепочки, образующие единый передний план. В некоторых босховских картинах отсутствует перспектива, но даже там, где она есть, художник смотрит на изображаемый мир сверху, как наблюдатель. И уже совершенно поразительна своей оригинальностью композиция четвертой картины «Видений потустороннего мира», изображающая движение душ по зигзагообразной траектории к ослепительному сияющему цилиндру Эмпирея, ведущему к Богу. Здесь особенно ярко выражен поистине вселенский, космический визионерский мир Босха.

В последние годы жизни художник обращается исключительно к сюжетам о Христе («Поклонение волхвов», «Увенчание терновым венцом», обе в 1510 г.; «Несение креста», 1515–1516 гг.). В них он уходит от изображения фантастических чудовищ преисподней, но пришедшие им на смену реальные образы палачей и свидетелей трагедии – злобных или равнодушных, жестоких или завистливых – гораздо страшнее босховских фантазий. В картине «Несение креста» Христос как бы не в силах смотреть на эту беснующуюся вакханалию зла, он изображен с закрытыми глазами. Это было последнее произведение Босха. Он скончался в 1516 г. и был с почестями похоронен 9 августа в родном Хертогенбосе.

А спустя полвека после смерти Босха с такими же раздумьями над судьбами человечества придет в искусство его не менее выдающийся соотечественник – Питер Брейгель Старший, чтобы продолжить творческий поиск, начатый великим предшественником.

Брейгель старший, Питер

(Род. между 1525 и 1530 гг. – ум. в 1569 г.)

Выдающийся нидерландский живописец и рисовальщик, автор пейзажей, жанровых сцен, картин религиозного содержания.

О Брейгеле Старшем, поистине великом художнике XVI в., сохранилось до обидного мало сведений. Собственно, документально подтвержденных фактов его биографии всего три. Известна запись о том, что он был принят в антверпенскую гильдию живописцев. Его бракосочетание зарегистрировано в книгах церкви Нотр-Дам де ла Шапель в Брюсселе, в которой он был и похоронен. Дата смерти на могильной плите – это третий неоспоримый документ. Кроме того, существует несколько письменных свидетельств, лишь упоминающих имя мастера или его работы, а также немногие воспоминания современников, в том числе и жизнеописание, составленное нидерландским художником, ученым и литератором Карелем ван Мандером. Все остальное – догадки и гипотезы, предложенные многочисленными исследователями в результате анализа косвенных сведений. Поэтому, дабы не спотыкаться на каждом шагу о всякие «вероятно» и «возможно», примем биографические данные Питера Брейгеля как достоверные, не забывая, однако, что они предположительны.

Питер родился между 1525 и 1530 гг. в деревне Брейгель, расположенной неподалеку от города Бре, иначе называвшегося Бреда, в нидерландской провинции Лимбург. В те времена страна славилась обилием начальных, или приготовительных, школ, которые были чуть ли не в каждой деревушке. В одной из них будущий художник обучился письму, чтению и счету, а также получил обязательные познания в религии. Далее судьба привела его в Антверпен, город славный и преуспевающий, ставший в XVI в. «складом, морской гаванью, рынком и ярмаркой для всей Европы». Процветание торговли подразумевает процветание науки и искусства. Действительно, многие известные художники нашли приют в Антверпене и добавили славы этому городу. Среди них был и Питер Кук ван Альст, придворный живописец Карла V, глава местной гильдии Святого Луки, человек разносторонних интересов, путешественник и предприниматель, знаменитый не только своими картинами и гравюрами, но и переводами сочинений по архитектуре античного ученого Витрувия и своего современника, итальянца Серлио. Именно к нему то ли в 1540, то ли в 1544–1545 гг. поступил в ученики юный Брейгель.

В мастерской ван Альста Питер не только постигал тайны живописи, рисунка, гравюры – он очутился в мире, где искусство было самим воздухом, которым дышали его обитатели. Сюда заходили многие антверпенские и заезжие художники побеседовать о традициях своего ремесла, сюда приносили новости и книги – множество книг на латинском, греческом, итальянском языках. Здесь Брейгель из юноши превратился во взрослого человека. Он не перенял живописной манеры и отношения к искусству своего учителя, но в совершенстве овладел всеми техниками, в которых работал ван Альст, соприкоснулся с высокими достижениями культуры и успел получить разносторонние знания, позволившие ему прослыть широко образованным человеком.

Когда в 1550 г. Питер Кук ван Альст умер, а его вдова с детьми переехала в Брюссель, молодой художник остался в Антверпене. В 1551 г. он был принят в гильдию живописцев и тогда же поступил на работу к Иерониму Коку, опытному графику и удачливому предпринимателю, державшему мастерскую и лавку «На четырех ветрах», которая заказывала, печатала и продавала гравюры. Вскоре Брейгель собрался в далекое странствие. Путь его лежал через Францию в Италию, куда вот уже целый век традиционно стремились нидерландские художники. Был и еще один повод для такой поездки: предложение Кока сделать серию рисунков итальянских пейзажей, предназначенных для репродукции в гравюре.

Питер посетил Дижон, Лион, Авиньон, затем из Марселя морем добрался до Неаполя, а оттуда – до самой южной точки Апеннинского полуострова – Реджоди-Калабрии. Наконец, в 1553 г. он задержался на какое-то время в Риме и вернулся через Альпы в Антверпен. Трудно переоценить значение этого путешествия для молодого мастера. В итальянской столице он работал у Джулио Кловио, прославленного миниатюриста, в Болонье встречался с учеными, в том числе с известным географом Сципио Фабио. И конечно же повсюду в пути художник рисовал: пройденная им школа мастерства основной своей заповедью считала обязательное ежедневное упражнение в рисовании, ибо «только таким образом врожденная склонность превращается в большую опытность». Но самым сильным впечатлением для Брейгеля стало непосредственное, можно даже сказать, интимное общение с природой, этим лучшим учителем гармонии и красоты. Бескрайние ландшафты южной страны, величие альпийских склонов оставили глубокий след в чуткой душе художника и навсегда определили его отношение к пейзажу как отражению согласия и совершенства окружающего мира в противовес царящим в нем человеческим страстям. Несмотря на то что ожидаемого альбома гравюр сразу по возвращении не получилось, переживания этого путешествия еще долго отражались мастером в его работах. Так возникли серии «Больших» (1555–1559 гг.) и «Малых» (1559–1562 гг.) пейзажей – это были гравюры, изданные Иеронимом Коком по рисункам Питера.

Каких бы сфер деятельности Брейгеля ни касалось перо его биографов, везде можно встретить больше отрицаний, чем утверждений. Он никому не подражал и не следовал ничьей манере, не писал трактатов, не оставил переписки и портретов близких ему людей, не обольщался насчет человеческой натуры, не стремился в своих картинах приукрасить окружающую действительность и еще много чего «не». Но зато этот гениальный художник, намного опередивший свое время, сумел отобразить мир во всей многогранности реального бытия, преподнести жизнь со всеми ее проявлениями как естественный процесс, как некий акт матери-природы – непредвзято и сверхличностно. Он смотрел на людей как бы со стороны, отделившись от человечества, словно пришелец с другой планеты или наблюдатель.

В картине «Падение Икара» (между 1555 и 1558 гг.), написанной на тему одной из самых глубоких по смыслу легенд, пахарь, пастух и рыбак занимаются своей повседневной работой. Никто из них не обращает внимания на тонущего в море Икара, на его беспомощно бьющие по воде ноги. Выходит, для того чтобы оставаться равнодушным наблюдателем, совсем не обязательно быть пришельцем. Что это? Иллюстрация нидерландской пословицы «Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает» или попытка воззвать к беспробудно уснувшему милосердию человеческому? Брейгель изобразил главный персонаж картины на втором плане. Чтобы отыскать его, приходится внимательно осмотреть все полотно. Такой прием художник использовал и в произведениях, созданных им на библейские сюжеты: «Самоубийство Саула» (1562 г.), «Несение креста» (1564 г.), «Перепись в Вифлееме» (1566 г.), «Обращение Савла» (1567 г.), «Поклонение волхвов в зимнем пейзаже» и других, нарочито подчеркивая всякое отсутствие интереса у обывателей к происходящему, причем тем больше, чем значительней разворачивающиеся события.

Чувство горечи за род людской, которое мастер вложил в свои работы, настолько велико, что и сегодня мы можем ощутить его, стоит только подольше вглядеться практически в любую картину Брейгеля. Потому не так уж и удивляют адские существа – полурыбы-полунасекомые, полузвери-полулюди, полуптицы-полузмеи, населяющие рисунки для серий гравюр «Семь смертных грехов» (1556–1558 гг.) и «Семь добродетелей» (1559–1561 гг.), – увы, и добродетелей тоже, – а также исполненные в 1562 г. живописные полотна «Падение ангелов», «Безумная Грета», «Триумф смерти». Воскрешая образы Иеронима Босха – своего замечательного предшественника и духовного наставника, в творчестве которого Брейгель если не искал сюжеты, то наверняка черпал вдохновение, – он стремился наглядно показать, до каких невероятных глубин способна опуститься душа человека, слепо следующего своим страстям, и что Ад начинается в человеческом сердце. Горькой иронией звучит в брейгелевской трактовке и тема Вавилонской башни, к которой художник обращался как минимум трижды. Впервые – еще в Италии, в мастерской Кловио – им была написана миниатюра на слоновой кости, которая не сохранилась. Около 1563 г. мастер вновь возвращается к этому сюжету. В двух очень схожих по композиции картинах библейская башня – символ гордыни людей, возомнивших себя равными Богу, – занимает почти все пространство. Ее недостроенная вершина скрывается в облаках, показывая размер неразумности человеческой.

Притом, что Брейгеля зачастую считали певцом безликой толпы, в его работах нет второстепенных персонажей. Сколь ни велико количество фигур, изображенных художником, среди них нет ни одной, даже самой маленькой, существующей только для заполнения свободного места. При рассматривании таких произведений, как «Битва Поста и Масленицы» (1559 г.), «Детские игры» (1560 г.) и других, композиция довольно быстро распадается на отдельные сюжетные группы, каждая из которых вполне могла бы претендовать на звание самостоятельной картины.

В знаменитых «Пословицах» (1559 г.) – своеобразной энциклопедии нидерландского фольклора – герои бьются головой о стену, водят друг друга за нос, висят между небом и землей, садятся меж двух стульев… Причем делают это с такими серьезными лицами, что композиция воспринимается не только как собрание иллюстраций к народным пословицам, басням, поговоркам и прибауткам, но и как гимн человеческой глупости. Многочисленные детали быта выписаны художником с достоверностью, не позволяющей усомниться в том, что сделаны они были с натурных зарисовок. Нередко Брейгель с одним из своих антверпенских друзей, среднего достатка купцом Гансом Франкертом, бродил по окрестным деревням, переодевшись в крестьянское платье. Наброски фигур селян, нищих и просто прохожих легли в основу написанных позднее картин из серии «Месяцы» (1565 г.): «Охотники на снегу», «Возвращение стада», «Хмурый день», «Сенокос» и «Жатва», изображающих фламандскую сельскую природу в разное время года. По сути, это жанровые сцены, и большую роль в них играет пейзаж, рассматриваемый художником не просто как декорация, но арена, на которой разворачивается зрелище человеческого бытия. Удивительно чутко мастер сумел уловить настроение того или иного времени года. Так, «Охотники на снегу» – один из первых зимних пейзажей в мировой живописи – заставляет зрителей почувствовать свежесть морозного воздуха, радость от чистоты недавно выпавшего снега. В его композиции использован типичный для Брейгеля прием – высокий передний план, с которого открывается вид на простирающуюся внизу долину. По склону заснеженного холма крестьянские домики с островерхими крышами как бы «стекают» туда, где на больших замерзших прудах чернеют фигурки катающихся на коньках и санках детей. Очень мирная и по-своему даже уютная картина деревенской жизни, и вполне понятно нетерпение спускающихся с холма охотников со сворой собак – они возвращаются домой. В «Жатве» (из этой же серии) изображено залитое солнцем поле и крестьяне, прервавшие свою работу для полуденной трапезы. Здесь, напротив, возникает ощущение зноя, душного летнего дня.

Печальна судьба серии «Месяцы». Созданная по заказу антверпенского финансиста Николоса Ионгелинка, она вместе с некоторыми другими брейгелевскими полотнами была передана городской казне в обеспечение крупного денежного займа и оказалась запертой в казнохранилище на долгие десятилетия. Картинам серии созвучны слова философа и писателя Эразма Роттердамского, жившего незадолго до Брейгеля: «Бог способен явить любые чудеса в нарушение законов природы, но ежедневно творит чудеса намного бо́льшие – эти чудеса в естественном ходе вещей, то есть в самих законах природы, которые нам привычны, и поэтому мы не замечаем их чудесности». Эти и другие полотна, такие как «Крестьянская свадьба», «Деревенский танец» (обе в 1568 г.), о сюжетах которых нетрудно догадаться по их названиям, закрепили за Питером Брейгелем Старшим прозвище Мужицкий.

В 1563 г. уже далеко не юный художник посватался к 18-летней Майкен Кук, дочери своего учителя, которую он, если верить К. ван Мандеру, «в детстве часто носил на руках». Предложение было принято, однако вдова ван Альста поставила условием этого брака переселение Брейгеля в Брюссель – крупный город, где она сама жила в то время. Причиной такой категорич ности ван Мандер называет близкие отношения Питера со своей антверпенской служанкой, на которой он даже собирался жениться, но, не выдержав патологической лживости девушки, разорвал брачный контракт. Так это или нет, но мастер покинул уже ставший почти родным Антверпен, чтобы на новом месте начать жизнь семейного человека. Молодожены поселились в доме на улице От, где увидели свет их два сына и дочь. Позже рано осиротевших детей (супруга Брейгеля лишь на 9 лет пережила его и умерла в 1578 г.) воспитывала бабушка, художница-миниатюристка Майкен Верхюльст. Впоследствии сыновья продолжили фамильную традицию и вошли в историю живописи под именами Питер Брейгель Младший (Адский) и Ян Брейгель Бархатный (Райский).

Очень хочется верить, что то недолгое время, которое мастеру оставалось жить, он был счастлив. Во всяком случае, из картин, написанных им в последние годы, исчезли монстры и чудовища и их место заняли библейские персонажи и деревенские жители – «Поклонение волхвов» (1564 г.), «Свадебный танец» (1566 г.), «Неверный пастух» и др. А может, многоопытному и мудрому художнику просто стали не нужны эти мрачные аллегории, чтобы выразить боль за свою родную страну, терзаемую войнами и инквизицией, за «слепых» и оглупленных ее жителей, бестолково суетящихся в безумном «перевернутом мире», не способных увидеть истинный смысл вещей и событий. Так, тема одной из последних картин художника «Притча о слепых» (1568 г.), созвучная нидерландской поговорке «Слепой ведет слепого» или, если хотите, евангельскому вопросу: «Может ли слепой водить слепого, не оба ли они упадут в яму?», была использована автором для воплощения идеи о духовно незрячем человечестве, лишившемся воли к борьбе и пассивно следующем за судьбой. Это лучшее произведение, созданное мастером. Оно же и самое страшное. Шесть жутких калек, одиноких, бесприютных, лишенных не только зрения, но и поводыря, бредут, держась друг за друга, на зрителя. Взгляд от последнего по фигурам, головам, рукам и палкам переходит к первому – и вместе с ним оказывается в канаве…

Фламандский картограф Абрахам Ортелиус говорил о человеке, с которым долгое время был дружен, что он «писал много такого, что написать попросту невозможно. Во всех работах нашего Брейгеля таится больше, чем изображено». Эдакая «шкатулка с двойным дном». Перед самой смертью художник пересмотрел свои рисунки и некоторые велел сжечь, опасаясь за судьбу близких, – слишком едки и насмешливы были надписи к ним. А завещанную жене картину «Сорока на виселице» (1568 г.) – острую сатиру на правительство, поощряющее слухи и доносы, – во всеуслышанье объявил означающей сплетниц, которых ему хотелось бы видеть повешенными.

Зиму, весну и лето своего последнего года жизни Брейгель тяжело болел, совсем не работал. 5 сентября 1569 г. великий мастер покинул этот мир. Говорят, что он умер от охватившей его печали, когда понял, как безнадежно плохо устроена человеческая жизнь…

И сегодня, по прошествии более 400 лет, искусство Брейгеля по-прежнему актуально. Его работы можно смотреть много и подолгу и вновь возвращаться к ним, каждый раз находя для себя что-то новое. Эти многофигурные, пестрые, совсем не «красивые» картины заставляют задуматься. Недаром и в наши дни его творчество вдохновляет не только художников, но и поэтов:

«Прозренья его беспощадны,

сужденья его непреложны.

Его дураки безупречны,

его богомольцы – безбожны,

его отношения с вечной

бессмертной Гармонией – сложны».

Такую замечательную характеристику дала мастеру Новелла Матвеева в своей поэме «Питер Брейгель Старший». И к этому трудно что-либо добавить.

Бэкон Фрэнсис

(Род. в 1561 г. – ум. в 1626 г.)

Английский философ, государственный деятель. Основные сочинения: «Опыты, или Наставления нравственные и политические»; трактат «Новый Органон»; утопия «Новая Атлантида».

Фрэнсис Бэкон жил и творил в тот период, который позже получил название «эпохи позднего Ренессанса». Это были годы, когда с развитием чувственного, опытного познания мира развивалось и точное, рациональное мышление. Все эти поиски были своеобразной реакцией на длительное господство схоластической философии. И Фрэнсис Бэкон одним из первых (а в Англии вообще первым) уловил дыхание Нового времени и нового способа философствования, как уловил более совершенные формы художественного творчества его современник Вильям Шекспир.

Будущий философ родился 22 января 1561 г. в Лондоне, в семье одного из высших сановников елизаветинского двора сэра Николаса Бэкона, занимавшего должность лорда-хранителя печати Англии. Мать Фрэнсиса происходила из семьи сэра Энтони Кука – воспитателя короля Эдуарда VII. Анна Кук была женщиной образованной, она переводила на английский язык теологические труды и проповеди, знала древнегреческий и латынь, дружила со многими высокопоставленными особами при дворе Елизаветы I. Кстати, юный Фрэнсис благодаря ее стараниям был представлен королеве, которая с удовольствием побеседовала со способным и любознательным мальчиком.

Весной 1573 г. Фрэнсиса определили в престижный Тринити-колледж в Кембридже, в котором доминировала схоластическая система образования. Учеба в этом колледже не удовлетворила Фрэнсиса, и он покинул его без особого сожаления. Желая подготовить сына к государственной службе, сэр Николас отправил шестнадцатилетнего юношу в Париж, где тот был зачислен в штат английского посольства. Дипломатическая работа позволила юному Бэкону ознакомиться с политической жизнью не только Франции, но и других европейских стран – Германии, Испании, Польши, Дании и Швеции.

Смерть отца в феврале 1579 г. заставила Бэкона возвратиться в Англию. Не получив богатого наследства, он был вынужден поступить в юридическую корпорацию, где на протяжении ряда лет изучал юриспруденцию и философию. В 1586 г. Бэкон был избран старейшиной юридической корпорации. Успешная практика позволила обзавестись собственным домом в Грейс-Инн и освободить часть времени для литературной деятельности. Современники отмечали, что как юрист и оратор Бэкон проявил немалое искусство. Его речи в судебных заседаниях отличались такой ясностью и сжатостью, что слушатели боялись пропустить хотя бы одно слово. Вскоре Елизавета назначила Бэкона экстраординарным советником, что давало ему право выступать в качестве адвоката на судебных процессах, касающихся финансовых дел государства. Однако молодого юриста такое положение не совсем устраивало, его привлекали более высокие государственные посты, где можно было бы рассчитывать и на солидное жалованье, и на значительное положение в свете. Наконец усилия Бэкона увенчались успехом: в 1593 г. он был избран в палату общин от Миддсекского графства.

Активно участвуя в политической жизни, Бэкон близко сошелся с фаворитом королевы Робертом Девере графом Эссексом, ставшим его покровителем. Граф не раз хлопотал перед высшими сановниками о предоставлении своему новому другу более почетных должностей, правда, без особого успеха. Чтобы как-то компенсировать свои неудачные попытки и материально поддержать Бэкона, Эссекс подарил ему свое поместье, расположенное невдалеке от Лондона.

В 1597 г. вышло в свет первое значительное произведение Бэкона – томик кратких эссе, первоначальный вариант будущей знаменитой книги «Опыты, или Наставления нравственные и политические». В сборнике содержалось около 60 небольших заметок, посвященных актуальным вопросам нравственности, эстетики, экономики, политики и философии. Критики не без основания сравнивали эту книгу с «Опытами» Монтеня, отмечая не меньшую, чем у французского моралиста, глубину мыслей, содержательность и разнообразие тем. «Опыты» Бэкона неоднократно переиздавались еще при жизни автора, став самым знаменитым его сочинением. В одних эссе этой книги чувствуется прежде всего политик, приобщающий к глубинам государственной мудрости, наставляющий в изощренной стратегии и опыте жизненной борьбы. В других к читателям обращается человек, умудренный житейским опытом, человек дела, подмечающий самые тонкие жизненные детали. В целом же в «Опытах» Бэкон проявил себя как глубокий психолог, знаток человеческих душ, придирчивый и объективный судья людских поступков.

Несмотря на относительно благополучную политическую карьеру и удачный творческий дебют, Бэкон по-прежнему считал, что для ощущения полноты жизни ему явно недостает материальных средств. Оставалось выправить это положение с помощью выгодной женитьбы. Фрэнсис сделал предложение своей кузине, известной в Лондоне леди Геттон, женщине умной, состоятельной, но крайне своенравной. Однако «дама сердца» отвергла предложение Бэкона, предпочтя ему пожилого, но богатого джентльмена по имени Кук, с которым обвенчалась тайно, поскольку не пожелала носить фамилию своего мужа. Честолюбие Фрэнсиса было, естественно, задето. Но только честолюбие, ибо в своей жизни он мало ценил любовь, считая карьеру и власть более существенными ценностями. Свидетельство тому – его отношения с графом Эссексом, который, опьяненный славой фаворита королевы, позабыл об осторожности. Не вняв благоразумным советам Фрэнсиса, граф имел смелость выступить против Ее Величества, после чего тотчас был объявлен государственным изменником и предан суду. Тут-то и проявилась предусмотрительность экстраординарного королевского адвоката Фрэнсиса Бэкона. Он выступил в суде с обвинениями против своего покровителя, после чего в феврале 1601 г. граф Эссекс был казнен.

Через два года Елизавета I скончалась и на престол вступил ее племянник Яков I, положивший начало царствованию династии Стюартов. Именно при Якове Шотландском политическая карьера Бэкона стала стремительно идти по восходящей. В день коронации Якова I ему было пожаловано рыцарское звание, затем он стал хранителем большой печати и наконец лорд-канцлером и пэром Англии, заняв вторую должность в государстве. Вскоре Бэкон женился и наконец-то разбогател, став после смерти брата единственным наследником отцовских владений.

22 января 1621 г. Фрэнсис Бэкон в кругу друзей и почитателей торжественно отпраздновал свое 60-летие, а через несколько дней к ранее полученному титулу барона Веруламского присоединил еще и титул виконта Сент-Альбанского. Однако в том же 1621 г. фортуна внезапно изменила высокое положение Бэкона: комитет нижней палаты, проверявший дела государственной канцелярии, предъявил лорд-канцлеру серьезные обвинения в интригах и взяточничестве. По решению специально созданной комиссии Бэкон предстал перед судом, на котором признал свою вину и отказался от защиты. И хотя впоследствии назначенное наказание в виде штрафа и заключения в Тауэр было смягчено и бывшего канцлера даже допустили ко двору, карьера государственного деятеля для него уже практически закончилась. Когда-то в своем эссе «О высокой должности» Бэкон писал: «На высоком месте нелегко устоять, но нет и пути назад, кроме падения или, по крайней мере, заката, – а это печальное зрелище». Слова оказались пророческими, в том числе и по отношению к судьбе их автора.

Впрочем, в этом «падении», как оказалось, был и положительный момент. Бэкон решил целиком посвятить жизнь творчеству. К этому времени большая часть работ мыслителя носила преимущественно тезисный характер.

В 1605 г. Бэкон опубликовал трактат «О значении и успехе знания, божественного и человеческого», в котором обосновал роль науки для жизни людей и предложил идею ее классификации. Этот трактат стал прообразом его труда «О достоинстве и приумножении наук» и началом воплощения плана «Великого восстановления наук».

В ряде работ, над которыми философ трудился в течение 1603–1612 гг., можно найти много идей и положений, получивших впоследствии развитие в «Новом Органоне». В 1609 г. вышел его сборник оригинальных истолкований античных мифов «О мудрости древних». А через три года Фрэнсис подготовил второе, значительно расширенное издание «Опытов, или Наставлений». Тогда же были закончены сочинения «Описание интеллектуального мира» и «Теория неба». В 1620 г. Бэкон опубликовал знаменитый «Новый Органон», содержащий его учение о методе и теорию индукции.

Уже после своей отставки Бэкон интенсивно работал над кодификацией английских законов и над историей Англии при Тюдорах; подготовил третье издание «Опытов, или Наставлений» на английском и латинском языках; цикл работ по «Естественной и экспериментальной истории». В 1623 г. он опубликовал свой самый объемистый и систематический труд «О достоинстве и приумножении наук», ставший первой частью «Великого восстановления наук». В эти же годы он работал над трактатом «О началах и истоках в соответствии с мифами о Купидоне и о небе».

Основное внимание в своих сочинениях Бэкон уделил проблемам науки, знания и познания. В мире науки он видел главное средство решения социальных задач общества. Доводы, которые вели философа к формулировке «Великого восстановления наук», четко выражены во введении к нему. Бэкон считал, что «человеческий разум сам по себе затрудняет работу и не использует должным образом необходимых вспомогательных средств (которыми располагают люди), отчего и происходят многие и разнообразные незнания вещей, а из этого незнания и вытекают неисчислимые потери». Исходя из этого, он заключил, что «следует изо всех сил стремиться к тому, чтобы обновилось или, по крайней мере, улучшилось соединение между мыслями и вещами». Основной метод, который должен был обеспечить выполнение этой задачи, изложен в «Новом Органоне». В нем дано изложение «новой логики» как главного пути к получению новых знаний и построению новой науки.

Выступив популяризатором своих научно-технических идей, Бэкон написал не совсем обычную книгу «Новая Атлантида», опубликованную, правда, уже после его смерти, в 1627 г. Это повествование об утопическом государстве, которое достигло благоденствия и справедливости благодаря науке и разумным законам. Если «Новая Атлантида» была утопией, устремленной в будущее, то история «Генриха VII» явилась идеализацией прошлого. В ней представлены те стороны правления короля, которые создали условия для процветания ремесел, торговли и предпринимательства.

В принципе, Бэкон отверг философию как предмет созерцания. Она, как считал философ, представляет собой науку о реальном мире, который постигается опытным познанием. И все же, как ни важна роль науки в развитии общества, главным источником всех существующих причин, утверждал Бэкон, является Бог.

Фрэнсис Бэкон скончался 9 апреля 1626 г. Он был похоронен в церкви Св. Михаила, где покоилась его мать. Детей у него не было, а вдова вскоре вышла замуж за состоятельного лондонца. Между прочим, свою жену Бэкон лишил большей части наследства, как было указано в его завещании, «вследствие уважительных и важных причин». А вот леди Геттон и ее двоим детям, напротив, завещал приличную сумму денег. Кроме того, он выделил немало средств для учреждения кафедр реальной философии в Оксфордском и Кембриджском университетах.

Фрэнсис Бэкон, преодолев схоластику и заложив основы научного мышления, оказал огромное влияние на последующее развитие философии. Уже в ХХ в. критики объявили его «предтечей современной интеллектуальной жизни», идеологом индустриальной эры и провозвестником культа науки. Такие определения, безусловно, сделали бы честь любому философу.

Вагнер Рихард

(Род. в 1813 г. – ум. в 1883 г.)

Немецкий композитор, дирижер, драматург и публицист, реформатор оперного искусства. Сочинения: 13 опер, в том числе «Летучий голландец» (или «Моряк-скиталец»), «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Тристан и Изольда», «Нюрнбергские мейстерзингеры» (самая длинная в мире классическая опера – в несокращенном варианте длится 5 часов и 15 минут), тетралогия «Кольцо нибелунга» (4 муз. драмы – «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов»), «Парсифаль»; 13 произведений для оркестра; хоры; фортепианные пьесы; романсы.

«Сквозь бури жизни – тоска о покое», – так сказал о себе Рихард Вагнер, последний из крупнейших романтиков XIX века. Действительно, все его музыкальное творчество пронизано «бурями жизни», отразившими дух нации. По словам Ф. Ницше, «скрытый в нем таран, актерский гений… отбросил все законы, всякий стиль в музыке, чтобы сделать из нее то, что было ему нужно».

В историю музыки Вагнер вошел как гениальный реформатор оперного искусства, создатель новой музыкальной драмы, резко отличающейся от традиционной оперы. Его творческие дерзания, титанические замыслы буквально перевернули музыкальную жизнь Европы второй половины XIX – начала XX вв., породив как ярых сторонников «вагнерианства», так и ярых его противников.

Вильгельм Рихард Вагнер родился 22 мая 1813 г. в Лейпциге, в семье полицейского чиновника Карла Фридриха Вагнера и Иоганны Розины Вагнер (урожденной Пец), дочери мельника из Вайсенфельса. В раннем возрасте он лишился отца, и его отчим – немецкий актер, художник и драматург Людвиг Гейер – перевез семью в Дрезден, где он работал в драматическом театре.

Первые художественные впечатления юного Рихарда – театр, сцена, кулисы. Позднее сильнейшее влияние оказала на него и литература, в частности Гомер и Шекспир. А среди великих композиторов его кумиром был Бетховен.

В феврале 1831 г. Вагнер поступил в Лейпцигский университет, но проучился в нем недолго, решив все же посвятить себя музыке. К этому времени он уже был автором нескольких музыкальных произведений. Так, в 1832 г. в Праге его симфония до мажор была проиграна в консерватории на оркестровой репетиции, а в январе 1833 г. состоялось ее исполнение в Лейпциге в концертном зале Гевандхаус.

В феврале 1833 г. благодаря содействию своего брата (певца Карла Альберта) Вагнер получил должность хормейстера в оперном театре Вюрцбурга. Он энергично принялся за дело, продолжая при этом занятия композицией. В лейпцигской «Газете элегантного света» Вагнер опубликовал статью «Немецкая опера», по сути, предвосхитившую его более поздние теоретические работы, и приступил к сочинению своей первой оперы «Феи», написанной на сюжет сказки Карло Гоцци «Женщина-змея». Это был типичный образец немецкой романтической оперы со всякого рода ужасами, превращениями и битвами. Но при жизни композитора она так и не была поставлена.

В 1834 г. Вагнер получил место дирижера в Магдебургском театре, где познакомился с актрисой Минной Планер, ставшей в 1836 г. его женой.

Дирижерская деятельность в оперных театрах Магдебурга, Кенигсберга и Риги особых успехов и материальных выгод не принесла. Вагнера преследовали неудачи – донимали долги и разочарование в своих силах после провала двух новых произведений – увертюры «Правь, Британия!» и оперы «Запрет любви» по комедии Шекспира «Мера за меру».

Летом 1839 г. театральные интриги и безденежье привели к тому, что Вагнер вынужден был покинуть театр. Вместе с женой он отправляется в Париж, на деясь там хоть как-то реализовать свои творческие возможности. Но французская музыкальная элита, избалованная знаменитостями, осталась равнодушна к немецкому композитору. Пришлось заниматься музыкальной поденщиной – аранжировками отрывков из модных опер и даже переписыванием нот.

Зато в творческом отношении парижский период принес немалые плоды: здесь была написана симфоническая увертюра «Фауст» (одно из лучших сочинений Вагнера раннего периода), завершена партитура оперы «Риенци», закончено либретто оперы «Летучий голландец», возникли замыслы новых опер – «Тангейзера» (результат чтения сборника старинных немецких легенд братьев Гримм) и «Лоэнгрина».

В июне 1841 г. Вагнер узнал, что опера «Риенци», которую он тщетно пытался поставить в Париже, принята к постановке в Дрездене. Композитор немедленно поспешил в столицу Саксонии, чтобы участвовать в репетициях. Эта опера, посвященная драматической судьбе героя, пытавшегося создать республику в средневековом Риме XIV в., с обилием внешних эффектов, шествий и грандиозных массовых сцен была чрезвычайно сложна в постановке.

Его усилия увенчались триумфальной премьерой «Риенци» 20 октября 1842 г. В один день Вагнер стал знаменитостью и сразу же предложил театру новую оперу «Летучий голландец», которая была поставлена в начале 1843 г. Но публика и критика встретили оперу более чем прохладно. А между тем именно в «Летучем голландце» Вагнер впервые заявил о себе как самобытный композитор, наметивший пути реформирования оперного искусства.

Как бы то ни было, имя Вагнера приобрело известность столь широкую, что в феврале 1843 г. он был назначен на должность придворного капельмейстера (руководителя придворной оперы). К этому периоду его творчества относится создание опер «Тангейзер» (1845 г.) и «Лоэнгрин» (1847 г.), на сюжеты из средневековых легенд и сказаний. В них Вагнеру удалось с исключительной выразительностью воплотить человеческие страсти: любовь и печаль, радость и страдание.

Между тем германская революция 1848–1849 гг. докатилась и до Дрездена. К восставшим примкнул и Вагнер: он расклеивал листовки с революционными воззваниями, наблюдал с городской башни за ходом боев и пересылал информацию в штаб восставших. Но революция была подавлена правительственными войсками. В мае 1849 г., находясь в Веймаре на репетициях «Тангейзера», Вагнер узнал, что в его доме был обыск и уже подписан ордер на арест в связи с участием в дрезденском восстании. Оставив в Веймаре жену и многочисленных кредиторов, он спешно уехал в Цюрих, где прожил следующие 10 лет.

Одной из первых в Цюрихе ему оказала поддержку Джесси Лоссо, жена французского негоцианта, которая сочувственно отнеслась к ухаживаниям заезжего эмигранта. Естественно, связь между замужней женщиной и немецким музыкантом приобрела скандальный характер. Однако вскоре Вагнер дал повод говорить о себе в связи с еще одним адюльтером. Речь идет о его отношениях с Матильдой Везендонк, музыкантшей и поэтессой, женой богатого коммерсанта Отто Везендонка, мецената, предоставившего Вагнеру возможность поселиться в комфортабельном доме на берегу Цюрихского озера.

С Везендонками Вагнер познакомился в начале 1852 г., когда Матильда брала у него уроки музыки. Взаимоотношения учителя и ученицы постепенно переросли в настоящую дружбу, а затем и в чувство восторженной любви. В 1853 г. Вагнер написал Матильде «Сонату в альбом», представлявшую собой, по существу, фантазию на темы его опер. Оба они, однако, понимали, что любовь их должна остаться в сфере возвышенно-идеальных отношений. Впрочем, Матильда не скрывала от мужа своего преклонения перед Вагнером, наоборот, всячески содействовала тому, чтобы и Отто проникся самыми дружескими чувствами к гонимому композитору и иногда помогал ему денежными субсидиями.

По просьбе Матильды Отто в 1857 г. приобрел для композитора вблизи своей виллы небольшой участок земли с домиком, который Вагнер называл «Убежищем». В этом доме в конце апреля 1857 г. Вагнер поселился с Минной, трезвая практичность которой никак не могла примириться с непостижимыми для нее отношениями Вагнера и Везендонков.

Однако счастье было недолгим. В начале 1858 г. Вагнер отправился на краткий срок в Париж для устройства своих музыкальных дел, а по возвращении в Цюрих его ожидали неприятности. Минна, терзаемая ревностью, распечатала одно из писем мужа к Матильде, что вконец испортило отношения между супругами. Чтобы прекратить досужие сплетни, Везендонки уехали в Италию, а Минна отправилась лечиться на воды. Вскоре, желая оградить Матильду от дальнейших житейских осложнений, Рихард уезжает в Женеву, а затем в Венецию. Он засыпает свою возлюбленную письмами, но на сей раз Матильда возвращает их нераспечатанными.

Воспоминанием об этой страстной любви стали «Пять песен для женского голоса» на стихи Матильды Везендонк, о которых Вагнер писал: «Лучшего, чем эти песни, я никогда не создавал, и лишь немногое из моих произведений может выдержать сравнение с ними». Эти песни считаются преддверием к «Тристану и Изольде».

В Цюрихе Вагнер создал все свои главные литературные труды, включая «Искусство и революцию», «Художественное произведение будущего», вдохновленное философией Людвига Фейербаха и посвященное ему, «Оперу и драму», а также совершенно непостижимый памфлет «Евреи в музыке». В нем композитор обрушился с нападками на Мендельсона и Мейербера, на поэтов Бёрне и Гейне (а что касается последнего, то Вагнер даже выражал сомнение в его умственных способностях).

Помимо литературного труда, Вагнер занимался дирижерской деятельностью. И все же главным его делом в эти годы стала разработка грандиозной музыкально-драматургической концепции, которая позже обрела форму оперной тетралогии «Кольцо нибелунга» на сюжет германо-скандинавского мифа о Зигфриде. Тетралогия состоит из четырех частей: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид» и «Гибель богов». Однако для реализации этого грандиозного замысла композитору понадобилось более двадцати лет.

В 1850–1860 гг. творческие искания Вагнера не ограничивались лишь «Кольцом нибелунга». В этот период он написал оперу «Тристан и Изольда», произведение с изумительной по красоте и богатству музыкой, основанное на сплошном, непрерывном течении «бесконечной мелодии». Музыка «Тристана» потрясает своей новизной и выразительностью, вложенной в нее страстью и экстазом. Хотя многие критики считали, что это уже не опера, а программная симфония, разросшаяся до гигантских размеров.

В сентябре 1859 г. Вагнер снова приехал в Париж, где предпринял очередную попытку покорения французской столицы. Но три его концерта, данные в 1860 г., были враждебно встречены прессой и ничего, кроме убытков, не принесли. А годом позже, теперь уже премьера оперы «Тангейзер» в Гранд-опера – в новой, сделанной специально для Парижа, редакции – была освистана разбушевавшимися членами «Жокей-клуба».

В это время Вагнер узнал от саксонского посла, что имеет право вернуться в Германию, в любую область, кроме Саксонии (этот запрет был снят в 1862 г.). Композитор использовал полученное разрешение для поисков театра, который взялся бы за постановку его новых опер. Поселившись в Бибрихе на Рейне он начал работу над «Нюрнбергскими мейстерзингерами».

В 1862–1863 гг. Вагнер совершил ряд концертных поездок, прославивших его как дирижера: он выступал в Вене, Праге, Петербурге, Будапеште и Карлсруэ. Успех был оглушительный. Но на родине дела композитора шли все хуже и хуже, ему не удавалось поставить ни одной из своих опер. В 1864 г., перед угрозой ареста за долги, он совершил очередной побег в Мариенфельд – на этот раз со своей Цюрихской знакомой Элизой Вилле. Это было поистине последнее убежище. Как пишет в своей книге Эрнест Ньюмен, «большинство друзей композитора, особенно располагавших средствами, устали от его просьб и даже начали бояться их; они пришли к выводу, что Вагнер абсолютно неспособен соблюдать элементарные приличия, и не собирались более позволять ему покушаться на их кошельки».

И здесь Вагнеру наконец улыбнулась удача. Неожиданная помощь пришла от горячего почитателя его творчества, молодого короля Людвига II, который только что взошел на королевский престол в Баварии. По его приглашению Вагнер прибыл в Мюнхен и поселился в его окрестностях. Дружба с боготворившим его, правда, слегка невменяемым баварским королем означала возможность, не думая о завтрашнем дне, приступить к осуществлению грандиозных творческих замыслов. Людвиг II ставил оперы Вагнера, расходовал огромные средства и на строительство специального театра, и на постановку, и на подарки, и на уплату долгов композитора, составлявших к тому времени не менее сорока тысяч гульденов.

В 1866 г. умерла жена Вагнера, Минна, и он женился на дочери Листа Козиме, которая к этому времени уже разошлась со своим мужем, учеником Листа и другом Вагнера, известным дирижером Гансом фон Бюловым.

Вагнер познакомился с Козимой Бюлов в Цюрихе еще в 1857 г. Когда Людвиг II под давлением недругов Вагнера предложил ему покинуть Мюнхен, тот отбыл в Швейцарию. Козима, воспользовавшись отъездом мужа, посетила Вагнера в Женеве. В мае 1866 г. она окончательно переехала к нему в имение Трибшен близ Люцерна. К этому времени Козима родила Вагнеру двух дочерей – Изольду и Еву.

Деятельная и непоколебимая Козима ради своего нового замужества решилась даже поменять веру, католическую на протестантскую. Ее бракосочетание с Вагнером состоялось 25 августа 1870 г. в церкви Люцерна, в день рождения короля Людвига II. Вскоре, 4 сентября, был крещен их третий ребенок, Зигфрид.

Годы пребывания в Трибшене (1866–1872 гг.) были важны не только для личной жизни Вагнера. Здесь он закончил «Мейстерзингеров», «Зигфрида» и бо́льшую часть «Гибели богов» (две другие части тетралогии были завершены десятилетием ранее), создал ряд литературных трудов, наиболее важные из которых – «О дирижировании» (1869 г.) и «Бетховен» (1870 г.). Тогда же была написана и автобиографическая книга «Моя жизнь» (изложение в ней доведено только до 1864 г.).

Людвиг Баварский, разочаровавшись в Вагнере как человеке, неизменно оставался страстным поклонником его искусства. Благодаря ему в Мюнхене были поставлены оперы «Мейстерзингеры», «Золото Рейна» и «Валькирия», и столица Баварии превратилась в мекку для европейских музыкантов.

Избрание в Прусскую королевскую академию искусств стало поворотным пунктом в биографии Вагнера. Теперь его оперы ставились по всей Европе и встречали у публики горячий прием. А новый закон об авторском праве упрочил его материальное положение.

Оставалось создать для постановки своих новаторских опер собственный театр, который решили возвести в небольшом городке Байройте на севере Баварии. Вагнер представлял его не как увеселительное заведение, а как настоящий храм искусства. Понадобилось много труда, поддержка доброжелателей и финансовая помощь короля, чтобы завершить строительство этого монументального здания. В 1876 г. театр был открыт. В нем все казалось необычным: и зрительный зал на две тысячи мест, ряды которого подымались подобно древнегреческому амфитеатру, и отсутствие обычных ярусов и лож, и то, что оркестр находился внизу между сценой и зрительным залом и зрителям не был виден.

На торжественном открытии вагнеровского театра была впервые в полном объеме поставлена вся тетралогия «Кольцо нибелунга». На премьеру были приглашены известнейшие музыканты того времени со всех стран. Россию официально представляли Чайковский и Кюи, передававшие свои корреспонденции в газеты Петербурга и Москвы.

Благодаря вагнеровскому театру, вскоре Байройт стал модным местом встреч международной аристократии и прибежищем высокооплачиваемой элиты. Да и у самого Вагнера многое из задуманного в значительной мере осуществилось. У него была семья, любимая жена и дети, был свой театр, и пришедшая, наконец, слава.

Последнее произведение композитора – драма-мистерия «Парсифаль», представляющая собой гимн христианству. Сам композитор относился к ней как к святыне, и запретил в течение тридцати лет после своей смерти ставить ее где бы то ни было, кроме как в Байройтском театре.

После премьеры «Парсифаля» в сентябре 1882 г. Вагнер отправился на отдых в Венецию. Его мучили сердечные приступы, и один из них, 13 февраля 1883 г., стал роковым. Вагнер умер за фортепиано, проигрывая произведения любимых авторов.

Тело композитора было перевезено в Байройт и захоронено с государственными почестями в саду его виллы «Ванфрид». Козима на полвека пережила мужа (умерла в 1930 г.). В один год с нею скончался Зигфрид Вагнер, сыгравший значительную роль в сохранении наследия своего отца и традиций исполнения его произведений.

Ван Гог винсент

(Род. в 1853 г. – ум. в 1890 г.)

Выдающийся голландский живописец-постимпрессионист, бо́льшую часть жизни проведший во Франции. Автор более полутора тысяч остросюжетных и ярких портретов, пейзажей, рисунков и натюрмортов.

Художественная деятельность Ван Гога была недолгой – всего лишь одно десятилетие, с 1880 по 1890 г. Но сделать за это время он успел неизмеримо много. Язык полотен этого художника суров и реалистичен. В то же время никому до него не удавалось так пользоваться цветом, находить свой ритм. Современники не признали в нем никаких достоинств. Лишь десятилетия спустя он вошел в плеяду художников, названных реформаторами, а его трагическая жизнь стала подвигом в искусстве.

Винсент Виллем Ван Гог родился в Голландии, в семье бедного пастора, имеющего приход в деревне Гроот-Зюндерт. Вслед за ним у Теодора Ван Гога и его супруги Анны Корнелии появилось еще четверо детей.

В детстве отличающийся угрюмостью и нелюдимостью, Винсент не имел друзей, любил бродить по полям, вересковым зарослям и болотам, наблюдать жизнь природы, а с десяти лет и зарисовывать увиденное. Когда подрос брат Тео, который был младше его на четыре года, они совершали такие прогулки вместе и были неразлучны. Винсент поверял брату свои мысли, мечты, разочарования, искал сочувствия и поддержки. И всегда находил их.

По-настоящему юноша увлекся искусством, когда по решению семьи начал работать в Гааге, в филиале французской фирмы по продаже картин и эстампов «Гупиль и К°». Нужно заметить, что, кроме пастора Теодора, все Ван Гоги имели высокое положение в обществе: один из его братьев служил в морском ведомстве, был директором Амстердамской верфи, а трое работали у Гупиля и жили в достатке. Племянник по линии жены Антон Муаве стал известным художником.

Шестнадцатилетний Винсент был достаточно умен, начитан, покладист и служил охотно. Он увлеченно изучал искусство, посещал музеи, бывал с поручениями в лондонском, брюссельском и парижском отделениях фирмы. Вскоре молодой служащий, быстро приобретший необходимые познания и вкус, получил повышение – перевод в Лондон. Перед Винсентом открывалась блестящая карьера. Но внезапно из услужливого и доброжелательного он превратился в грубияна, отпугивающего покупателей. Дядя Винсент помог перевести племянника в парижское отделение, но и там юноша не оправдал доверия. После скандала с богатой клиенткой, а затем и своими работодателями, Винсент был уволен. Причиной разительной перемены была личная драма: его любовь отвергла дочь квартирной хозяйки Урсула.

Осмеянный, униженный, потерявший работу молодой человек возвратился к родителям. Отныне он всегда будет приезжать в отчий дом, чтобы собраться с силами и начать жить сначала. Семья сочувствует ему, но и настораживается: Винсент подвержен меланхолии, которая сменяется приступами ярости, и от этого страдают все, в том числе и он сам. Даже прежде всего сам, что доказало время. До 27 лет он предпринимал пять попыток чему-нибудь научиться, искренне желая быть полезным людям, и столько же раз терпел неудачу. После фирмы «Гупиль» это повторилось в пансионате Рамсгатта, где он учительствовал только за еду и крышу над головой, далее – в Айлворте в должности помощника проповедника, в Дордрехте, где его пристроили продавцом книжного магазина. Провалилась и попытка обучаться теологии в Амстердамском университете: при всем старании и поддержке родственников он не смог осилить программу подготовительного факультета и пошел на специальный курс миссионеров, решив, что единственно верным для него будет путь богослужения. Однако через три месяца Винсент уходит с курса и самостоятельно едет в Боринаж – один из беднейших районов Бельгии, где влачат жалкое существование углекопы. Ему не дают приход, опасаясь, что от этого бунтаря вреда будет больше, чем пользы, но устанавливают испытательный срок, так как желающих попасть в этот район не было и темным прихожанам не требовался очень грамотный пастор.

Холодные лачуги вместо домов, отрепья вместо одежды, голод, болезни и постоянный страх людей

быть погребенными в шахте – вот что увидел Ван Гог. Всеми силами старался он помочь «черным людям», как называли немытых жителей Боринажа: то проповедями, то просьбами к хозяевам шахт. Этот чудак раздавал свою одежду, делился деньгами, которых самому едва хватало, учил грамоте детей, ухаживал за больными, хоронил мертвых, но помочь всем не мог. И однажды понял страшную вещь: Бога нет, а если и есть, то ему безразлична судьба несчастных людей. Именно поэтому он и должен служить обездоленным. Но как? Постепенно Винсент пришел к выводу, что таким делом должно стать искусство, способное приносить облегчение. Странствуя по поселкам Боринажа и много рисуя, он убедился в этом.

Приехавшие с проверкой наставники миссионерской школы пришли в ужас, объявили Ван Гога чуть ли не сумасшедшим и лишили места, а с ним и небольшого жалованья. Два года, проведенные в Боринаже, довели его до истощения, нищеты, хронической лихорадки, но только утвердили в правильности своего решения. В октябре 1880 г. Винсент Ван Гог уходит в Брюссель. Пешком… А углекопы еще долго будут помнить своего пастора, называя его вторым Христом.

Мрачный оборванец, в которого превратился за эти годы Винсент, имел только одну цель – учиться. Он изучает самостоятельно «Полный курс рисунка» Барга, «Сборник рисунков углем» Аллонже, «Анатомические эскизы для художников» Джона, постигает законы перспективы, знакомится с художниками и жадно ищет у них ответа на свои вопросы. По совету Тео он сходится с Ван Раппардом и работает в его мастерской. Это был единственный в то время друг, который поверил в возможности Винсента.

Лето и осень 1881 г. Ван Гог проводит у родителей в Эттене, где теперь был приход отца. Это чудесное время для раздумий, обобщений и плодотворной работы. Здесь он создал около 0 рисунков (портрет отца, наброски сеятеля, жанровые сцены, пейзажи) и впервые попробовал написать маслом натюрморт. Его выбивает из колеи новая любовь – к овдовевшей кузине Кей. Вся семья восстала против Винсента, и сама Кей прервала его преследования словами: «Нет. Никогда». Ведь он неудачник, не способный прокормить даже себя. Еще более несчастный, чем прежде, Винсент едет в Гаагу.

Гаагский период очень важен для Ван Гога-художника. К этому времени у него уже сформировалось собственное видение мира, отраженное во множестве работ. Его объекты – люди из самых низких слоев общества, о чем говорят картины «Сеятель», «Жнец», «Женщина у корыта», «Откатчица», «Швея», «Землекоп», «Человек из богадельни», «Парень с тачкой на воза» и др. Он настойчиво ищет свои живописные средства, выполняет этюды маслом. Уроки живописи, которые преподал ему кузен Муаве, вдруг открыли Ван Гогу, что цвет – великая вещь, и он упивается миром красок.

Винсент начал учиться искусству, когда появилось новое поколение живописцев – Мане, Писсарро, Моне, Сислей, Ренуар, Сезанн, Дега, Гийомен, а также молодые Тулуз-Лотрек, Гоген, Сера, Синьяк, отошедшие от академизма и посмевшие предложить новое искусство, которое не понимали и не принимали в обществе. Здесь, в Гааге, он попал в довольно банальный художественный круг, где каждый был занят прежде всего собой, об импрессионистах упоминали, но и только. Движимый благородными порывами, Винсент предложил организовать товарищество художников, чтобы сообща создавать произведения, доступные простому народу, устраивать передвижные выставки. Но в скором времени он разочаровался в собратьях по ремеслу, которые на самом деле были завистливыми соперниками в стремлении пробиться «в свет».

Еще больше отдалила его от новых друзей встреча с Христиной, уличной женщиной, которую он сначала пригласил позировать, а когда узнал, что она беременна и имеет еще троих детей, проникся жалостью и любовью и оставил у себя. Простая прачка залечила его душевные раны и утолила телесный голод. Винсенту показалось, что он счастлив, имея хотя бы подобие семьи, и он боролся за свою Син, как называл Христину, со всеми, кто ее не одобрял. И если бы он не был художником и не отдавал живописи всего себя и те скудные средства, которые по-прежнему высылал ему брат, все могло сложиться иначе. Но Винсент не мог прокормить тех, кого приютил, и ремесло себе выбрал окончательно. Он расстался с Христиной в сентябре 1883 г.

Два месяца Ван Гог провел в провинции Дренте, чтобы забыться, а с приближением зимы уехал снова к родителям, уже в Нюэнен – новое место службы отца. Его никто не понимает, над ним смеются, его презирают. Единственное спасение он находит в творчестве и работает как одержимый. Подсчитано, что за два года, проведенные здесь, художник создал около четверти всего сделанного за десять лет. Почти в сотне работ отображена жизнь крестьян и ткачей – это портреты, бытовые сценки, в том числе и знаменитые «Едоки картофеля». Виды хижин, полей, отцовский дом и сад, церковь, башня стали его пейзажами, а цветы и предметы – натюрмортами. Например, появились серия птичьих гнезд, «Натюрморт с Библией», написанный в память о скончавшемся отце. Этим же темам были посвящены более 240 рисунков.

Невзгоды и несчастья, однако, не останавливают Ван Гога в творческом поиске. Он изучает «Анатомию для художников» Маршалла, пособия, которыми пользуются в Школе изящных искусств. «Я совершенно уверен, – пишет он брату, – что цвет, светотень, перспектива, тон и рисунок – короче, все имеет свои определенные законы, которые должно и можно изучать, как химию или алгебру». Кроме того, обогащают Ван Гога и поездки в амстердамские музеи – к полотнам Хальса, Рембрандта и Рейсдаля, гравюрам Унгера и Бракмона, работам Коро, Милле и других мастеров. Обращаясь к творчеству великих голландцев, он понял, что рисунок и цвет должны рассматриваться как единое целое, а еще увидел характерную особенность – они писали быстро. Эти принципы были ему близки.

Все более ощущалась потребность в настоящей учебе, и у Винсента созревает желание ехать в Антверпен. Этот отъезд был ускорен печальным событием: влюбленная в Ван Гога соседка Марго, которой не разрешали выйти за него замуж, пыталась отравиться, но во всем обвинили художника. Теперь его возненавидели в округе, и в ноябре 1885 г. он покинул Нюэнен.

В Антверпене Ван Гог пропадал в музеях, брал частные уроки рисования с обнаженной модели, записался в Академию художеств, в класс рисунка Эжена Зиберта. Но его своеобразная манера письма не подчинялась академическим канонам. В конце концов художника обвинили в том, что он издевается над педагогами. Он стал посмешищем и среди студентов. Все снова закончилось скандалом и уходом. Теперь у Ван Гога осталась только одна дорога – в Париж, куда его давно звал Тео.

Винсенту было уже 33 года, а он все еще ходил в учениках. По совету брата он записался в мастерскую Кормона, художника признанного, писавшего картины на историческую тему. Но и здесь Ван Гог пренебрегал всеми сложившимися правилами, искажал все, что рисовал. Самая большая польза от посещений Кормона – знакомство с Анкетеном, Тулуз-Лотреком и Бернаром. Когда братья Ван Гог переезжают в большую квартиру рядом с Монмартром и у Винсента появляется своя мастерская, он сближается с импрессионистами, знакомится с Гогеном и чудесным человеком, торговцем красками, бесконечно влюбленным в искусство, папашей Танги. Здесь он снова возвращается к идее профессионального братства и устраивает в кафе «Тамбурин» выставку работ – своих, а также Лотрека, Анкетена и Бернара. Но успеха она не имела.

Со времени, когда Эдуард Мане выставил в Салоне Отверженных свой «Завтрак на траве», минуло более 20 лет, теперь импрессионисты, которые потрясли Винсента, не были однородной, сплоченной группой, их искусство обретало новые направления, появлялись новые имена. Ван Гог учился у всех, подражал всем, пока не определил, чего же он искал в их творчестве. Моменты отчаяния сменялись открытиями. Он всеяден: пребывает в восторге от сокровищ Лувра, работ Монтичелли и Делакруа, увлекается японской гравюрой, так похожей на воздушные полотна импрессионистов. Он стремится по-своему передавать эмоции и настроения, для него живопись – это прежде всего цвет. Пришло и новое понимание композиции, рисунка, формы. Горячие споры, упорный труд и непрерывный поиск принесли свои плоды – Ван Гог переполнен впечатлениями. Чтобы переварить их, суммировать приобретенный опыт и отдохнуть от шумного Парижа, он отправляется на юг Франции, в Арль, что неподалеку от Марселя. Ему нужны яркие цвета и солнце.

Арльский период длился 14 месяцев (февраль 1888 – май 1889 гг.), но за это время Ван Гог создал около 300 работ. Его полотна дышали радостью творчества. Прованс очаровал художника. «Работаю с бешенством», – докладывает он Тео. Серия провансальских и морских пейзажей, более ста рисунков, десятки портретов – все это было сделано в яркой индивидуальной манере. Одно из лучших произведений, которое любил и ценил сам автор, изображало виноградник, залитый солнечными лучами (единственная картина, проданная при его жизни). Но при всей привлекательности красок полотно уже полно напряженности и тревоги. Ведь его цвет имел подтекст. Например, очень любил художник желтый цвет, ассоциировал его с чувством любви и самой жизнью (не зря впоследствии его «желтый домик» был расписан подсолнухами, ведь он ждал, что в этой коллективной мастерской будут работать его друзья). А синий воспринимался им как символ ночи, бесконечности и смерти. В Арле художник обращается к изображению ночных сцен, искусственного света. В знаменитой картине «Ночное кафе» соединяются такие цвета, которые, по его мнению, передают человеческие страсти, превращают его в место, где можно сойти с ума или совершить преступление.

Работал Винсент неистово, ежедневно создавая готовое полотно под палящим солнцем, недоедал, экономил на всем, сам растирал краски и подбирал рамы, но оставался нищим, производил отталкивающее впечатление на окружающих.

К зиме он выехал из гостиницы и снял полдома на площади Ламартина. Сюда с помощью Тео приехал такой же нищий и больной друг Винсента – Поль Го-ген. Казалось, теперь конец одиночеству. Но с первого же дня все пошло не так, как мечталось. Гоген осуждал и высмеивал все, что делал Винсент. Их взгляды на искусство оказались диаметрально противоположными, и они спорили до бешенства. Винсент, и без того предельно взвинченный, писал уже по две-три работы в день, а Гоген как будто находил удовольствие в том, чтобы изводить его. Однажды он написал портрет Ван Гога. Когда Винсент всмотрелся в него, то произнес: «Конечно, это я. Только сумасшедший».

И он действительно уже был болен. Его чудачества, вспышки ярости, упрямство и отрешение от жизненных забот, презрение к общепринятым нормам поведения – все это было предпосылками болезни. А довершили дело жалкие условия существования, одиночество и работа до изнеможения. У него начались видения, галлюцинации, буйство спора сменялось оцепенением. Когда Поль заявил, что хочет уехать, Винсент чуть не убил его: с открытой бритвой догнал на улице, а когда тот обернулся – убежал домой и той же бритвой отрезал себе ухо. Утром его, окровавленного и почти безнадежно больного, отвезли в больницу. Доктор Рей сказал, что будет лечить последствия солнечного удара, но пациент понимал, что это не так. Когда он стал поправляться, ему разрешили рисовать, разумеется, в состоянии просветления. Каким было это состояние, объясняет одно из самых трагических произведений художника – «Прогулка заключенных», написанное в феврале 1890 г.

Ван Гога то отпускали из лечебницы, то снова забирали, а в мае 1889 г. по просьбе горожан поместили в приют Св. Павла в Сен-Реми, иначе говоря, в сумасшедший дом. Он согласился ехать в живописное местечко, надеясь еще поработать. К нему пришло осознание своей непригодности к нормальной жизни. Прежний мир был далеко, в стенах монастыря его окружали полуживые люди, погруженные в свой болезненный мир. Мрак и тоска надвигались на Винсента. Поддерживали его книги и живопись. Все необходимое высылал верный Тео. Вопреки советам врача, он работал – писал кипарисы, реку, сосны, долины. Его отпускали на природу.

Вместе с братом Винсент пережил несколько радостных событий. Во-первых, состоялась первая продажа (за 400 франков купили «Красный виноградник»), во-вторых, у Тео родился сын, которого назвали в честь дяди Винсентом. Затем брат прислал ему номер журнала «Меркюр де Франс», в котором один из критиков опубликовал статью под названием «Одинокие» – в ней впервые была дана высокая оценка творчеству Ван Гога, определены его корни и прогнозы на будущее: «Этот сильный, правдивый художник с горячей душой – вкусит ли он когда-нибудь радость признания среди широкой публики? Едва ли. С точки зрения нынешнего буржуа, Ван Гог слишком прост и в то же время слишком тонок. Он никогда не будет понят до конца никем, кроме его же собратьев-художников». Винсент написал автору статьи письмо с выражением благодарности и надеялся на личную встречу. Но болезнь прогрессировала, приступы эпилепсии повторялись через каждые три месяца, он слабел, мучился угрызениями совести, потому что оставался на содержании Тео, хотя тому надо было кормить семью. Он понимал, чем может закончиться его жизнь: лишившись рассудка, будет доживать век взаперти, оставаясь обузой брату. Условия этого приюта безумцев никак не способствовали выздоровлению.

Понимая, как тяжело брату, Теодор перевез его в Овер, к доктору Гаше – специалисту по нервным болезням и художнику, знатоку живописи, выставлявшему свои картины в Париже. Для Винсента здесь были созданы наилучшие условия, он поселяется в гостинице, много пишет, живет воспоминаниями о трех днях, проведенных при переезде в семье Тео, и мучительно страдает оттого, что ему никогда не испытать счастья семейной жизни. Он сделал портреты доктора Гаше, его дочери, а также дочери хозяина гостиницы, несколько натюрмортов и пейзажей, среди них и «Пейзаж в Овере после дождя».

За последние два месяца жизни Ван Гог создал 70 картин и 32 рисунка. Но работал он уже как бы по инерции. Черные мысли, не покидавшие его, обернулись черными птицами на картине «Стая ворон над хлебным полем». Это было прощальное полотно Ван Гога. 27 июля 1890 г. он ушел в поле, прихватив револьвер, и смертельно ранил себя. Через два дня Винсента не стало. Вокруг могилы своего друга и пациента доктор Гаше посадил его любимые подсолнухи.

Теодор успел застать брата живым и попрощаться с ним. Но перенести эту утрату не смог: заболел и через полгода скончался в доме умалишенных в Утрехте. Его вдова через 15 лет перевезла тело в Овер и перезахоронила рядом с Винсентом, чтобы они и после смерти оставались вместе. Все, что удалось найти из работ Ван Гога, она с сыном собрала и сохранила для потомков.

Теодор Ван Гог заслуживает доброй славы за то, что всю жизнь верил в талант брата, самоотверженно помогал ему, старательно собирал и сортировал его письма (а их почти 700), этюды, рисунки и картины – свидетельства огромной любви Винсента к людям, редкого мужества и целеустремленности, плоды его титанического труда.

«Винсент» в переводе означает «победитель». Художник Ван Гог оправдал свое имя. Он победил не только свои муки, но и время. Честное и человечное искусство было для него способом существования, самой жизнью, которая продолжается поныне.

Веласкес Диего

Полное имя – Диего Родригес де Сильва Веласкес (род. в 1599 г. – ум. в 1660 г.)

Великий испанский живописец, большой мастер портрета. Придворный живописец испанского короля Филиппа IV (с 1623 г.), член Академии Св. Луки в Риме, кавалер почетного рыцарского ордена Сант-Яго.

«…Веласкес дает нам представление о людях его времени… Мы не можем представить другого Филиппа IV, кроме созданного Веласкесом… художник убеждает нас в том, что его Филипп – подлинный король», – писал об испанском художнике его соотечественник Пабло Пикассо. Действительно, творчество придворного мастера, коим являлся Диего Веласкес, напоминало работу прилежного летописца, который без прикрас фиксировал для потомков жизнь своего поколения. Недаром король Испании, восхищенный изображавшими его портретами, говорил о Веласкесе: «Мой художник стал зеркалом нашей жизни».

В своих картинах, которые И. Е. Репин назвал «вечными шедеврами», живописец главное место отводил человеку – лучшему, что создала природа. И первые из своих творений он посвятил землякам, жителям прекрасной Севильи. Этот портовый город в Андалузии, где родился Веласкес, испанцы по праву именуют «андалузской жемчужиной». Здесь прошли его детство и юность. Отец будущего художника, Хуан Родригес де Сильва, происходил из древнего дворянского португальского рода; мать, донья Херонима Веласкес, – из знатного севильского семейства, тоже уходящего своими корнями в глубокую древность. Образованием Диего в семье занялись рано: с самого детства его обучал различным наукам «добрый гений семейства», священник Саласар, к которому он был очень привязан. Уже к восьми годам Диего отлично рисовал, страницы его тетрадок были сплошь покрыты набросками. Отец считал, что «нет ничего плохого в том, что мальчик рисует – можно быть настоящим идальго и одновременно большим художником». Донья Херонима была другого мнения, полагая, что карьера юриста для ее сына гораздо предпочтительнее. Все же, когда муж пообещал, что Диего будет обучаться в мастерской знаменитого художника Франциско де Эрреры, она согласилась. У этого наставника, отличавшегося последовательной приверженностью к реализму, юный Веласкес научился правдиво, без внешних прикрас изображать увиденное.

Хотя учитель, без сомнения, был талантлив, все же через некоторое время семья решила перевести Диего в мастерскую почтенного художника, теоретика искусств, одного из образованнейших людей своего времени Франсиско Пачеко. В его доме собирались выдающиеся представители искусства, литературы и науки, в числе которых были писатель Мигель Сервантес, ученый Родриго Каро, поэт Луис Велес де Гевара. В их оживленных беседах принимал участие и совсем еще юный Веласкес. Это было то время, которое через два столетия назовут «золотым веком» испанского искусства.

Пачеко мечтал, чтобы Диего творил в духе его собственных творческих традиций. Но как дальновидный и опытный учитель он сознавал, что талантливого юношу ждет собственный, неповторимый путь в искусстве. Поэтому он умело предоставлял ему полную свободу действий и не навязывал свою волю в выборе сюжета. Первые самостоятельные полотна Веласкес писал в основном в жанре «бодегонес» (от исп. «лавка», «трактир»), т. е. картин, имеющих ярко выраженный бытовой характер. Героями их были нищие и служанки, бедные торговцы и уличные музыканты («Служанка», «Два юноши за едой», «Молодая женщина», «Музыкант»). Молодому Веласкесу не раз советовали «обратить талант на службу прекрасному и оставить в покое этих “проходимцев”». Дон Пачеко писал в своем дневнике: «Это безобразные сюжеты со смешными фигурами, они способны возбуждать лишь смех. Но можно ценить и этот род живописи, если она выполнена так, как у Веласкеса». Прошло совсем немного времени, и работы молодого живописца уже трудно было назвать ученическими. 14 марта 1617 г. Диего Веласкес получил звание «маэстро», что давало ему право «писать для архивов и общественных мест, а также иметь учеников». В этом же году живописец был принят в корпорацию художников Севильи – гильдию Святого Луки. Вскоре он открыл собственную мастерскую.

Получив звание мастера искусства и возможность содержать семью, художник наконец решил просить у дона Пачеко руки его единственной дочери Хуаны де Миранды. Диего и Хуана дружили с самого детства, а повзрослев, искренне полюбили друг друга. 23 апреля 1618 г., когда состоялось их венчание, Франсиско Пачеко записал в своем дневнике: «Диего Веласкес занимает с полным основанием третье место в живописи; после пяти лет обучения и образования я отдал за него замуж свою дочь, побуждаемый его добродетелью, чистотой и другими хорошими качествами, а также в надежде на его природный и великий гений. И поскольку быть учителем – значит больше, чем быть тестем, да не будет позволено кому бы то ни было присваивать эту славу». В 1619 г. в семье Веласкеса родилась первая дочь Франциска, а спустя два года появилась на свет Игнация. В доме художника царили мир и спокойствие. Донья Хуана, беспредельно любящая своего мужа, была ему верным другом. Позднее эта преданная, заботливая женщина станет для него тихим, уютным островком в шумном потоке придворной жизни. В первые годы после женитьбы молодой художник создал множество картин, в основном на религиозные сюжеты («Непорочное зачатие», «Поклонение волхвов», «Христос в Эммаусе», «Христос в доме Марфы и Марии»). Эти полотна были необычны тем, что автор соединил в них два жанра – религиозный и бытовой, и это являлось достаточно смелым решением для того времени. Главная задача, которую ставил перед собой Веласкес, – это «посредством сюжета, к какой бы области он ни относился, раскрыть образ человека». «В картинах художник должен уделять человеку место, которое он занимает на земле. Только писать людей не ради их костюмов, а ради них самих. Благородные жесты и богатые платья – это лишь одежда, всего одежда…» – не раз говорил он.

Казалось, ничто в жизни Веласкеса и его счастливого семейства не может нарушить размеренного ритма. Родная Андалузия даровала живописцу признание и славу. Знатное происхождение, достаток, верные друзья, любящие родственники – все это сулило ему спокойную благополучную жизнь. Но все чаще художником овладевало беспокойство, заставляя обращать его мысленный взор на север, к Мадриду. Видимо, для его таланта стали узки границы родной Севильи. Не последнюю роль играл в этом и дон Пачеко, неоднократно повторявший зятю, что у него необыкновенный талант и его ждет мировая слава. В итоге в 1622 г. Веласкес покинул родной город и после 13-дневного путешествия приехал в Мадрид. Рекомендательные письма дона Пачеко и влиятельных севильских родственников обеспечили художнику покровительство королевского капеллана Хуана де Фонсеки, мецената и любителя живописи.

В Мадриде Веласкес познакомился с дворцовой картинной галереей, которая в то время была одной из богатейших в Европе, выполнил немало превосходных копий с работ Леонардо да Винчи, Веронезе, Рафаэля, Рубенса, Тициана. Под воздействием венецианских живописцев и Тициана, чье творчество особенно ценил Веласкес, его палитра приобрела новые живописные качества, стала более светлой и прозрачной. В Мадриде художник провел два месяца, после чего ему пришлось на время оставить мечту о покорении этого города и вернуться в Севилью. На родине Веласкеса ожидало большое несчастье – заболела и умерла маленькая Игнация. Чтобы пережить горечь утраты, он окунулся в работу, сутками простаивая у мольберта.

Вскоре по приглашению своего покровителя Веласкес вновь отправился в строгий, чопорный Мадрид. На этот раз талант молодого маэстро был сразу признан при дворе. Король Филипп IV, знаток и ценитель искусства, назвал севильского художника отличным портретистом и выразил желание позировать ему. День, когда портрет короля был закончен, принес мастеру славу и триумф. «В знак особого расположения его величества» Веласкесу был пожалован титул придворного живописца, что считалось великой честью. С этого времени вся жизнь художника была тесно связана с жизнью королевского двора. В распоряжение Диего и его семьи был предоставлен большой дом в центре Мадрида с двумя мастерскими. С первых же дней пребывания в новой должности художник приступил к созданию портретов Филиппа IV, стараясь изобразить короля как «надежду страны, создать образ, полный большого значения». Мастерство маэстро росло с каждым новым произведением. Очарованный жемчужными, пепельно-серебристыми тонами мадридской природы, Веласкес ввел в свои портреты элементы пейзажа. В его более поздних полотнах пейзаж, служивший ранее только фоном, стал гармоничной частью произведений. А постепенно он добился того, что в них стал ощущаться даже окружающий фигуру воздух.

В 1627 г. Веласкес принял участие в объявленном среди придворных живописцев конкурсе, посвященном исторической теме «Изгнание морисков из Испании в 1609 г.». Это состязание имело особое значение, ибо мастерство победившего в нем раз и навсегда объявлялось «официальным направлением живописи при испанском дворе». Картина Веласкеса, представленная на конкурс, затмила произведения всех придворных живописцев, хотя каждое из них «было превосходно и несло отпечаток труда и большого таланта». Веласкес, самый молодой из участников конкурса, был объявлен победителем. Его великолепное творение поместили в королевском Зеркальном зале, рядом с полотнами Тициана и Рубенса. В качестве награды художник получил высокую должность «хранителя королевской двери», занимать которую многие рыцари почитали за честь.

В августе 1628 г. в жизни художника произошла важная встреча. Из Нидерландов в Мадрид с дипломатической миссией прибыл известный всему миру Питер Пауэл Рубенс. Веласкес, которого король представил великому фламандцу, был покорен блестящим умом, образованностью, щедростью богатой и одаренной натуры этого человека. Общение с этим живописцем было равнозначно хорошей школе. На протяжении девяти месяцев Диего неотступно следовал за великим маэстро, сопровождая во всех поездках и предоставив ему одну из своих мастерских. Именно Рубенсом был подсказан сюжет знаменитой картины «Бахус», написанной Веласкесом в 1628 г. Она очень понравилась королю, который наградил художника золотой медалью и дал ему разрешение на поездку в Италию. Перед отъездом на «благословенную землю редких талантов» художник завершил работу над портретом Хуаны Миранды, которая раньше позировала мужу лишь для религиозных полотен.

Приехав в 1629 г. в Италию, Веласкес воочию увидел произведения тех, чьи имена волновали его с детства, – Веронезе, Тициана, Беллини. По нескольку часов в день он проводил за копированием их великолепных творений. В Риме художник посетил Ватиканский дворец и был поражен его несметными сокровищами: скульптурами, картинами, гобеленами. Оказавшись в Сикстинской капелле, расписанной гениальным Микеланджело, он не мог поверить, что это великолепие создано одним человеком.

Жил Веласкес на знаменитой вилле Медичи, которая была «своеобразным символом единения искусства», местом, куда стремился попасть каждый художник, приехавший в Вечный город. Здесь он впервые написал автопортрет. На этом полотне Веласкес изобразил себя одетым во все черное, со шпагой, в парадных перчатках – скорее грандом, нежели художником. Положение обязывало его считаться с внутренними законами двора и помнить о том, что «раз по происхождению ты дворянин, значит, в любом случае жизни ты обязан им оставаться, даже на портрете». Видимо, поэтому много лет спустя в Париже, следуя традициям, благодарные потомки воздвигли памятник художнику-дворянину, изобразив его рыцарем на коне.

Уже в Испании, куда Веласкес вернулся в 1631 г., он приступил к созданию целой галереи портретов, которые теперь напоминали большие картины, изображающие людей на фоне отменно написанных пейзажей. Многочисленные изображения королевских инфантов, придворной знати, карликов и шутов, а также серия охотничьих портретов были написаны художником в этот период. В 1634–1635 гг. была создана картина «Сдача Бреды», украсившая собой Королевский дворец Прекрасного Уединения.

В 1642–1644 гг. в составе свиты короля Веласкес посетил Каталонию и Арагон. В «дни кочевья», как характеризовал художник этот период, был завершен портрет Филиппа IV («Ла Фрага») и королевского кар лика Эль Примо. В 1643 г. художнику была пожалована должность камердинера. Поэты посвящали ему стихи, называя «редким талантом», «прекрасным живописцем», «божественным мастером». «Как властелин чудесный, он повелевает сверкающею на полотнах жизнью. Его божественная живопись всесильна…» – писал в своих стихах португалец Мануэль де Гальегос. «Историки отметят, что я утратил несколько провинций, но они не могут не сказать, что в мое царствование испанское искусство достигло невиданной высоты. Веласкеса нельзя скрыть, а его довольно одного, чтобы ярко озарить любую эпоху!» – говорил король. Когда в 1648 г. он решил организовать в Мадриде Академию художеств, то именно своему первому живописцу поручил отправиться в Италию, чтобы изучить все особенности итальянской академии и закупить картины для испанских дворцов.

В Риме, Генуе, Венеции и Падуе Веласкес пропадал в галереях, много копировал и, выполняя королевский приказ, покупал картины. В Неаполе он встретился с придворным живописцем Неаполитанского королевства Хусепе Риберой, с которым подружился еще в молодости. Тот рассказал ему о прославленных живописцах Лоррене, Пуссене, Бернини, с которыми испанский маэстро вскоре познакомился лично. Продолжал Веласкес создавать и свои собственные творения. В 1649 г. им был написан великолепный портрет Хуана Парехи, который римляне поместили в Пантеоне Агриппы, где выставлялись только работы признанных и великих мастеров. Так Вечный город чествовал испанского живописца. В Риме Веласкес создал новое чудо – портрет папы Иннокентия Х, который стал шедевром мирового искусства. В 1884 г. В. И. Суриков написал об этом произведении: «Здесь все стороны совершенства есть – творчество, форма, колорит, так что каждую сторону можно отдельно рассматривать и находить удовлетворение. Это живой человек, это выше живописи, какая существовала у старых мастеров. Для меня все галереи Рима – этот Веласкеса портрет». В Италии Диего Веласкес был избран членом Академии Св. Луки. Мало кто из иностранных мастеров удостаивался такой чести.

Покорив итальянскую столицу, художник вернулся на родину, где его с нетерпением ожидал король, не позволявший никому, кроме Веласкеса, себя писать. Одновременно с портретами дворцовой знати художник создал серию восхитительных пейзажей («Аллея в королевском саду», «Фонтан в королевском саду» и др.). В это время он все чаще возвращался к давней мысли о том, чтобы изобразить Венеру. Решиться запечатлеть обнаженную женщину в условиях ханжеской Испании было достаточно непросто, но, к удивлению

Веласкеса, король неожиданно легко согласился на такую тему. Автор вложил в свое творение столько душевного тепла, труда и мастерства, что его мифическая богиня ожила, представ перед зрителем юной женщиной, прекрасной в своей естественной, не идеальной красоте. Вопреки опасениям, «Венера с зеркалом» понравилась всем и особенно его величеству, который распорядился поместить картину в Зеркальном зале.

В последнее десятилетие жизни Веласкес создавал многочисленные портреты инфанты Маргариты, любимой дочери короля. Эту же крошечную белокурую девочку, которая была и его любимицей, художник запечатлел на одном из своих самых знаменитых полотен – «Менины» (1656 г.). Картина, изображающая маленькую инфанту в окружении ее фрейлин-менин, представляет собой необычную композицию. Художнику давно наскучило писать парадные портреты, где люди, скованные условностями этикета, старались казаться более значительными, нежели были в действительности. Смысл же «Менин» состоял в том, чтобы приоткрыть завесу над интимной жизнью королевской семьи. Картина замечательна и тем, что в числе ее персонажей Диего Веласкес изобразил себя, и этот автопортрет художника исследователи считают наиболее достоверным. Увидев «Менин», королевский гофмаршал Хосе Нието воскликнул: «Шелк и серебро – ничто по сравнению с твоими красками – прозрачными и непрозрачными, густыми и жидкими, с таким непревзойденным мастерством нанесенными на полотно. Словно в жизни сверкает атлас парадных одежд! Полная иллюзия реальности! Как такое может создать человек?» Картину особо ценил И. Е. Репин, который многие часы провел в Прадо, копируя это полотно. Три столетия спустя после Диего Веласкеса другой андалузец, Пабло Пикассо, создал более 0 полотен на тему «Менин»!

Последней наиболее значительной живописной работой Веласкеса стала картина «Пряхи» (1657 г.), для написания которой маэстро специально посещал мануфактуру и наблюдал за тем, как работают за прялкой мастерицы.

В конце жизни Диего Веласкес был посвящен в кавалеры почетного рыцарского ордена Сант-Яго. Незадолго до смерти он побывал на острове Файзамес, где занимался приготовлениями к предстоящему венчанию инфанты Марии Терезии. Проведя здесь более двух месяцев, 60-летний художник очень утомился, и его сердце, никогда в жизни не дававшее о себе знать, начало болеть. Вернувшись в Мадрид, он почувствовал себя еще хуже, и даже личные врачи короля не могли помочь умирающему. 6 августа 1660 г. великий маэстро скончался. Диего Веласкес был по хоронен со всеми почестями, подобающими кавалеру ордена Сант-Яго, в семейном склепе его верного друга Гаспара де Фуэнсалиды. Через восемь дней после смерти мужа, тихо угаснув, умерла от горя донья Хуана де Миранда.

На одном из памятников, сооруженных соотечественниками в честь гениального маэстро, можно прочесть только два слова: «Живописцу истины». Эта скромная надпись наилучшим образом характеризует замечательного мастера, который своей «царственно реалистичной» кистью создал удивительные образцы живописи.

Верди Джузеппе

(Род. в 1813 г. – ум. в 1901 г.)

Итальянский композитор. Сочинения: 26 опер, в том числе «Набукко», «Эрнани», «Макбет», «Риголетто», «Трубадур», «Травиата», «Сицилийская вечерня», «Бал-маскарад», «Сила судьбы», «Дон Карлос», «Аида», «Отелло», «Фальстаф»; Реквием, несколько вокально-симфонических произведений, около 20 романсов.

На протяжении двух минувших веков, пожалуй, не было в Европе столь популярного композитора, как Джузеппе Верди. Великий итальянский маэстро стал гордостью не только своей страны, но и всей мировой музыкальной культуры. Можно определенно сказать, что в репертуаре любого оперного театра непременно присутствуют такие оперы, как «Травиата», «Риголетто» или «Аида».

Судьба всегда была благосклонна к композитору, а слава сопровождала его всю долгую жизнь. И эту славу Верди заслужил не только благодаря редкому музыкальном дару, но и фантастическому трудолюбию.

Казалось, ничто не предвещало юному Джузеппе большую музыкальную будущность. Родился он 10 октября 1813 г. в простой семье торговца бакалеей Карло Верди и его жены, прядильщицы, на севере Италии в небольшом ломбардском селении Ронколе близ города Буссето. О своем раннем детстве Верди позже писал: «Я родился бедняком в беднейшей деревне, у меня не было средств на образование. Сунули мне в руки смехотворный спинет, а вскоре я научился писать. Нота за нотой, и ничего кроме нот. Это все!»

Музыка скрашивала однообразное и скучное детство мальчика, тем более что в Ронколе часто звучали народные песни и танцевальные мелодии, а по выходным сельчане играли на флейтах, скрипках, мандолинах и гитарах. Первым на музыкальность юного Верди обратил внимание старый церковный органист Пьетро Байстрокки. Он познакомил Джузеппе с нотной грамотой, дал азы игры на фортепино и органе.

Когда Верди исполнилось двенадцать лет, отец отправил его в школу в Буссето, где за два года одаренный ученик научился читать, писать, освоил латинский и современный итальянский языки. Не забывал он и о музыке: по воскресеньям отправлялся домой и зарабатывал на жизнь игрой на церковном органе. Живя и учась в Буссето, Джузеппе значительно расширил круг своих музыкальных впечатлений. Как во многих городах Италии, здесь существовало Филармоническое общество, состоявшее из музыкантов, как профессионалов, так и любителей. Возглавлял его богатый и влиятельный коммерсант Антонио Барецци, страстный любитель музыки, сам игравший на флейте, валторне и других духовых инструментах. По вечерам в его обширной конторе собирались музыканты для репетиций, а иногда и просто, чтобы помузицировать. Сюда стал вхож и юный Джузеппе, расположивший к себе состоятельного покровителя.

Участие в Филармоническом обществе укрепило желание Верди более серьезно заняться музыкальным образованием. К этому его склоняли и Барецци, и члены «буссетской кассы взаимопомощи нуждающимся», выделившие юноше 300 лир для дальнейшей учебы.

Весной 1832 г. восемнадцатилетний стипендиат отправился в Милан с твердым намерением получить музыкальное образование. Однако юношу постигло горькое разочарование – в приеме в консерваторию (ту самую, которая впоследствии стала носить имя Джузеппе Верди!) ему решительно отказали. Экзаменаторы заявили, что соискателю недостает виртуозности в игре на рояле, помехой был и его возраст – по консерваторским нормам Верди уже считался переростком. Свою роль сыграло и происхождение Джузеппе: и по виду, и по манерам сын мелкого ломбардского крестьянина явно проигрывал юным отпрыскам из аристократических семей.

Неудача не поколебала уверенности Верди в своих творческих силах. Несмотря на приговор консерваторских преподавателей, он решил остаться в Милане, чтобы начать брать уроки у опытных музыкантов. Из рекомендованных ему специалистов он выбрал композитора Винченцо Лавинья, который охотно согласился заниматься с ним и предоставил возможность Джузеппе бесплатно посещать спектакли в Ла Скала. Два года учебы не прошли даром, что отмечал сам Лавинья в письме к Барецци: «Ваш стипендиат скоро будет гордостью отечества».

Но все это будет гораздо позже, а пока Верди надо было возвращаться в Буссето, где он надеялся занять должность церковного органиста, отработав тем самым стипендию буссетской кассы взаимопомощи. Помимо этого, он стал сочинять для филармонического оркестра марши и увертюры, а также писал церковную музыку. Кстати, за период с 1835 по 1838 год начинающий композитор сочинил чуть ли не сотню маршей, танцев, романсов, хоров и других произведений малых форм.

В это же время произошли значительные перемены и в личной жизни Верди. Весной 1836 г. он женился на дочери своего попечителя Маргарите Барецци. В 1837 г. у супругов родилась дочь Вирджиния, а в следующем году – сын Ичилио.

Но семейная жизнь не отвлекла молодого отца от амбициозных планов. Еще находясь в Милане, он начал работу над важным заказом Филармонического общества – оперой «Оберто, граф Сан-Бонифачьо». В то время ее поставить не удалось, и вот сейчас Верди решил приложить все свои силы к доработке этого незавершенного произведения.

Правда, для этого надо было жить в Милане, и Верди, на этот раз с семьей, отправился в любимый им город, чтобы завершить свою первую крупную работу. Премьера «Оберто» состоялась 17 ноября 1839 г. в театре Ла Скала и получила благожелательные отзывы критики и публики. Причем не только миланской – за короткий срок ее поставили театры Турина, Генуи, Неаполя.

И вот на вершине своего первого успеха Верди пришлось пережить страшную личную трагедию. В 1840 г. вскоре после смерти обоих детей уходит из жизни любимая жена Маргарита. Спустя сорок лет в своей автобиографии Верди писал: «Я остался один, совсем один… В течение двух месяцев я потерял три любимых существа. Вся моя семья умерла!.. И в этом ужаснейшем душевном состоянии я должен был сочинять комическую оперу!..»

И все же он нашел в себе силы окончить оперу в срок и принять участие в подготовке ее премьеры. 5 сентября 1840 г. опера «Король на час» (другое название – «Мнимый Станислав») была поставлена в Ла Скала, но потерпела полный провал: композитора безжалостно освистали, хотя и знали о пережитом им горе. Глубоко удрученный потерей семьи и провалом оперы 27-летний Верди уехал в Буссето, дав себе слово больше вообще ничего не сочинять, и даже попросил директора театра Ла Скала разорвать заключенный с ним контракт.

Но, несмотря на пережитое, Верди все-таки понимал, что жить без музыки он не сможет. Через несколько месяцев, вернувшись в Милан, композитор уже был занят партитурой оперы «Набукко» на древний сюжет из эпохи вавилонского царя Навуходоносора. Ее премьера состоялась в марте 1842 г. в Ла Скала с участием лучших певцов, и на сей раз имела ошеломляющий успех. По свидетельствам современников, в театре давно не было слышно таких бурных и восторженных оваций. В финале первого действия публика стоя приветствовала композитора. До конца 1842 г. опера «Набукко» была исполнена 65 раз, что представляло собой исключительное явление в практике Ла Скала.

Идея этого произведения оказалась созвучной патриотическим чувствам итальянцев, и Верди продолжает это направление в своем творчестве. В частности, в те годы были написаны оперы «Ломбардцы» (1843 г.) и «Эрнани» (1844 г.). В последующий период композитор, по его собственным словам, тоже трудился как каторжник. Опера следовала за оперой – «Двое Фоскари» (1844 г.), «Жанна д’Арк» (1845 г.), «Альзира» (1845 г.), «Аттила» (1846 г.), «Разбойники» (1847 г.), «Корсар» (1848 г.), «Битва при Леньяно» (1849 г.), «Стиффелио» (1850 г.).

Особо следует выделить оперу «Макбет» (1847 г.) – первый плод восторженного почитания композитором Шекспира, а также «Луизу Миллер» (1849 г.) – выдающееся произведение камерного стиля.

Мелодии вердиевских опер мгновенно подхватывались слушателями, звучали на улицах итальянских городов как народные песни. Правда, им были присущи и недостатки – преувеличенный пафос, слишком обобщенные индивидуальные характеристики, да и звучание оркестра оставляло желать лучшего.

И только в операх, написанных в 1850-е гг., композитору удалось успешно решить эти и другие творческие задачи. Его оперы «Риголетто», «Трубадур», «Травиата» и «Бал-маскарад» до сих пор являются одними из самых популярнейших. Созданные одна за другой менее чем в двухлетний период, близкие между собой по характеру музыки, эти оперы образуют как бы единое многочастное произведение.

Правда, судьба их складывалась по-разному. Если постановки первых двух произведений прошли с большим успехом, то «Травиата», премьера которой состоялась 6 марта 1853 г. в Венеции, в театре Ла Феничи, потерпела неудачу. В немалой степени этому способствовал ее сюжет, взятый из бытовой драмы Дюма-сына «Дама с камелиями». Итальянской публике не понравилось, что главная героиня оперы – куртизанка. Верди просто не учел, что Франция – не Италия, и итальянцам не свойственно сочувствовать падшим женщинам.

Чтобы оценить истинные достоинства этой выдающейся оперы, понадобилось совсем немного времени – ровно год. 6 марта 1854 г. венецианцы вновь увидели «Травиату» – на сей раз на сцене театра Сан-Бенедетто. И успех превзошел все ожидания.

Популярность мелодий Верди была настолько велика, что порой ему даже приходилось заботиться о своем авторстве. Так, во время подготовки к постановке оперы «Риголетто» Верди до последней репетиции скрывал от певца, исполнявшего партию Герцога, песенку «Сердце красавицы». В ее успехе композитор не сомневался и оказался прав – ария Герцога стала едва ли не самой известной в мире мелодией из оперной классики.

В 1849 г. устроилась и семейная жизнь композитора. Находясь в Париже, он встретился с бывшей примадонной театра Ла Скала Джузеппиной Стреппони, много способствовавшей продвижению и успеху его миланских опер. Когда голос Джузеппины стал терять свежесть, она оставила сцену, переехала в Париж и стала преподавательницей пения. Вдовцу Верди повезло – женившись на Стреппони, он нашел в ней близкого и преданного друга на долгие десятилетия последующей жизни.

Благодаря музыкальной славе композитор стал заметной фигурой в политической жизни Италии. Когда в 1860 г. был создан первый общеитальянский парламент, он был избран его членом и депутатом от города Буссето.

Весну 1862 г. Верди провел в Лондоне, как музыкальный представитель Италии на Всемирной лондонской выставке, сочинив по этому случаю официально-торжественную кантату «Гимн наций» на основе английского, французского и итальянского гимнов.

В январе 1863 г. Верди уже находился в Мадриде, чтобы лично присутствовать при постановке оперы «Сила судьбы», после чего прибыл в Париж, где состоялась премьера его оперы «Дон-Карлос». Кстати, именно в этом произведении незабываемый образ кровавого короля Филиппа II создал Федор Шаляпин.

В творческой биографии Верди есть и две поездки в Россию, связанные с постановкой его оперы «Сила судьбы», заказанной ему Императорским театром в Санкт-Петербурге. Вопреки всем ожиданиям, опера встретила в северной столице холодный прием. Причиной тому были и очевидные нелепости либретто, и позиция, которую в ту пору занимала русская музыкальная критика, отстаивавшая приоритет своей русской оперы перед тем, что называлось «итальянщиной».

В конце 1860-х гг. Верди получил предложение от египетского правительства написать для театра в Каире оперу с патриотическим сюжетом из египетской жизни. Она должна была украсить торжества, приуроченные к открытию Суэцкого канала. Такой оперой стала «Аида», получившая свое название по имени ее главной героини.

Каирская премьера «Аиды» состоялась 24 декабря 1871 года. Через полтора месяца эта опера была поставлена в театре Ла Скала. Спектакль прошел как большой музыкальный праздник и вылился в грандиозное чествование композитора. С весны следующего года началось триумфальное шествие «Аиды» по итальянским оперным сценам, а вскоре она стала известна в Европе, России и в Америке.

Следующий этап творчества Верди связан с печальным событием – кончиной в мае 1873 г. известного итальянского литератора Алессандро Манцони, с которым композитор был дружен еще с юности. Своему великому соотечественнику Верди посвятил Реквием, над созданием которого работал почти год. 22 мая 1874 г., в годовщину смерти Манцони, Реквием впервые прозвучал в миланской церкви Святого Марка. В его исполнении под управлением автора участвовали лучшие солисты, 120-голосный хор и оркестр из 100 музыкантов. В церковной обстановке публика не могла, конечно, выражать свой восторг, но при последующем концертном исполнении Реквиема в театре Ла Скала овации были столь восторженными, что ряд номеров исполнялся «на бис».

После Реквиема в творчестве композитора наступил длительный перерыв, растянувшийся на целых шестнадцать лет. Значительное время Верди проводил в своем поместье Сант-Агате близ Буссато, где с увлечением занимался сельскохозяйственными работами, общался с крестьянами, руководил рытьем артезианских колодцев и т. п.

Перелом наступил в 1879 г., когда Верди получил талантливое либретто Арриго Бойто по драме Шекспира «Отелло». Он снова вернулся к творческой деятельности. Опера «Отелло», которой суждено было стать новым шедевром Верди, была завершена в конце 1886 г. 5 февраля 1887 г. состоялась ее премьера в Ла Скала. Эта дата навсегда вошла в историю музыкального искусства Италии как день величайшего торжества творческого гения 74-летнего Верди.

Через шесть лет композитор снова обратился к творчеству страстно любимого им Шекспира. По его комедии «Виндзорские насмешницы» Верди создал комическую оперу «Фальстаф», увидевшую свет рампы в 1893 г. и имевшую грандиозный успех. Этой опере, 26-й по счету, суждено было стать последней в творческом багаже композитора.

После премьеры «Фальстафа» итальянское правительство решило отметить большие заслуги Верди на поприще искусства присвоением ему, сыну крестьянина, титула маркиза Буссето. Но композитор отказался от этой королевской милости, незамедлительно написав одному из министров: «…сделайте все, чтобы помешать этому. Велика будет моя благодарность, если это назначение не состоится».

После постановки своей последней оперы Верди прожил еще восемь лет. Он скончался 27 января 1901 г., немного не дожив до своего девяностолетия. По всей Италии в этот день был объявлен национальный траур.

30 января Верди в скромной обстановке похоронили на главном миланском кладбище рядом со второй супругой Джузеппиной Стреппони-Верди. 27 февраля, в соответствии с последней волей композитора, оба праха торжественно (при стечении свыше 300 000 человек и пении 900-голосного хора) были перенесены в усыпальницу, устроенную в часовне миланского дома престарелых артистов и музыкантов. Основателем этого приюта был Верди, ему же он завещал посмертные доходы за исполнение его опер.

Винер Норберт

(Род. в 1894 г. – ум. в 1964 г.)

Выдающийся американский ученый – основоположник кибернетики. Автор трудов в области математической логики и теоретической физики, которые принесли ему мировую известность.

Для ученого наивысшим достижением является не очередное звание или премия, а создание нового научного направления. А если еще при жизни автора новая наука начинает приносить плоды и будоражит сознание современников, то это – наибольшее счастье. Винеру невероятно повезло. Хотя дело, конечно, не только в везении.

Концепция кибернетики родилась из синтеза многих научных направлений. Во-первых, как общий подход к описанию и анализу действий живых организмов и вычислительных машин или иных автоматов. Во-вторых, из наблюдения аналогий между поведением сообществ живых организмов и человеческого общества и возможностью описать их с помощью общей теории управления и информации. И наконец, из синтеза теории передачи информации и статистической физики, который и привел Винера к важнейшему открытию, связывающему количество информации и отрицательную энтропию в системе…

Будущий «отец» кибернетики родился 26 ноября 1894 г. в городе Колумбия, штат Миссури, в семье выходца из России, профессора современных языков Лео Винера. С детства Норберт страдал близорукостью, которая была предметом насмешек сверстников, ссор с родителями, и, в конце концов, стала причиной появления у маленького Винера целой «коллекции клинических неврозов и душевных недугов». Кроме того, он был плохо развит физически, имел большую голову на непропорционально маленьких плечах, из-за которой получил прозвище «яйцеголовый». Однако это не помешало мальчику в семь лет цитировать по памяти Дарвина и Данте, в одиннадцать – окончить среднюю школу, в четырнадцать – Тафтс-колледж. В восемнадцать лет он уже был доктором философии по специальности «математическая логика» в Корнельском и Гарвардском университетах. Эти годы Винер подробно описал в своей автобиографической книге «Бывший вундеркинд».

В 1913 г. Норберт предпринял путешествие по Старому Свету, где посетил Кембридж в Великобритании и Геттинген в Германии, и вернулся домой только по той причине, что в Европе началась война. Прибыв в Америку, он отправился на призывной пункт, но не прошел медкомиссию из-за плохого зрения, и с тех пор в его жизни началась непрерывная череда неудач. Юноша пытался преподавать в университете штата Мэн, писал статьи для энциклопедии, работал «помощником инженера», занимался журналистикой, но всякий раз новый вид деятельности оканчивался провалом. Так продолжалось до 1919 г., когда он наконец получил, не без помощи отца, должность преподавателя математики в Массачусетском технологическом институте. В этом «храме науки» он и прослужил до конца своих дней.

Спустя несколько лет, в 1926 г., молодой ученый женился на Маргарет Енгерман, и вскоре в их семье одна за другой родились две дочери. Надо отдать должное Маргарет – она была надежным другом, сиделкой и хозяйкой для своего очень непростого в повседневной жизни супруга. В перерыве между двумя мировыми войнами Винер вновь побывал в Европе с целью повышения квалификации: логику он изучал под руководством Б. Рассела в Кембридже, математику – в Геттингене у Д. Гилберта, познакомился с Н. Бо ром, М. Борном, Ж. Адамаром и другими известными учеными того времени. Сам Норберт говорил о своей потребности в постоянном образовании так: «Когда я переставал учиться хотя бы на минуту, мне казалось, что я перестаю дышать. Это было сродни тупому инстинкту». Супруги почти не расставались – Винера опасно было оставлять одного. Даже во время многочисленных и продолжительных поездок профессора в Европу и Китай семья всегда путешествовала в полном составе.

Причина была проста – Норберт славился чрезвычайной рассеянностью. Рассказывали, как однажды жена положила ему в бумажник листок, на котором был записан адрес их новой квартиры, – Маргарет отлично понимала, что иначе муж не сможет найти дорогу домой. Тем не менее в первый же день, когда ему на работе пришла в голову очередная идея, он полез в карман, достал листок с адресом, написал на его обороте несколько формул, потом порвал и выбросил в мусорную корзину. Вечером, как ни в чем не бывало, ученый поехал по своему прежнему адресу. Когда обнаружилось, что в старом доме уже никто не живет, он в полной растерянности вышел на улицу… Внезапно его осенило, он подошел к стоявшей неподалеку девочке и сказал: «Извините, возможно, вы помните меня. Я профессор Винер, и моя семья недавно переехала отсюда. Вы не могли бы мне сказать, куда именно?» Девочка выслушала его очень внимательно и ответила: «Да, папа, мама так и думала, что ты это забудешь…»

Окружающие относились к Винеру как к настоящему «сумасшедшему профессору» – вымирающему типу, блестяще описанному Жюлем Верном. Норберт преподавал, писал статьи и книги. Его имя приобретало все бо́льшую известность в науке. В теории радиационного равновесия звезд появилось уравнение Винера – Хопфа. Он читал курс лекций в пекинском университете цинхуа и принимал участие в создании первых американских аналоговых вычислительных машин.

Во время Второй мировой войны ему было поручено разработать новый математический аппарат для систем наведения зенитного огня. Винер первым предложил отказаться от стрельбы по отдельным целям, особенно воздушным, так как в условиях реального боя это было практически бесполезно, и ввел понятие «массированного огня». В этой же напряженной военной обстановке возникли первые наброски того, что со временем стало новой наукой. Именно тогда ученый впервые столкнулся с тем, что машина должна выполнять сложные действия по предсказанию поведения цели, заменяя наводчика, и обратил внимание на роль обратных связей в технике и живых организмах. Очень продуктивным оказалось его знакомство с мексиканским физиологом доктором Артуром Розенблютом, которое состоялось в 1945–1947 гг., когда Винер работал в кардиологическом институте в Мехико.

С возрастом неустойчивость психики ученого частично прошла и, по свидетельству многих современников, трансформировалась в защитную реакцию, выражавшуюся в тщеславии и высокомерии. Справедливости ради надо заметить, что оснований для этого было более чем достаточно. Профессор Винер ни много ни мало изобрел новую науку – кибернетику. Появление одноименной книги в 1948 г. мгновенно превратило его «из ученого-труженика, пользующегося определенным авторитетом в своей специальной области, в нечто вроде фигуры общественного значения». Сама работа и сегодня читается как захватывающий роман, хотя и насыщена терминологией и формулами. Ее автор мог бы стать хорошим писателем, но стал гениальным ученым.

Проект нового научного направления возник из сопоставления знаний в области медицины, физиологии и математики. Идея Норберта Винера заключалась в необходимости создания единой прикладной науки, изучающей процессы хранения и обработки информации, управления и контроля. Естественно, что конкретным содержанием эту новую область знания наполнили труды многих ученых. Не меньшую роль сыграли в формировании кибернетики, например, идеи Клода Шеннона. Но Винеру, несомненно, принадлежит ведущая роль в пропаганде ее значения во всей системе человеческих знаний.

По окончании Второй мировой войны, независимо от советского математика А. Н. Колмогорова, Винер развил теорию интерполяции и экстраполяции стационарных случайных процессов. Кроме того, он разработал для таких процессов теорию их «фильтрации», получившую широкое техническое применение.

К преподаванию и напряженной работе над книгами и статьями добавились многочисленные конгрессы, выступления и поездки. Винер сотрудничал с группами разработчиков первых американских цифровых вычислительных машин. В 1953 г. он выступал с лекционным турне в Индии, а в 1960 г. даже приезжал в Советский Союз и выступал в Политехническом музее с лекцией о мозговых волнах. Вернувшись в США, ученый высоко оценил уровень развития советской науки: «Они отстают от нас в аппаратуре – не безнадежно, а немного. Они впереди нас в разработке теории автоматизации».

За два месяца до своей смерти Норберт Винер был удостоен высшей награды для американского ученого – национальной медали «За научные достижения». На торжественном обеде в Белом доме, посвященном этому событию, президент США Линдон Джонсон обратился к профессору с такими словами: «Ваш вклад в науку, на удивление, универсален, ваш взгляд всегда был абсолютно оригинальным, вы потрясающее воплощение симбиоза чистого математика и прикладного ученого». Надо сказать, что во время произнесения этой фразы Винер вдруг начал громко сморкаться, а потом долго переспрашивал у соседей, что сказал этот молодой джентльмен…

Гениальный ученый Норберт Винер умер в Стокгольме 19 марта 1964 г. Ему было всего 69 лет. За свою жизнь он написал, по крайней мере, одну великую книгу – «Кибернетика», придумал более 10 компьютерных терминов, которые используются до сих пор, обучил тысячи студентов и опубликовал множество трудов по математическому анализу, теории вероятностей, электрическим сетям и вычислительной технике.

Гегель Георг

Полное имя – Гегель Георг Вильгельм Фридрих (род. в 1770 г. – ум. в 1831 г.)

Немецкий философ. Основные сочинения: «Феноменология духа», «Наука логики», «Энциклопедия философских наук», «Основы философии права»; лекции по философии истории, эстетике, философии религии, истории философии (опубликованы посмертно).

Сравнительно короткий период возникновения и развития немецкой классической философии – с 80-х годов XVIII в. по 30-е годы XIX в. – явил миру целую плеяду оригинальных мыслителей, впитавших, в то же время, идеи многих своих предшественников – от мудрецов античности до философов эпохи

Возрождения. Это философское наследие по-новому осмыслил и дополнил Георг Гегель, чье творчество стало вершиной в развитии философской мысли Нового времени.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 г. в столице Вюртембергского княжества г. Штутгарте, в семье высокопоставленного чиновника, секретаря казначейства Георга Людвига Гегеля и его жены Марии Магдалины. В семь лет Георга отдали в латинскую школу, затем он поступил в лучшую в городе гимназию. Кроме того, мальчик занимался с

домашними учителями, поскольку отец считал, что школьного образования для его сына недостаточно. Любимым занятием Георга в школьные годы было чтение, все свои карманные деньги он тратил на книги, а свободное время проводил в герцогской библиотеке, которая была открыта для посторонних по субботам и воскресеньям. Книги он любил серьезные, с увлечением читал трагедии Софокла и Еврипида и даже переводил Эпиктета и Лонгина. Из прочитанного делал обширные выписки, которые с чисто немецкой педантичностью раскладывал по различным отраслям знаний – филология, эстетика, арифметика, геометрия, психология и т. д. Для каждого раздела была заведена специальная папка. Этими папками, постоянно пополняемыми, Гегель пользовался всю жизнь.

По существующим в гимназии правилам ее выпускникам при окончании надлежало произнести речь. Выступление Гегеля на тему «О жалком состоянии искусств и наук у турок» произвело большое впечатление на руководство гимназии и даже обеспечило ему герцогскую стипендию, которой он воспользовался при поступлении в 1788 г. на богословское отделение теологического факультета университета в Тюбингене. Будущий пастор учился прилежно, отдавая в то же время дань традиционным студенческим шалостям. Он любил выпить в веселой компании, поиграть в карты и фанты, приударял за хорошенькими девушками. Но неловкий, неряшливо одетый Георг у женщин успехом не пользовался. Первый университетский год Гегель закончил с блестящей аттестацией – «способности отличные, старательный, поведение отличное». Правда, в последующие курсы при тех же отличных оценках его поведение будет желать лучшего.

Французская революция 1789 г. и, в частности, «Декларация прав человека и гражданина», принятая Национальным собранием, довольно быстро превратила благонравного студента и любителя студенческих застолий в человека, живо интересующегося политикой. В Тюбингене, как и в других городах Германии, возник политический клуб, где активно обсуждались революционные события во Франции и кипели страсти по поводу дальнейшей судьбы Германии. Гегель, как и его ближайшие друзья Шеллинг и Гельдерлин, стали активными членами клуба и даже, по примеру коммунаров, торжественно посадили символическое дерево свободы.

Здесь следует отметить, что именно политика связала двух великих немцев – Шеллинга и Гегеля – узами дружбы на всю жизнь, тогда как общность теоретических философских интересов возникла намного позднее. Поскольку философией Гегель в то бурное время интересовался сравнительно мало, идеям Канта он предпочитал революционные идеи Руссо. И тем не менее уже в двадцатилетнем возрасте он стал магистром философии, представив в качестве магистерской диссертации два сочинения – «О суждении обыденного человеческого рассудка по поводу объективности и субъективности представлений» и «Об изучении истории философии».

В 1793 г. Гегель закончил университет. Выпускное свидетельство гласило: «здоровье слабое; рост средний; красноречием не отличается; жестикуляция несдержанная; способности отличные; суждения здравые; физическое развитие достаточное; по теологии успевал; церковным красноречием занимался не без усердия; в филологии сведущ; в философии никаких стараний не проявил». Увы, экзаменаторы не могли распознать в своем воспитаннике будущего великого мыслителя!

После окончания университета Гегель не стал стремиться к духовной карьере. Свою роль в этом решении сыграло его увлечение идеями Руссо. В конце 1793 г. Георг отправился на родину своего кумира, в Швейцарию, правда, не в Женеву, а в Берн, где стал воспитателем троих детей патриция Карла Фридриха Штейгера. И поскольку занятия с детьми отнимали не так уж много времени, Гегель увлеченно занимался литературными занятиями, изучал философию Канта, благо, под рукой была обширная библиотека хозяина. Привлек начинающего философа и образ Христа. Летом 1795 г. была написана «Жизнь Иисуса», а через несколько месяцев Гегель завершил еще одно сочинение, которое впоследствии получило название «Позитивность христианской религии».

В начале 1797 г. Гегель переехал во Франкфурт. Здесь у него начался бурный роман со скромной модисткой Нанеттой Эндель, «маленькой черноокой голубкой», как он ее называл. Однако вскоре страсть угасла. Как позже писал Гегель, «никакая любовь не бывает столь сильна, чтобы заставить удалиться в пустыню, отказаться от удобств и жить только одной любовью». Нанетта так до самой смерти и не вышла замуж, сохранив как святыню те несколько писем, которые Гегель прислал ей из Франкфурта.

В 1800 г. скончался отец Гегеля, и хотя доля наследства была невелика, ее все же хватило для начала академической карьеры. С этой целью Гегель в следующем году переехал в йену, поскольку йенский университет считался лучшим в Германии. Там он поселился у Шеллинга, ему же посвятил свою первую опубликованную работу «Различие между системами Фихте и Шеллинга», в которой Гегель полностью поддерживал субъективный идеализм своего друга.

В августе 1801 г. 31-летний магистр философии Гегель получил право читать лекции на философском факультете йенского университета. В октябре он представил к защите диссертацию «Об орбитах планет». Как лектор приват-доцент Гегель успехом не пользовался. Говорил он негромко, с трудом подыскивая слова, и совершенно не заботился о гладкости и доступности изложения. В первый семестр к нему записалось всего одиннадцать человек. Да и в дальнейшем число его студентов было невелико. Однако это была своеобразная каста. Студенты Гегеля держались особняком и свысока поглядывали на остальную публику. Гегель для них был высшим существом, оракулом, изрекавшим подчас непонятную, но всегда непреложную истину.

Один из учеников оставил описание внешности Гегеля: «Суровые черты лица и сверкающий взгляд больших глаз, выдававший мыслителя, погруженного внутрь, внушали робость и если не отпугивали, то, во всяком случае, действовали сдерживающе, но с другой стороны, покоряла и приближала мягкая и дружелюбная манера говорить. У Гегеля была необычная улыбка… Я бы сравнил эту улыбку с лучом солнца, пробивающимся сквозь тяжелые тучи и освещающим часть ландшафта, в целом покрытого мрачной тенью».

Университетское начальство Гегеля недолюбливало. Правда, у него при Веймарском дворе был могущественный покровитель – министр Гете. Великий поэт симпатизировал молодому философу и даже видел в нем наследника Шеллинга. Именно Гете выхлопотал для Гегеля профессорское звание и, хотя и мизерное, но все-таки жалованье – 100 талеров ежегодно. Кстати, уже в ХХ в. немецкие исследователи выяснили, что между Гегелем и Гете существовало отдаленное родство: бургомистр Франкенберга Иоганн Лаук, живший в XVI в., был их общим предком. Правда, они сами об этом даже не подозревали.

В январе 1802 г. Гегель совместно с Шеллингом приступил к изданию «Критического журнала философии», в котором друзья намеревались «положить конец псевдофилософскому безобразию». Гегель и Шеллинг являлись не только редакторами, но фактически и авторами всех шести увидевших свет номеров. Статьи публиковались без подписи, поэтому до сегодняшнего дня нет ясности относительно доли участия обоих философов в той или иной работе. В мае 1803 г. Шеллинг уехал в Баварию, и «Критический журнал философии» прекратил свое существование. Первые годы Гегель поддерживал с Шеллингом приятельские отношения, они активно обменивались письмами, и все же дело шло к разрыву, который наступил после появления «Феноменологии духа».

После закрытия журнала Гегель ничего не публиковал, хотя уже были готовы чистовые рукописи «Конституция Германии», «Система нравственности», записи лекционных курсов. Первое упоминание о работе над «Феноменологией духа» относится к 1805 г. В следующем году в Бамберге издатель Гебхарт начал печатать этот, еще не завершенный, труд. Однако дальнейшей публикации помешала война между Пруссией и Францией. В октябре 1806 г. французские войска заняли йену, и Гегелю, с рукописью в кармане, пришлось укрываться в доме проректора университета. Впоследствии Гегель будет гордиться тем, что «Феноменология духа» была завершена в ночь накануне битвы под йеной.

«Феноменология духа», с подзаголовком «Наука об опыте сознания», увидела свет в 1807 г. Грандиозен замысел этого произведения – показать сознание человека и человечества в историческом развитии. Этот труд часто сравнивают с гетевским «Фаустом». И действительно, определенное сходство налицо. Метания Фауста в поисках смысла жизни как бы соответствуют блужданиям «главного героя» «Феноменологии» Мирового Духа, прокладывающего путь к истине. Различие только в том, что «Фауст» написан великолепным поэтическим слогом, а «Феноменология» – труднодоступной прозой. Уже на склоне лет Гегель назвал «Феноменологию духа» «путешествием за открытиями». Следует отметить, что этот фундаментальный труд и поныне является одним из краеугольных камней мировой философии.

В марте 1807 г. Гегель навсегда покинул йену. Он уехал в Бамберг, где ему предложили занять пост редактора ежедневной «Бамбергской газеты». Главную роль в отказе от академической карьеры сыграл материальный фактор. Наследство отца было потрачено, имущество разграблено французами, на мизерное профессорское жалованье прожить не удавалось. Кроме того, было еще одно скандальное обстоятельство, заставлявшее Гегеля покинуть йену. В феврале 1807 г. у него родился внебрачный сын, окрещенный Людвигом. Матерью ребенка была Христиана Буркхард, жена хозяина дома, в котором проживал философ. Гегель не отказывался от сына, но о преподавательской карьере в йене, известной пуританскими нравами, можно было забыть. Христина без скандала отпустила Гегеля, взяв с него обещание жениться, если она станет вдовой.

Два года, проведенные Гегелем в Бамберге, не ознаменовались ни одной теоретической публикацией. Почти весь рабочий день отбирала у него газета. Однако именно в Бамберге был написан небольшой очерк «Кто мыслит абстрактно?», показывающий Гегеля как блестящего популяризатора собственного учения. Как правило, к абстрактному мышлению люди относятся с почтением, как к чему-то возвышенному. А между тем Гегель показал, что и необразованный человек может мыслить так называемым абстрактно примитивным мышлением. В доказательство он приводит множество остроумных примеров, в частности, рассказывает об одной доброй старухе, говорившей: «Ну и что ж, что дурная погода, все лучше, чтоб была дурная, чем если б совсем погоды не было!»

В 1808 г. Гегель переехал в Нюрнберг, где в течение восьми лет занимал место ректора гимназии. И хотя Нюрнбергская гимназия считалась образцовой, это никак не сказывалось на жалованье ректора. Средств для достойного существования явно не хватало. Тем более, что, подходя к сорокалетнему рубежу, философ решил обзавестись собственной семьей. Его избранницей стала юная девушка Мария фон Тухер, происходившая из знатной семьи. Она была почти вдвое моложе Гегеля и благоговела перед женихом, восхищаясь его умом и знаниями. Бракосочетание состоялось в сентябре 1811 г. Гегель был несказанно рад изменениям в своей личной жизни. В письме к одному из друзей он писал: «Я достиг своей земной цели – служба и любимая жена – это все, что нужно на этом свете». Для него наступили будни супружества, с житейскими радостями и горестями. Родившаяся первой дочка умерла вскоре после рождения. Затем появились на свет сыновья Карл и Иммануил.

Гегель лично занимался домашним хозяйством, по швабскому обычаю, вел домашний календарь ежедневных трат, а жена обходилась одной служанкой. И тем не менее семья и хозяйство не отвлекали его от философских занятий. Уже через год после свадьбы, в 1812 г., увидел свет первый том «Науки логики», а уже через год появляется фундаментальный свод «Энциклопедия философских наук», в который вошли «Наука логики», «Философия природы», «Философия духа». Гегель первым пересмотрел традиционную логику, идущую от Аристотеля, и выдвинул немало смелых тезисов. Его диалектику по праву называют «гегелевской». Гегель создал не только собственную философскую систему, но и придумал для нее новый язык. «Абсолютная идея», «абсолютный дух», «отчуждение» – все это термины из словаря великого немецкого мыслителя, который возвел философию в сан высочайшей религии.

В августе 1816 г. Гегель наконец получил приглашение из Гейдельберского университета занять вакантное место ординарного профессора и уже 28 октября читал свою первую лекцию. На его курс логики летом 1817 г. записалось семьдесят человек; впечатляющая цифра, если учесть, что в университете обучалось только 35 философов и филологов. А уже в следующем году 12 марта король Пруссии подписал указ о назначении Гегеля ординарным профессором философии Берлинского университета. В конце сентября Гегель с семейством перебрался в Берлин, где и прожил до конца своих дней.

В Берлине, бывшем в то время центром немецкого Просвещения, Гегель акклиматизировался быстро. У него расширился круг знакомств, причем среди знакомых были министры, тайные советники, знаменитости из мира искусства и науки. Из воспоминаний современников известно, что Гегель любил развлекаться, охотно выслушивал городские сплетни, живо обсуждал политические новости. Ему было приятно общество женщин, в том числе и юных девушек, чьей красотой и свежестью он не уставал восхищаться. Гегель был щеголем, значительное место в бюджете занимали наряды философа и его жены, ибо, как он говорил, «борьба против моды – мальчишество».

В начале 1810-х годов Гегель интенсивно работал над «Основами философии права». Книга была закончена только в 1819 г., но понадобился еще год, чтобы добиться у цензуры разрешения на публикацию. В предисловии к «Основам философии права», датированном 25 июня 1820 г., Гегель отмечал, что непосредственным побуждением к изданию книги является потребность дать в руки слушателей пособие к лекциям. Вместе с тем, он хочет вызволить философию из позорного упадка, в котором она находится.

В октябре 1829 г. Гегель стал ректором Берлинского университета (ректор избирался из числа профессоров сроком на один год), а в январе 1831 г. был удостоен ордена Красного орла 3-й степени. 14 ноября того же 1831 г. Георг Гегель скоропостижно скончался. Врачебное заключение гласило, что причиной смерти стала холера в интенсивной форме (в Берлине в то время была эпидемия этой страшной болезни). Правда, этот диагноз сразу же поставила под сомнение жена покойного Мария. И многие исследователи творчества философа с ней согласны, считая, что скорее всего причиной смерти было желудочное заболевание, которым философ страдал последние годы. Да и хоронили Гегеля не как жертв эпидемии, тела которых немедленно закапывали на особом кладбище. Торжественное погребение философа состоялось 16 ноября. Длинная процессия студентов сопровождала гроб на кладбище, где ректор университета произнес траурную речь. Могила Гегеля находится в центре Берлина, на кладбище близ Ораниенбургских ворот. Рядом покоятся не менее знаменитые немцы – философ Иоганн Фихте и драматург Бертольд Брехт.

Гете Иоганн Вольфган

(Род. в 1749 г. – ум. в 1832 г.)

Немецкий поэт, прозаик, драматург, мыслитель. Романы «Страдания молодого Вертера», «Годы учений Вильгельма Мейстера», «Годы странствий Вильгельма Мейстера»; драмы «Ифигения», «Эгмонт»; трагедия «Фауст»; поэмы «Поэтическое призвание Ганса Сакса», «Рейнеке-Лис», «Герман и Доротея», поэтические циклы «Римские элегии», «Западно-Восточный диван»; баллады, шуточные пьесы, фарсы, пародии.

28 августа 1749 г. стал счастливым днем для германской поэзии: в этот день, вместе с последним ударом колокола, возвещавшим полдень, появился на свет будущий великий поэт Гете.

Иоганн был первенцем зажиточной и знатной супружеской четы, занимавшей видное место в обществе имперского города Франкфурта-на-Майне. Отец поэта, Иоганн Каспар Гете, имел звание имперского советника. Он был человеком весьма умным и начитанным (по профессии юрист, доктор права), но отличался суровым и даже несколько жестким характером. Мать поэта, Екатерина-Елизавета Гете, урожденная Тестор, была дочерью высшего сановника Франкфурта. Она отличалась веселым и добрым нравом. Выйдя замуж в семнадцать лет за почти сорокалетнего мужчину, она всю любовь перенесла на своего первенца, красивого ребенка с чудными каштановыми кудрями и большими черными глазами.

Детство у Иоганна было счастливым и беззаботным. Оно сопровождалось играми, сказками матери, первыми уроками чтения, которые давал ему отец.

Иоганн получил самое лучшее воспитание, которое могли ему дать родители. Он обучался языкам, рисованию, игре на фортепиано, занимался верховой ездой и фехтованием. Для лучшего усвоения иностранных языков юный Гете стал писать роман в форме переписки между братьями и сестрами, живущими в разных странах. Он стал изучать и древнееврейский язык, для чего брал уроки у ректора местной гимназии господина Альбрехта. Это помогло ему глубже изучить Библию, что способствовало возникновению интереса к жизни древних евреев.

В 1765 г. отец Иоганна, мечтавший, чтобы сын получил профессию юриста, отправил его в Лейпцигский университет изучать юриспруденцию. Гете начал посещать лекции по логике, философии, истории права и другим предметам. Однако в этом знаменитом учебном заведении Иоганн мало интересовался университетскими занятиями, он охотнее развлекался, заводил светские знакомства, играл в карты, писал стихи, брал уроки рисования, изучал историю искусств.

Весной 1770 г. Гете переезжает в Страсбург, где по настоянию отца должен был продолжить университетское образование. Здесь он слушает лекции по анатомии и химии, а юриспруденция, как и раньше, остается чем-то вроде отбывания повинности. В Страсбурге Гете принимал активное участие в общественной жизни, завел новые знакомства, стал вхож во многие семейные дома. Заботился он и о своих манерах – брал уроки танцев.

В октябре того же года молодой Гете познакомился с Фридерикой Брион, шестнадцатилетней дочерью пастора – хорошенькой блондинкой с голубыми глазами, грациозной и живой. Фридерика тоже увлеклась Иоганном. Молодые люди любили уединенные прогулки, обменивались уверениями во взаимной любви, а в разлуке вели оживленную переписку. Гете посвятил ей цикл стихотворений, часть из которых позже вошла в собрание его сочинений. Но через время Гете охладел к своей возлюбленной. Он прекрасно понимал, что эта полудетская любовь не могла завершиться браком. Богатый и чопорный отец, от которого Иоганн находился в полной зависимости, ни за что не согласился бы на его брак с бедной деревенской девушкой. А разрыв с отцом, никогда не отступавшим от своих убеждений, грозил бы полным крушением замыслов юного Гете.

6 августа 1771 г. Гете защитил диссертацию и получил степень лиценциата права. Докторской степени он так и не получил, но в семье и среди знакомых его всегда считали и называли доктором права. 28 августа 1771 г. Гете покинул Страсбург и вернулся домой. Занятия юриспруденцией, от которых предстояло перейти к юридической практике в роли адвоката, были не по душе поэту. Однако отец отправил его в Вецлар, небольшой городок неподалеку от Франкфурта, где размещалась имперская судебная палата, при которой молодой Гете должен был состоять практикантом.

Здесь он влюбился в Шарлотту Буфф, хорошенькую дочь одного вецларского чиновника, которую Гете называл Лотта. Девушка относилась к нему приветливо, но сдержанно, не подавая ему никаких надежд, к тому же она была невестой другого. Чтобы выйти из ложного положения, Гете покидает Вецлар. Возвратившись во Франкфурт, он продолжает адвокатскую практику и принимает участие в нескольких процессах, к великому удовольствию своего отца.

Тоска о потерянной любви послужила поводом к созданию знаменитого романа юного Гете «Страдания молодого Вертера». Он имел успех, превзошедший все ожидания автора, и сразу принес ему громкую славу в Германии и за границей. Книга разошлась во множестве экземпляров. На сентиментальную немецкую молодежь роман этот так сильно подействовал, что началась настоящая эпидемия самоубийств в подражание герою романа.

В период 1772–1774 гг. были написаны также «Ярмарка в Плюндерсвейлене», «Клавиго», некоторые сцены из «Фауста», «Прометей», «Вечный жид», «Магомет» и целый ряд стихотворений. Эти произведения свидетельствовали о том, что в немецкую литературу пришло новое яркое дарование. Различные знаменитости приезжали во Франкфурт, чтобы познакомиться с талантливым молодым поэтом.

В конце 1774 г. Гете получил от наследного Веймарского принца Карла-Августа, только что прибывшего во Франкфурт, приглашение посетить его и был весьма доброжелательно принят высокой особой. Правда, отец Гете был недоволен сближением сына с влиятельными людьми. «Подальше от Юпитера – безопаснее от молнии», – говорил он сыну.

К концу 1774 г. Гете познакомился с дочерью богатого франкфуртского банкира Шенемана Анной-Ели-заветой. Лили была светской барышней, привыкшей жить в богатстве, постоянно окруженная множеством поклонников, капризная и кокетливая, но, кажется, искренне полюбившая Гете.

В 1775 г. состоялась помолвка Гете с Лили. Однако Гете был довольно странным женихом. Он видел, что Лили не может составить счастье его жизни: она едва ли откажется от светских развлечений и знакомств с другими молодыми людьми. И его семье Лили не нравилась, Иоганн Каспар Гете не хотел иметь невесткой блестящую светскую даму. Иоганн оказался в двусмысленном положении: объявленный женихом, но боящийся женитьбы более чем когда-либо, Гете уезжает с друзьями в Швейцарию. После возвращения его между молодыми людьми произошло охлаждение, и этот брак не состоялся.

В течение 1775 г. литературная деятельность Гете носит явственный отпечаток его страстной привязанности к Лили. В это время он написал «Стеллу», оперетту «Эрвин и Эльмира», «Парк Лили» и другие произведения, где тема любовных страданий выходит на первый план. Даже сцена из «Фауста» (погреб Ауэрбаха), написанная им в этом году, в какой-то мере автобиографична.

Осенью 1775 г. Карл-Август, ставший к тому времени герцогом Веймарским, пригласил Гете в Веймар. Поэт принял приглашение. В Веймаре ему суждено было прожить бо́льшую часть жизни и создать наиболее значительные свои произведения. Гете сразу же сблизился с придворным обществом, которое было очаровано молодым поэтом. Шумная светская жизнь, однако, вскоре начала надоедать ему, поскольку по складу характера он все-таки был более склонен к серьезным занятиям. Уже в начале 1776 г. поэт предпочел светской жизни уединение. Герцог, стараясь удержать его в Веймаре, приобрел для своего друга загородный домик с садом. Сблизившись с герцогом Веймарским, Гете пришел к окончательному решению относительно своей карьеры. Особым указом от 11 июня 1776 г. Карл-Август назначил его тайным легационным советником, дав ему место и право голоса в государственном совете, с содержанием в 1200 талеров в год. В 1779 г. на тайного советника Гете было возложено председательство в военной комиссии и комиссии путей сообщения. Он добросовестно относился к своим обязанностям: участвовал во всех заседаниях, ездил с ревизиями, следил за производством рекрутского набора. А в 1782 г. герцог за усердное исполнение многосторонних служебных обязанностей пожаловал Гете дворянский титул и поручил ему председательствовать в Государственном совете.

Кроме государственных занятий, неизбежного участия в придворных приемах и торжествах, Гете начал серьезно изучать минералогию, написал ряд произведений в стихах и прозе, в том числе: драму «Ифигения», вольную переработку комедии Аристофана «Птицы» и начал работать над трагедией «Тассо».

В конце лета 1785 г. поэт неожиданно для всех уехал в Италию, попросив у герцога отпуск на неопределенное время, и пробыл в нем до июля 1788 г. В Италии Гете путешествовал инкогнито, под именем купца Меллера. Он побывал во Флоренции, Венеции, Сицилии. Около трех месяцев жил в Риме, изучая памятники искусства, побывал на знаменитом карнавале.

В июле 1788 г. во время прогулки в парке Гете познакомился с молодой девушкой Христиной Вульпиус, которая впоследствии стала его женой. Это была миловидная блондинка из низшего сословия, небольшого роста, с довольно правильными чертами лица и большими голубыми глазами. Познакомившись с Гете, она вскоре переселилась к нему. Связь эту Иоганн первоначально старался скрывать, не торопился скреплять ее браком, чтобы не возбуждать недовольство высшего света. Свои отношения с Христиной он узаконил лишь в октябре 1806 г. В конце декабря 1789 г. у них родился сын, которого назвали Августом. Герцог был крестным отцом ребенка.

В конце 1790-х годов Гете сблизился с другим великим поэтом Германии Фридрихом Шиллером, который всячески поощрял его к более напряженной поэтической деятельности. Именно он уговорил его взяться за продолжение «Фауста». В 1800–1805 гг. Гете напряженно работает над дополнениями к первой части этой трагедии и делает наброски для второй.

В 1808 г. вышли в свет 12 томов сочинений Гете. В восьмом томе была помещена первая часть «Фауста». Вскоре это произведение было признано критиками высшим творческим достижением поэта, «Фауст» по справедливости закрепил за Гете славу «царя поэтов».

В 1819 г. во Франкфурте был торжественно отмечен семидесятилетний юбилей Гете, откуда поэту был прислан золотой венок.

К концу жизни Гете стал настоящим «веймарским отшельником», лишь изредка покидавшим дом для деловых встреч. В одну из таких поездок в 1822 г. он познакомился в Мариенбаде с красивой молодой девушкой – Ульрикой фон Левецов. Вспыхнувшая любовь Гете к Ульрике чуть было не закончилась их помолвкой. Но благоразумие взяло верх над увлечением, и противоестественный брак семидесятичетырех-летнего поэта с молодой девушкой не состоялся.

Последние годы жизни Гете, по справедливому выражению одного из его биографов, можно сравнить с долгим, тихим вечером великолепного дня. Окруженный заботами своей невестки, сына и друзей, поэт-мыслитель занимался разнообразной деятельностью – то исследуя какой-либо научный вопрос, то диктуя своим секретарям статьи различного содержания, то отдаваясь литературному творчеству, то принимая знаменитых ученых, писателей, артистов. Единственное, что омрачало его в эти годы – смерть близких людей, и в первую очередь сына, который умер в 1830 г.

Громадный литературный материал, накопившийся у Гете в течение его долгой жизни, был приведен в порядок с помощью доверенного лица поэта Иоганна Эккермана. И в 1830 г. вышли последние из 40 томов полного собрания сочинений Гете.

В течение последних лет жизни Гете нашел в себе силы создать такое грандиозное произведение, как вторая часть «Фауста», которая была закончена в 1831 г.

В марте 1832 г. Гете после сильной простуды слег в постель и 22 марта умер, окруженный родными и близкими, врачом и слугами. Последними словами его были: «Побольше света».

Похоронен великий поэт в герцогской усыпальнице рядом с саркофагами Карла Августа, великой герцогини Луизы и Шиллера.

Гойя Франсиско

Полное имя – Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусиентес (род. в 1746 г. – ум. в 1828 г.)

Выдающийся испанский живописец и гравер, большой мастер портрета, декоративных панно и монументальных росписей, искусный офортист. Придворный живописец (с 1789 г.) и первый придворный живописец испанских королей (с 1798 г.). Вице-директор (с 1785 г.) и директор (1795–1797 гг.) живописного отделения Академии Сан Фернандо.

Испания подарила миру немало блистательных живописцев. Но даже среди этой плеяды замечательных мастеров Гойя – явление особенное и неповторимое. Его искусство восхищает и озадачивает одновременно, бередит душу и призывает к раздумьям, рождает сопереживание и бесконечные споры. Они начались еще при жизни Гойи и продолжаются до сих пор. Искусствоведы ломают головы над «расшифровкой» его «Капричос», ищут достоверные документальные источники о его жизни и даже подвергают сомнению авторство 150 из 550 полотен, написанных художником. Одни относят его творчество к XVIII в., считая, что «Гойя принадлежит к семейству Вольтеров, Дидро и Даламбера». Другие называют «двуликим Янусом», который «стоит на границе двух столетий (XVIII и XIX), между двумя мирами», представляя, скорее, «декаданс» старого мира. В последнее время появилась еще одна точка зрения, согласно которой «Гойя – прежде всего и главным образом художник XIX столетия, один из инициаторов и гениев его художественной культуры». По мнению же большого знатока гойевского искусства, доктора искусствоведения В. Н. Прокофьева, правы и те и другие, ибо, отражая современную ему эпоху, художник создал произведения, с которыми и «в изобразительном искусстве XIX века ничто не может равняться».

Столь же противоречивым было и отношение к живописной манере испанского мастера. Еще в начале XX в. Александр Бенуа писал: «В красках Гойи все как-то слизано, смазано, иногда до приторности. Ясных контрастов, смелых ударов, глубокой светотени нет. Еще хуже обстоит дело с пластической стороной его картин». Вместе с тем он подчеркивал, что «Гойя тип темпераментного художника», в котором «поистине столько непосредственности и искренности, сколько не найти во всем предшествующем и последующем искусстве». А не менее знаменитый соотечественник живописца, философ и гуманист Ортега-и-Гасет утверждал, что Гойя «создал великие законы каллиграфии» и его «плоскостная живопись, изображавшая свет в качестве единственного исходного материала… выводит напрямую к импрессионизму». Очарование искусства Гойи он видел «в недостатке профессионализма», в том, что его «деформированный» болезнью гений благодаря своей неуклюжести «совершает головокружительные сальто в искусстве живописи».

Не менее головокружительными событиями была полна и жизнь художника, в которой действительные факты походили на легенду, а вымышленные, напротив, казались самыми достоверными. Иначе и быть не могло, ибо темперамент этого страстного испанца проявлялся во всем: в уличных драках и поединках, из-за которых на его теле трудно было найти место без шрамов, в бесчисленных любовных похождениях, в неистовстве арагонской хоты и зажигательной игре на гитаре, в бесстрашном искусстве корриды. Он прожил долгую и бурную жизнь, уже в первой ее половине изведав всю полноту почестей и славы, благополучия и счастья. Вторая же превратила его в несчастного одиночку, отгороженного от мира непроницаемой стеной глухоты, единственным спасением от которой оставалась только живопись.

Будущий художник родился 30 марта 1746 г. в арагонском местечке Фуэндетодос близ Сарагосы. Отец его, Хосе Гойя, в прошлом крестьянин, был позолотчиком алтарей, а мать, Грасиа Лусиентес, происходила из обедневшей дворянской семьи. Отцовское ремесло почти не приносило дохода, и в поисках заработка родители Франсиско в 1760 г. перебрались в Сарагосу. Здесь мальчик, которого они прочили в ремесленники, был отдан в школу монаха Хоакина. Напутствуя сына, донья Лусиентес говорила: «Не забывай, Франчо, что тот, кто родился луком, останется луком до конца жизни». Но материнские слова, к счастью, не оправдались. Рано обнаружившиеся художественные наклонности Франсиско круто изменили его судьбу. О том, как это произошло, существуют две полулегендарные версии. По одной из них, к обучению живописи 15 – летнего подростка подтолкнул какой-то монах, увидевший сделанный им углем на стене дома рисунок свиньи. По другой – Франсиско стал учиться у известного сарагосского живописца Лусано Мартинеса на средства покровительствовавшего молодому таланту графа де Фуэнтена. Так или иначе, но через несколько лет эти занятия были прерваны самым драматическим образом. Отличавшийся не только темпераментом, но и атлетической силой, юноша часто участвовал в драках между прихожанами различных церквей. Одна из них закончилась трагически: несколько человек было убито, а сам Франсиско ранен. Опасаясь преследования инквизиции, он был вынужден бежать из Сарагосы.

В 1766 г. двадцатилетний Гойя попадает в Мадрид. Здесь он знакомится с работами художников, занятых при дворе, в том числе Франсиско Байеу (Байе), сестра которого впоследствии станет его женой. Благодаря изучению картин современных и старых испанских мастеров молодой художник совершенствует свой вкус и технику. Дважды он даже участвует в конкурсах Академии Сан Фернандо, но терпит поражение. Между тем привычный образ жизни молодого повесы снова приводит к кровопролитию. Следствием его стало очередное бегство Гойи – на сей раз с куадрильей (труппой) тореадора Хосе Дельгадо, отправлявшейся в один из портовых городов. Оттуда он добрался до Рима.

Знакомство с произведениями великих итальянских мастеров обогатило художественный кругозор Гойи. В Италии он особенно ясно осознал свое призвание и необходимость совершенствования мастерства. Однако и здесь темпераментный испанец не избежал любовных похождений и авантюрных приключений. По словам А. Бенуа, «желая сохранить память о своей отваге, он, рискуя сломать себе шею, пролез к самому скату купола Св. Петра и там выгравировал свое имя. По-прежнему невоздержанный в своих страстях, он пробрался ночью в монастырь, чтобы похитить из него любимую девушку, и за эту неудавшуюся авантюру чуть не поплатился головой, если бы не заступничество испанского посланника, выхлопотавшего Гойе «разрешение бежать» из папских владений».

По пути на родину Гойя остановился в Парме. Здесь он принял участие в проводимом в 1771 г. конкурсе Пармской академии на тему «Ганнибал устремляет взгляд на Италию с высоты Альпийских гор». Написанная им за три дня картина получила вторую премию. Это первое дошедшее до нашего времени произведение художника (его более ранние работы на исторические темы не сохранились).

Вернувшись в Сарагосу, Гойя в течение трех лет работает над росписями сводов церкви Вирхен дель Пилар, создает цикл фресок для Картезианского монастыря в Аула Деи (1772–1774 гг.). В этих работах обнаруживалось сильное влияние нарядного, декоративного стиля Тьеполо. Собственная, индивидуальная манера художника начала проявляться лишь в произведениях, созданных им в Мадриде, куда он переехал в 1775 г., уже будучи женатым на Хосефе Байеу. Брак этот, хотя и продлившийся около сорока лет, не был особенно счастливым из-за непрекращавшихся любовных похождений Франсиско и тяжелого характера жены. Не способствовало их взаимопониманию и различие взглядов на искусство. Многочисленное потомство супругов (по разным версиям, у них было от двенадцати до 22 детей) в большинстве своем умерло в младенчестве. Из пяти оставшихся в живых только сын, Франсиско Хавьер Педро, стал, как и отец, художником. Однако в стремительном развитии карьеры молодого Гойи брак этот сыграл заметную роль. Родство с Франсиско и Рамоном Байеу, известными придворными художниками, позволило ему войти в высшие круги мадридского общества и получить выгодные заказы.

Первыми работами, в которых живописец в полную силу заявил о своем таланте, стали картины для королевской шпалерной мануфактуры. Заказы на них он получил при содействии Франсиско Байеу и Антона Рафаэля Менгса, известного немецкого художника, весьма почитаемого испанским двором. В течение 1776–1792 гг. Гойей было создано более 60 монументально-декоративных панно для тканых ковров, изображавших различные сцены из жизни испанского общества: народные гулянья, ярмарки, игры, бой быков, охотничьи сюжеты, жанровые и лирические композиции («Зонтик», «Прогулка в Андалусии», «Маха и ее поклонники», «Ярмарка в Мадриде», «Горшечный рынок», «Молодые бычки», «Прачки» и др.). Все они окрашены национальным своеобразием, пронизаны солнцем, привлекают живописной свободой и полнозвучными красками. В них проявилось свойственное Гойе в эти годы чувство «играющей жизни» – изменчивой, прихотливой и пока еще безоблачной.

В 1780 г. художник под руководством Ф. Байеу приступил к работе над второй серией фресок для сарагосской церкви Нуэстра Сеньора дель Пилар. Но смелость их композиционного решения вызвала возмущение как со стороны шурина, так и со стороны церковного совета. Под их нажимом Гойя вынужден был переписать отдельные фрагменты своих произведений. Он очень страдал из-за этого, чувствуя себя униженным, низведенным до уровня наемного ремесленника. «Честь художника очень тонкого свойства, – писал Гойя по поводу конфликта в церковный совет. – Он должен изо всех сил стараться сохранить ее чистой, так как от репутации его зависит все его существование…»

Однако репутация живописца после этого случая не только не пострадала, а напротив, упрочилась. В том же 1780 г. после написания картины «Распятие» он был избран членом Академии Сан Фернандо, а в 1785 г. стал вице-директором ее живописного отделения. Картина «Проповедь Св. Бернардина», написанная Гойей для собора Сан Франциско, получила высокую оценку короля, и вскоре ему было пожаловано звание придворного живописца. С этого времени жизнь художника потекла в довольстве и почете. «Я устроил себе дей ствительно налаженную жизнь, – писал в 1786 г. Гойя своему другу Мартину Сапатеру. – Я никому не прислуживаюсь. Кто имеет до меня надобность, должен меня искать, и в случае, когда меня находит, я еще заставляю немного просить себя… И вот, чем я стараюсь сделать себя недоступным, тем более меня преследуют. Это привело к тому, что я так завален заказами, что не знаю, как всем угодить».

Теперь художник основное внимание уделяет портретной живописи и вскоре становится модным портретистом. Он выполняет многочисленные заказные портреты королевских особ и представителей аристократии. В некоторых из них еще царит дух чинной важности, характерной для парадной портретной живописи начала XVIII в. («Портрет графа Флоридабланка», 1783 г.). Однако в большинстве работ (особенно в женских портретах) художнику удалось создать более проникновенные образы, передать черты милой, но в то же время хрупкой и воспринимаемой слегка иронически кукольности (портреты герцога и герцогини Осуна, 1785 г.; короля Карла III в охотничьем костюме, 1786 г.; маркизы Понтехос, 1787 г.; маркизы Соланы, 1791–1792 гг., и др.). Но несмотря на внешнюю нарядность, в них уже нет того радостного, безмятежного восприятия мира, которое ощущалось в предыдущих работах художника, жизнерадостность проявляется только в произведениях станковой живописи («Майский праздник в долине Сан Исидоро», 1788 г.), но и они все больше начинают походить на театральные сценки.

В начале 1790-х гг. мировосприятие Гойи резко меняется, теряя былую оптимистическую окраску. Характеризуя творчество художника в этот период, А. Бенуа писал: «Потемки скептицизма окутывают его, и если еще и прорывается у него улыбка прежнего веселья или какая-то надежда на лучшее будущее, то эти моменты являются редчайшими и краткими проблесками». Несмотря на достигнутые успехи, Гойя все острее ощущает творческую неудовлетворенность. Он теряет прежний интерес к работе над гобеленами, и директор мануфактуры вынужден жаловаться королю на то, что Гойя «совершенно ничем не занят, ничего не пишет и ничего не хочет писать». Но это вовсе не так. Напротив, Гойя, как никогда, был полон творческих желаний и для их осуществления стремился уйти от всего лишнего и заказного. Он писал об этом Сапатеру: «Если бы обо мне забыли, я смог бы посвятить свое время тем произведениям, которые меня интересуют. Этого мне больше всего не хватает». Не имея достаточных возможностей для реализации своих планов, Гойя становится все более мрачным и раздражительным. Отдавая себе отчет в этом, он признавался все тому же Сапатеру: «Я порой так взволнован, что не могу сам себя переносить…»

Кризисные явления в творчестве живописца в 1792 г. усугубились тяжелой болезнью. Приступы сильной головной боли привели к частичной потере равновесия, зрения и слуха. Через год координация движений восстановились, отступила и слепота, а вот слух исчез навсегда. Отныне и до конца жизни Гойе было суждено жить в мире, лишенном звуков. Для человека, столь жадно любящего жизнь, как он, наслаждающегося музыкой и шумом праздников, это был жестокий удар, после которого художник еще больше замкнулся в себе. Вновь взяться за кисть он смог только в начале 1794 г. В картинах, написанных в это время, Гойя обращается к излюбленной теме народных развлечений («Деревенская коррида», «Сцена карнавала», «Комедианты») и лишь одна – «Двор сумасшедшего дома в Сарагосе» – рисует первый в его творчестве образ человеческой жестокости и безумия, который в дальнейшем найдет развитие в знаменитых сериях офортов.

В конце XVIII в. художник создает свои лучшие произведения портретной живописи. В них он достигает большой глубины постижения личности портре-тируемых. Особенно это характерно для изображения друзей и близких Гойе по духу выдающихся представителей эпохи Просвещения – доктора Пераля (ок. 1796–1797 гг.), поэта Мелендес Вальдеса (1797 г.), врача, члена Конвента и участника суда над Людовиком XVI Фернана Гиймарде, философа Гаспара Мельчороде де Ховельяноса, генерала Уррутиа (все 1798 г.). Наконец-то живописец получил возможность писать то, что его интересует. И с огромным вдохновением он создает в этих произведениях образы одухотворенных, талантливых, исполненных высокого достоинства и истинного аристократизма людей.

Особую известность получили и два портрета герцогини Альба (1795 и 1797 гг.). Интерес к ним вызван не только их живописными достоинствами и незаурядностью личности портретируемой, но и той ролью, которую эта умная, темпераментная и красивая женщина играла в жизни художника. Легендарная история любви Гойи к Каэтане Альба вот уже два столетия вдохновляет создателей романов и кинофильмов. Между тем его биографы подвергают сомнению возможность существования близких отношений между уже пожилым и больным художником и молодой, богатой аристократкой. А искусствоведы развенчивают укоренившийся миф о том, что именно герцогиня была изображена на его знаменитых полотнах «Маха одетая» и «Маха обнаженная», созданных в 1802 г. К тому времени Каэтана уже умерла, да и девушка, послужившая моделью живописцу, была явно про стого происхождения и более юная. Достоверно лишь то, что Гойя действительно был влюблен в герцогиню и пользовался ее расположением и поддержкой.

Звание придворного живописца (с 1789 г.), а с 1799 г. – «первого живописца короля» обязывало его к написанию официальных портретов. В них Гойя обнаруживает немалую долю сарказма по отношению к царствующим особам. Великолепие красок, блеск золота и украшений, роскошь нарядов в портретах короля Карла IV в охотничьем костюме, Марии Луизы Пармской (оба в 1799 г.) и особенно в знаменитом групповом портрете королевской семьи (1800 г.) обнажают и еще больше подчеркивают духовную бедность, ничтожество и заурядную вульгарность тех, кто правил тогда страной. О том, до какого состояния они довели ее, живописец рассказал в «Капричос» (1797–1799 гг.) – серии из 80 офортов, ставшей одной из самых замечательных его работ. В ней он создал причудливый мир, в котором реальное переплеталось с фантастическим: легко узнаваемые сценки с натуры и гротескные картинки, высмеивающие людские пороки; сатира на существующие порядки в обществе и царство чертовщины, фантасмагории, шабаша ведьм. Это произведение было оценено современниками по-разному: одни считали его шуткой (видимо, так думал и король, приобретший в 1803 г. издание «Капричос»), другие усматривали в нем сатиру на конкретных лиц, третьи расценивали как болезненные фантазии мизантропа. Огромный интерес к этой работе, так же как и споры по поводу ее трактовки, не ослабевают до сих пор. «Расшифровывая» таинственный смысл гойевских «фантазий», В. Н. Прокофьев, в частности, пишет: «Здесь старость царствует над юной жизнью и высасывает ее соки, ослиная глупость оседлала людей, ночь прошлого, кишащая всевозможной нежитью, застилает дневной свет, а «сон Разума рождает чудовищ». В целом он расценивает эту серию как «яростное произведение, заставляющее человечество проснуться и возмутиться своим нынешним положением».

Обличительный пафос в творчестве Гойи прозвучал и во многих произведениях, созданных уже в начале XIX в. Как всякий большой художник, он не мог не откликнуться на трагические события в мае 1808 г., когда было подавлено восстание испанского народа против нашествия наполеоновских войск. Так появились картины «Восстание 2 мая 1808 года на площади Пуэрта дель Соль» и «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года» (обе в 1809–1814 гг.). За ними последовала вторая графическая серия Гойи – «Бедствия войны» (1810–1820 гг.). Среди других его произведений наиболее значительны графические циклы «Тавромахия» (ок. 1815 г.), посвященная бою быков, и «Сны», или «Диспаратес» (1820–1823 гг.), в которых болезненная фантазия старого художника породила фантасмагорические, кошмарные образы.

Наиболее светлыми гойевскими произведениями первого десятилетия XIX в. являются портреты, особенно женские. Одним из самых замечательных среди них является «Портрет Исабель Кобос де Порсель» (ок. 1806 г.). Образ этой молодой красивой женщины в эффектном национальном наряде полон порывистой страстности, энергии и решимости. Это совсем не та салонная кокетливая куколка, которая раньше была героиней полотен Гойи. Еще более независимый, гордый, полный собственного достоинства облик запечатлен в портрете Франчески Сабаса и Гарсиа (1807 г.). Очарованный красотой и одухотворенностью этой 18-летней девушки, художник написал его очень быстро, в порыве вдохновения. Впоследствии один из современников отметил: «Это один из самых совершенных женских портретов Гойи. Это оригинальная работа, и она сохранится в памяти веков».

Но таких светлых, жизнерадостных работ в творчестве стареющего мастера становится все меньше. В этот период, больной и одинокий, он живет уединенно в загородном доме (так называемом «Доме глухого»). Здесь он создает ансамбль росписей, которые исследователи нередко именуют «черной живописью» («Сатурн, пожирающий детей», «Юдифь и Олоферн», «Асмодей», «Старики за похлебкой» и др.). Все они были связаны с трагическими событиями, происходившими в стране. Эта работа была прервана – художнику пришлось скрываться от гнева короля Фердинанда и инквизиции. В 1824 г., в возрасте 78 лет он был вынужден покинуть Испанию.

Последние годы жизни Гойя прожил во Франции, в центре испанской эмиграции – Бордо, где и скончался 16 апреля 1828 г. от паралича. До самой смерти он не расставался с кистью и гравировальной иглой, оставаясь, по меткому выражению Клода Руа, «человеком, видящим истину».

Гумбольдт Александр

(Род. в 1769 г. – ум. в 1859 г.)

Немецкий естествоиспытатель-энциклопедист, географ и путешественник. Один из основателей географии растений. Его именем названо холодное течение возле западных берегов Южной Америки (Перуанское течение), которое было открыто им в 1802 г., а также озеро и река в США (штат Невада), город и залив в Калифорнии, ледник в Гренландии, горы в Австралии, Новой Гвинее, Новой Зеландии и Центральной Азии, кратер на Луне.

Александр Гумбольдт принадлежит к числу самых крупных ученых конца XVIII – начала XIX вв. и редкому для XIX столетия типу ученых-энциклопедистов. Современники звали его «Аристотелем XIX века», «королем наук и другом королей».

Знаменитый немецкий ученый-путешественник, пионер научного исследования Земли, барон Александр Фридрих Вильгельм фон Гумбольдт родился 14 сентября 1769 г. в Берлине. Он был вторым сыном в семье небогатого и не слишком знатного дворянина из Померании. Судьба подарила Гумбольдту 90 лет жизни. И почти каждый год был наполнен интенсивным и плодотворным трудом на благо науки.

Отец Гумбольдта в звании майора служил адъютантом герцога Фердинанда Брауншвейгского, потом стал камергером при дворе саксонского курфюрста, а остаток жизни проживал в Берлине, будучи придворным короля Пруссии Фридриха II. Мать будущего путешественника, урожденная Коломб, принесла мужу немалое состояние. Ей принадлежали замок Тегель, дом в Берлине и другое имущество. Благодаря приданому жены Гумбольдт-старший получил прочное положение в берлинском свете.

Александр с братом Карлом Вильгельмом (со временем ставшим знаменитым филологом, публицистом и государственным деятелем) провели детство в замке Тегель, который часто посещали образованные и известные люди того времени. Здесь регулярно бывал наследный принц, будущий король Фридрих Вильгельм III. А однажды среди гостей появился даже великий Гете, с которым через много лет судьба снова свела Александра. Однако тогда девятилетний ребенок вряд ли обратил внимание на поэта-натуралиста.

Страсть к путешествиям, по-видимому, проявилась у мальчика очень рано. Существует рассказ о том, что послужило толчком для развития его склонностей. Однажды в старой башне ботанического сада в Берлине он якобы увидел драконово дерево и загорелся желанием посетить его родину. Через много лет на пике Тенерифе эта мечта осуществилась. Однако, скорее всего, для развития наклонностей Гумбольдта существовали более глубокие причины.

Дети Гумбольдтов получили блестящее по тем временам образование. Вначале они учились дома. Гувернер Христиан Кунт, большой поклонник Руссо, привил им любовь к литературе, философии и истории. А доктор Людвиг Гейм, впоследствии ставший известным врачом, занимался с детьми ботаникой и познакомил их с новейшими знаниями в области естественных наук. Он часто водил их на экскурсии и рассказывал о своих путешествиях по Европе.

После переезда в Берлин детям в качестве учителей пригласили известных ученых, которые в основном читали мальчикам философию, юридические науки, древние языки. Все это очень увлекало старшего Карла, но оставляло равнодушным Александра.

В результате фрау Гумбольдт, весьма педантичная и холодная женщина, считала сына неспособным к занятиям. На фоне старшего брата, быстро все схватывавшего, он выглядел тугодумом. А отца, который благодаря открытому и веселому нраву, вероятно, сумел бы помочь сыну обрести уверенность в себе, рядом не было. Он умер в 1779 г., когда мальчику едва исполнилось 9 лет. Александр изо всех сил тянулся за старшим братом, но не завидовал ему. Между ними на всю жизнь сохранилась трогательная привязанность, несмотря на полное несходство характеров.

И «тугодумие», и «неспособность к учению» объяснялись довольно просто. Уже в те годы Александра увлекали естественные науки. Но занятия ими в высшем свете не приветствовались: ученых-естествоиспытателей здесь с презрением называли «аптекарями» и смеялись над ними. Родственники откровенно насмехались над увлечениями Гумбольдта.

Все это, однако, не сделало Александра угрюмым и нелюдимым. Он унаследовал счастливый характер отца. Был весел, приветлив, легко сходился с людьми, но в то же время отличался насмешливостью и скептицизмом.

В 1787 г. братья по настоянию матери отправились продолжать образование во Франкфуртский университет – он был ближе всех к дому. Однако уже через год Александр вернулся в Берлин, где занимался греческим языком и ботаникой, а в 1789 г. вместе с Карлом уехал в знаменитый Геттингенский университет и стал изучать все науки разом.

Из стен этого университета, где в основном преподавали научные светила, вышли многие знаменитые ученые. В результате Гумбольдт уже в начале жизненного пути приобрел широкие знакомства в ученом мире. Но, пожалуй, наибольшее влияние на юного Александра оказал Георг Форстер – один из зачинателей научных географических путешествий, спутник Дж. Кука. Во время их совместного путешествия по Европе, состоявшегося в 1790 г., Форстер обучал молодого друга приемам наблюдений за природой. Ученик не только хорошо усвоил уроки, но развил их и со временем достиг более значительных результатов.

В Англии Александр познакомился с известным путешественником и натуралистом Джозефом Бэнксом, рассказы которого пробудили у него горячее стремление побывать в тропических странах.

Вернувшись из путешествия, Гумбольдт по требованию матери, не желавшей слышать ни о каких путешествиях и научных занятиях, продолжил образование в Торговой академии в Гамбурге, затем в Горной академии во Фрайбурге, где стал учеником еще одного выдающегося ученого – геолога А. Г. Вернера.

Наука, причем разные ее области, страстно привлекала Гумбольдта. Однако в эти годы он не мог отдаться ей полностью. целых пять лет, с 1792 по 1797 г., ему пришлось проработать горным чиновником (обер-бергемейстером) во Франконии. Во время разъездов молодой чиновник мог заниматься минералогией и даже напечатал ряд статей в разных научных журналах. Однако он добросовестно относился и к своим основным обязанностям. При Гумбольдте добыча на шахтах значительно возросла. Поэтому подающему надежды чиновнику предложили переехать в Берлин, чтобы возглавить горное дело и солеварни Германии. Однако кабинетная работа не привлекала будущего ученого. Он предпочел остаться на прежнем месте, чтобы иметь возможность продолжать исследования.

Узнав об опытах Гальвани над «животным электричеством», Гумбольдт начал проводить эксперименты на собственном теле. Врач делал ему разрезы на спине, которые гальванизировались различными способами. В результате Гумбольдт на много лет раньше Дюбуа-Реймона пришел к выводу о том, что электрические токи в организме – результат нервной деятельности. Попутно молодой ученый готовил себя к путешествиям. Он учился определять широту и долготу, занимался практической астрономией.

В эти годы Гумбольдт сошелся с И. В. Гете, который был не только великим поэтом, но и крупным ученым-естествоиспытателем. Позже они разошлись и даже стали научными оппонентами. Однако Гете всегда уважал Александра и писал о нем: «Он настоящий рог изобилия в отношении наук».

И все же только после смерти матери, когда Гумбольдт получил наследство в 85 тысяч талеров и обрел материальную независимость, он смог целиком посвятить себя любимому делу – науке и путешествиям. Но в Европе было неспокойно, наполеоновские войны набирали силу; присоединиться к какой-нибудь экспедиции оказалось невозможным, ехать же одному не хотелось.

Тогда Гумбольдт решил организовать экспедицию на собственные средства и пригласил участвовать в ней не располагавшего деньгами талантливого ученого-ботаника Э. Бонплана, также бредившего путешествиями. Вместе на корвете «Писарро» 5 июня 1799 г. они отправились в Америку для того, чтобы, как в письмах сообщал друзьям Гумбольдт, «ознакомить мир с областями, веками остававшимися неизвестными большинству европейских государств», и «собрать фактический материал для построения науки, лишь контуры которой обрисовались к настоящему моменту и которая весьма туманно и разнообразно величается то естественной историей мироздания, то теорией Земли, то физической географией». «Моя главная цель, – позже, уже из Америки, писал ученый, – физика мира, строение земного шара, анализ воздуха, физиология растений и животных, наконец – общие отношения органических существ в неодушевленной природе…» И эту грандиозную задачу Гумбольдт выполнил, став основоположником нового комплексного метода изучения мира. Но для этого понадобилось не одно путешествие, а вся его долгая жизнь.

Вскоре маленькая каюта на корабле превратилась в лабораторию. Ученые, используя каждую остановку, старались собрать коллекции. Прекрасная пара увлеченных своим делом молодых людей стремилась возвестить современникам о начале новой эпохи познания окружающего мира. Вскоре судно достигло о. Тенерифе. Путешественники поднялись на его пик и провели на острове многочисленные наблюдения, а затем отправились в Новый Свет.

16 июля 1799 г. путешественники сошли на берег Венесуэлы. С первых же шагов они были ошеломлены красотой и богатством впервые увиденной тропической природы. Первые три дня они метались, не в силах остановиться на изучении чего-то определенного. Импульсивный Бонплан клялся, что сойдет с ума, если эти чудеса вскоре не исчерпаются. Не менее возбужден, по всей видимости, был и холодный, рассудочный Гумбольдт.

В этой экспедиции, ставшей «звездным часом» для Гумбольдта, молодой ученый посетил Венесуэлу, до того времени закрытую для неиспанцев, провел 4 месяца на р. Ориноко и доказал ее связь с Амазонкой. Собрав огромный материал в Венесуэле, он не остановился на этом и отправился на Кубу, затем вернулся на материк, поднялся по р. Магдалене, преодолел горный перевал и вышел в Кито. Потом исследовал Анды вплоть до северного Перу и побывал в верховьях Амазонки. Много внимания было уделено изучению вулканов. Гумбольдт поднялся на Чимборасо до высоты 881 м над уровнем моря и, хотя не достиг кратера (высота вулкана составляет 6272 м), все же поставил рекорд, так как до него ни один исследователь не добирался до столь высокой отметки. Гумбольдт очень гордился этим восхождением, поскольку в то время Чимборасо считался самой высокой вершиной мира.

В марте 1803 г. оба путешественника прибыли в Мексику, где за год обошли все провинции. Гумбольдт продолжил изучение вулканов, в т. ч. Попокатепетля. Затем из Веракруса вновь направился в Гавану, а оттуда – в североамериканские города Филадельфию и Вашингтон. В США Гумбольдт ехал, предварительно списавшись с президентом Джефферсоном, тоже крупным ученым. В Вашингтоне немецкий ученый встретился не только с ним, но и с другими американскими государственными деятелями. Один из них писал: «Сокровища его знаний стоят больше, чем самый богатый золотой рудник». Гумбольдта приглашали остаться в США, но он отказался и в августе 1804 г. вместе с Бонпланом вернулся в Европу.

Путешествия по тропическим районам Южной Америки и сейчас трудны и опасны, а двести лет назад ученым тем более было несладко. По Ориноко пришлось плыть на неудобных пирогах, лежа плашмя на дне, чтобы увеличить устойчивость лодки. Однажды во время бури они едва не погибли в волнах реки. Друзей мучили москиты, Бонплан заболел тропической лихорадкой, и Гумбольдт очень тревожился за его жизнь. Влажность была так высока, что буквально все пропиталось водой. Многие коллекции из-за этого погибли. В горах часто шли проливные дожди, и однажды путешественникам пришлось идти босиком, с трудом передвигая израненные ноги и падая от усталости.

Несмотря на то что экспедиция не совершила никаких территориальных открытий, по научным результатам историки причисляют ее к величайшим. Именно тогда Гумбольдт апробировал свой метод научных исследований, ставший образцом для путешествий XIX века. Ученые привезли с собой огромные коллекции: только гербарий состоял из 6 тыс. экземпляров растений, около половины которых не были известны науке. Материалы, полученные экспедицией, Гумбольдт анализировал около тридцати лет, и не один, а с целым рядом других ученых. При этом следует учитывать поразительную работоспособность Гумбольдта: для сна ему хватало 4–5 часов в сутки, и такой режим нисколько не влиял на состояние его здоровья.

Как позже выяснилось, существенной чертой характера ученого было его абсолютное бескорыстие, когда дело касалось науки. На организацию своей знаменитой экспедиции он истратил 2 тысячи талеров, 180 тысяч ушло на обработку и издание ее результатов. Таким образом, личное состояние Гумбольдт полностью израсходовал на научные цели.

Два года после путешествия ученый жил в Берлине. Прусский король Фридрих Вильгельм III осыпал его наградами, сделал камергером и назначил пенсию в 5 тыс. талеров. Однако атмосфера родного города была не по душе Гумбольдту. По его словам, немецкое общество «ненавидит все, что мешает спать». В результате он перебрался в Париж, где Наполеон очень ревностно заботился о развитии наук, и прожил там почти 20 лет. Тем не менее отношения с Бонапартом у Гумбольдта не сложились. Его возмутила фраза императора, сказанная при первой встрече: «Вы занимаетесь ботаникой? Моя жена это тоже делает». Вероятно, у Гумбольдта были основания заявлять: «Он [Наполеон] был холоден с Бонпланом и ненавидел меня».

В 1826 г. Гумбольдт покинул любимый им Париж, где в его распоряжении была прекрасная библиотека и где он мог общаться с крупнейшими учеными того времени. Король, знавший Гумбольдта с детства и очень его ценивший, пригласил ученого в Берлин. Отказаться было невозможно: это оскорбило бы короля, действовавшего из лучших побуждений.

В Берлине Гумбольдту пришлось терпеть ненавистное светское общество и сопровождать Фридриха в поездках по Европе. Однако вскоре ученому вновь посчастливилось. В 1829 г. он отправился в следующую экспедицию, на этот раз в Западную и Юго-Западную Сибирь, по приглашению Николая I. В России Гумбольдт посетил Новгород, Москву, Нижний Новгород, Урал, степные районы близ Тобольска и Барнаула, Алтай, Джунгарию, Киргизские степи. А на обратном пути были охвачены Омск, Златоуст, Орск, Оренбург и Самара. Далее путешественник спустился до устья Волги, вернулся по ней в царицын (Волгоград), а оттуда направился через Воронеж и Тулу в Москву, где завершил свое второе путешествие.

Здесь, дожидаясь аудиенции у императора, ученый познакомился со многими известными учеными. Встречался он и с Пушкиным, который в светском разговоре заметил: «Не правда ли, что Гумбольдт похож на тех мраморных львов, что бывают на фонтанах? Увлекательные речи так и бьют у него изо рта».

Анализ материалов, полученных в этой экспедиции, позволил Гумбольдту прийти к очень глубоким выводам. Он выяснил природу Арало-Каспийской низменности, впервые указал границы Средней Азии и ввел в употребление сам термин, указал различия и связь горных хребтов центральной Азии.

В целом же заслуги Гумбольдта перед географической наукой огромны. Он умел делать глобальные выводы там, где другие видели лишь многообразие разрозненных фактов. Недаром ученый писал: «Главным моим побуждением всегда было стремление объять явления внешнего мира в их общей связи, природу как целое, движимое и оживляемое внутренними силами».

Помимо названных выводов, ученый сумел наметить закономерности в размещении флоры и фауны в соответствии с высотой места и в связи с этим разработал основные идеи климатологии. Он впервые высказал мысль о возможности и необходимости применения изотерм. Его труды стали основой климатологии и географии растений. Кроме того, Гумбольдт первым указал на различие хребтов и плоскогорий, уточнил определения горных вершин, произвел точные вычисления высоты горных хребтов и высоты материков. Он также создал учение о земном магнетизме и стал инициатором создания магнитных обсерваторий.

Что касается Гумбольдта-путешественника, то, пожалуй, наилучшим образом эту сторону его деятельности охарактеризовал Н. Фрадкин, писавший: «Среди его открытий нет ни обширных горных хребтов, ни громадных речных бассейнов, ни великих озер. Но недаром во множестве сочинений о Гумбольдте повторяется крылатая фраза о вторичном открытии им тропических стран. Он действительно как бы заново открыл для науки многоликий тропический мир».

Несмотря на крайнюю занятость, Гумбольдт не был свободен от политических идей своего времени. Последние годы жизни ученый провел в Пруссии при дворе. Однако придворная жизнь тяготила ученого. Окружающие считали его якобинцем, оставшимся верным гуманистическим идеям конца XVIII в.; они ненавидели ученого и плели против него интриги. Единственной защитой был король, любивший Гумбольдта и позволявший ему высказывать все, что тот думал. Удовлетворял монарх и многочисленные просьбы, касающиеся помощи ученым. Кроме того, Гумбольдт выступал в защиту политических изгнанников, в частности Г. Гейне, отстаивал права евреев.

Зато демократически мыслящие люди ценили эти особенности знаменитого ученого. Рассказывают, что во время революции 1848 г., когда рабочие повсюду искали оружие и обыскивали дома знати, у порога Гумбольдта был выставлен специальный караул, чтобы по ошибке к нему никто не ворвался.

Гумбольдт не был женат и не имел семьи. Его единственной любовью была наука. Ей он отдал свою жизнь и состояние. Материальное положение ученого в старости было очень незавидным. Так, будучи должен значительную сумму банкиру Мендельсону, Гумбольдт даже не знал, принадлежат ли ему вещи в доме.

В конце апреля 1859 г. Гумбольдт сильно простудился и спустя несколько дней скончался, не дожив всего четырех месяцев до девяностолетнего юбилея.

Хоронили его за счет государства с большими почестями. На улицах, по которым двигалась похоронная процессия, фронтоны домов были задрапированы черной тканью. В последний путь ученого провожали король, принц-регент, королева. Гроб поместили в семейном склепе в парке Тегеля.

В последние годы жизни ученый работал над монументальным трудом, который сначала предполагал назвать «Книга природы», но потом выбрал другое, с его точки зрения, более подходящее название – «Космос». Книга, по словам Гумбольдта, должна была изобразить весь материальный мир не только Земли, но и небесных светил. Вышло 4 тома. Пятый остался неоконченным.

В общей сложности перу ученого принадлежат 639 научных трудов. Свои путешествия он описал в книгах: «Путешествия в равноденственные [тропические] области Нового Света в 1799–1804 гг.» (рус. перевод в трех томах издан в 1963–1964 гг.), «Минералогическое и геогностическое путешествие по Уралу, Алтаю и Каспийскому морю» (нем. издание 1837–1842 гг.), «Фрагменты геологии и климатологии Азии» (нем. издание 1832 г.), «центральная Азия» (рус. перевод сделан в 1915 г.).

Гутенберг Гензфляйш Иоганн

(Род. между 1394–1399 гг. или в 1406 г. – ум. в 1468 г.)

Великий немецкий изобретатель, разработавший технические основы книгопечатания (изобрел печать с наборных литер, инструмент для отливки литер, типографский сплав, сконструировал печатный станок и др.), основатель первой типографии. Ювелир, гравер, резчик по камню.

Не так давно в США вышла в свет книга «Тысяча лет – тысяча людей». В ней представлен список тех людей, кто, по мнению большинства опрошенных, коренным образом повлиял на развитие человечества как в позитивном, так и в негативном отношении. Возглавляет его первопечатник Иоганн Гутенберг – человек, стоявший у истоков второй (после появления письменности) информационной революции – книгопечатания. Именно он был гениальным творцом такой необходимой обществу рациональной и оптимальной технологии.

Город, с которым связаны первые годы его жизни, лежал на левом берегу Рейна, напротив места, где в него впадает Майн. По этой реке он и был назван – Майнцем. Здесь между 1394 и 1406 гг. и родился будущий изобретатель книгопечатания. К сожалению, не сохранилось ни одного документа, в котором был бы зафиксирован точный год его появления на свет. Для празднования юбилеев была принята круглая дата – 1400 г. Гипотетически установили даже день его рождения – 24 июня, «Иванов день», потому что в роду Гутенберг существовала давняя традиция называть второго сына по имени святого, память которого отмечалась церковью в этот день.

Иоганн происходил из древнего и достаточно влиятельного патрицианского рода Гензфляйшей. Среди его предков были по преимуществу торговые люди и рыцари. Отец изобретателя, Фриле Гензфляйш цур Ладен, первым в роду носил прославленную фамилию цум Гутенберг, что означает «Под хорошей горой». В браке со второй женой, Эльзой Вирих, у него родилось трое детей – дочь и два сына, Иоганн был младшим. Глава семьи торговал сукном, а одно время даже исполнял обязанности городского казначея и следил за чеканкой монет. Гутенберги владели усадьбой под названием «цум Гутенберг». В 1504 г. перед их домом, в котором, вероятнее всего, и появился на свет Иоганн, была установлена мемориальная плита, но, по прошествии веков, уже ничто не напоминает о месте рождения одного из величайших изобретателей.

В 1411 г. семья Фриле Гензфляйша по политическим мотивам была вынуждена покинуть Майнц (в городе тогда происходило бурное противостояние патрицианских родов и ремесленных цехов) и обосновалась в Страсбурге.

О детстве и юности Иоганна известно немногое. По всей видимости, он получил начальные знания в школе при монастыре или церковном братстве, а затем – в стенах Эрфуртского университета, где изучал «семь свободных искусств» – грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку. Но тот факт, что он был чрезвычайно образованным человеком, не вызывает сомнений. Одно лишь владение латынью – языком средневековой науки и богословия – говорило об определенной кастовости Гутенберга. Что же касается прикладных технических навыков, то, вероятнее всего, он приобрел их благодаря отцу, который имел непосредственное отношение к монетному производству. Еще в юности будущий первопечатник умел гравировать по металлу и знал основы литейного дела. Все это в совокупности с практической жилкой, которой, бесспорно, Иоганн Гутенберг обладал, пригодилось ему в Страсбурге, где он занялся налаживанием книгопечатания.

Попытки заменить дорогие рукописи на дешевые оттиски предпринимались очень давно. В VII в. в Корее, Китае и Японии тексты начали печатать с деревянных гравированных досок. Позже, в XI в., китайские мастера отдельные иероглифы изготавливали из керамики и печатали сразу же довольно много экземпляров текста; в XIII в. в Корее буквенные знаки делались уже из металла. В Европе попытки печатания книг были предприняты значительно позднее – в конце XIV – начале XV в. Первый известный оттиск с деревянной доски датируется 1418 г., а в 1446 г. была выполнена первая печать с медных досок.

В 1444 г. разнесся слух, что в Авиньоне пражский ювелир Прокоп Вальдфогель изобрел «искусство искусственного письма» – вероятно, с помощью набора клейм. Гутенберг пошел значительно дальше. Он изобрел и осуществил полный цикл печатного производства, включающий в себя буквоотливной, наборный и печатный процессы: объединил в одно целое систему металлических литер; создал сплав из свинца, цинка и сурьмы, а также оборудование для отливки литер из этого сплава; придумал и изготовил наборную кассу и приспособление для набора строк из литер и столбцов из строк; изобрел типографскую краску, а также тампон для нанесения ее на готовый набор; изготовил пресс-печатную машину, которая позволяла получать прекрасные оттиски книжных страниц. Одно из важнейших изобретений Гутенберга, которое заслуживает особого внимания, – это ручной печатный станок. Его конструкция оказалась настолько удачной, что сохранялась без принципиальных изменений в течение почти 350 лет. Не так уж много в истории человечества событий, сопоставимых по масштабам воздействия с этим технически несложным изобретением.

Для печати страниц в два столбца с аккуратными ровными полями Иоганн Гутенберг заготовил 290 печатных знаков: 47 заглавных букв, 63 строчных, 92 знака с сокращениями (аббревиатурами), 83 комбинации букв (лигатуры) и пять запятых. При этом мастер имитировал лучшие образцы рукописных шрифтов, сохранял архитектуру текста, чтобы зрительно страница воспринималась заполненной равномерно.

В истории изобретения книгопечатания еще достаточно много неясностей. Например, и по сей день не установлена дата гениального изобретения Гутенберга. Одно из старейших известных нам свидетельств об изобретении книгопечатания дает итальянская «Хроника», вышедшая в свет 13 сентября 1483 г.: «Насколько все люди, занимающиеся наукой, должны благодарить немцев, можно сказать, не будучи мудрецом. Ибо Иоганн Гутенберг, рыцарь из Майнца на Рейне, прилежным умом своим в 1440 г. открыл искусство книгопечатания, которое ныне распространилось по всей земле. Это позволяет потомкам читать размноженные во многих томах произведения античных писателей и покупать эти тома по дешевой цене». Поэтому именно к этой дате восходит традиция празднования юбилеев книгопечатания.

Известно, что уже в 1430-х гг. Иоганн пользовался славой искусного и разностороннего мастера. Он шлифовал драгоценные камни, изготавливал зеркала, которые в ХV в. делали из тщательно отполированных металлических пластин. Труд этот требовал большого искусства, и занимались им по преимуществу ювелиры, золотых дел мастера, к цеху которых Гутенберг был одно время приписан. В 1438 г. он стал компаньоном Андреа Дритцена и братьев Хейльманов, Андреа и Антония, согласившись обучить их неким «тайным искусствам». Все члены организованного товарищества вложили в предприятие немалые средства, рассчитывая на быструю прибыль. Но смерть одного из компаньонов в том же году (по неизвестным для историков причинам) привела к судебной тяжбе. С великим трудом Гутенбергу удалось выиграть процесс, и он остался работать в Страсбурге. Именно в страсбургских судебных актах 1439 г. можно усмотреть элементы, свидетельствующие о начале типографского дела. Кроме того, сохранились фрагменты некоторых изданий того периода, так называемых донатов (пособий по грамматике), календарей, словарей и индульгенций (свидетельств об отпущении грехов), а также «Сивиллиной книги», которую можно датировать 1440 г. Все эти наборные издания отражали раннюю стадию первого гутенберговского шрифта.

В 1448 г. первопечатник вернулся в родной Майнц, где заключил соглашение об «изготовлении книг» с богатым горожанином Иоганном Фустом, золотых дел мастером, ссудившим ему 800 гульденов под залог некоего аппарата, который Гутенберг обязался для него изготовить. Согласно заключенному договору, Фуст становился совладельцем типографии Гутенберга.

Примерно 1452–1455 гг. датируется первая из дошедших до нас целиком книга, напечатанная в Европе, – знаменитая 42-строчная Библия, или Библия Мазарини – наиболее известное и поистине замечательное творение ума и рук Иоганна Гутенберга. Всего было напечатано 150–180 экземпляров издания, из которых сохранились лишь 49. Исследователи, обычно столь разноречивые, в этом случае поразительно единодушны: все считают 42-строчную Библию «гутенберговским» шедевром. Известный французский писатель Анатоль Франц писал: «Несмотря на то

что в наших сведениях о жизни Иоганна Гутенберга много неясного и недостоверного, он остается для нас изобретателем книгопечатания до тех пор, пока не удастся оспорить издание им Мазариниевой Библии, ибо эта Библия является первым памятником сложившегося и сильного искусства…» Кроме Библии в типографии Иоганна Гутенберга печатались и другие издания, в том числе «Турецкий календарь» (1454 г.). Всего известно более 0 изданий, напечатанных при его жизни. Точно установить и доказать авторство книгопечатника не представляется возможным из-за отсутствия выходных данных на изданиях. Поэтому исследователи в качестве аргументов используют данные анализа шрифтов, бумаги и даже судебные документы.

Поздней осенью 1455 г. Фуст начал судебный процесс против Гутенберга: компаньон потребовал возврата не только своих капиталовложений, но и процентов. Тяжбу эту он выиграл, и хотя решение суда до нас не дошло, скорее всего, Иоганн Гутенберг был вынужден отдать бывшему партнеру и свой печатный станок, и весь подготовленный к печати набор 42-строчной Библии. Именно этим можно объяснить тот факт, что Библия, часто называемая также Библией Гутенберга, была на самом деле выпущена Иоганном Фустом совместно с Петером Шеффером с наборных досок, которые подготовил сам Гутенберг. Древнейшей печатной книгой, на которой указаны дата и имена типографов, является роскошная крупноформатная Псалтырь, выпущенная в свет в Майнце Петером Шеффером и Иоганном Фустом 14 августа 1457 г. Имя настоящего ее создателя – Гутенберга – здесь также не упоминается. Петер Шеффер – один из первых и, вероятно, любимых учеников Гутенберга, ставший впоследствии одним из крупнейших типографов ХV в., – в трудный час предал своего учителя.

Существуют различные, чаще всего исключающие друг друга версии относительно судьбы Иоганна Гутенберга после процесса 1455 г. По мнению одних исследователей, типограф оказался полностью разорен и уже до конца своих дней ничего не печатал. Другие утверждают, что он все же сумел при этом сохранить небольшую собственную мастерскую, где в 1456–1459 гг. печатал учебники и календари, а приблизительно в 1459–1461 гг., используя новую отливку шрифта, напечатал 36-строчную Библию. Типографская и издательская деятельность Гутенберга в этот период, видимо, не была такой активной, как раньше. Возможно, сказывался возраст, по тем временам вполне солидный. Старшина гильдии Конрад Гумери был одним из немногих, кто помог постаревшему книгопечатнику в это тяжелое для него время. Он не только оказал Гутенбергу духовную поддержку, но и предоставил ему необходимый инструмент для работы, а также сделал все возможное, чтобы Иоганн смог добиться запрета на использование при его жизни изобретенного им шрифта другими типографами. Тем не менее полагают, что изобретение так и не принесло Гутенбергу достатка и от бедности его спасло лишь то, что в 1465 г. он стал придворным печатником курфюрста с пожизненным освобождением от всех городских повинностей.

История жизни и деятельности великого книгопечатника до конца не исследована и хранит в себе немало тайн. Недаром один из крупнейших гутенберговедов Алоиз Руппель писал о «лабиринте противопоставленных одно другому мнений», в который попадает каждый, кто начинает подробно интересоваться судьбой прославленного мастера, «обросшей» таким количеством легенд, что со временем некоторые из них стали восприниматься как реальные факты. К числу многочисленных загадок относится и вопрос о том, был ли женат Гутенберг. По утверждениям некоторых исследователей, в 40-летнем возрасте он обещал жениться на дочери богатого страсбургского патриция Эннелин цу дер Изерин Тюр (Эннелин Железная Дверь). Но обещания своего книгопечатник не сдержал и якобы был принужден вступить в брак решением епископского суда. Так это или нет, но история с Эннелин оказалась счастливой находкой для беллетристов, которые и по сей день создают пьесы, романы и повести о великом изобретателе. Пожалуй, нет ни одного художественного произведения об Иоганне Гутенберге (а число их уже перевалило за сотню), в котором бы не фигурировала знатная патрицианка.

Что касается точной даты смерти Иоганна Гутенберга, то ее помог установить случай. В 1913 г. архивариус Фердинанд Рот на страницах «Конфессиала», напечатанного около 1475 г., обнаружил следующую запись: «В 1468 г., в день Святого Власия умер почтенный мастер Хенне Гинсфляйс милостью Божией». Место нахождения книги, в которой была сделана запись, с 1916 г. неизвестно. Однако Фердинанд Рот успел опубликовать факсимиле записи, сомнений в подлинности которой историки не выражают.

Похоронен изобретатель книгопечатания в церкви Св. Франциска в Майнце. В конце ХV в. его родственник, гуманист Адам Гельтус, соорудил над могилой надгробие, которое, к сожалению, не сохранилось. Зато технология и оборудование, изобретенные Иоганном Гутенбергом, были вне конкуренции до конца XVIII века. В «Кельнской хронике», составленной Иоганном Кельхофом (1499 г.), записано: «Год от Рождества Господа нашего, людьми записываемый MCCCCL, – золотой год: появилась первая книга, печатным образом деланная, Библия, по-латыни крупными буквами наконец-то напечатанная». Изобретение Гутенберга сделало книгу легкой в изготовлении и, следовательно, доступной и дешевой. По словам академика

В. И. Вернадского, до тех пор «человеческая личность не имела никакой возможности предохранить, хотя бы несколько, свою мысль от исчезновения, распространить ее широко – городу и миру, – переждать неблагоприятное время и сохранить ее до лучших времен. Вечно и постоянно все создавалось и вновь разрушалось тлетворным влиянием всеразрушающего времени». С появлением книгопечатания началась новая эпоха просвещения – только за первые 0 лет человечество получило книг больше, чем за сотни лет до этого. Даже с появлением новых информационных технологий невозможно представить жизнь современного общества без книг. Наша цивилизация – закономерный результат многовекового развития книгопечатания, у истоков которого стоял гениальный мастер из Майнца – Иоганн Гутенберг.

Данте Алигьери

(Род. ок. 126 г. – ум. в 1321 г.)

Итальянский поэт, философ и политический деятель. Один из основополагающих авторов мировой литературы. Заложил основы итальянского литературного языка. Наиболее известен как автор «Божественной комедии» («La divina commedia»).

Италия на рубеже XIII–XIV вв. представляла собой настоящий водоворот страстей. В отличие от остальной Европы, стремившейся к централизации, она могла служить образцом разобщенности. На этой сравнительно небольшой территории лишь епископальных центров (а ими могли быть только города) насчитывалось 278. Плюс ко всему именно в это время над страной со стороны Германской империи нависла угроза завоевания. Легендарному Фридриху I Барбароссе это почти удалось. Только создание Ломбардской лиги, объединившей ряд крупных городов, Сицилийское королевство и Венецию, и поддержанной папством, позволило оказать сопротивление имперскому натиску. В ходе борьбы возникли два антагонистических политических течения: гвельфов (противники императора и союзники папы) и гибеллинов (сторонники импера тора). Кроме того, итальянские города-республики очень рано переросли средневековые феодальные отношения, что в скором времени привело страну к Возрождению и вывело в западноевропейские лидеры. Именно в это удивительное время жил и творил великий итальянский поэт Данте Алигьери.

Он родился во Флоренции, городе, передовом даже по итальянским меркам. В 1250 г. там была установлена так называемая первая народная конституция, и управление осуществлялось городской коммуной. Когда именно родился поэт – доподлинно неизвестно, документальных свидетельств не сохранилось. Все, что мы знаем о нем, известно либо с его собственных слов, либо со слов его современников. Если верить тексту «Божественной комедии», то произошло это событие в 1265 г., когда солнце находилось в знаке Близнецов, следовательно, в конце мая – начале июня. Семейство Алигьери принадлежало к мелкой флорентийской знати. Его дом находился в квартале Сан Мартино дель Весково, а достаток был более чем скромен.

Род Алигьери был, кроме того, очень молод. В рыцарское звание за заслуги в борьбе против сарацин был возведен прадед поэта. Ну а дед Данте был менялой, а если верить другу поэта Форезе Донати, то занимался даже ростовщичеством, то есть не совсем дворянским делом. Это во многом объясняет то, что семья Алигьери была на стороне гвельфов.

Поэт рано остался без матери (ему не было и 10 лет), и его отец Алигьеро II женился снова на Лапе ди Кьяриссимо Чалуффи. В результате у Данте появились сводные брат и сестра – Франческо и Гаэтана.

В детстве Алигьери посещал одну из частных городских школ. Он прилежно изучил предметы как тривиума (грамматика, риторика, диалектика), так и квадриума (арифметика, музыка, геометрия, астрономия). Видимо, именно это позволило юноше в восемнадцатилетнем возрасте самоуверенно заявить, что он в совершенстве владеет ремеслом написания стихов, утверждая при этом, что освоил его самостоятельно. Правда, тогда мужчины взрослели рано, и 18 лет был совсем не детский возраст. Особенно если учесть, что согласно тогдашним традициям, в 12 лет Данте обручили с будущей женой Джеммой ди Манетто Донати.

В 1283 г. умирает отец Данте. Небольшое наследство позволяет ему продолжить образование на более высоком уровне. Он отправляется в Болонью, где находится один из старейших университетов Европы. Именно там Данте и будет учиться на юридическом факультете. В Болонье его ждало знакомство с человеком, оказавшим большое влияние на его дальнейшую жизнь и творчество. Это был Гвидо Гвиницелли – основатель так называемого «сладостного стиля» (дольче стиль нуово) в поэзии. Данте примыкает к этой новой литературной школе, поскольку она предполагает свободное выражение переживаний и чувств. Хотя он питал глубокое уважение к латинским авторам, а особенно к Цицерону и Вергилию, но все же считал, что народный язык гораздо гибче и богаче, и ратовал за его широкое использование в литературе. Позже Данте напишет трактат «О народном красноречии», где укажет пути формирования итальянского литературного языка.

Примерно в 1285 г. юноша обзаводится собственной семьей. Исполнив родительскую волю, он женится на той, с кем был обручен еще в детстве. Впоследствии Джемма родила ему четверых детей: Джованни, Пьетро, Джакопо и Антонию. Примерно в то же время Данте участвует в первом военном походе против Кастелло ди Поджо Санта Чечилия. Позже он будет сражаться при Кампальдино 11 июня 1289 г., когда силы гвельфов Тосканы разбили гибеллинов Ареццо. А после – участвует во взятии пизанского городка Кастелло ди Капрона.

Судьбоносной в жизни поэта стала его встреча с Беатриче. Если бы не это, вполне возможно, что история так и не узнала бы гения Данте. Одно время девушку считали плодом воображения автора «Новой жизни». Именно из этого произведения мы, собственно, и узнали, что встретились они впервые еще в детстве, когда ему было 9 лет, а ей 8. Сейчас ни для кого не секрет, что муза Данте была вполне реальной женщиной. Она была дочерью Фолько Портинари, основателя самой крупной на то время городской больницы Санта Мария Нуова. Ее выдали замуж за Симоне де’Барди, не последнего человека во Флоренции. Он часто занимал ведущие городские посты, в том числе и «капитана народа» (городского головы). Беатриче умерла 8 июня 1290 г. в возрасте 24 лет. Может быть, не произойди этого – и не было бы «Божественной комедии». Слишком рано довелось Данте терять любимых людей. Вначале мать, затем отец и, наконец, Беатриче. Возможно, это и послужило причиной того, что ему захотелось написать произведение, способное если не примирить человека со смертью, то хотя бы уменьшить боль утраты.

Пока же Данте переживает душевный и творческий кризис. Это приводит его к углубленным занятиям философией. Под воздействием Аристотеля, Фомы Аквинского, Сигера Брабантского и других авторов на смену лирическому восприятию приходит мировоззрение реалистически-аналитическое.

С достижением тридцатилетнего возраста для флорентийца открывалась еще одна сфера деятельности – политика. При условии вступления в какую-либо кор порацию или цех выходец из благородной фамилии имел право участвовать в управлении народным государством. Данте не замедлил записаться в корпорацию лекарей и аптекарей, что позволило ему войти в Совет Ста, а также Совет Старейшин, а 1 ноября 1295 г. стать членом Совета Тридцати Шести при городском голове.

Как мы помним, Данте был выходцем из семьи, поддерживающей гвельфов. Однако это течение не было единым. Во Флоренции шла постоянная политическая борьба между черными гвельфами, поддерживающими папу Бонифация VIII в его стремлении получить власть над городом, и белыми гвельфами, выступающими за народные интересы. Данте поддерживает семейство Черки, возглавляющее антипапское течение.

В отличие от частной жизни политическая и административная деятельность Данте хорошо задокументирована. Венцом политической карьеры Алигьери можно считать 1300 г. Он знаменуется поездкой в городок Сан Джиминьяно, недавно возвращенный в состав Лиги гвельфов, для избрания представителя от города в восстановленную Тосканскую Лигу. В этом же году Данте получил должность приора, а значит, был избран в городской совет.

Поэт оказался политиком деятельным, постоянным в своих убеждениях и чуждым личных интересов, что в то время было редкостью. Он, не колеблясь, поддержал решение о высылке из города лидеров обеих партий (после одной из кровавых стычек), несмотря на то что изгнанию подлежал и его очень близкий друг Гвидо Кавальканти. Во властных структурах раскрылся в полной мере ораторский дар поэта. Он-то и сыграл в итоге свою роковую роль. На заседаниях Совета Ста Данте часто выступал против папы, и весьма успешно. Все это не могло не вызвать неудовольствия Бонифация VIII.

В октябре 1301 г. Данте по приказу Коммуны отправляется с посольством к папе в Рим. Его, в отличие от остальных членов миссии, там долго задерживают под разными предлогами. Тем временем папа под видом независимого арбитра посылает во Флоренцию Карла Валуа, который помогает в ноябре прийти к власти черным гвельфам.

Политические противники новой власти, конечно, не были помилованы. Расправа над ними инспирировалась самим папой. Они были обвинены в вымогательстве, сопротивлении власти папы и мошенничестве. Данте приговор был вынесен заочно 27 января 1302 г. Он был приговорен к двум годам изгнания и денежному штрафу в 5 тысяч малых флоринов. При этом ему запрещалось занимать государственные посты. Поэт это решение проигнорировал, в результате чего был приговорен к сожжению на костре вместе с еще 14 осужденными.

Не дожидаясь столь печальной участи, Данте вместе с другими осужденными отправляется в Тоскану. Там он принимает участие в подготовке ответных военных действий. После двух неудачных сражений с флорентийскими черными гвельфами он решает порвать с политикой (став, как он выразился, «сам себе партией») и переезжает в Верону. Там Алигьери до марта 1304 г. находился при дворе Бартоломео делла Скала, который, что характерно, был гибеллином. Свои взгляды на государство поэт отразил впоследствии в трактате «Монархия».

Вновь отправиться в дорогу Данте вынудила смерть покровителя. Он решает продолжить образование и вновь отправляется в Болонью. Два года проводит Алигьери в Тревизо при дворе Герардо да Камино. Есть сведения о его пребывании у графов Маласпина в Луниджане. Возможно он посетил Венецию, Падую и еще ряд городов. В 1307 г. Данте принимают при дворе Гвидо ди Баттифолле в Казентино. Все эти места нашли свое отражение в главном произведении поэта – «Божественной комедии». Позже, примерно в 1309–1310 гг., по сведениям Бокаччо, «он отправился в Париж и посвятил себя там слушанию естественной философии и теологии».

Во время всех многочисленных странствий Данте не оставляла надежда о возвращении на родину. В конце 1310 г. она обретает реальные черты. Еще в июле предыдущего года папа Клемент V объявил императора Генриха VII королем Италии. Поэт становится ярым сторонником германского императора, он видит в нем освободителя и миротворца, несущего покой многострадальной земле. Об этом он пишет в нескольких «Эпистолах». 6 января 1311 г. в Милане Генрих был коронован. Данте спешит присоединиться к нему и заверить в своей поддержке. Он возвращается в большую политику.

Однако император не спешит оправдывать надежды своего новоиспеченного сторонника. Вместо марша на Флоренцию он вначале посещает Тоскану (весна 1312 г.), а после направляется в Рим. Там 29 июня происходит его коронация уже как императора Священной Римской Империи. Осаду Флоренции он начал только осенью, но она закончилась полным провалом. Данте в военных действиях участия не принимал, он находился в Вероне и заканчивал работу над «Чистилищем». А 24 августа 1313 г. по дороге в Рим от лихорадки умирает император.

В 1315 г. Коммуна Флоренции принимает решение об амнистии всем изгнанникам, но только при условии уплаты штрафа и ритуального пожертвования в день Св. Иоанна. Данте прореагировал следующим образом: «Не та это дорога, чтобы вернуться на родину, – но если будет найдена иная, чтобы не затрагивала репутации и чести Данте, то я сразу же ее приму». Очередной смертный приговор не заставил себя долго ждать, причем по тем временам он распространялся и на детей осужденных мужского пола и достигших 1 лет.

Примерно в 1318 г., закончив рабору над «Раем», Данте посвящает его Кангранде делла Скала, своему радушному хозяину, и покидает Верону. Его путь лежит в Равенну, ко двору Гвидо Новелло да Полента, который причисляет себя к его ученикам. Там в спокойной обстановке поэт собирается закончить свою великую книгу. Иногда он оказывает хозяину небольшие услуги политического характера, используя свой богатый опыт.

В конце июля – начале августа 1321 г. Данте отправляется в Венецианскую Республику с дипломатической миссией. На обратном пути, который лежал через болота, у него началась малярийная горячка. В ночь с 13 на 14 сентября 1321 г. великого итальянского поэта не стало. Он был похоронен в Равенне, в монастыре Св. Франциска. По приказу Гвидо Новелло на могиле Данте был воздвигнут мавзолей.

Дарвин Чарлз Роберт

(Род. в 1809 г. – ум. в 1882 г.)

Английский ученый – естествоиспытатель, биолог, создатель эволюционного учения – дарвинизма, в котором основной движущей силой эволюции является естественный отбор. Автор гипотезы о происхождении человека. Награжден Коплеевской золотой медалью (1864 г.) и Прусским орденом «Роur lе merite». Почетный доктор Боннского, Бреславльского, Лейденского университетов.

О Дарвине говорили, что он «величайший революционер в современной науке или, вернее, в науке всех времен». Созданная им теория эволюции полностью изменила концепцию мироздания. И несмотря на то что сам Чарлз Дарвин был богобоязненным христианином, его теория о возникновении жизни на земле очень сильно поколебала идею божественного происхождения человека и смогла развести науку и веру на две враждующие стороны. Правда, в настоящее время в рассуждениях Чарлза Дарвина найдено много погрешностей (например, до сих пор ведется поиск «переходного звена» от обезьяны к человеку, так как все найденные останки первобытных людей оказались тупиковыми ветвями), но тем не менее, в то время это был огромный прорыв науки вперед.

Чарлз Роберт Дарвин родился 12 февраля 1809 г. в городе Шрусбери, в семье врача. Когда мальчику исполнилось восемь лет, его мать умерла, и воспитанием ребенка занялся отец. Стремясь обеспечить своему сыну хорошее будущее, он отдал маленького Чарлза в местную приходскую школу, где Дарвин-младший должен был получить необходимые азы образования. К тому моменту, как Чарлз начал посещать школу, у него уже наблюдались отчетливые склонности к естественной истории (одной из любимых книг у Дарвина была «Зоономия», написанная его дедом, Эразмом Дарвином). Мальчик интересовался ботаникой и собирал коллекцию раковин и минералов. Но несмотря на явное увлечение естествознанием, за все проведенное в школе время Дарвин никак себя не проявил, и учителя считали его весьма заурядным учеником, стоящим по своему развитию чуть ниже среднего уровня.

Окончив школу, Чарлз вместе со своим братом в октябре 1825 г. поступил в Эдинбургский университет и, пытаясь пойти по стопам отца, принялся за изучение медицины. Проучившись с год, он познакомился с доктором Грантом, автором нескольких работ по зоологии, и доктором Колдстримом. Новые знакомые изучали зоологию моря, и Дарвин часто совершал в их компании прогулки по морскому берегу. Во время этих маленьких путешествий он собирал в лужах, оставшихся после отлива, различных морских животных и пытался изучить и сравнить их строение. И несмотря на то что у Чарлза не было никакого оборудования, кроме плохонького микроскопа, он все равно смог совершить свое первое небольшое открытие, которое заключалось в том, что яйца Flustra обладают способностью самостоятельно двигаться при помощи ресничек. А вскоре продолжавший изучение морских обитателей Дарвин сделал интересный доклад на заседании научного общества.

Проучившись в Эдинбургском университете два года, молодой человек так и не проявил никаких склонностей к медицине и по настоянию отца в 1827 г. поступил в Кембридж, где в течение трех лет изучал богословие, готовя себя к карьере священника. В 1831 г. Дарвин завершил свое университетское образование, без особых отличий окончив курс богословских наук. Несмотря на то что Чарлз вырос в очень набожной семье, участь «слуги божьего» не очень его привлекала, поэтому будущее виделось крайне туманно. И не из вестно, как сложилась бы его дальнейшая судьба, если бы не профессор ботаники Джон Хенслоу, который, заметив склонность молодого человека к естественным наукам, предложил ему место натуралиста в экспедиции в Южную Америку. Таким образом Дарвин, так и не ставший священником, 27 октября 1831 г. на корабле «Бигл» покинул берега родной Англии и отправился в кругосветное плавание, длившееся пять лет. За это время исследователи посетили Бразилию, Аргентину, Чили, Перу и Галапагос – десять скалистых островов, на каждом из которых существует своя фауна. Изучая ее различных представителей, Чарлз Дарвин пришел к окончательному выводу, что мир сотворил не Бог. По его мнению, объяснение о возникновении на земле огромного разнообразия растений и животных нужно было искать в самой природе.

С самого начала путешествия Чарлз заинтересовался вопросом о распространении по земле растений и животных. Также его большой интерес вызывали переходные формы, с которыми ему пришлось столкнуться в пампасах Южной Америки. Сделанные наблюдения впоследствии лягут в основу эволюционной теории о геологической преемственности видов. За время пребывания на этом материке Дарвин собрал большую коллекцию различных ископаемых остатков и, тщательно изучив их, установил определенное сходство между вымершими и современными живыми существами, живущими в Южной Америке. Также за время путешествия он собрал коллекцию горных пород и окаменелостей, составил гербарии и коллекцию чучел животных. Впоследствии результаты этой экспедиции были изложены в его работах – «Дневник изысканий натуралиста», «Зоология путешествия на корабле “Бигл”» и «Строение и распределение коралловых рифов».

2 октября 1836 г. Дарвин вернулся из своего путешествия. Вопрос о карьере перед ним больше не стоял, так как все последующие годы он решил посвятить обработке и анализу собранного материала. И в первую очередь его внимание привлекает проблема происхождения видов. Здесь надо сказать, что в то время уже существовало некоторое количество работ на эту тему, в том числе и достаточно известная теория Ламарка. Но ни одна из существующих гипотез не могла дать объяснения поразительной приспособляемости животных и растений к условиям их обитания. Поэтому Дарвин отвергает их одну за другой. Основываясь на собранных им данных об изменчивости животных и растений в природе и в условиях одомашнивания, он приступает к созданию своей собственной теории видообразования, основным двигающим фактором которой является естественный отбор. Впоследствии, вспоминая, как возникла его теория, Дарвин напишет: «Вскоре я понял, что краеугольным камнем успехов человека в создании полезных рас животных и растений был отбор. Однако в течение некоторого времени для меня оставалось тайной, каким образом подобное явление может применяться к организмам, живущим в естественных условиях». Этот вопрос мог остаться не разрешенным в течение достаточно долгого времени, но здесь Дарвину пришел на помощь «его величество» случай. В октябре 1838 г. Чарлз прочитал книгу английского ученого Т. Мальтуса «О народонаселении», в которой говорилось о борьбе за существование в популяции и вне ее, и его поразила мысль о том, что в таких условиях благоприятные изменения должны сохраняться, а неблагоприятные – уничтожаться. И в результате закрепления полезных признаков образуется вид, отличный от предыдущего. Таким образом, через некоторое время Чарлз Дарвин сформулировал теорию эволюции, в основе которой лежал естественный отбор. Ученый настолько был поглощен своей работой, что даже столь важные перемены в судьбе, как женитьба (29 января 1839 г.) и рождение первенца (27 декабря 1839 г.), не смогли надолго отвлечь его от дела всей жизни.

В 1842 г. Чарлз Дарвин вместе с супругой переезжает в графство Кент, где продолжает свою работу. В этом же году он написал первый очерк о происхождении видов. Однако на этом ученый не останавливается, теперь его цель – создание научного труда, посвященного вопросам происхождения жизни на Земле. На осуществление своей мечты Дарвин потратил 17 лет. И наконец, в 1859 г. после длительных переписок с известными учеными и исследователями он смог издать книгу, где подробно изложил разработанную им концепцию эволюции. Сущность этой научной работы сводилась к следующему.

Во-первых, в пределах каждого вида живых организмов существуют определенные изменения, которые передаются по наследству (индивидуальная наследственная изменчивость). Во-вторых, размножение всех живых организмов происходит в геометрической прогрессии. А так как жизненные ресурсы для любого вида живых организмов ограничены, то, соответственно, между особями либо одного, либо разных видов должна возникать борьба за существование (в это понятие Дарвин включил и борьбу за право оставить после себя потомство). В результате в условиях столь жесткой конкуренции выживают и дают потомство наиболее приспособленные особи, имеющие те отклонения, которые случайно оказались адаптивными к данным условиям среды. Причем, отклонения возникают не направленно – в ответ на действие среды, а случайно. Впоследствии немногие из них оказываются полезными в конкретных условиях. Но если возникшее отклонение полезно для данных условий, то потомки этой особи оказываются более приспособленными к данной среде, чем другие представители популяции. Это явление Дарвин и назвал естественным отбором, благодоря которому в разных условиях существования постепенно происходит расхождение признаков этих разновидностей, что в конечном итоге приводит к образованию нового вида. Вот на таких постулатах, безупречных с точки зрения логики и подкрепленных огромным количеством фактов, была создана современная теория эволюции.

Вышедшая книга имела огромный успех и наделала много шума в мире науки, так как противоречила традиционным представлениям о возникновении жизни на Земле. Ведь из теории Дарвина было очевидно, что эволюция продолжалась многие миллионы лет. А это противоречило учению Библии. Дарвин же, решив не останавливаться на достигнутом, продолжает свою работу и через некоторое время приводит неопровержимые доказательства, что явлению естественного отбора подвластны не только животные, но и растения. В 1862 г. ученый представляет к публикации работу «Опыление орхидей», в которой говорится, что растения приспосабливаются к окружающей среде не менее удивительным образом, чем животные. В 1864 г. труды Дарвина были по достоинству оценены, и он получил высшую награду, какой только может удостоиться ученый в академии: Коплеевскую золотую медаль. В 1867 г. ему был пожалован Прусский орден «Роur lе merite» и в это же время Боннский, Бреславльский, Лейденский университеты избрали его почетным доктором, а Петербургская, Берлинская, Парижская академии – членом-корреспондентом. Но Дарвин относился ко всем этим и другим официальным наградам абсолютно равнодушно. Главным в его жизни была наука. Через год он издает свой второй труд – «Изменение домашних животных и культурных растений», – в который вошло описание множества примеров эволюции организмов. И наконец, в 1871 г. появился еще один важный труд Дарвина – «Происхождение человека и половой отбор», где он привел аргументы в пользу животного происхождения человека. Это была одна из последних научных работ великого ученого. Последующие 10 лет он совершенствует и переиздает некоторые свои труды. Состояние его здоровья постепенно ухудшается (первые признаки болезни он ощутил еще в 1842 г., но, будучи по натуре деятельной личностью, не придал им значения, ведь его жизнь была до краев наполнена любимой работой). Но в конце концов тяжкий недуг подкосил этого неутомимого человека, и 19 апреля 1882 г. Дарвин умирает в своем поместье, в графстве Кент, так и не узнав, какой огромный вклад он сделал в развитие науки.

Диккенс Чарлз

(Род. в 1812 г. – ум. в 1870 г.)

Английский писатель. Нравоописательные эссе и рассказы «Очерки Боза»; романы «Записки Пиквикского клуба», «Приключения Оливера Твиста», «Жизнь и приключения Николаса Никльби», «Мартин Чезлвит», «Домби и сын», «Холодный дом», «Тяжелые времена», «Крошка Доррит», «Большие ожидания», «Дэвид Копперфилд», «Наш общий друг», «Лавка древностей», незаконченный роман «Тайна Эдвина Друда»; «Рождественские сказки».

В мировой литературе Чарлз Диккенс представляет собой явление уникальное. Не было ни одного крупного писателя XIX и ХХ веков, которые бы не испытали на себе магического влияния английского романиста. Среди них Тургенев и Достоевский, Конрад и Джеймс, Кафка и Фолкнер, Элиот и Пруст. А диапазон читателей Диккенса – от детей и домохозяек до маститых критиков – заставляет всерьез задуматься над феноменом необычайной популярности Диккенса. Слава пришла к писателю в 21 год и не покидала его до самой смерти. Вместе с ней пришли и деньги: со времен Вальтера Скотта никто из профессиональных писателей не жил богаче, чем Диккенс.

Диккенс родился 7 февраля 1812 г. в семье, которую можно отнести к мелкой буржуазии, причем к самым низшим ее слоям. Его отец Джон Диккенс часто оказывался в самом бедственном положении, вплоть до заключения в долговую тюрьму. В детстве Чарлз, к огромному своему неудовольствию, вынужден был присматривать за младшими братьями и сестрами, чистить всем обувь, помогать по хозяйству, а в двенадцатилетнем возрасте даже работать на фабрике по производству ваксы.

Нищенская жизнь и бесконечные унижения оставили глубокий след в душе мальчика. Когда четверть века спустя биограф писателя попросил Диккенса рассказать о детстве, тот заметил, что не хотел бы касаться столь болезненных воспоминаний. И хотя никто не писал о страданиях бедных людей и особенно детей с такой болью и сочувствием, как Диккенс, сам он меньше всего хотел, чтобы его принимали за одного из них.

Современники описывали портрет молодого Диккенса с восхищением. Чарлза отличали природное изящество манер и какая-то девически нежная красота. Внешняя привлекательность сочеталась с непреклонной волей, упорством и поразительной трудоспособностью.

Начав свой жизненный путь без всяких преимуществ и привилегий, Диккенс проявлял талант во всем, за что бы ни брался. Он был блестящим судебным репортером, первоклассным парламентским стенографистом, удачливым издателем, но прежде всего тонким и правдивым художником, описавшим английские нравы.

Славу писателю принес уже первый роман «Посмертные записки Пиквикского клуба». История его создания довольно любопытна. Начинающие издатели задумали серию рисунков, комически обыгрывающих похождения спортсменов-любителей. Рисунки вместе с текстами Диккенса печатались в ежемесячных выпусках. Он представил читателям веселого и остроумного слугу, который стал любимцем публики. Это и привело Диккенса к написанию романа. В нем царил дух безудержного веселья, окрашенный слегка наивной добротой, воплощением которой стал мистер Пиквик.

Затем последовал «Оливер Твист», который явился, по сути, первым «романом воспитания». Здесь ребенок, брошенный на произвол судьбы, преследуемый родственниками, которые хотят воспользоваться его наследством, благодаря удивительному стечению обстоятельств выкарабкивается из «бездны нищеты и тьмы», получает состояние и обретает добрых опекунов. Через весь роман проходит мотив «тайны», сообщающий повествованию драматизм и детективный налет, с помощью которых Диккенс держит читателя в постоянном напряжении. Раскрыть тайну, обрести благополучие Оливеру помогают добрые буржуа братья Черибл, сама фамилия которых (от анг. cheer – радоваться) излучает добро и свет.

С выходом в свет романов «Оливер Твист», «Николас Никльби» и «Лавка древностей» слава Диккенса упрочилась и с тех пор росла с каждым произведением.

Успех, принесший деньги, утвердил молодого автора в твердом намерении идти своей дорогой и добиваться всего, что задумано, даже если для этого потребуется известная жесткость в отношениях с издателями. Диккенс подтвердил эту позицию в дальнейшем, ни разу не поступившись ни единым словом или фразой в угоду предприимчивым дельцам. Такая позиция нередко приводила к решительному разрыву деловых отношений с издателями.

Однако в личных делах Диккенс был предельно терпим и лоялен. Он взял на себя ответственность за долги и содержание многочисленных родственников, как со своей стороны, так и со стороны жены, которые буквально паразитировали за его счет.

Энергия молодости буквально кипела в Диккенсе. Он общается с литераторами, артистами, людьми высшего общества, путешествует, выступает с публичными лекциями, редактирует журналы, произносит речи на банкетах, играет в театре. Та же непоседливость проявлялась и в частной жизни – он ездил верхом, совершал прогулки пешком по 20 миль в день, был блестящим танцором, любил импровизации, с удовольствием участвовал в любительских спектаклях.

Постоянное общение с читателями благодаря публичным чтениям было для Диккенса жизненной необходимостью. Трудно сказать, кому они были нужнее – самому писателю или зрителям, которые слушали его, затаив дыхание. Дар перевоплощения у Диккенса был феноменальным – он мог быть Фейджином, Скруджем, Крошкой Нэлл, причем – без грима. Голос, мимика делали живыми бессмертные диккенсовские персонажи.

Обладая огромным талантом, а с двадцати пяти лет и большими деньгами, Диккенс оказался на редкость невезучим в отношениях с женщинами: все его любовные связи были крайне неудачными. Не повезло ему и с женитьбой. В семнадцать лет Чарлз влюбился в Марию Бидннел, хорошенькую кокетливую дочку банковского клерка. Но через два года их роман кончился, по всей вероятности, из-за социального неравенства, поскольку семейство Бидннел принадлежало к самой обеспеченной части английской буржуазии. Влюбленные, как и полагалось в романтических отношениях, вернули друг другу подарки и письма.

Встретились они снова лишь через много лет. Диккенс нашел свою бывшую возлюбленную толстой, глупой и скучной. И жестоко посмеялся над ней в «Крошке Дорит», где Мария послужила прототипом для Флоры Финчинг.

Диккенс, впрочем, утешился быстро. Через некоторое время он познакомился с Кейт Хогарт, дочерью журналиста. Двадцать лет продолжался этот брак, не принесший особой радости супругам и не выдержавший испытания временем. Обладая романтическим воображением, Диккенс стремился к такой же романтической и возвышенной любви. Кейт же, в отличие от своего мужа, была нрава мирного, меланхоличного. Она так и не сумела приспособиться к диккенсовскому образу жизни, не любила путешествий и дружеских вечеринок. Ее бесцветность и ординарность бросались в глаза всем, кто посещал богатый дом писателя. Вся жизнь Кейт была сосредоточена на хозяйстве и детях. За пятнадцать лет она родила десять детей, часто с минимальными промежутками между родами. К тому же, у некоторых биографов Диккенса есть намеки на то, что она пристрастилась к спиртному. Семейная жизнь таила в себе фальшь и ложь, скрывала скандалы и унижения. Продолжать ее – после двадцати с лишним лет брака – стало для Диккенса невозможным. С Кейт он расстался, причем расставание было мучительным и жестоким.

Существенной причиной разрыва стал и тот факт, что сорокапятилетний Диккенс влюбился в восемнадцатилетнюю Эллен Тернан, дочь актеров, девушку умную, красивую и одаренную, влюбился страстно и самозабвенно, пытаясь вернуть себе Дух Юности (как он называл Эллен). По Лондону поползли скандальные слухи о том, что Эллен его любовница. Диккенс узнал, что в распространении этих слухов замешаны мать и сестра жены. Семейные дрязги нашли свое отражение в прессе. У многих современников вызвало недоумение то, что Диккенс, проповедовавший в своих произведениях прочность и незыблемость семейного очага, сделал собственный семейный скандал достоянием общественности.

Отношения с Эллен продолжались лет десять, почти до самой смерти писателя. Он поселял ее на разных тайных квартирах в пригородах Лондона, скрывал от друзей. Однако идиллической любви у них не получилось. Сама Эллен в зрелом возрасте с неприязнью вспоминала о времени, прожитом с Диккенсом.

Эллен, несомненно, повлияла на творчество писателя. В романах «Большие надежды» и «Наш общий друг» главные героини совсем не похожи на прежние женские образы, созданные им до знакомства с Эллен. Так Эстелла и Белла имеют уже далеко не ангельские характеры, они обе неподатливы, черствы, холодны и жестоки с любящими их мужчинами.

Одним из самых совершенных произведений и Диккенс, и критики считали роман «Дэвид Копперфилд», произведение во многом автобиографическое. Это веселая и трогательная фантазия, состоящая из воспоминаний, исполнения желаний человека, наделенного живым воображением и искренними чувствами.

Последний свой роман «Тайна Эдвина Друда» Диккенс писал, будучи уже тяжело больным. Он это понимал и потому торопился, надеясь, что здоровье все же его не подведет. В апреле и мае 1870 г., несмотря на болезнь, писатель остается верен себе: он принимает активное участие в общественной жизни, присутствует на приемах и обедах, руководит постановкой пьесы на любительской сцене, выступает с публичными чтениями. А в промежутках отдает все силы роману, интригуя своих читателей тем, что такой развязки сюжета в его книгах еще не было. Но тайну убийства Эдвина Друда Диккенс унес с собой – 9 июня 1870 г. он скончался от кровоизлияния в мозг.

Диккенса похоронили в Вестминстерском аббатстве между могилами Шекспира и Филдинга. На это печальное событие писатель Честертон отозвался проникновенными словами: «Вся Англия оплакивала Диккенса так, как не оплакивала ни одного из своих героев – премьеры и принцы по сравнению с ним были частными лицами. Он был великим народным вождем. Он властвовал над миллионами и обращался к народам. Словно король, он открыто участвовал в общественной жизни. Словно Бог, он приходил тайно в каждый дом».

Дюрер Альбрехт

(Род. в 1471 г. – ум. в 1528 г.)

Великий немецкий живописец и график, основоположник искусства немецкого Возрождения, родоначальник сравнительной антропометрии. Создатель нескольких десятков картин, более 100 резцовых гравюр, около 250 ксилографий и многих сотен рисунков. Автор теоретических работ «Руководство к измерению циркулем и линейкой» (1525 г.), «Наставление к укреплению городов, замков и крепостей» (1527 г.), «Четыре книги о пропорциях человека» (1528 г.).

«Нет на земле человека, который не мог бы быть еще прекрасней». Так утверждал великий немецкий живописец и гравер Альбрехт Дюрер, и всем своим искусством убедительно доказал правоту этих слов. Долгие годы он настойчиво искал идеальный по красоте и гармоничности образ, верил в то, что его

можно создать, вооружившись секретами античных мастеров и математическими расчетами. Пока наконец не увидел всю тщетность таких попыток и не открыл для себя мудрую истину – постичь прекрасное позволяют лишь жизнь и природа. «Поэтому присмат ривайся к ним внимательно, – советовал он в своем руководстве всякому молодому живописцу, – следуй за ними и не уклоняйся от природы в надежде, что ты мог бы найти лучшее сам, ибо ты обманешься. Ибо, поистине, искусство заключено в природе; кто умеет обнаружить его, тот владеет им». Дюрер, несомненно, умел и владел.

Он любил сравнивать художника с пчелой, собирающей мед с множества цветов. И сам был таким же неутомимым собирателем знаний, впечатлений, ощущений, из которых и вырастали его произведения. Охочим к перемене мест и новым открытиям, чрезвычайно жадным к книгам и наукам, совершенно одержимым в работе – таким характеризовали этого гениального человека современники. Может быть, именно поэтому Дюрер стал новатором во многих областях немецкого искусства: впервые изобразил мифологический сюжет и обнаженную натуру; обратился к литературным темам и создал самостоятельный пейзаж; стал издателем собственных гравюр и автором первого в Европе автопортрета, утверждавшего величие человека-творца. А еще он заложил основы сравнительной антропометрии, создал первые теоретические работы на немецком языке для художников, скульпторов и архитекторов, пробовал свои силы в стихосложении и даже в танцевальном искусстве, ибо считал, что «… никто не должен стыдиться учиться». И все это за неполные 8 лет, прожитых им.

Альбрехт был третьим ребенком в большой семье (восемнадцать детей) Альбрехта Дюрера-старшего и Барбары Холпер. Отец его, золотых дел мастер, происходил родом из Венгрии. Несколько лет он прожил в Нидерландах, а в 1455 г. обосновался в Нюрнберге, где только к сорока годам открыл собственную мастерскую. В ней маленький Альбрехт, как и двое из оставшихся в живых братьев – Андреас и Ганс, с детства приобщался к нелегкому труду злато-кузнеца, требовавшему много сил, выдержки и терпения. И хотя учился он прилежно и добросовестно, профессию отца не унаследовал. Мальчика больше влекло к рисованию. В 13-летнем возрасте он выполнил серебряным карандашом свой первый автопортрет, и эта работа, поражавшая точностью линий и сходством с оригиналом, заставила отца признать незаурядное дарование сына. Посоветовавшись с его крестным, известным нюрнбергским типографом и издателем Антоном Кобергером, он отдал Альбрехта в 1486 г. в мастерскую известного художника Михаэля Вольгемута.

За три года учения юноша прошел все ступени создания алтарной картины: научился делать подготовительный рисунок, переносить его на липовую доску, смешивать краски и делать подмалевок. Уже тогда была замечена твердость его руки и прирожденный дар рисовальщика, проявившиеся в ученических работах («Мадонна с музицирующими ангелами», 1486 г.; «Кавалькада» и «Три вооруженных воина», обе в 1489 г.). Все, чем овладел к тому времени художник, он уверенно проявил в портретах отца и матери, написанных по возвращении домой.

По традиции того времени, учебу живописца завершало ознакомление с работами других мастеров. Для этого в 1490 г. Альбрехт отправился в странствие по городам Германии. Четыре года он изучал искусство живописи во Франкфурте-на-Майне, Кольмаре, Базеле, Страсбурге. Особое впечатление на молодого Дюрера произвели работы эльзасского художника Мартина Шонгауэра. Их влияние он будет ощущать на протяжении всей творческой жизни. Проявилось оно и в первых самостоятельных графических произведениях начинающего живописца, выполненных в 1492–1493 гг. в Базеле (титульный лист к изданию писем Св. Иеронима, более 70 иллюстраций к поэме

С. Бранта «Корабль дураков» и др.). Правда, в них еще чувствовался старомодный позднеготический дух – композиции довольно схематичны и перегружены деталями, но уже здесь было внесено немало нового и интересного, подмеченного наблюдательным юношей во время путешествия. Из живописных опытов Дюрера остался только автопортрет (1491–1492 гг.) и рисунок обнаженной женщины, выполненный впервые с натуры в 1493 г. в Страсбурге. Большинство же других рисунков не сохранилось – художник никогда не берег их, да и в условиях кочевой жизни сделать это было затруднительно.

Годы странствий обогатили Альбрехта не только профессиональными знаниями и навыками, но и значительно расширили его кругозор. Дюрер всегда сожалел о том, что не смог получить хорошего образования (азы грамматики, логики и риторики в начальной латинской школе мало что давали), и потому постоянно наверстывал упущенное усердным чтением. Была бы его воля, он путешествовал бы и учился всю жизнь. Но затянувшаяся поездка была прервана отцом, которому стало трудно справляться с работой и заботами о семье. К тому же Дюрер-старший присмотрел сыну невесту – Агнессу (Агнес) Фрей, дочь механика и медника.

Альбрехт был послушным сыном. В 1494 г. он вернулся в Нюрнберг, женился на Агнес и открыл собственную мастерскую. Семейная жизнь не принесла ему радости: ни большой любви, ни детей, ни особого взаимопонимания с женой не было. Единственное проявление нежности к женщине, с которой ему при шлось прожить более 30 лет, промелькнуло в рисунке, названном «Моя Агнес» и изображавшем ее еще до свадьбы. Все эти годы художник лишь заботился о ней, а во время нередких ссор и разногласий шел к друзьям. Общение с ними, веселое застолье, азартные игры, до которых он был весьма охоч, помогали заглушить горечь размолвок и боль от мыслей о бесплодности этого брака.

Мастерская Дюрера начала работу в отсутствие хозяина. Оставив ее под присмотром молодой жены, он отправился в Италию. Художник был уже наслышан о замечательных творениях итальянских мастеров, видел их гравюры и очень хотел постичь тайны ренессансного искусства. В Венеции он познакомился с творчеством братьев Беллини, Мантеньи, Поллайоло и других выдающихся живописцев. Увиденное ошеломило Дюрера. Он вернулся в Нюрнберг весной 1495 г., полный впечатлений и собственных замыслов, и сразу приступил к работе.

Последующее десятилетие стало одним из самых плодотворных в творчестве художника. Первый большой успех пришел к нему в области графики. Дюрер в совершенстве овладел всеми ее основными видами: ксилографией (гравюра на дереве), акватинтой, офортом, резцовой гравюрой и гравюрой по кислотоупорному лаку (разновидности гравюры на металле). Его графические работы отличались жанровым разнообразием: они отражали как светские сюжеты – мифологические, аллегорические, бытовые, – так и религиозные. Но более всего эти гравюры поражали своими художественными достоинствами. Никому из предшественников и современников Дюрера не удавалось добиться таких эффектов изображения, каких достиг он при помощи богатства комбинаций штрихов и различной толщины линий. Они проявились в первых его графических произведениях – «Самсон убивает льва», «Геракл», «Блудный сын», «Крестьянин и его жена», «Крестьяне в беседе», «Сон доктора» (все в 1496–1498 гг.), «Четыре ведьмы» (1497 г.), «Морское чудовище» (1498 г.). Эти работы вызвали большой интерес и сразу же нашли покупателей, что обеспечило художнику не слишком высокий, но постоянный заработок.

Окрыленный успехом Дюрер в 1498 г. создает серию гравюр «Апокалипсис», состоявшую, по различным данным, из 15–18 листов. Это было необычайно смелое предприятие, ибо иллюстрации к «Апокалипсису» – самой запутанной и таинственной части Нового Завета, служившей источником вдохновения для еретиков, – требовали не только больших знаний и мужества, но и нового подхода к изображению религиозных тем. 27-летний художник справился с этой задачей блестяще. В отличие от других мастеров, он проиллюстрировал не книгу, а заключенные в ней идеи, впервые создав альбом гравюр как новый, самостоятельный тип издания.

Раскрывая смысл религиозных сюжетов и пророчеств, Дюрер максимально приблизил события и персонажи к современной ему действительности. Люди и ангелы действовали в узнаваемых ландшафтах и интерьерах, носили немецкие костюмы, использовали оружие того времени. Как писал в своей книге о художнике С. Львов, «Дюрер воздвиг на листах своего “Апокалипсиса” каменные города и взрастил могучие деревья, привел толпы людей, заставил течь реки, шуметь леса, шелестеть травы, корабли качаться на волнах, а лебедей медленно скользить по воде. А в небесах над этим прекрасным миром он поместил видения, загадочные и грозные, то остающиеся в горних высотах, то надвигающиеся на землю». Благодаря всему этому изображение становилось ближе и понятнее современникам. Им казалось, что это их собственные страдания и надежды запечатлены на черно-белых листах гравюр. Да так оно и было на самом деле. Достаточно обратиться к лучшей и наиболее известной гравюре серии – «Четыре всадника», на которой изображено одно из самых мрачных пророчеств «Апокалипсиса» – гибель человечества под ударами неумолимых небесных посланцев, олицетворяющих Мор, Войну, Голод и Смерть. Все персонажи и детали этой фантастической сцены символичны и в то же время наполнены реальным земным смыслом. Даже Смерть изображена художником не традиционно, в виде скелета, а в образе полуобнаженного старика с разверстым в крике ртом и безумно горящими глазами. И держит он в руках не привычную косу, а вилы. Найденный Дюрером атрибут не случаен – это тоже признак его времени, ибо тела умиравших тогда от частых эпидемий чумы сбрасывали в могилу именно вилами.

Большинство листов серии («Битва ангелов», «Мучение Св. Иоанна», «Трубный глас», «Страшный суд», «Небесное воинство» и др.), воссоздававших трагические события, были наделены большой экспрессией, окрашены собственными переживаниями и философскими раздумьями автора. Но, несмотря на мрачность «Апокалипсиса», в нем все же жила, то замолкая, то пробиваясь снова, тема света и надежды, без которой ни человек, ни художник существовать не могут. Она же звучала и в другом графическом цикле Дюрера – «Жизнь Марии» (1502–1505 гг.). Но в отличие от эпического и монументального «Апокалипсиса», он обладал более интимным, лирическим характером. Обе эти работы принесли художнику славу величайшего гравера Европы.

В этот же период Дюрером были созданы и замечательные живописные работы. Еще по пути из Венеции он сделал немало превосходных рисунков, в которых нашли отражение ренессансное и античное искусство, итальянская экзотика и природа Альп («Вид Инсбрука», «Вид города Триент» и др.). Эти пейзажи, как и те, что были выполнены в окрестностях Нюрнберга («Проволочная мастерская», «Дом у озера» и др.), заложили основу немецкой пейзажной живописи. Но главным достижением Дюрера-живописца стали портреты. Первые из них (портрет курфюрста Фридриха Мудрого; членов семьи Тухер) поражали сходством и живописными достоинствами, но были лишены глубокой характеристики портре-тируемых. Она появилась лишь в портрете молодого немецкого купца Освольта Крелля (1499 г.). Неслучайно, оценивая это произведение, С. Львов отмечал, что Дюрер «писал портрет Крелля, а написал портрет времени, которому принадлежали они оба, – времени на переломе».

В еще большой степени художник сумел отразить это время в своих автопортретах. На одном из них – парадном портрете «итальянского» типа, созданном в 1498 г., 26-летний Дюрер изобразил себя в модном черно-белом костюме и лиловом плаще, с тщательно завитыми золотистыми волосами, красиво спадающими на плечи. Его внешний облик в сочетании со спокойным и уверенным взглядом, гордой осанкой создают образ нового человека, знающего цену своему таланту. Чувством собственного достоинства и одухотворенностью наполнен и автопортрет 1500 г. На нем художник предстает не обычным ремесленником, а человеком интеллектуального труда, творцом и мыслителем.

Но ни портретная живопись, ни алтарные композиции, лучшей из которых считалась картина «Поклонение волхвов» (1504 г.), не получили большого признания за пределами Германии. Да и сам Дюрер считал, что еще недостаточно овладел законами перспективы и наукой о пропорциях человеческого тела. Поэтому в 1505 г. он снова едет в Италию.

На сей раз многие итальянские мастера встретили немецкого художника настороженно. В Венеции его трижды вызывали в Синьорию, пока не вынудили уплатить налог в 4 гульдена за право заниматься живописью. Дюрера здесь признавали исключительно как мастера гравюры (его работы даже нередко подделывались), но отказывали ему в искусстве живописца. Однако выполненная им за пять месяцев для церкви Сан Бартоломео картина «Праздник четок» (1506 г.) заставила венецианцев изменить свое мнение. «Она хороша и красива по краскам, – писал Дюрер своему другу Пиркгеймеру. – Она принесла мне много похвал… Я заставил умолкнуть всех живописцев, говоривших, что в гравюре я хорош, но в живописи не умею обращаться с красками. Теперь все говорят, что они не видели более красивых красок».

Среди тех, кто по достоинству оценил ясность и симметричность этого произведения, строгость рисунка и мягкость живописной манеры художника, был и выдающийся итальянский живописец Джованни Беллини. Посетив мастерскую Дюрера, он пришел в восхищение от его работы. Особенно поразило итальянца то, как тонко умеет немецкий мастер передавать черты лица и пряди волос. Беллини даже попросил Дюрера подарить ему кисть, которой он пользуется для этого. Каково же было его изумление, когда Альбрехт выполнил при нем такую работу первой попавшейся толстой кистью! Талант немецкого живописца покорил и великого Рафаэля, подарившего ему свои рисунки.

Но вернувшись из Италии, Дюрер вновь обратился к любимой гравюре. Он создал новые графические серии («Страсти Христа», 1507–1513 гг.; «Малые страсти», 1509–1511 гг.) и свои самые лучшие резцовые гравюры, названные «мастерскими», – «Рыцарь, Смерть и Дьявол» (1513 г.), «Иероним в келье» и «Меланхолия» (обе в 1514 г.). Они служат еще одним доказательством того, что резец великого мастера не знал невозможного. Его гравюры являются не только высшей ступенью мастерства, но и выражением эстетических и философских устремлений художника. Недаром исследователи называют «Меланхолию», полную сложной символики и олицетворяющую неутолимую жажду человеческого знания, «духовным автопортретом Дюрера». В этой гравюре заложен сложный и загадочный аллегорический смысл, который можно свести к мысли, высказанной художником в момент отчаяния: «…ложь содержится в нашем знании, и так крепко засела в нас темнота, что, следуя ощупью, мы впадаем в ошибки». Будучи знаком со многими гуманистами и просветителями своего времени, Дюрер не всегда понимал и принимал их взгляды. В частности, немало неясного он находил в учении Эразма Роттердамского. Видимо, потому ему и не удалось полностью раскрыть образ этого мыслителя в гравюрном портрете (1526 г.).

Живописные работы, созданные им в последние годы жизни – диптих «Четыре апостола» (1526 г.) и особенно портреты современников (неизвестного мужчины, 1524 г.; Якоба Муффеля, Иоганна Клебергера, Иеронима Хольцшуэра, все в 1526 г.), – изображают духовно богатых людей, одержимых передовыми гуманистическими идеями и готовых ради них на борьбу. В них Дюрер реалистически отразил черты той противоречивой и бурной эпохи, которая была ознаменована важными историческими событиями – крестьянской войной и Реформацией. Отношение к ним самого художника было неоднозначным. Если в первых жанровых гравюрах он изображал крестьян как грубых и неотесанных людей, то позднее в их облике доминировали суровость и решительность («Волынщик», «Танцующие крестьяне», 1514 г.). А проект «Памятника крестьянину» (1525 г.) с фигурой, пронзенной мечом, несомненно, должен был олицетворять трагедию крестьянской войны.

В числе лучших рисунков Дюрера нельзя не упомянуть «Портрет матери» (1514 г.). Изображение старой больной женщины полно экспрессии, эмоциональности, ибо художник вложил в него чувство острой сыновней жалости и ощущение ужаса при виде ее состояния. В том же году Барбара Дюрер скончалась. Тяжело переживая эту утрату, художник писал в «Дневниках»: «Я испытывал такую боль, что не могу этого высказать».

В последнее десятилетие Дюрер все чаще ощущал усталость, много болел. Нидерландское путешествие, которое он вместе с женой совершил в 1520–1521 гг., хотя и вдохновило художника на создание лучших живописных произведений, далось ему нелегко. Запас физических сил иссякал.

Жизнь великого живописца была наполнена неустанным трудом. Первым из немецких живописцев он сумел поднять общественный статус художника, превратив его из ремесленника в творца. Своеобразным напутствием Дюрера своим коллегам стали его теоретические работы по живописи – «Руководство к измерению циркулем и линейкой» (1525 г.) и «Четыре книги о пропорциях человеческого тела» (1528 г.). Последний труд Дюреру закончить не удалось – 6 апреля 1528 г. он скончался от тяжелой болезни печени.

«Верность, любовь, чистота, простота, добродетель и вера,

Разум, искусство, талант скрылись под этим холмом» —

гласит эпитафия на могиле Дюрера. Таким сохранился образ гениального художника в памяти его современников.

Кальвин Жан

(Род. в 1509 г. – ум. в 1564 г.)

Деятель Реформации, основоположник кальвинизма. С 1541 г. фактический диктатор Женевы, ставшей центром Реформации. Отличался крайней религиозной нетерпимостью.

Среди деятелей Реформации наиболее политизированным был Жан Кальвин, о котором Вольтер сказал: «Кальвин открыл двери монастырей не для того, чтобы выгнать оттуда монахов, а для того, чтобы вогнать туда весь мир». Именно его идеи легли в основу деятельности огромного количества христианских сект, по сей день успешно действующих в мире и собирающих огромное количество прихожан.

Младший и третий по счету после Лютера и цвингли «отец» Реформации родился 10 июля 1509 г. в Нуайоне, маленьком пикардийском городке на севере Франции. Его отец, Жерар Ковен (позже, по обычаям ученых того времени, основатель кальвинизма латинизировал свою фамилию), был состоятельным чиновником и подвизался на судебном и церковном поприще. Одновременно он занимал места прокурора и синдика соборного капитула, а затем стал секретарем епископа. С раннего возраста Жан отличался необыкновенными способностями к учению, и отец, желая открыть сыну дорогу к почету и богатству, всячески поддерживал его стремление к образованию. В 14 лет мальчика отправили на учебу сначала в Бурж, а затем в Орлеан и Париж.

Будущий реформатор с первых же дней своего ученичества резко отличался от своих товарищей. Он был чрезвычайно прилежен, быстро усваивал предметы, умел превосходно излагать выученное, но обладал угрюмым нравом, замкнутостью, обидчивостью и раздражительностью. Избегая шумных игр и развлечений, мальчик целыми днями просиживал в библиотеке. Молодой Кальвин подмечал малейшие провинности своих товарищей и постоянно обрушивал на них град обвинений даже по ничтожным поводам. Добродушные студенты сначала пытались протестовать, а потом просто перестали обращать внимание на выходки самозванного прокурора и старались не давать ему повода для раздражения. Они прозвали его Аккузативусом, то есть винительным падежом.

Уже в эти юные годы человеческие чувства и привязанности не имели никакого смысла для Кальвина. Когда в 1531 г. умер его отец, наследник не поехал на похороны. Ведь его будущее было и так обеспечено. От нуайонского нотариуса пришло письмо с сообщением о том, что имущество и сбережения Жерара завещаны сыну. Можно было распоряжаться судьбой по своему усмотрению.

Со временем Кальвин начал понимать, что выдвинуться он сможет, скорее всего, на ниве протестантизма, который постепенно становился знаменем эпохи. Но быть просто последователем Лютера ему не хотелось. Кальвин начал разрабатывать собственное учение, уклоняясь от рискованных публичных выступлений и опасных речей. Своими соображениями он делился лишь с немногими людьми, к которым испытывал полное доверие.

В это время во Франции усилились гонения на всех противников католической церкви. В 1534 г. по велению короля Франциска в застенки было брошено немало протестантов. Многие покинули страну. Кальвин, жаждавший публичных выступлений и славы, решил последовать их примеру и со временем обосновался в Базеле. Здесь он закончил и напечатал свой главный труд, начатый еще в Париже. Книга носила название «Наставление в христианской вере» и стала суммой всего догматического и церковного учения Кальвина, которое пришлось по вкусу нарождающейся буржуазии.

Кальвин учил, что каждый человек еще до сотворения мира предопределен Богом к спасению или погибели. Выражением Божьего благоволения является удачливость в делах, поэтому разбогатевшие граждане являются Божьими избранниками. Но воли Бога не знает никто. Поэтому, если бедняк будет неустанно трудиться, он может разбогатеть. Если же этого не случится, за покорность и усердие он все же будет вознагражден в загробной жизни. Священной обязанностью каждого становились стяжательство, накопительство, а для простого люда – повиновение хозяевам, строжайшее соблюдение суровой протестантской морали, слепое повиновение руководителям новой церкви.

Вскоре Кальвин приобрел репутацию одного из крупнейших богословов, и его пригласили в Женеву для чтения лекций. В этом городе реформатор нашел для себя благодатную почву. Известные по всей Европе зажиточные женевские суконщики, меховщики, башмачники горячо поддержали новые идеи. Городской магистрат принял созданный Кальвином проект церковного устройства, правда, привести всех граждан к присяге так и не удалось.

Постепенно город начал менять свой внешний облик. Исчезло пышное церковное убранство. Горожане в черных и коричневых одеждах слушали длинные и скучные проповеди пасторов – так стали называть священников новой церкви. Запрещались все народные и даже церковные праздники, оставленные другими реформаторскими церквами, – Рождество, Обрезание, Благовещение и Вознесение. Для отдыха народу оставили только воскресенья, но и эти дни все горожане обязаны были провести в церкви. Дома женевцев время от времени подвергались обыскам, и горе той семье, где находили кружевной воротничок, вышитый чепчик, украшение или, не дай бог, книгу. Ослушников подвергали штрафам, публичным наказаниям, а то и вовсе изгоняли из города. В девять часов вечера все запирались в домах, и никто не имел права появляться на улице без специального разрешения городских властей. Все должны были ложиться спать, чтобы с раннего утра заняться работой.

В Европе Женева приобрела репутацию «святого города», а Кальвина стали называть «женевским папой». Так же, как в Рим, сюда стали стекаться почитатели и ученики отца кальвинизма, отличавшегося большой нетерпимостью к чужому мнению. Однако в самом городе дела Кальвина обстояли совсем не так благополучно. Постепенно стала усиливаться оппозиция, которая к 1538 г. получила большинство в органах городского управления. Сторонники Кальвина были удалены из магистрата, а сам Кальвин изгнан из города. Реформатор направился в уже знакомый ему Страсбург, где стал во главе общины французских эмигрантов и тоже ввел строгую нравственную дисциплину.

Если бы Кальвин был только ученым-богословом, пусть даже очень известным, его карьера была бы на этом закончена. Но кроме таланта он, несомненно, обладал и качествами крупного политического деятеля и, находясь в изгнании, начал активно участвовать в многочисленных религиозных собраниях, конференциях и сеймах. Его позиция на них отличалась крайней неуступчивостью в отношении к католикам, что создавало ему репутацию непримиримого борца с католичеством. В это же время Кальвин начинает уделять внимание и распространению кальвинизма в других странах. Именно поэтому со временем его учение, в отличие от лютеранства, приобрело международное значение, в то время как детище Лютера осталось местным исповеданием и постепенно вообще прекратило борьбу с католицизмом.

Не выпускал реформатор из поля зрения и Женеву, поддерживая постоянные связи со своими сторонниками. К осени 1540 г. они вновь одержали верх в магистрате и направили своему кумиру письмо с предложением вернуться. Кальвин принял предложение и в сентябре прибыл в Женеву. Через некоторое время в городе была создана консистория, состоящая из 12 старейшин, и определены 8 пасторов, которые приравнивались к пророкам и апостолам, что делало их практически всемогущими. Они разбирали наиболее важные проступки граждан перед верой, постоянно совершали обходы по домам, знали все о частной жизни своих сограждан, выносили приговоры.

Кальвин же превратился в настоящего диктатора. Он знал все обо всех в городе. Он держал в руках все нити городского управления, назначал и смещал пасторов, так же как и ректоров вновь образованного коллежа. Он вел дипломатическую переписку, редактировал по своему усмотрению политическое, судебное и полицейское законодательство Женевы.

Жесткие порядки в городе не могли не вызывать противодействия. Постепенно оппозиция опять начала усиливаться. К 1547 г. в городе появилась сильная оппозиционная партия «перринистов», стремившаяся к сокращению личного влияния Кальвина. Пасторов и эмигрантов стали подвергать на улицах публичным оскорблениям, демонстративно нарушались всякие запреты; доклады и жалобы самого Кальвина часто оставляли без последствий. В 1553 г. перринисты получили перевес в органах городского управления, и возможно, Кальвину пришлось бы туго, но тут помог случай, которым деспот не преминул воспользоваться.

В Женеву прибыл давний оппонент отца кальвинизма, испанский философ, богослов и ученый Михаил Сервет, которому человечество обязано открытием системы кровообращения в человеческом организме. Как-то он выпустил в свет богословский труд, опровергавший основные положения кальвинизма. Из-за доноса «женевского папы» ему пришлось бежать из Франции в Италию. По дороге он решил навестить Женеву, чтобы послушать своего оппонента. Сервет не предполагал, как далеко может зайти Кальвин в своей ненависти. Женевский диктатор решил использовать прибытие Сервета в своих политических целях. Ученого схватили, и магистрат хотел выслать его из города. Но их вероучитель заявил, что тот прибыл в город, чтобы возмутить народ против священной частной собственности. Богатеи испугались, и, несмотря на протесты из реформистского лагеря Европы, обвинявшего Кальвина в непозволительной жестокости, ученый был сожжен. Он стал первым в ряду многочисленных жертв протестантов, которые со временем научились сжигать инакомыслящих с таким же рвением, как и католики. Нелишне заметить, что на счету самого Кальвина числится пятьдесят жертв, сожженных в течение четырех последних лет его правления.

Эти события, как и предполагал Кальвин, заставили многих из оппозиционеров возвратиться под его крыло. И когда перринисты взбунтовались, то в ночной схватке потерпели поражение. Разгром оппозиции завершил крайне пристрастный политический процесс, стоивший жизни самым непримиримым противникам «женевского папы» и изгнанием оставшихся в живых.

В 1559 г. деспот принял женевское гражданство, но цели его лежали за пределами Женевы. Передав внутренние дела города-республики в руки своих приспешников, реформатор занялся внешнеполитическими проблемами. В городе было основано множество типографий и лавок, главной задачей которых было распространение Библии во Франции. В 1559 г. женевский коллеж был преобразован в академию для протестантских священников, которых потом направляли в романские земли. В город по-прежнему стекались поклонники кальвинизма со всей Европы. Кальвин установил переписку с вождем французских гугенотов адмиралом Колиньи, королями Наварры, Швеции, Дании, завязал тесные сношения с Англией, Нидерландами, Германскими землями, Венгрией, Польшей. Позже его учение вместе с колонистами, бежавшими от религиозных преследований, попало в Америку и расцвело там пышным цветом.

Личная жизнь Кальвина сложилась неблагополучно. У него не было друзей. Его жена, Иделетта де Буре, вдова одного из его последователей, на которой он женился в 1540 г. в Страсбурге, через девять лет ушла из жизни. Их дети умирали через несколько месяцев после появления на свет. Слабый от природы, реформатор вконец расстроил свое здоровье чрезмерной работой и в конце жизни испытывал постоянные недомогания, жил одиноко и замкнуто, без радости и любви, и умер 27 мая 1564 г. в Женеве.

По своему душевному складу «женевский папа» сильно отличался от других знаменитых реформаторов – мистиков, гуманистов, мечтателей и проповедников. Он не любил людей и не стремился общаться с ними. По мнению немецкого психиатра и психолога

Э. Кечмера, Кальвин был ярко выраженным типом шизотимической личности, т. е. склонной к шизофрении. Этому же ученому принадлежит и одна из самых ярких характеристик Кальвина: «Шизотимическое творчество незначительных людей преходяще, между тем религиозное учение Кальвина, как каменный монумент великого шизотимического ума, лишь постепенно проникло в умы людей и держалось столетия: со строгой организацией в построении, холодное, систематическое, полное нравоучений и фанатической силы убеждения, нетерпимое – чистая мысль и чистое слово – без образа, без смеха, без души, без юмора, без примирения».

Камю Альбер

(Род. в 1913 г. – ум. в 1960 г.)

Французский писатель, философ-экзистенциалист, лауреат Нобелевской премии (1957 г.). Романы «Счастливая смерть», «Чума»; повести «Посторонний», «Падение»; пьеса «Калигула»; сборник очерков «Брачный пир»; сборник эссе «Немецкому другу», эссе «Миф о Сизифе»; трактат «Бунтующий человек».

Во времена великих потрясений люди, задумывающиеся над жизнью, часто ищут ответы у тех, кто, как им кажется, лучше понимает, что происходит в этом мире. В свое время Германия опиралась на Гете, Россия – на Льва Толстого и Достоевского, Америка – на Сэлинджера. Франция в послевоенные годы прислушивалась не столько к романистам, сколько к писателям-философам. Именно они отражали и предвосхищали умонастроения интеллигенции.

Альбер Камю был в ряду таких провидцев, и к его голосу невозможно было не прислушаться.

Будущий писатель родился 7 ноября 1913 г. на ферме «Святой Павел» в пригороде г. Мондови (департамент Алжира) в небогатой семье сельскохозяйственного французского рабочего Люсьена Камю и испанки Катрин Сантес. С начала Первой мировой войны отца отправили на фронт, и он погиб в битве при Марне во Франции. Чтобы вырастить двоих детей – Альбера и его брата Люсьена, – Катрин переехала в г. Алжир и стала работать уборщицей.

С 1918 по 1923 г. Альбер учился в начальной школе пригорода Алжира. Закончив ее с отличием, он поступил в Алжирский лицей Бюжо. В этом ему помог школьный учитель Луи Жермен, который оказывал Альберу всяческую поддержку. Он же добился для него стипендии. В 17 лет юноша заболел туберкулезом, и ему пришлось на год оставить лицей для длительного лечения в больнице. Эта болезнь будет преследовать писателя всю жизнь, доставляя не только физические, но и душевные страдания.

Осенью 1931 г., вернувшись в лицей, Альбер сблизился с учителем философии и литературы Жаном Гренье, исповедовавшим идеи религиозного экзистенциализма. Он оказал большое влияние на развитие мировоззрения будущего писателя. Всерьез увлекшись философией, Камю пробует себя в литературном труде. Его первые статьи и эссе, опубликованные в лицейском журнале «Юг», посвящены разбору произведений Ницше, Бергсона, проблемам морали и религии.

В 1932 г. Камю стал студентом Алжирского университета, а через год женился на студентке, француженке алжирского происхождения, Симоне Гиэ.

В университете 20-летний Альбер, продолжая свои занятия по философии, основательно проштудировал труды Шопенгауэра, Кьеркегора и Шпенглера. К этому времени относится его знакомство с работами русского философа Льва Шестова, которые ввели Камю в круг экзистенциалистских, религиозно-философских идей, в мир образов Достоевского. Потрясенный романами русского писателя, Камю позже отмечал в своем дневнике: «Я встретился с произведениями Достоевского, когда мне было двадцать лет, и потрясение, пережитое мной при этой встрече, живо и сегодня, двадцать лет спустя… По мере того как я начал все более остро переживать драму нашей эпохи, я полюбил в Достоевском того, кто понял и наиболее глубоко отобразил нашу историческую судьбу».

Приход Гитлера к власти побудил молодого студента принять активное участие в работе комитета Содействия международному движению «Амстердам – Плейель» в защиту культуры против фашизма. В 1934 г. он пишет своему учителю Ж. Гренье, что его очень интересует коммунизм и он готов примкнуть к коммунистам. Увлеченный радикальными идеями, осенью того же 1934 г. он вступил в алжирскую секцию компартии Франции, в которой, впрочем, состоял всего около трех лет.

Одновременно с началом общественной деятельности Камю углубляет свои познания в философии экзистенциализма и увлекается театром. Он организовал передвижной «Театр Труда», где выступал как режиссер, актер и автор, поставив пьесу «Восстание в Астурии», которая вскоре была запрещена цензурой.

В качестве лиценциата университета Камю подготовил дипломное сочинение на весьма амбициозную тему «Христианская метафизика и неоплатонизм», в которой выявлял взаимосвязь эллинизма и христианства в трудах Платона и Августина Блаженного. Но по состоянию здоровья (обострение туберкулеза) к экзаменам Камю не допустили, поэтому ученую степень он не получил. Вместо этого ему пришлось проводить длительный курс лечения в Альпах.

В 1936 г. Камю с женой совершил путешествие по центральной Европе. В Австрии он узнал из газет о фашистском мятеже в Испании и через Италию возвратился в Алжир.

Поездка по Европе сопровождалась личными неурядицами. Камю поссорился с женой, и по возвращении на родину супруги развелись. Подоплека этой драматической истории стала известна совсем недавно. Альбер из случайно перехваченного письма узнал о неверности Симоны. Ссора произошла в те дни, когда супруги пребывали в Праге. Разрыв был очень болезненным для Камю, даже сама Прага стала для него на всю жизнь «символом невыносимости жизни». А через год Камю пережил другую потерю: за сочувствие левым арабским националистам его исключили из алжирской компартии как «троцкистского провокатора». «За 20 месяцев Камю потерял и жену, и партию» – так прокомментировал биограф писателя О. Тодд эти два события.

Такое соединение личного и общественного в комментарии биографа можно воспринять без улыбки, если учесть, что недолгий альянс с компартией был для Камю одной из попыток восстановить экзистенциальный союз, олицетворяющий единение с миром. Не случайно он боролся за членство в партии, стойко прошел все стадии унизительной процедуры исключения, в то время как некоторые его друзья просто бросали партбилет на стол как ненужную вещь. Кстати, последовательная антикоммунистическая позиция Камю в 0-е годы, которую ему не могла простить левая интеллигенция, была обусловлена не только возникновением советского тоталитаризма, но и его неудачной попыткой «встать в ряды передового пролетариата».

И все же события второй половины 30-х годов не повлияли на творческую активность Камю. В 1936 г. писатель начал работу над философско-нравственным эссе «Миф о Сизифе» и над романом «Счастливая смерть», а в начале 1937 г. приступил к работе над пьесой «Калигула».

В 1940 г., не найдя работу в Алжире, Камю уехал в Оран, где вместе со своей будущей женой Франсиной Фор (они поженились в декабре 1941 г.) давал частные уроки.

Весной следующего года, получив приглашение от газеты «Парисуар» («Вечерний Париж») занять место технического редактора, Камю немедленно выехал в Париж. А за несколько дней до оккупации фашистами столицы Франции он закончил повесть «Посторонний», которая вместе с «Мифом о Сизифе» была опубликована спустя два года в издательстве «Галлимар».

Сороковые годы оказались очень плодотворными для писателя. Он интенсивно работал над романом «Чума», помогал в постановке драмы «Калигула», активно занимался журналистской деятельностью в «Парисуар», редакция которой была эвакуирована из Парижа. Кроме того, участвовал в работе подпольной организации «Комба» («Борьба»).

Несмотря на постоянную занятость, многочисленные встречи и общение со многими людьми, Камю никогда не чувствовал себя коллективистом. Он всегда был одиночкой. Безусловно, он ощущал чувство отверженности из-за своей болезни. Периодически обострявшаяся, она напоминала о краткости отмеренных судьбой дней, отнимая физическую радость жизни.

Все свои переживания, чувства и мысли Камю предпочитал изливать на бумаге, всячески скрывая от окружающих свое внутреннее состояние. Поэтому многое о личности Камю можно понять, только читая его художественные произведения, эссе и публицистику. Скажем, героя повести «Посторонний» Мерсо он, несомненно, наделил психологическими чертами, свойственными и ему самому. Та же самоизолированность от мира, присущая Камю, проступает и в характере «судьи на покаянии» из повести «Падение».

В 1957 г. Альберу Камю была присуждена Нобелевская премия «за огромный вклад в литературу, высветивший значение человеческой совести». Выступление Камю в Стокгольме 10 декабря и публичная лекция «Художник и его время», прочитанная в университете Упсалы 14 декабря, составили так называемые «Шведские речи», враждебно встреченные левой прессой.

Ко времени получения Нобелевской премии Камю исполнилось 44 года. И он, по его заверениям, был полон творческих планов, о чем свидетельствуют записи в блокнотах и воспоминания друзей. Однако этим планам не суждено было сбыться. 4 января 1960 г. Камю возвращался из Прованса в Париж вместе с издателем Галлимаром и его семьей. Вначале он предполагал ехать поездом, но Галлимар настоял на том, чтобы воспользоваться его автомобилем. В двадцати четырех километрах от городка Санса произошла авария, в результате которой жена и дочь Галлимара остались живы, сам он скончался через несколько дней в больнице, Камю же погиб на месте.

Через десять дней после смерти писателя в г. Льеже было опубликовано эссе о Камю «Разум и эшафот», в котором он объявлялся «классиком, другом отверженных, одним из наших великих моралистов».

Отозвался на гибель писателя и Жан Поль Сартр. В прощальной заметке он отмечал: «Камю представлял в нашем веке сегодняшнего наследника старинной породы тех моралистов, чье творчество являет собой наиболее самобытную линию во французской литературе. Его упорный гуманизм, узкий и чистый, суровый и чувственный, вел сомнительную в своем исходе битву против уродливых веяний эпохи. И тем не менее, упрямством своих «нет» наперекор золотому тельцу делячества, укреплял в ее сердце нравственные устои».

Таких слов о себе Альберу Камю при жизни услышать не довелось.

Кант Иммануил

(Род. в 1724 г. – ум. в 1804 г.)

Немецкий философ и ученый, родоначальник немецкой классической философии. Основные произведения: «Критика чистого разума»; «Общая естественная история и теория неба»; «Логика»; «Критика практического разума»; «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане»; «Критика способности суждения»; «Антропология».

В истории мировой философской мысли Иммануила Канта принято считать «родоначальником немецкой классической философии». Действительно, почти все виды классического и современного философствования так или иначе восходят к творчеству этого мыслителя. Его труды положили начало знаменательной традиции в европейском духовном развитии, суть которой состоит в том, что каждый дальнейший шаг вперед рассматривается как переосмысление накопленного теоретического богатства, которое бережно хранится, но не превращается в предмет безоговорочного поклонения.

Для Канта проблема человека всегда стояла на первом месте. О законах бытия и сознания он размышлял только с одной целью – чтобы человек стал человечнее; и сегодня, в период гуманизации всех отраслей знания, в том числе и философии, этот кантовский «императив» звучит особенно актуально.

В истории философии есть множество примеров несовпадения проповеди и поведения. Однако Кант-моралист и Кант-человек – понятия равнозначные. В целом его поведение полностью соответствовало тому идеалу внутренне свободной личности, который Кант изобразил в своих произведениях. Ему всегда были присущи такие качества, как осознанный долг, способность управлять своими желаниями и страстями. Как известно, природа наделяет человека темпераментом, характер же он вырабатывает сам. Иммануил Кант сделал себя сам, и в этом отношении его жизнь и творчество уникальны.

Родился Иммануил Кант 22 апреля 1724 г. в городе Кенигсберге в семье шорника Иоганна Георга Канта; всего у него было пятеро детей. Детство будущего философа прошло на окраине города среди мелких торговцев и ремесленного люда. Маленького Иммануила воспитывали в обстановке уважения к труду, честности и пуританской строгости. Мать, Анна Регина, старалась укрепить слабое здоровье сына, не забывая при этом и о правилах нравственного поведения.

В 1730 г. шестилетний Иммануил поступил в начальную школу, а в 1732 г. его отдали в государственную церковную гимназию – «коллегию Фридриха», на латинское отделение. Основными предметами в гимназии были латынь и богословие. Обязательно было также изучение греческого и древнееврейского языков. Проводились факультативные занятия по математике, музыке, изучались французский и польский языки. Благодаря природным способностям и прилежанию Иммануил считался одним из лучших учеников гимназии.

Родители Канта мечтали видеть сына священником. Но под влиянием преподавателя латыни Генденрейха Иммануил увлекся античной поэзией и филологией и осенью 1740 г. в 16 лет поступил в Кенигсбергский университет. Гимназическое увлечение филологией сменилось интересом к физике и философии. Первую свою работу «Мысли об истинной оценке живых сил» Кант писал три года – с 1743 по 1746 г. В ней он попытался выступить арбитром в споре картезианцев и лейбницианцев об измерении кинетической энергии. И хотя это сочинение не принесло Канту известности и уступает, естественно, по масштабу более поздним трудам, в нем уже проявилась характерная черта всей философии Канта – стремление к истине со склонностью к разумным компромиссам, если имеются две крайние точки зрения.

В 1747 г., не защитив магистерской диссертации, Кант впервые уехал из Кенигсберга. В провинции он служил домашним учителем последовательно в трех семьях: пастора деревни Юдшен в Литве, богатого помещика под Остероде и графа Кайзерлинга. В прусском захолустье Кант приобрел педагогические навыки, прошел школу житейского опыта. К этому периоду относится статья по астрономии «Космогония, или Попытка объяснить происхождение мироздания, образование небесных тел и причины их движения общими законами развития материи в соответствии с теорией Ньютона». Статья была написана на конкурсную тему, предложенную Прусской академией наук, но молодой ученый не решился принять участие в конкурсе, и она увидела свет только в 1754 г. после возвращения Канта в Кенигсберг. Несколько позднее, в конце лета 1754 г., Кант опубликовал вторую статью, посвященную тем же вопросам космогонии, – «Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения». Эти две статьи стали своего рода прелюдией к космогоническому трактату «Всеобщая естественная история и теория неба, или Попытка истолковать строение и механистическое происхождение всего мироздания, исходя из принципов Ньютона». Трактат вышел анонимно в 1755 г., и вскоре в одном из гамбургских изданий появилась одобрительная рецензия на него.

К концу 1755 г. Кант, уже имея в своем активе две научные статьи, два серьезных трактата по вопросам космогонии и некоторую известность в ученых кругах Пруссии, все еще числился студентом, или, точнее, кандидатом (так в Германии именовались лица, прослушавшие курс лекций в высшем учебном заведении, но не завершившие должным образом свое образование). За годы работы домашним учителем он скопил небольшую сумму, необходимую для начала академической карьеры. 17 апреля 1755 г. Кант подал на философский факультет магистерскую диссертацию «Об огне», через месяц сдал устный магистерский экзамен, и 12 июня в Кенигсбергском университете состоялся торжественный акт возведения молодого философа в ученую степень. Но для того чтобы получить право читать лекции, Канту предстояло пройти габилитацию (так именовалась защита специальной диссертации в публичном диспуте). Очередная диссертация Канта называлась «Новое освещение первых принципов метафизического познания». Защитив ее, он получил звание приват-доцента, т. е. внештатного преподавателя, труд которого оплачивался самими студентами. В первую свою университетскую зиму Кант читал логику, математику, метафизику, естествознание. Затем к ним прибавились физическая география, этика и механика. Преподавание поглощало все время и силы философа, но безбедное существование было обеспечено.

В этот период естественно-научные материи по-прежнему занимали доминирующее положение в духовных исканиях Канта, но наряду с этим усиливался и интерес к философии. Первой собственно философской работой была вышеупомянутая диссертация. В ней впервые возникает проблема свободы, которая в будущем станет лейтмотивом всего творчества философа.

Значительное влияние на жизнь и творчество Канта оказала война Пруссии с Францией, Австрией и Россией. В этой войне Пруссия потерпела поражение, а Кенигсберг был захвачен русскими войсками. В составе Российской империи появилась новая административная единица, и 24 января 17 8 г. город присягнул на верность императрице Елизавете Петровне. Вместе с преподавателями университета принес присягу и Кант. Войны в XVIII в. почти не затрагивали мирное население, и занятия в университете не прерывались. Просто к обычным лекциям прибавились еще и занятия с русскими офицерами. Кант читал для русских слушателей фортификацию и пиротехнику.

Некоторые биографы философа считают, что его слушателями в это время могли быть такие известные в российской истории лица, как будущий екатерининский вельможа Г. Орлов и А. Суворов, тогда подполковник.

1762 г. стал переломным для философа. Принято считать, что важнейшую роль в новых исканиях Канта, которые в дальнейшем привели к созданию его критической философии, сыграло знакомство с творчеством Жан-Жака Руссо. Французский мыслитель стал для Канта, по признанию последнего, «вторым Ньютоном». Помимо Руссо, Кант впоследствии называл еще и Д. Юма в качестве мыслителя, который «помог ему пробудиться от догматического сна». Руссо повлиял на Канта как человека и моралиста, Юм подтолкнул его к новым теоретико-познавательным поискам, пересмотру метафизических догм, формированию новой теории познания.

В 1764 г. Канту исполнилось сорок лет. Он уже приобрел известность, уважение коллег и студентов. Хорошо расходились и его книги, а написанные в 1762 г. «Наблюдения над чувством возвышенного и прекрасного» принесли Канту славу модного автора. Но он все еще был приват-доцентом, не получая ни гроша от университета. В Берлине понимали неестественность подобной ситуации, и наконец 31 марта 1770 г. сбылась главная мечта философа: специальным указом короля он был назначен ординарным профессором логики и метафизики. Философу предстояло выполнить еще одну формальность, без которой назначение было недействительно, а именно: защитить профессорскую диссертацию. Новая диссертация называлась «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира».

После защиты этой диссертации Кант почти ничего не печатал, посвящая все свободное время книге «Критика чистого разума». Этот фундаментальный труд вышел в 1781 г. и обозначил вершину не только немецкой, но и мировой философии. В основе трактата лежала самая общая идея: прежде чем пытаться что-то познать, необходимо исследовать саму нашу способность к познанию. Как строитель тщательно высчитывает количество и качество необходимого материала, так и философ, прежде чем выстроить свою систему, проверяет надежные источники духовного материала. Иными словами, прежде чем рассчитывать на какое-то познание, необходимо исследовать, обладаем ли мы способностью познавать идеи и предметы.

На первый взгляд заявление кажется непривычным: если мы познаем, значит, способны к познанию. Но в том-то и дело, что́ мы познаем и насколько наше познание соответствует объективной реальности.

Согласно теории Канта, ни один из источников познания – чувственность, рассудок, разум – не может быть свидетельством достоверного знания вещей. Рассудочные понятия, или категории, не применимы к сверхчувственным вещам. А если это так, то их невозможно не только познать, но и помыслить. Так возникла «вещь в себе», недоступная нашему познанию.

В таком случае, как же все-таки воспринимается вещь? А суть в том, объяснял Кант, что между вещью в себе и разумом стоит понятие об этой вещи, или явление. Оно-то и помогает связать воедино наши представления о мире. Знание ограничено, но зато имеется вера. Вещь непознаваема, но есть ее явление. Отсюда следуют далеко идущие выводы: человек одновременно и свободен (как субъект непознаваемого мира), и несвободен (как существо в мире явлений, от них зависящее). Бог недоказуем (для знания) и в то же время существует (как источник морального закона).

Так великий диалектик создавал свою «философскую вселенную» со своими же законами. И с этих пор никто из философов не мог обойти эти законы, неважно, соглашаясь с ними или отрицая их.

Весной 1784 г. Кант отметил шестидесятилетие. Юбилей застал его в расцвете духовных сил. Одна за другой появлялись книги, статьи, рецензии. К нему наконец пришла настоящая слава. Что касается внешней жизни философа, то она протекала крайне однообразно. В своих заметках о Канте немецкий поэт Генрих Гейне отмечал: «Он жил механически размеренной, почти абстрактной жизнью холостяка в тихой, отдаленной улочке Кенигсберга… Не думаю, чтобы большие часы на тамошнем соборе бесстрастнее и равномернее исполняли свои ежедневные внешние обязанности, чем их земляк Иммануил Кант. Вставание, утренний кофе, писание, чтение лекций, обед, гуляние – все совершалось в определенный час, и соседи знали совершенно точно, что на часах половина четвертого, когда Иммануил Кант в своем сером сюртуке с камышовой тросточкой в руке выходил из дому и направлялся к маленькой липовой аллее, которая в память о нем до сих пор называется философской дорожкой».

И все же друзья философа отмечали, что это был общительный, отзывчивый человек. Он умел не только работать, но и развлекаться, отдыхать, сочетая глубокомысленную ученость со светским лоском. Кант вовсе не был затворником, отшельником, человеком «не от мира сего». По природе он был общителен, по воспитанию и образу жизни – галантен. При этом он не искал славы, не добивался власти, не знал любовных треволнений.

В 1787 г. «Критика чистого разума» была издана повторно. Тем временем Кант был избран ректором университета, а Берлинская академия наук пожизненно включила его в число своих членов. В эти годы философ уже не мог жаловаться на невнимание к своему труду, разве что на такое же, как и прежде, непонимание его идей. Одна за другой появлялись уже не статьи, а целые книги, направленные против него. Его обвиняли в скептицизме и субъективном идеализме. Сам Кант лишь в редких случаях отвечал оппонентам. Научный спор, по его мнению, интересен только тогда, когда можешь сказать что-то новое. Уличать противника в недобросовестности или глупости – занятие неблагодарное, тем более что перед Кантом открылся наконец неизведанный континент мысли, вокруг которого давно спорили великие философы и к которому он сам стремился много лет. Речь идет об этике. В этой области заслуги Канта не менее велики, чем в гносеологии[79].

Первое систематическое изложение этики Кант предпринял в книге «Основы метафизики нравов», которая увидела свет в 178 г. В ней философ стремился показать единство практического и теоретического разума (т. е. нравственности и науки). В 1788 г. вышла «Критика практического разума». В этих двух трудах были изложены лишь начала кантовского учения о нравственности. Только в преклонном возрасте философу удалось создать труд, где его этика предстала в завершенном виде, – «Метафизику нравов». Кант утверждал принципиальную самостоятельность и самоценность нравственных принципов: добро есть добро, даже если никто не добр. Философский анализ нравственных понятий свидетельствовал о том, что они не выводятся из опыта, они изначально заложены в разуме человека.

Еще одно важнейшее понятие кантовской философии, которым мы пользуемся и поныне, – категорический императив, закон, можно сказать, на все времена. Слово «императив» (imperativus) с латинского переводится как «повеление». Следовательно, «категорический императив» повелевает каждому человеку действовать по правилу, которое он бы хотел сделать всеобщим, то есть обязательным для всех.

Это означает следующее: если я так поступаю, то хочу, чтобы мой поступок был правилом не только для меня, но и для всех, кто желает поступать по отношению ко мне. Еще проще: если я честен, то пусть будут честны ко мне и другие; но если я не честен, то не должен возмущаться нечестностью других, ибо таково общее правило.

В апреле 1794 г. Канту исполнилось семьдесят. Юбилейных торжеств не было, поскольку в этот период философ вступил на путь конфронтации с прусскими властями. Причиной послужило написание и опубликование ряда статей, в которых автор иронизировал по поводу догматов церкви. Новый король Фридрих Вильгельм II не терпел вольнодумства. Прежний девиз «Рассуждайте, но повинуйтесь» уступил место более привычному «Повинуйтесь, не рассуждая». Тем не менее накануне юбилея Кант опубликовал статью «Конец всего сущего», которая стала последней каплей, переполнившей чашу терпения властей. Поползли слухи о готовящейся над философом расправе. Несмотря на это, в июле 1794 г. Российская академия наук избрала Канта своим членом.

В 1795 г. между Францией и Пруссией был заключен Базельский мир. Кант откликнулся на это событие трактатом «К вечному миру», ставшим вскоре знаменитым благодаря теоретической основательности и политической злободневности, замешанной на иронии. Этот трактат стал последней работой философа. Достигнув 75 – летнего возраста, он почувствовал упадок сил, значительно сократил количество лекций, последнюю из которых прочитал 23 июня 1796 г. В ноябре 1801 г. Кант окончательно расстался с университетом. Его отпустили на покой, сохранив полностью жалованье. С этого времени философ почти не выходил на улицу и не принимал посетителей.

К августу 1801 г. относится и последнее письмо, написанное рукой Канта. Теперь ему было трудно ходить без посторонней помощи. В октябре 1803 г. состояние философа резко ухудшилось, он практически полностью потерял слух. Умер Иммануил Кант 12 февраля 1804 г.

Еще в 1799 г. Кант распорядился относительно собственных похорон. Просил, чтобы состоялись они на третий день после кончины и были по возможности скромными: пусть присутствуют только близкие и друзья, а тело предадут земле на обычном кладбище. Получилось иначе. С мыслителем прощался весь город. Доступ к покойному продолжался шестнадцать дней. Гроб несли 24 студента, за гробом шел строем весь офицерский корпус гарнизона и тысячи сограждан. Похоронили Канта в профессорском склепе, примыкавшем к кафедральному собору Кенигсберга с северной стороны.

Иммануил Кант в жизни и творчестве являет собой редкий пример счастливого человека. Обладая абсолютной свободой духа, он подчинил свое физическое существование одной цели, одному идеалу – поискам бессмертной истины бытия. Да и разве мог Кант считать себя несчастливым, мог ли пожаловаться на какие-то немилости судьбы, он, вдохновенно открывший чудо небесного и земного мира: «Вечно новым и постоянно возрастающим удивлением и благоговением две вещи наполняют душу, чем чаще и постояннее ими занимается размышление: звездное небо надо мною и нравственный закон в человеке».

Колумб Христофор (Кристобаль Колон)

(Род. в 1451 г. – ум. в 1506 г.)

Знаменитый мореплаватель, совершивший официальное открытие Америки. Осуществил первое плавание через Атлантический океан в Южное полушарие до берегов Центральной Америки. Открыл Саргассово и Карибское моря, Багамские, Большие Антильские и Малые Антильские острова, часть побережья Южной и Центральной Америк. Основал первую колонию в Новом Свете на Гаити и г. Сан-Доминго.

Ключевой фигурой эпохи великих географических открытий, безусловно, является Христофор Колумб, и вполне естественно, что именно он в первую очередь привлекал внимание историков-географов буквально с первых дней, последовавших после его открытий. Казалось бы, все, связанное с жизнью и деятельностью этого человека, должно быть уже давно известно и оценено по достоинству. Тем не менее спорны почти все факты, относящиеся к его юности и пребыванию в Португалии. По-разному оценивается и его вклад в дело географических открытий. Доходит до полярно противоположных мнений, а некоторые исследователи даже утверждают, что бо́льшая часть традиционных рассказов о нем – просто выдумка и их нельзя принимать во внимание.

Все же большинство сходится на том, что родился Колумб в Генуе в 1451 г. в бедной католической семье. Отец его был ткачом-суконщиком. Первоначально сын пошел по стопам отца, так как тоже в ранней молодости состоял в цехе шерстянщиков. Где Колумб получил образование, неизвестно, но доказано, что он читал на итальянском, испанском, португальском и латинском языках. Есть документы, подтверждающие, что первые путешествия будущий открыватель совершил еще в Генуе в 1474 и 1475 гг., приняв участие в торговых экспедициях на о. Хиос в Эгейском море.

В мае 1476 г. Колумб в качестве приказчика торгового генуэзского дома переехал в Португалию, где в общей сложности прожил девять лет. Кроме того, по его утверждению, он побывал в Англии и Гвинее.

Мир путешествий, очевидно, увлек его, а умение читать, думать и анализировать позволило, как утверждает ряд биографов, сделать выводы о возможности попасть в Индию, следуя на запад, и составить проект путешествия. Предполагают, что он пользовался большим количеством карт и документов, но прежде всего основывался на труде французского клирика и космографа Пьера д’Айи, картах Тосканелли и письмах, которые итальянский ученый направил Колумбу, когда тот попросил у него совета. Известно, что впоследствии, во время плаваний через Атлантику, Колумб брал с собой и книгу Марко Поло, в которой стремился почерпнуть сведения об Азии для сравнения с увиденным.

Проект вначале был представлен королю Португалии Жуану II, который отверг его, уверенный после путешествия Диего Кана, что путь в Индию и так вот-вот будет найден. Не понравились королю и требования генуэзца, оговаривавшего себе чрезмерные, по его мнению, привилегии.

В 1485 г. Колумб с малолетним сыном Диего отправился в Испанию. И здесь его проект тоже не сразу нашел понимание. Только после того, как в дело вмешались влиятельные представители финансовых и купеческих кругов, королева Изабелла согласилась на организацию экспедиции и условия Колумба. В случае удачи он получал титулы адмирала, вице-короля и губернатора, жалованье по всем должностям, десятую долю дохода с новых земель и право разбора уголовных и гражданских дел.

Выделено было два корабля, а еще одно судно снарядили мореплаватели и судовладельцы братья Пинсоны. Экипаж флотилии насчитывал 90 человек. Названия кораблей – «Санта-Мария», «Нинья» («Детка») и «Пинта» – сейчас известны всему миру, а командовали ими: «Пинтой» – Мартин Алонсо Пинсон, а «Ниньей» – Винсенте Яньес Пинсон. «Санта-Мария» стала флагманским кораблем. На ней плыл сам Колумб.

Цель экспедиции сейчас оспаривают многие специалисты, приводя разные доводы в пользу того, что Колумб собирался искать совсем не Индию. Вместо нее называют разные легендарные острова вроде Бразила, Антилии и т. п. Все же большинство таких соображений выглядят недостаточно обоснованными.

3 августа 1492 г. флотилия вышла из гавани Палоса, добралась до Канарских островов и двинулась на запад, вскоре оказавшись в совершенно неведомых водах. В середине сентября заметили пучки водорослей, свидетельствовавшие о близости земли, но при промерах дно не обнаружилось. Это было Саргассово море (огромное скопление водорослей посреди океана), и до первых островов было еще далеко. Команду тревожила необычная обстановка, и в начале октября начали выдвигаться требования о смене курса. Колумб, стремившийся на запад, вынужден был уступить. Корабли свернули на запад-юго-запад. Но обстановка продолжала накаляться, и командиру с величайшим трудом, уговорами и посулами удалось удержать флотилию от возвращения. А 12 октября 1492 г. матрос «Пинты» Родриго Триан увидел землю. Великое событие свершилось. Ни Колумб, ни его спутники еще не представляли себе всей важности происшедшего. Да и много лет спустя его современники еще не осознавали значения этого открытия, долгое время не дававшего вожделенных пряностей и золота. Его смогли оценить лишь следующие поколения. До самой Америки было еще далеко. На горизонте мореплаватели увидели лишь один из островов континента – Гуанахани, и в этом путешествии никто из испанцев не ступил на материк. Тем не менее в наши дни именно 12 октября 1492 г. считается официальной датой открытия Америки, хотя доказано, что и до Колумба европейцы посещали земли Западного полушария.

Но вернемся к описанию экспедиции. Гуанахани, которому дали название Сан-Сальвадор – «Святой спаситель», был одним из группы Багамских островов. Это было первое открытие первой экспедиции Колумба. Следующими были острова Санта-Ма-рия-де-Консепсьон, Фернандина и Изабелла, относящиеся к тому же архипелагу, затем о. Куба, о. Гаити, получивший название «Эспаньола» («Маленькая Испания»), и о. Тортуга («Черепаха»).

На открытых землях Колумб не нашел ничего, что напоминало бы Индию или другие азиатские страны. Здесь не было городов. И люди, и растения, и животные резко отличались от того, что можно было прочитать или услышать от путешественников об Азии. Но Колумб так свято верил в свою теорию, что был абсолютно уверен в открытии пусть не Индии, а какой-то бедной страны, но именно в Азии. Впрочем, иного ожидать от него не приходилось: ведь даже на самых лучших картах того времени не было и помину о материке на противоположной стороне Земного шара, а размеры Земли, хоть и вычисленные еще в античный период, средневековой Европе известны не были.

15 марта 1493 г. Колумб прибыл в Испанию. Он привез известие об открытых землях, немного золота, нескольких туземцев, невиданные растения, плоды, птичьи перья, возможно, и листья табака, впервые обнаруженные мореплавателями еще на Гуанахани. Результатом экспедиции стало также основание на Эспаньоле небольшой колонии из 39 человек, добровольно там оставшихся.

Отчет Колумба произвел впечатление. Найденное золото открывало заманчивые перспективы. Поэтому следующая экспедиция не заставила себя ждать. Уже 25 сентября в звании «главного адмирала океана» Колумб во главе флотилии из 17 судов отплыл на запад. В этот раз курс взяли южнее, чем в первом плавании, и открыли острова Доминика, Мария Галанте, Гваделупа, Антигуа, входящие в группу Малых Антильских островов, и Пуэрто-Рико, а 22 сентября снова высадились на Гаити, где все колонисты, виновные в грабежах и насилии, были уничтожены островитянами. К востоку от сожженного форта Колумб построил город, назвал его Изабеллой, исследовал остров и сообщил в Испанию о находке месторождения золота, сильно преувеличив его запасы. Кроме того, он просил прислать скот, съестные припасы и земледельческие орудия, обещая покрыть расходы рабами и обязуясь доставлять их в большом количестве.

В апреле 1494 г. Колумб покинул Эспаньолу, чтобы открыть наконец «материковую землю Индии», но обнаружил только о. Ямайку. Вскоре он вернулся на Кубу, а затем на Эспаньолу. В колонии его ожидало много неприятностей. Самой существенной для него было нарушение королевского договора. Фердинанд и Изабелла, считая, что доход от Эспаньолы невелик, разрешили всем кастильским подданным переселяться на новые земли, если они будут вносить в казну две трети добытого золота. Кроме того, теперь каждый желающий имел право снаряжать корабли для новых открытий. В довершение всего, уступая недовольству колонистов губернатором, во многом справедливому, короли сместили его с должности и направили на Эспаньолу нового наместника.

11 июня 1496 г. Колумб отправился в Испанию отстаивать свои права. При встрече с Их Величествами он добился своего и получил обещание на монополию для себя и сыновей на открытия, а чтобы «удешевить» содержание колонии, предложил населить Эспаньолу преступниками, сокращая им срок наказания, что и было сделано.

Несмотря на благоприятный исход аудиенции, третью экспедицию Колумбу удалось снарядить с большим трудом. «Индийских богатств» пока не предвиделось, поэтому и охотников финансировать предприятие, как и желающих отправиться в путь, не было. И все же 30 мая 1498 г. шесть небольших кораблей с экипажем в 300 человек отплыли на запад. У о. йерро флотилия разделилась. Три корабля направились к Эспаньоле, а остальные Колумб повел к островам Зеленого мыса с намерением достичь линии экватора и далее следовать к западу.

В этом плавании был открыт о. Тринидад и наконец-то состоялось открытие южноамериканского континента выше устья р. Ориноко. Правда, Колумб об этом не знал, но предположил, что массу пресной воды в заливе Пария может давать только мощная река, берущая начало на материке. Колумб утверждал, что она, скорее всего, течет из земного рая.

На Эспаньоле Колумба опять ждали неприятности. В 1499 г. король с королевой вновь отменили его монополию и отправили в колонию Франсиско Боазилью, чтобы тот на месте разобрался с потоком жалоб на губернатора. Боазилья пришел к выводу, что Колумб не может управлять страной, потому что он человек «жестокосердый», приказал его с братьями заковать в кандалы и отправил в Испанию. В метрополии сторонники Колумба начали кампанию в защиту «адмирала всех морей». Фердинанд и Изабелла приказали освободить его и выразили письмом сочувствие, но в правах не восстановили.

И все же униженному адмиралу удалось совершить еще одно, последнее путешествие, чтобы найти путь в Южную Азию к югу от Кубы. Оно началось 3 апреля 1502 г. Имея в своем распоряжении 4 корабля с экипажем в 150 человек, Колумб в этой экспедиции открыл о. Мартинику, затем у северного Гондураса – островок Бенака и обследовал часть материкового побережья от залива Москитос до мыса Тибурон протяженностью около 2 тыс. км. Когда стало ясно, что впереди, как сообщали индейцы, пролива нет, две каравеллы (остальные были брошены) свернули к Ямайке. Корабли были в таком состоянии, что на северном берегу острова 23 июня 1503 г. их пришлось посадить на мель, чтобы не затонули, а на Эспаньолу направить пирогу с тремя моряками с просьбой о помощи. Подмога пришла в июне 1504 г.

Удача совсем отвернулась от адмирала. От Ямайки до Эспаньолы он добирался целых полтора месяца. Бури трепали его корабль и по дороге в Испанию. Только 7 ноября тяжелобольной Колумб увидел устье Гвадалквивира. Чуть оправившись, в мае 1505 г. он прибыл ко двору, чтобы возобновить свои претензии к короне. Рассмотрение дела затягивалось. 20 мая 1506 г. «адмирал океана» умер в Вальядолиде, так и не добившись от короля определения размера причитавшихся ему доходов, прав и привилегий.

О роли Колумба в истории вообще и в истории развития географических представлений в частности можно рассуждать чрезвычайно много. Этому посвящено немало научных трактатов и популярных изданий, но основная суть, по-видимому, четко изложена историком-географом Дж. Бейкером: «…он умер, так, вероятно, до конца не представляя себе, что же он открыл. Имя его увековечено в ряде географических названий в Новом Свете, достижения его стали общим местом в учебниках истории. И если даже принять всерьез ту критику, какой были подвергнуты сам Колумб и его биографы, он все же навсегда останется центральной фигурой великой эпохи европейской «заокеанской экспансии» («История географических открытий и исследований»).

Дневники Колумба утрачены. Остался только так называемый «Дневник первого путешествия» в пересказе Бартоломе Лас Касаса. Он и другие документы того времени, относящиеся к открытиям великого путешественника, в русском переводе опубликованы в сборнике «Путешествия Христофора Колумба (Дневники, письма, документы)», вышедшем несколькими изданиями.

Коперник Николай

(Род. в 1473 г. – ум. в 1543 г.)

Выдающийся польский астроном, создатель теории гелиоцентрической системы мира. Современникам был известен как католический священник, государственный деятель, инженер, врач, правовед, военный специалист.

До 1516 г. астрономия базировалась на геоцентрической (в переводе с греческого «гео» – «земля») системе строения мира. Учение о том, что Земля является центром Вселенной, было создано еще во II в. н. э. древнегреческим ученым Клавдием Птолемеем. Эта система понятий 1,5 тыс. лет господствовала в науке, став тормозом в ее развитии. И только польский ученый Николай Коперник сумел совершить революционный переворот, доказав несостоятельность устоявшейся теории. «Представьте себе, – писал он, – собрание членов человеческого тела, принадлежавших индивидам разного роста и сложения. Если бы кто-нибудь вздумал соединить их в органическое целое, то получил бы чудовище, а не правильную человеческую фигуру. Вот в каком виде явилось мне здание древней астрономии».

Ученый, который «остановил Солнце и сдвинул Землю», родился 19 февраля 1473 г. в польском городе Торунь на берегу Вислы. Его отец, тоже Николай, был богатым купцом, мать, Барбара – дочерью главы городского суда. Коперник был четвертым, младшим, ребенком в семье. Когда мальчику исполнилось десять лет, во время эпидемии чумы умер отец. Заботу о детях взял на себя родной брат матери Лукаш Ваченроде, который в 1489 г. стал епископом Вармии – самостоятельной церковной области на севере Польши, центром которой был городок Фромборк.

Начальное образование Коперник получил в фромборкской школе при костеле Святого Яна. В октябре 1491 г. дядя определил Николая и его старшего брата Анджея на факультет искусств Краковского университета, где они проучились четыре года. Здесь юноша увлекся астрономией, которую преподавал известный польский астроном Брудзевский. Этот интерес поддержали природные аномалии, которыми были богаты годы его учебы, – три солнечных затмения, комета, видимое сближение Юпитера и Сатурна.

В 1496 г. братья переехали в Болонью, входившую тогда в Папскую область и славившуюся своим университетом. Николай записался на юридический факультет с отделениями гражданского и канонического (церковного) права. В Италии увлечение астрономией продолжалось, и любознательному студенту даже удалось провести ряд астрономических наблюдений. Там же он легко овладел древнегреческим языком, что позволило ему прочесть в подлиннике сочинения древних ученых – Аристотеля, Платона и, главное, Птолемея.

Вернувшись на короткое время в Польшу, Николай снова отправился в Италию для продолжения учебы, теперь уже на средства Вармийского капитула. Медицинское образование он получил в университете Падуи, который в начале XVI в. был одним из известных медицинских центров Европы. Студенты-медики в течение трех лет изучали теоретическую и практическую медицину, труды Авиценны, Гиппократа и Галена. К сожалению, не сохранились документы, подтверждающие, что Коперник получил степень доктора медицины. Его биографы предполагают, что он стал лиценциатом медицины и получил право заниматься врачебной деятельностью. Достоверно известно, что в 1503 г. он получил степень доктора канонического права в университете Феррары и в конце года вернулся на родину.

Здесь 30-летний выпускник был избран каноником Вармии – членом высшей духовной и админи стративной курии епископата. Несколько лет он жил в епископской резиденции в Лидзбарке, занимал должности личного врача и секретаря своего дяди. Проводил астрономические наблюдения и выполнял поручения, связанные с управлением Вармией. Он участвовал в создании системы городского водопровода – под его руководством строилась плотина, от которой к жилым домам был прорыт канал, который кончался бассейном. Над бассейном возвышалось черпачное колесо, которое подавало воду в резервуар на вершине водонапорной башни. Такой системы водопровода к этому времени еще не было ни в Берлине, ни в Париже, ни в Лондоне. Коперник принимал участие в работе комиссии по реформированию юлианского календаря, который к тому времени стал отставать на 10 суток от дня весеннего равноденствия. Найденная им величина длины года стала основой для проведенной в 1582 г. календарной реформы. Определенная польским священником длина года составляла 365 суток 5 час. 49 мин. 16 сек. и превышала истинную всего на 28 секунд. Несмотря на множество дел, Коперник не забывал свою любимую астрономию, и окружающие считали его большим знатоком в этой области.

После смерти Лукаша Ваченроде в 1512 г. Коперник переехал во Фромборк и приступил к исполнению обязанностей каноника в кафедральном соборе Успения Богородицы. Собор был окружен высокой крепостной стеной с башнями и мог в случае опасности служить крепостью. Коперник выбрал для жилья северо-западную башню, на верхнем этаже которой устроил свой кабинет и обсерваторию. Здесь Николай проводил астрономические наблюдения, несмотря на неудобства из-за частых туманов с Вислы. Он собственноручно изготовил из дерева угломерные астрономические приборы: «трикветрум» (параллактический инструмент), «гороскопий» или солнечный квадрант и армиллярную сферу. «Моей главной задачей было – понять, как устроена Вселенная, а не, как у многих, просто изучение небосвода», – писал позже ученый.

В течение четырех лет он работал над созданием новой теории об устройстве мира и приблизительно в 1516 г. записал свои идеи в статье под названием «Комментарии». В ней Коперник кратко изложил теорию движения планет, которую давали астрономы древности, а затем сформулировал основные положения гелиоцентрической системы мира в виде шести аксиом. Их смысл состоял в том, что Земля, как и другие планеты, обращается вокруг Солнца, а видимое суточное перемещение небесного свода – лишь следствие вращения Земли вокруг своей оси. Это сочинение при жизни Коперника не было напечатано и долгое время считалось утерянным. И только в XIX в. были найдены две хорошо сохранившиеся рукописные копии на латинском языке.

Осенью 1519 г. началась война Польского королевства с Прусским Тевтонским орденом, которая длилась полтора года и закончилась поражением крестоносцев. Копернику пришлось в январе следующего года оборонять собор, за стенами которого спасались жители уничтоженного тевтонами Фромборка, а в феврале 1521 г. принять на себя командование гарнизоном осажденного Ольштынского замка. Вскоре после заключения перемирия, в апреле того же года, Коперник был назначен комиссаром Вармии, а осенью 1523 г. – канцлером капитула.

Добросовестному исполнению служебных обязанностей католического прелата не мешали его увлечения наукой. Уже к началу 1530-х гг. работа над рукописью книги «О вращениях небесных сфер», где излагалась новая астрономическая теория, была в основном закончена. В этой монографии Коперник утверждал, что Земля и планеты являются спутниками Солнца. Он доказал, что именно движением Земли вокруг светила и ее суточным вращением вокруг своей оси объясняется видимое движение Солнца, странная запутанность в движении планет и видимое вращение небесного свода. Гениально просто Коперник объяснял, что человек воспринимает движение далеких небесных тел так же, как и перемещение различных предметов на Земле, когда сам находится в движении.

Мы скользим в лодке по спокойно текущей реке, и нам кажется, что лодка и мы в ней неподвижны, а берега «плывут» в обратном направлении. На велосипеде мы обгоняем идущего пешехода, а нам кажется, что пешеход движется в обратном направлении. Точно так же нам только кажется, что Солнце движется вокруг Земли, а на самом деле Земля со всем, что на ней находится, движется вокруг Солнца и в течение года совершает полный оборот по своей орбите.

Это была не простая замена одной схемы строения планетной системы другой. Необходимо было «сломать» сложившиеся стереотипы, которые считались очевидными. К ним, прежде всего, принадлежал постулат о неподвижности Земли, о том, что сложный характер хода планет является чем-то данным свыше и не подлежит объяснению. Необходимо было отказаться от идеи о центральном положении человека в природе. Наконец, необходимо было выступить против многовекового авторитета Аристотеля и Птолемея, а также церкви, канонизировавшей старую систему мира и сделавшей ее составной частью своего мировоззрения. Это был научный подвиг, разрушивший основы религиозного мировоззрения Средневековья, освобо дивший науку от теологии и схоластики, приведший к перевороту в естествознании.

Книга «О вращениях небесных сфер» была напечатана в Нюрнберге в мае 1543 г., когда ученый был уже при смерти. Один из первых его биографов Пьер Гассенди писал: «Время его последней болезни почти совпадает с появлением из-под типографского станка бессмертного его творения… Его умственные способности и память стали ослабевать. За несколько часов до смерти принесли ему экземпляр только что отпечатанного его сочинения… Он взял книгу в руки и смотрел на нее, но мысли его были уже далеко…»

Умер великий астроном во Фромборке 24 мая 1543 г. и был похоронен в кафедральном соборе Успения Богородицы, где он служил практически до самой смерти. Некоторое время труд всей его жизни свободно распространялся среди ученых. Только тогда, когда у Коперника появились последователи, инквизиция «спохватилась». В 1616 г. его учение было объявлено ересью, а основной труд внесен «впредь до исправления» в Индекс запрещенных книг, где он оставался до 1833 г.

Заслуга Коперника перед человечеством состоит в том, что он впервые в астрономии дал правильный план строения Солнечной системы, определив относительные расстояния планет от Солнца (в единицах расстояния Земли от Солнца) и вычислив периоды их обращений вокруг него. Его теория строения мира предопределила открытие Кеплером законов движения планет (1609–1619) и позволила Ньютону в 1687 г. предположить, что эти законы являются следствием притяжения планет Солнцем.

Кубертен Пьер де

(Род. в 1863 г. – ум. в 1937 г.)

Выдающийся идеолог, законодатель и организатор современного олимпийского движения, автор работ по проблемам спорта и физического воспитания.

В начале апреля 1896 г. в Афинах были открыты I Олимпийские игры. Мраморный стадион, воздвигнутый на развалинах древней арены, не мог вместить всех желающих присутствовать при этом историческом событии. Но были ли эти игры действительно «первыми»? Конечно, нет. История гласит, что до этого в

Греции было проведено 293 Олимпиады: первые игры состоялись в 776 году до н. э., а последние – в 394 году н. э. С тех пор Олимпийский огонь не зажигался на протяжении пятнадцати веков, и только Пьеру де Кубертену удалось восстановить древнюю традицию.

Ему неоднократно задавали вопрос: «Почему именно вы, господин де Кубертен, сделали целью своей жизни возрождение Олимпийских игр?» Он пожимал плечами и улыбался. Но однажды ответил, что все началось с того, как в детстве он прочитал книгу стихов эллинского поэта Пиндара, посвященную победителям олимпийских сражений. Открывшийся мир очаровал его своей красотой и романтикой… Спустя много лет на Афинском стадионе король Греции Георгий сказал де Кубертену: «Вы здесь хозяин, господин барон. Греки, да и не только греки, не забудут ваших усилий».

Пьер де Фреди, барон де Кубертен родился 1 января 1863 г. в Париже в семье живописца. Его предки были итальянцами, жили в Риме и до XVI в. носили фамилию Фреди. Потом они неподалеку от Версаля купили поместье Кубертен, откуда и пошла их новая фамилия.

Юный барон с детских лет любил ездить верхом, занимался фехтованием и греблей. Он успешно закончил один из парижских лицеев и военную школу в Сен-Сире. Затем в Парижском университете получил звание бакалавра искусств, науки и права и продолжил свое обучение в Свободной школе политических наук. Однако ни политика, ни военная карьера не прельстили молодого аристократа. Пьер решил посвятить себя просветительской реформе во Франции. Его привлекала античность, новая история, но больше всего – физическая культура и ее применение в системе воспитания молодежи.

В 1886–1888 гг. де Кубертен опубликовал ряд статей и книг по проблемам физкультуры, где предлагал кардинальное изменение французской системы образования. Он рекомендовал отказаться от немецкого эталона физического воспитания как излишне грубого и военизированного и перейти на усовершенствованный вариант более разносторонней английской системы. Пьер провел глубокие исторические исследования. Наиболее близкими к его представлениям о месте спорта в обществе оказались взгляды древних греков с их традиционными Олимпиадами. В итоге возникла идея возобновления Олимпийских игр в современных условиях. Он изложил ее 1 июля 1888 г. на заседании в Министерстве образования Франции, однако поддержки чиновников не добился.

Но барон и не думал отступать. Он создал «Союз французских атлетических обществ», целью которого было объединение спортивных организаций и пре одоление существующих между ними разногласий. По случаю международной выставки, проходившей в Париже в 1889 г., он организовал конгресс по физкультуре, рассылал анкеты с просьбой сообщить о методах физического воспитания в школах и университетах разных стран и вел переписку со многими специалистами в этой области. Под его редакцией стал издаваться специальный журнал «Ревю-Атлетик», посвященный физкультуре и спорту.

Пьер посетил США, где изучал принципы американского физвоспитания. Однако самое сильное потрясение ожидало его в Греции, на развалинах античной Олимпии, только что открытой немецкими археологами. Позже Кубертен говорил об этом: «Ничто в древней истории не произвело на меня бо́льшего впечатления. Это город мечты, созданный людьми для практических целей, а затем освященный и возвеличенный благодаря понятию “родина”… Отсюда было уже недалеко до практического плана обновления игр. Поверилось, что интернациональный спорт сыграет свою роль в мире».

Результатом его усилий стал Учредительный конгресс олимпийского движения, который открылся 16 июня 1894 г. в Париже. На него съехались делегаты от 39 спортивных обществ разных стран: Великобритании, США, России, Швеции, Испании, Италии, Бельгии, Нидерландов, Греции. Десять других организаций, в том числе из Австралии и Чехии, выразили свою поддержку конгрессу с извинениями, что не могут прислать своих представителей. Накануне открытия Пьер де Кубертен опубликовал статью «Возрождение Олимпийских игр», в которой изложил свое понимание принципов и идеалов олимпизма.

Работа конгресса проходила в двух секциях. В первой решались проблемы любительского и профессионального спорта, во второй – обсуждался регламент проведения Олимпийских игр. Участники договорились о том, что впервые игры пройдут в 1896 г. в Афинах, во второй раз – в 1900 г. – в Париже, а затем каждый четвертый год в том городе мира, который будет определен голосованием. Конгресс утвердил разработанную Пьером де Кубертеном Олимпийскую хартию и предложенный им состав Международного олимпийского комитета (МОК). Президентом комитета каждые четыре года должен был избираться представитель страны проведения игр, но уже со второй Олимпиады этот пост остался за Кубертеном.

Барон де Кубертен приложил немало усилий для того, чтобы устранить все препятствия, возникавшие при подготовке первых Олимпийских игр, обеспечить их истинно международный характер и успешное проведение. Под его руководством МОК провел: II Олимпийский конгресс 1897 г. в Гавре, III конгресс 1905 г. в Брюсселе, IV конгресс 1906 г. в Париже, V конгресс 1913 г. в Лозанне, VI конгресс 1914 г. в Париже, Игры II Олимпиады 1900 г. в Париже, Игры III Олимпиады 1904 г. в Сент-Луисе, Игры IV Олимпиады 1908 г. в Лондоне, а также Игры V Олимпиады 1912 г. в Стокгольме.

В связи с началом Первой мировой войны президенту МОК пришлось решать ряд серьезных проблем. Они касались Игр VI Олимпиады, которые должны были проходить в 1916 г., но из-за войны не состоялись, а также перевода штаб-квартиры Международного олимпийского комитета в нейтральную Швейцарию – в Лозанну.

По окончании войны МОК под руководством Пьера де Кубертена провел: Игры VII Олимпиады 1920 г. в Антверпене; VII Олимпийский конгресс 1921 г. в Лозанне; Игры VIII Олимпиады 1924 г. в Париже. Состоявшиеся тогда же во Франции международные соревнования по зимним видам спорта были официально классифицированы на VIII Олимпийском конгрессе 1925 г. в Праге как «первые зимние Олимпийские игры».

Олимпизм был для Пьера де Кубертена философией его жизни. По его мнению, удовольствие, получаемое от физического упражнения, есть результат двух неотъемлемых элементов человеческого бытия – тела и духа, а разделение этих двух частей одного целого неизбежно ведет к дисгармонии личности. Поэтому в мае 1906 г. барон организовал конференцию, которая предложила Международному олимпийскому комитету учредить пять конкурсов – по архитектуре, музыке, скульптуре, живописи и литературе. На первом же конкурсе искусств, включенном в программу Игр V стокгольмской Олимпиады, золотой медали по разделу литературы была удостоена «Ода спорту». Ее автором, как выяснилось при церемонии награждения, был сам Пьер де Кубертен, участвовавший в конкурсе под псевдонимом.

Большое внимание барон уделял проблемам психологии и педагогики в области физической культуры. Он приложил немало усилий для создания Универсального педагогического союза и Международного бюро спортивной психологии. Как педагог Пьер де Кубертен видел в спорте уникальное средство воспитания и образования. Особенно важной он считал миротворческую миссию Игр. Он говорил, что каждые четыре года возрожденные Олимпийские игры должны давать молодежи мира возможность для счастливого и братского единения.

Барон де Кубертен был не только идеологом современного олимпийского движения, но и законодателем и организатором его структуры, включающей три части: Международный олимпийский комитет, Национальные олимпийские комитеты и Международные федерации. Сферы деятельности и роль каждой из этих составных частей были определены в его речи на открытии VIII Олимпийского конгресса в Праге в 1925 г.

Тогда же Пьер де Кубертен подал в отставку с поста президента МОК и до конца своей жизни оставался его почетным президентом. Последние годы жизни он провел в Швейцарии, где и скончался 2 сентября 1937 г. во время прогулки в парке Ля Гранж в Женеве.

Согласно завещанию, барон де Кубертен был похоронен в Швейцарии, а его сердце в специальной урне перевезли в Грецию, где поместили в мраморном монументе у въезда в святилище легендарной Олимпии. Общественный деятель, историк, литератор, педагог и социолог Пьер де Кубертен оставил после себя не только главное творение своей жизни – современное Олимпийское движение, но и огромное литературное наследие: 80 книг и брошюр и около 1,5 тыс. статей на самые разные темы, которым была посвящена жизнь и деятельность этого необыкновенного человека.

Кук Джеймс

(Род. в 1728 г. – ум. в 1779 г.)

Один из виднейших английских мореплавателей. Руководил тремя кругосветными экспедициями. Открыл множество островов в Тихом океане, Большой Барьерный риф и восточное побережье Австралии, выяснил островное положение Новой Зеландии. Пытался найти Южный материк – Антарктиду. Его имя носят залив возле полуострова Кенай на Аляске, группа островов в Полинезии, пролив между обоими островами Новой Зеландии и др.

27 октября 1728 г. в бедной семье Йоркширского батрака в деревушке Мартон появился на свет девятый по счету ребенок, впоследствии снискавший славу национального героя Англии и укрепивший ее влияние в Тихоокеанском регионе.

Жизнь его была нелегкой, полной неустанного труда и упорства в достижении цели. Уже в семилетнем возрасте мальчик начал работать на Эйри-Гольмской ферме, принадлежавшей помещику Томасу Скоттоу. Он-то и помог способному ребенку получить начальное образование, определив Джеймса в школу на собственные средства.

Через несколько лет Кук в приморском поселке Стей поступил на службу к бакалейно-галантерейному торговцу Вильяму Сандерсу, который многие годы спустя утверждал, что даже в юном возрасте будущий путешественник отличался зрелостью суждений и тонким расчетом. Вероятно, именно здесь, увидев впервые море, Кук почувствовал свое истинное призвание, так как через полтора года, намного раньше истечения срока четырехлетнего договора, записался учеником на парусный корабль «Свободная любовь», перевозивший каменный уголь. Любовь к «угольщикам» сохранилась у Кука до конца жизни. Он считал эти суда наиболее пригодными для многолетних плаваний в неизведанных водах.

В 1752 г. умный и властный молодой человек стал помощником капитана на корабле «Дружба». В этом звании и застало его начало Семилетней войны, когда его корабль находился в Лондонском порту. После некоторых колебаний Кук записался добровольцем в английский военный флот, желая, по его собственным словам, «испытать свое счастье на этом пути». И оно его не подвело. Уже через три года, в 175 9 г., Кук получил первый офицерский чин и отплыл в Канаду на корабле «Меркурий», направленном для ведения военных действий на р. Святого Лаврентия. Здесь ему удалось отличиться, выполнив с риском для жизни промеры в фарватере реки и составив точную карту.

После войны Кук сосредоточился на совершенствовании своего образования. Упорно, без чьей-либо помощи он освоил геометрию и астрономию, да так, что глубиной познаний поражал коллег, учившихся в дорогих специальных школах. Сам он оценивал свою «ученость» более скромно.

Дальнейшая карьера Кука благодаря его беспримерному трудолюбию, уму и проницательности непрерывно шла по восходящей линии. В сентябре 1762 г., принимая участие в военных действиях против французов на Ньюфаундленде, он произвел подробную опись бухты Пласентия и топографическую съемку ее берегов, обследовал условия навигации между островом Ньюфаундленд и полуостровом Лабрадор. Результатом его трудов стали 8 точных карт этих мест.

В 1768 г. Британское адмиралтейство организовало тихоокеанскую экспедицию для наблюдения на Таити за прохождением планеты Венеры через диск Солнца. Помимо официальной, преследовались и иные цели: препятствовать захвату новых земель другими державами, возобновить создание в регионе опорных пунктов и баз для установления здесь британского контроля. Немаловажное значение придавалось открытию новых богатых земель, развитию торговли «колониальными товарами», в том числе и рабами. Наиболее приемлемой кандидатурой в качестве главы экспедиции оказался не имеющий еще широкой известности, но прекрасно зарекомендовавший себя в профессиональных кругах Джеймс Кук.

Лейтенант сам выбрал на Темзе барк (трехмачтовое судно «Индевор» – «Попытка»), который 30 июня 1768 г. покинул устье Темзы, имея на борту 84 человека команды, а в январе 1769 г., миновав Мадейру, Канарские о-ва, о-ва Зеленого Мыса, уже обогнул мыс Горн и вышел в Тихий океан. Так началась тихоокеанская эпопея Джеймса Кука, обессмертившая его имя и превратившая его в человека-легенду.

13 апреля экспедиция достигла Таити, где 3 июня при исключительно благоприятной погоде были произведены астрономические наблюдения за Венерой. Отсюда Кук повернул на запад и заново открыл острова Общества, названные так в честь Лондонского научного общества; затем он обогнул Новую Зеландию, выяснив, что это двойной остров, и тем самым опровергнув мнение Тасмана, который считал ее частью легендарного Южного материка. Следующими открытиями были обнаружение неизвестного ранее восточного побережья Австралии, Большого Барьерного рифа, повторное открытие Торресова пролива. Наконец корабли Кука обогнули мыс Доброй Надежды и в 1771 г. вернулись в Англию, завершив плавание, длившееся 2 года и 9,5 месяца. Были составлены точные карты всех обследованных территорий. Таити и близлежащие острова были объявлены владениями английской короны.

Еще больший резонанс имело второе кругосветное путешествие, продолжавшееся с 1772 по 1775 г. О Куке стали говорить как о новом Колумбе, Васко да Гаме, Магеллане.

Задача экспедиции связывалась с поисками Южного материка, который вот уже несколько столетий безуспешно разыскивали мореплаватели разных стран. Адмиралтейство, находясь под большим впечатлением от успехов Кука, выделило два корабля для разрешения этой сложной задачи. Почти три года находились в плавании «Резолюшн» и «Эдвенчер» – новые корабли Кука. Выйдя 13 июня 1772 г. из Плимута, он первым из кругосветных путешественников обследовал всю до того неизвестную часть Тихого океана между 60° и 70° ю. ш., при этом два раза пересек Южный полярный круг и достиг 70°10′ ю. ш. Обнаружив огромные айсберги и ледяные поля, Кук пришел к убеждению, что «риск, связанный с плаванием в этих необследованных и покрытых льдами морях, настолько велик, что… ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне» и что земли, которые «могут находиться на Юге, никогда не будут исследованы». Кук ошибался, а его ошибка – так велик был авторитет капитана – на несколько десятилетий затормозила поиски Антарктиды. Во втором плавании Кук открыл о-в Южная Георгия, Южные Сэндвичевы острова, Новую Каледонию, Новые Гебриды, о. Норфолк; он также продолжал исследования и измерительные работы.

Год мореплаватель отдыхал, получив длительный отпуск, а 12 июля 1776 г. отправился в третье и последнее путешествие. На кораблях «Резолюшн» и «Дискавери» он, теперь уже в звании капитана, отплыл на поиски торгового пути из Тихого океана в Атлантический вокруг Северной Америки – давно разыскиваемого северо-западного прохода. В этой экспедиции была заново открыта группа Гавайских островов, названных в честь тогдашнего главы Адмиралтейства Сэндвичевыми, положено на карту все еще совершенно неизвестное северо-западное побережье Америки, вплоть до Аляски, выяснено расположение Азии и Америки относительно друг друга. В поисках северо-западного прохода путешественники достигли 70°41′ с. ш. у мыса Ледяного, где путь кораблям преградили паковые льды. Экспедиция повернула на юг, и в ноябре 1778 г. экипаж вновь высадился на Гавайских островах.

Здесь и произошла известная всему миру трагедия. У гавайцев существовало древнее предание о боге О-Роно, который должен вернуться на Гавайи на плавучем острове. Жрец О-Роно объявил Кука богом. Почести, воздаваемые островитянами, были неприятны Куку. Но, считая, что это сделает пребывание команды на Гавайях более безопасным, он не стал разубеждать туземцев. А в их среде началась сложная борьба интересов жрецов и воинов. Божественное происхождение капитана ставилось под сомнение. Возникло желание проверить его. Воровство в лагере экспедиции привело к стычкам с туземцами. Обстановка накалилась, и в одном из столкновений, 14 февраля 1779 г., Кук был убит ударом копья в затылок. Труп гавайцы унесли с собой, а на следующий день жрецы – друзья капитана – с плачем привезли куски тела, доставшиеся им при дележе. Уступая требованиям матросов, капитан Клерк, заменивший Кука, позволил расправиться с гавайцами. Матросы безжалостно убивали всех, кто попадался им на пути, сожгли селения. Туземцы запросили мира и вернули части тела, которые команда с большими почестями предала морю.

Деятельность Кука расценивалась современниками и исследователями более поздних времен неоднозначно. Как любая яркая и талантливая личность, он имел своих поклонников и недругов. Во втором плавании в качестве ученых-естествоиспытателей принимали участие отец и сын – Иоганн и Георг Форстеры. Убеждения старшего из них, находившегося под сильным влиянием идей Руссо о «естественном» человеке, сделали его серьезным оппонентом Кука в оценке многих ситуаций путешествия, особенно связанных с взаимоотношениями европейцев и туземцев. Форстер беспощадно критично относился к действиям Кука и часто идеализировал жителей островов.

Серьезные разногласия между ученым и капитаном возникли сразу по возвращении из плавания. Оба Форстера наотрез отказались придерживаться официозного плана записок о путешествии, намеченного Адмиралтейством. В конце концов Иоганну пришлось дать обязательство не публиковать собственное описание путешествия. Однако он передал свои записки Георгу, который их обработал и все-таки издал на три месяца ранее выхода в свет записок Кука. А в 1778 г. Форстер-старший опубликовал свои «Наблюдения, сделанные во время кругосветного путешествия». Обе книги Форстеров стали любопытным комментарием к запискам их бывшего начальника и заставили современников несколько по-иному взглянуть на «доблестное» и «милосердное» поведение англичан во время экспедиции. В то же время, рисуя идиллические картины райского благоденствия на островах южных морей, оба натуралиста погрешили против истины. Поэтому во всем, что касается быта, религии и культуры туземцев, записки Кука, человека ясного и холодного ума, более точны, хотя труды Форстеров долгое время служили своего рода энциклопедией стран южных морей и пользовались огромной популярностью. Спор же между капитаном и учеными не решен и по сей день. До сих пор ни одно серьезное издание о Куке не обходится без цитат или ссылок на Форстеров. Тем не менее Джеймс Кук был и остается ярчайшей звездой в созвездии открывателей Земли; он доставил современникам множество точных, объективных наблюдений за природой, обычаями и нравами жителей территорий, которые посещал. Убедиться в этом нетрудно: на русском языке изданы все три книги Дж. Кука: «Первое кругосветное плавание капитана Джеймса Кука. Плавание на “Индеворе” в 1768–1771 гг.» (М., 1960), «Второе кругосветное плавание Джеймса Кука. Плавание к Южному полюсу и вокруг света в 1772–1775 гг.», (М., 1964), «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 гг.» (М., 1971). Несмотря на отдаленность написанного от нашего времени, книги читаются с живым интересом и несут в себе множество сведений, в том числе о личностях самого капитана и окружающих его людей.

Ле кОрбюзье

Настоящее имя – Жаннере Шарль Эдуар (род. в 1887 г. – ум. в 1965 г.)

Известнейший французский архитектор и теоретик архитектуры, один из самых авторитетных мастеров современного зодчества. Считал, что основой обновления городского ландшафта является современная техника и серийность индустриального строительства, а современное здание должно иметь функционально оправданную структуру и быть при этом эстетически завершенным. Ле Корбюзье стал одним из основоположников современных течений строительства и архитектуры, обосновав пять ее основных принципов. Здания и городские ансамбли, созданные им, поражают стремлением к свободе и гибкостью пространственно-пластической структуры. Его считают символом модернизма, связавшим два века в истории современной архитектуры.

Шарль Эдуар Жаннере, человек, которому было суждено изменить вид земных городов, родился 6 октября 1887 г. в Швейцарии, в городке Ла Шо-де-Фон. Его отцом был солидный владелец часовой мастерской, гравер циферблатов и один из первых альпинистов. Мать будущего архитектора была музыкантшей, так что в доме часто звучала музыка. Мальчик с детства демонстрировал способности к рисованию, поэтому родители отправили его на учебу в местную школу декоративно-прикладого искусства, где ему предстояло постичь все тонкости граверного дела. Позднее полученные знания помогут Шарлю заработать себе на жизнь: подростку пришлось некоторое время подрабатывать гравировкой орнаментов на крышках часов. Один из преподавателей школы, Леплатенье, научил удивительно способного мальчишку разбираться в искусстве и привил ему любовь к архитектуре. Этому человеку знаменитый зодчий обязан привычкой непрерывно делать наброски и эскизы, которая помогала осмыслить структуру окружающего мира.

Приняв решение в дальнейшем связать свою жизнь с архитектурой, Шарль в 1907–1911 гг. получил уроки мастерства у крупнейших зодчих того времени – й. Хоффмана в Вене, О. Перре в Париже, П. Беренса в Берлине. Во Франции, в мастерской Перре, молодой человек научился использовать железобетон. В Германии он сблизился с группой «Веркбунд», в которую входил Вальтер Гропиус. В Вене Шарль внезапно отказался от весьма лестного предложения о совместной работе со стороны Йозефа Гоффмана, самого известного ученика Отто Вагнера. Этот период стал для Жаннере важным этапом на пути создания собственного стиля, выразившего идеи функциональной архитектуры. Результатом работы в мастерских известных и авторитетных зодчих стала первая опубликованная Ле Корбюзье (псевдоним появился в 1935 г.) книга. После окончания учебы Шарль в течение года путешествовал, побывав за это время на Балканах, в Малой Азии, Италии, Риме, Греции и Турции. Из своих странствий он вынес серьезное увлечение принципами античной и мусульманской архитектуры.

В 17 лет юноша получил первый заказ на постройку дома. За год строение было готово. Архитектор позднее говорил, что результат ужаснул его самого. Это стало первой и последней попыткой Жаннере возвести здание в духе декоративного стиля 1900-х гг. Шарль навсегда отказался от наработок своих предшественников, поскольку считал, что они не имеют ничего общего с реальной жизнью. Но подобное решение заставило молодого человека начать поиск новых путей в зодчестве. Прежде всего, Жаннере отказался от узкой специализации и сумел стать архитектором и живописцем в одном лице: в его режиме дня утро было отведено холсту и краскам, а после обеда он обращался к зодчеству. Эти две области искусства имели одну основу – пространственную концепцию и представляли собой два различных инструмента ее выражения. Творческие наработки мастера в области живописи стали позднее основой для дизайна интерьеров, изготовления скульптур, гобеленов и мебели. Вся теоретическая и практическая деятельность Ле Корбюзье была подчинена решению проблемы жилища. В 1914 г. он впервые в истории архитектуры создал проект каркасного дома серийного производства «Домино». В 1916 г. молодой архитектор построил здание в Швейцарской Юре, внешне мало отличающееся от соседних. Но в нем уже был применен тот железобетонный каркас, который позднее использовался во всех последующих строениях Шарля. Интересно, что характер каркаса мог изменяться в зависимости от поставленных архитектором целей.

В 1919 г. Жаннере поселился в Париже, где вскоре приобрел известность и как талантливый зодчий, и как художник, работавший в своеобразной творческой манере. Особый интерес вызывала картина «Труба», написанная им в том же году. Через два года архитектор открыл проектную мастерскую не улице де Севр. Разработки технических проектов, сделанные в ее стенах, и теоретические книги по архитектуре сделали имя этого человека известным во всем мире.

Вскоре Жаннере становится постоянным участником Салонов в Париже. На одном из них он получает приглашение Рокфеллера в Нью-Йорк. Здесь Шарль прочитал цикл лекций в музее Современного искусства. В скором времени талантливого зодчего пригласили на работу консультанта проекта здания Министерства национального просвещения в Рио-де-Жанейро. А в 1928 г. Жаннере создал… схему весьма практичного автомобиля!

Зодчий еще в начале 1920-х гг. сформулировал принципы современного строительства, ставшие основой теории пуризма. Их было всего пять: дом должен возноситься над грунтом при помощи опор, иметь плоскую крышу (на ней высаживались растения), ленточные окна и свободно организованный фасад. Что же касается внутренних помещений, то здесь предлагалась столь популярная в наши дни гибкая планировка. Этим требованиям в полной мере отвечала вилла Савой, выстроенная в Пуасси в 1928–1930 гг. Охватить ее взглядом из одной точки невозможно, так как планировка виллы осуществлялась в точном соответствии с пространственно-временной концепцией.

Однако столь великолепно воплощенные принципы не стали нерушимыми канонами даже для самого Ле Корбюзье: он не желал останавливаться в своем развитии, утверждая, что «архитектура – это склад ума, а не ремесло».

В 1927 г. Шарль принял участие в Международном конкурсе проектов здания Дворца Лиги Наций в Женеве. И впервые в истории зодчества привычный академизм, в соответствии с которым возводились все монументальные административные здания, испытал столь решительный натиск. И хотя победу одержала все же привычная модель, престиж старых форм был подорван. Среди 337 работ, представленных на конкурсе, проект Ле Корбюзье и Пьера Жаннере стал самым значительным и интересным. Именно он заставил жюри серьезно присмотреться к новой архитектуре, ранее считавшейся эстетической бессмыслицей. Стилевая направленность в этой работе выступала чем-то второстепенным, вспомогательным. Главенствовала же целесообразность и функциональная организация комплекса. Данный проект остался нереализованным, однако заложенные в нем общие принципы были использованы при строительстве здания центросоюза (1928–1934 гг.) в Москве (правда, построено оно было все же с искажениями). Проект Дворца Советов (1931 г.) представлял собой самый смелый замысел Ле Корбюзье: потолок в Большом зале планировалось подвесить на тросах, укрепленных на параболической железобетонной арке.

Паралельно с работой, выполняемой по заказу правительства СССР, архитектор напряженно работал над изменением облика Парижа: здесь были созданы Дом Армии Спасения (1929–1933 гг.) и здание общежития для швейцарских студентов в Университетском городке (1931–1933 гг.). В Доме Армии Спасения впервые в Европе была осуществлена система кондиционирования воздуха в здании, имеющем сложное остекление, площадью 1000 квадратных метров. А общежитие по праву считается одним из самых изящных и впечатляющих произведений современного зодчества. Но Корбюзье не остановился на достигнутом. Для него творить было столь же естественно, как и дышать. В 1933 г. Шарль получил заказ на проектирование административного здания в Алжире. В ходе работы ему удалось изобрести систему солнцезащитных выступов, покрывающих стену и придающих ей пространственную глубину. Эта находка помогла архитектору избавиться от излишнего аскетизма и отойти от концепции дома-коробки.

1938–1952 гг. стали временем работы над крупными, социально и художественно значимыми проектами. Прежде всего, здесь необходимо упомянуть общественный центр Сен-Дье (1945 г.), дом «Жилая единица» в Марселе (1947–1952 гг.) и Капитолий в Чандигархе (1952 г.). Первый из этих трех проектов демонстрировал прекрасную разработку в области новых пространственных взаимосвязей; отдельные здания центра создают свою атмосферу, сохраняя вместе с тем удивительно тесную связь с остальными строениями комплекса. Моделирование пространства центра больше всего напоминает современную скульптуру.

Марсельская «Жилая единица», которую местные жители называют «домом Ле Корбюзье», до сих пор вызывает искреннее восхищение туристов. Этот 17-этажный дом яркой расцветки снабжен солнцерезами и предназначался для полностью автономного функционирования (правда, эта идея так и не была осуществлена). Пластические качества здания делают его редким зрелищем с архитектурной точки зрения. Например, обычный грубый бетон приобрел здесь признаки естественного камня. (На мнении Корбюзье, что бетон является искусственным камнем, в Англии позднее выросло новое архитектурное направление, получившее название брутализма). В доме предусмотрены обширные общественные учреждения, при этом торговый центр размещен примерно в середине его высоты.

Что же касается Капитолия, то он состоит из нескольких зданий: парламента, министерств и Верховного суда. Последняя постройка особенно интересна. Она включает семь палат и перекрыта огромной крышей в форме крыльев бабочки. Такая форма служит великолепной защитой от тропического солнца и дождей. Огромные наклонные карнизы вынесены далеко вперед, а параболические своды перекрывают открытый входной холл, высота которого равна высоте всего здания. Большие расстояния между строениями комплекса представляют собой чередование меняющихся уровней, больших бассейнов, зеленых лужаек, отдельных групп деревьев, искусственных холмов. На фоне всего этого великолепия четко просматривается гармоничная спираль, символизирующая ежедневный путь солнца. Символом комплекса стала «открытая рука», которая поворачивается подобно флюгеру.

1942–1955 гг. подарили миру еще одно открытие. Ле Корбюзье разработал так называемую спираль модулора – размерную шкалу, помогающую вести строительство, ориентируясь на естественные размеры человеческого тела. Свой новый метод он использовал в строительстве капеллы Нотр-Дам-дю-О в Роншане (1955 г.) и павильона фирмы «Филлипс» на Всемирной выставке в Брюсселе (1958 г.). К этому же периоду относится здание доминиканского монастыря в Ла Туретт близ Лиона, чей внешний вид совершенно не соответствует канонам монастырских сооружений. На вопрос, почему постройку монастыря поручили именно Ле Корбюзье, один из монахов-доминиканцев ответил: «Для красоты нового монастыря. Мы были уверены, что Корбюзье создаст для нас новый архитектурный шедевр. А личные взгляды мастера на религию и церковь были нам совершенно безразличны». Что ж, доминиканцы не ошиблись в своих расчетах. Туристы со всего мира до сих пор стекаются сюда, чтобы полюбоваться фантастически красивым строением. При создании же уникальной капеллы мастер использовал упруго изогнутые плоскости несущих стен. Над ними взлетает, образуя огромные навесы, криволинейное перекрытие из железобетона. Совершенно сказочный эффект в интерьере создан при помощи небольших оконных проемов разных размеров и форм, словно случайно разбросанных по фасаду.

Ле Корбюзье написал также более 0 книг, посвященных проблемам архитектуры и живописи.

Кроме того, в его наследии имеются несколько грандиозных утопических проектов. Новые города, оставшиеся на бумаге, отличаются наличием нескольких вертикальных ярусов, четким делением на разнофункциональные зоны, что должно было способствовать уподоблению деятельности людей работе машин. Таким образом планировалось изменить устройство Парижа, Буэнос-Айреса, Алжира, Антверпена, Москвы и многих других городов. Проблема этих проектов заключалась в том, что они абсолютно не принимали в расчет историческую застройку и особенности ландшафта.

Сам Ле Корбюзье так и не смог исчерпать собственный творческий потенциал. И это несмотря на то, что он всю жизнь находился в движении, в поиске. Архитектору не суждено было пережить медленное угасание собственного таланта. Он ушел из жизни раньше него. Знаменитый зодчий погиб в возрасте 78 лет на Лазурном берегу Франции, заплыв слишком далеко в Средиземном море.

Ливингстон Давид

(Род. в 1813 г. – ум. в 1873 г.)

Знаменитый шотландский исследователь Южной и Центральной Африки. Миссионер. Впервые пересек южную половину Африки от океана до океана с запада на восток. Исследовал впадину Калахари, р. Кубанго, бассейн р. Замбези, озера Ньяса и Танганьика (вместе с Г. Стэнли). Открыл водопад Виктория, озера Ширва, Бангвеулу и р. Луалабу.

Выдающийся шотландский исследователь-путешественник, с которого фактически начался новый этап открытия Африки, родился 19 марта 1813 г. в Блантайре под Глазго в бедной, но почтенной и очень религиозной семье. Еще ребенком он вынужден был зарабатывать себе на пропитание, с десяти лет работал на шерстопрядильной фабрике, но даже за станком умудрялся с упоением читать. К шестнадцати годам Давид знал наизусть Вергилия и Горация. Но особенно нравились ему книги о путешествиях. Сначала юноша решил стать врачом для того, чтобы отправиться в Китай. Он стал учиться в университете в Глазго, а летом продолжал работать на фабрике в Блантайре. Однако вскоре Давид понял, что денег на дорогу и образование все равно не сможет заработать, и решил пойти другим путем.

Жизнь, связанную со странствованиями, о которой мечтал Ливингстон, ему могла дать только работа в христианской миссии. Несомненно, миссионерская деятельность отвечала и внутренним устремлениям молодого человека, жаждавшего исполнить завет Христа и «положить душу свою за людей». В конце 1839 г. он обратился в Лондонское миссионерское общество с заявлением о стремлении к миссионерской деятельности и получил приглашение приехать на стажировку к епископу Эссекса Ричарду Сесилю.

Несмотря на ряд неудач, связанных с произнесением проповедей, Давида все же приняли в общество и направили учиться на медицинские курсы. В Лондоне Ливингстон побывал на митингах протеста против работорговли в Африке и решил отправиться туда миссионером. Уже в конце ноября 1840 г., приняв посвящение, по заданию Лондонского миссионерского общества Давид отплыл на Черный континент.

В Кейптауне Ливингстон закупил все необходимое для путешествия и отправился к месту своего назначения – в Куруман в Южной Африке. Здесь миссионер построил хижину, в которой произносил проповеди. С успехом занимался изучением местного языка, а однажды отправился в одну из деревень, жители которой отравили какого-то белого. Он не побоялся принять здесь пищу и уснуть в доме вождя. Туземцы поняли, что миссионер пришел к ним с открытым сердцем. Так Ливингстон сумел завоевать их доверие.

В Курумане Давид познакомился с дочерью одного из своих приятелей-миссионеров, Мэри Моффет. Она отличалась ровным, дружелюбным характером и учила ребятишек в местной школе. Год спустя, 2 января 184 г., они поженились и отправились в повозке, запряженной волами, к новому месту назначения Ливингстона, в Маботсе.

Мэри родилась в Африке, поэтому быстро сумела наладить хозяйство. Молодая женщина сама делала масло, свечи и мыло. Кроме того, она организовала школу. Однако хижину из кирпича-сырца в Маботсе вскоре пришлось покинуть ради нового назначения в Колобенге, находящегося еще дальше на севере.

Семья вела очень простой, патриархальный образ жизни. Каждый выполнял свои обязанности: Ливингстон проводил богослужения, Мэри учила детей. Вместе они выполняли разные обязанности по хозяйству: она готовила, шила, убирала, доила коров; он пахал землю, занимался кузнечным ремеслом. Вскоре в домике зазвенели детские голоса. Детей было четверо – Роберт, Агнес, Томас и Уильям Освелл. Давид добился определенных успехов на миссионерском поприще: ему удалось обратить в христианство местного вождя Сечеле и его приближенных.

Время от времени миссионеру по роду своей деятельности приходилось совершать поездки по стране. В 1849 г. вместе с Мэри и детьми он отправился в путь через пустыню Калахари. Семья едва не погибла от жажды, но это не отвратило отца семейства от путешествий. Более того, со временем его стали привлекать путешествия ради открытия новых территорий. Каждый зимний сезон, благоприятный для этого, Давид стал использовать для исследований. Основное занятие постепенно стало отступать на задний план, и главной целью жизни для него стали географические исследования. В то же время глубоко религиозный Ливингстон оставался горячим поборником христианизации африканцев, считая, что именно это сделает их более цивилизованными, убережет от ужасов работорговли и, конечно, спасет их души.

Церковное начальство не было довольно тем, что миссионер много времени тратит на путешествия, врачебную практику и просветительство. Однако его открытый нрав, дружелюбие, стремление помочь быстро находили отклик в сердцах африканцев. Они платили своему пастырю горячей привязанностью и полным доверием. А этого часто и не могли добиться миссионеры, чье время и силы в основном были направлены на произнесение проповедей.

С 1849 по 1852 г. Ливингстон, с точки зрения географических открытий, сумел сделать очень много, осуществив первый «прорыв» далеко в глубь Южной Африки. Им была обследована значительная часть пустыни Калахари, открыто озеро-призрак Нгами, появляющееся только в сезон дождей (в наши дни оно превратилось в ряд мелких озер, а большая часть котловины высохла и заросла травой и кустарниками). Были обнаружены также связанные с озером реки Зугу, Теоге и Тамуналль. Во время экспедиции в землю вождя макалоло Себитуане стали известны р. Лиамбей и ее южный приток Чобе. Кроме того, Ливингстон побывал в верховьях Замбези, о которой в то время почти ничего не было известно.

Путешественник предположил, что по Замбези можно проникнуть в самое сердце материка. Кроме того, его интересовали и сухопутные пути через Африку. Поэтому миссионер решил предпринять масштабное путешествие. Мэри с детьми предстояло уехать в Англию, так как оставаться в Колобенге стало невозможно: время от времени потомки голландских поселенцев – буры, очень недовольные присутствием англичан вообще, а деятельностью Ливингстона в особенности, угрожали миссии. На этот раз (к счастью, во время отсутствия семьи) буры разграбили их дом и имущество, а также сожгли весь поселок при миссии.

Предполагалось, что разлука будет недолгой и экспедиция продлится два года. В апреле 1852 г. семья путешественника покинула Африку, уверенная, что все они скоро встретятся. Однако сам отец семейства, очевидно, отдавал себе отчет в опасности предприятия и вполне осознанно вступил на этот путь. Он писал: «Я продолжу путь через страну или погибну. Я твердо убежден, что на это есть Божья воля, и буду выполнять ее, чего бы мне это ни стоило».

Путешествие началось в мае 1852 г. Сначала Ливингстон прибыл в главное селение страны макалоло Линьяти. Здесь его с радостью встретил вождь Секелету, чей недавно умерший отец Себитуане считал путешественника своим другом. Секелету, увлекшись идеей наладить торговлю с другими племенами на востоке, дал Ливингстону для сопровождения 27 человек, быков, продовольствие и груз слоновой кости для продажи в Анголе. Отряд располагал тремя мушкетами, двустволкой и карабином. Из личных вещей путешественник вез с собой только четыре небольшие оловянные коробки с одеждой, медикаментами, книгами и инструментами для исследований, а также «волшебный фонарь» для того, чтобы иллюстрировать проповеди.

Однажды в пути из-за последнего произошел курьезный случай. Показывая картинку, на которой было изображено жертвоприношение Авраама, Ливингстон случайно сдвинул ее, и сидящей поблизости негритянке показалось, что нож в руке Авраама нацелен на нее. Она вскочила, за ней убежали и остальные слушатели. К счастью, это не стало поводом для недоверия к Ливингстону и его спутникам.

Маленький отряд впервые в истории пересек материк с востока на запад, от р. Замбези до Луанды. Ливингстон открыл и основательно исследовал значительную часть бассейна р. Замбези и большой территории Анголы. Вновь открытые местности он нанес на карту, сделал около 3 тыс. астрономических определений координат, составил ценные описания местной флоры и фауны. В пути путешественника мучили жесточайшие приступы лихорадки, заставляющие его терять сознание, однако он упрямо вел своих людей вперед. Их доверие он оправдал в полной мере.

В конце мая 1854 г. экспедиция прибыла в Луанду – столицу Анголы. Отсюда Ливингстон вполне мог отправиться в Англию, чтобы доставить собранные материалы и повидать семью. Но он не оставил своих спутников, считая себя в ответе за них. Через четыре месяца отряд двинулся в обратном направлении и вторично пересек Африку, на этот раз с запада на восток, продолжая исследовать территории по маршруту следования, и открыл огромный водопад, который местные жители называли «Мосиоа-Тунья» («Гремящий дым»). Путешественник дал ему имя в честь королевы Виктории. Корабль же, на котором ему предлагали вернуться в Европу из Луанды, погиб возле о. Мадейра.

Летом 1856 г. Ливингстон добрался до Келимане, города на восточном побережье Африки неподалеку от устья Замбези. Вскоре он был уже в Англии, где его путешествие вызвало огромный резонанс. Лондонское географическое общество наградило отважного миссионера золотой медалью. Его сделали почетным гражданином Лондона и Глазго. Кроме того, жители Глазго преподнесли ему 2 тыс. фунтов стерлингов. Ливингстон был удостоен ученых степеней многих университетов. Королева Виктория пригласила скромного миссионера на обед. Безусловно, ее очень позабавил рассказ о том, как негры с любопытством расспрашивали Ливингстона, сколько у королевы коров.

Получивший громкую известность путешественник начал готовиться к новой экспедиции, средства на которую были выделены правительством. Теперь целью путешествия стало не только открытие, но и освоение новых земель. По пути Ливингстон должен был организовать целый ряд христианских миссий.

В марте 1858 г. Ливингстон на корабле «Перл» покинул Лондон. Вместе с ним ехала и Мэри. В эту экспедицию, организованную под патронатом государства, кроме них, вошли ботаник и врач Керк, геолог Торнтон, инженер Рэ и брат Ливингстона Чарлз, бывший фотографом. В трюме «Перла» они везли в разобранном виде специально построенный пароход. Его назвали «Ма Роберт» («Мать Роберта») в честь Мэри Ливингстон.

Первую часть путешествия вверх по Замбези путешественники проделали на «Перле». Достигнув порогов Кебрабаса и обследовав окрестности, они поняли, что пороги можно преодолеть только в сезон дождей и на судне более мощном, чем «Ма Роберт». Ливингстон послал в Англию заказ на новое судно, а сам направил экспедицию вверх по северному притоку Замбези, Шире. Когда корабль уже не мог двигаться дальше, так как в верховьях река сильно обмелела, отряд покинул «Ма Роберт» и двинулся посуху на север. Вскоре открыли оз. Чилва, а позже – оз. Ньяса.

В начале 1861 г. прибыли два новых парохода – «Пайонир» и «Леди Ньяса». На них Ливингстон и его спутники, к тому времени преодолевшие на пирогах пороги Кебрабаса, убедились, что Замбези в этих местах непригодна для судоходства, поэтому отправились исследовать р. Рувума.

Успехи экспедиции были значительны. Но силы таяли, люди болели лихорадкой. 27 апреля 1862 г. умерла Мэри. Безутешный Ливингстон похоронил ее под баобабом, но экспедицию продолжил.

Наблюдая за деятельностью работорговцев, путешественник убедился в том, что торговля рабами выгодна только тогда, когда караваны рабов движутся с какими-нибудь грузами для торговли. Он пришел к выводу, что с этим ужасным явлением можно будет покончить в том случае, если по судоходным участкам исследованных им рек пустить пароходы с товарами. Для этой цели на собственные средства Ливингстон заказал в Англии пароход. Однако в начале февраля 1863 г. Давида отозвали в Англию. Чтобы судно не попало в руки работорговцев, он решил отправиться на нем через океан. В июле 1864 г. путешественник добрался до Бомбея, а оттуда, продав пароход, направился в Лондон.

Дома его поджидали дети. Однако первенца, Ро-берта, Ливингстон не застал: юноша убежал из дому, чтобы сражаться в американской Гражданской войне.

Не успев как следует отдохнуть, Ливингстон взялся решать новую задачу, связанную с системой африканских рек, текущих на север. Чтобы выяснить их взаимосвязь, он в 1866 г. высадился в Занзибаре и изучил оз. Танганьика и лежащую к западу от него область Маниему, открыл р. Луалабу, являющуюся верхним течением р. Конго.

23 октября 1871 г. совершенно истощенный Ливингстон, переболевший лихорадкой и воспалением легких, прибыл в Уджиджи на оз. Таньганьика. Через несколько дней здесь его нашел Г. Стэнли, посланный на поиски путешественника, от которого давно не было никаких вестей.

После совместного путешествия к северной оконечности оз. Танганьика, а оттуда до Унианиембе, в марте 1872 г. они расстались. Ливингстон отправился решать загадку истоков Нила. 25 августа он двинулся к оз. Бангвеулу. Изнурительные переходы во время сезона дождей совсем подорвали силы путешественника. Истово преданные ему слуги Суси и Чума много километров несли своего хозяина и друга. 1 мая 1873 г. он умер в деревне Читамбо на берегу Бангвеулу от лихорадки, дизентерии и крайнего истощения. Почти последними его словами были: «Сколько дней пути отсюда до Луалабы?» Смерть пришла к путешественнику ночью во время молитвы. Возможно, он обращался к Богу со словами, которые незадолго до того записал в дневнике: «Мой Иисус, мой царь, моя Жизнь, мое Все! Я еще раз посвящаю всего себя Тебе. Прими меня и позволь, о милостивый Отче, завершить свое дело до конца этого года». Этим делом великий шотландец считал разгадку истоков Нила, которые ему так и не суждено было найти.

Негры, сопровождавшие Ливингстона, забальзамировали его тело, а сердце похоронили в жестяной коробке под деревом. Местный вождь пообещал охранять это место. Отряд во главе с Суси и Чумой отправился к побережью, чтобы отправить тело хозяина в Англию. У озера Танганьика им встретился отряд британской экспедиции, искавший Ливингстона. Офицер хотел сжечь тело, но африканцы воспротивились: их господин был великим человеком, значит, и хоронить его нужно было только на родине. Так и несли они его целых полторы тысячи миль в течение 9 месяцев. В конце концов прах Ливингстона, сопровождаемый Суси и Чумой, был доставлен в Лондон и похоронен в Вестминстерском аббатстве.

Исследования Ливингстона совершенно преобразили карту Африки, центр которой до него изображался как сплошное белое пятно. Описания его путешествий содержатся в книгах: «Путешествия по Южной Африке в 1840–1855 гг.» (1857; рус. пер. в 1955); «Путешествия по Замбези» (1865; рус. пер. в 1956); «Последние дневники Давида Ливингстона в центральной Африке» (1874).

Первая же книга Ливингстона «Миссионерские путешествия и исследования в Южной Африке», изданная в Лондоне в 1857 г., стала настоящей энциклопедией научных знаний о Южной Африке.

Лютер Мартин

(Род. в 1483 г. – ум. в 1546 г.)

Немецкий религиозный и общественный деятель, теолог, глава Реформации в Германии, основатель немецкого протестантизма (лютеранства – первого протестантского направления в христианстве), переводчик Библии на немецкий язык. Отвергал идею о том, что церковь и духовенство являются необходимыми посредниками между Богом и человеком. Объявил веру христианина единственным путем спасения, которое даруется непосредственно Богом (доктрина «об оправдании только по вере»), а задачу новой церкви видел в том, чтобы помочь верующему самостоятельно читать и постигать смысл Священного Писания.

Среди тех, кто был призван вывести церковь из мрака папства к свету более совершенной и чистой веры, Мартин Лютер занимает одно из самых выдающихся мест. Ревностный, пламенный и преданный, не знающий другого страха, кроме Божьего, Лютер вошел в историю Германии не только как глава Реформации, но и как деятель культуры, своим переводом Библии утвердивший общенемецкий национальный язык, как реформатор образования и музыкальной культуры. Для христиан всего мира Лютер, не признающий иного основания для веры, кроме Священного Писания, явился тем человеком, через которого Бог совершил великую работу по преобразованию церкви и просвещению.

Жарким летним днем 1505 года Мартин Лютер, тогда еще совсем юный студент университета, погостив у родителей, возвращался в Эрфурт. В пути, у небольшой деревушки Штоттернгейм его внезапно застала гроза. Небо стремительно затянулось тучами, хлынул дождь, разразилась ужасная буря. Страшный удар молнии швырнул Мартина на землю. Пытаясь подняться, он в ужасе закричал, обращаясь к святой покровительнице своего отца: «Святая Анна, помоги мне! Я стану монахом». Воззвавший таким образом к святой позднее прославился тем, что отрекся от культа святых. Тот, кто клялся принять монашеский обет, впоследствии отверг институт монашества. Бывший верный сын католической церкви потряс всю структуру средневекового католичества. Преданный папский слуга, Мартин Лютер впоследствии отождествил папу с антихристом. Нанесенный им удар по церковным канонам оказался сокрушительным. В то же время эта противоречивая личность пробудила христианское сознание в Европе. Если христианская цивилизация и сохранилась на Западе, то немалую роль в этом сыграл именно Мартин Лютер.

Вполне естественно, что Лютер был сложным и противоречивым человеком. Последователи превозносят его как пророка Господнего и избавителя Германии. Противники-католики называют сыном погибели и губителем христианства, а фанатики-радикалы сравнивают с Моисеем, который вывел детей Израиля из Египта и оставил умирать в пустыне.

Но кем бы ни был Мартин Лютер, прежде всего он был человеком религиозным. Выходец из наиболее консервативного по своим религиозным убеждениям слоя населения – крестьянства, он родился в городе Эйслебен в Тюрингии. Его отец, Ганс, и мать, Маргарет, были крепкими, коренастыми немецкими крестьянами. В сущности, непосредственно возделыванием земли они не занимались, поскольку Ганс, как сын, не имеющий права на наследство, оставил крестьянское хозяйство и стал рудокопом. В этом деле ему сопутствовала удача, которую он относил к помощи Св. Анны, покровительницы представителей этой профессии. В конце концов Ганс стал владельцем нескольких литейных. Но нельзя сказать, что в семье был достаток. Лютеры жили обычной крестьянской жизнью: немудреной, простой, иногда грубоватой и доверчивой. Они были очень набожными людьми. В верованиях этих необразованных крестьян элементы древнегерманского язычества переплетались с христианской мифологией. В их представлениях леса и вода были населены эльфами, гномами, русалками и ведьмами. Злые духи насылали бури, наводнения и болезни, искушая людей впасть в грех и уныние. Лютер никогда так и не освободился от подобных представлений. «Многие местности, – говорил он, – населены бесами. Ими полна Пруссия, а Лапландия – ведьмами. В моих родных краях…есть такое озеро, что если бросить в него камень, то во всей местности разразится буря, поскольку в водах его полным-полно плененных бесов».

Дисциплина в родительском доме была строгая и даже суровая. Позднее Лютер вспоминал: «Матушка однажды высекла меня до крови за какой-то несчастный орех». Некоторые биографы полагают, что именно суровые нравы, царившие в семье, толкнули юношу в монастырь. Так это или нет, доподлинно неизвестно, но сомнений в том, что Мартина любили и уважали в семье, нет. Образование Лютер получил в церковных школах, где царили тоже достаточно строгие нравы. Школа не только не освобождала от усвоенных с детства верований, но скорее подкрепляла их. Детей учили религиозным песнопениям, они присутствовали на мессах и вечернях, а в святые дни участвовали в красочных процессиях. В каждом из тех городов, где довелось учиться Мартину Лютеру, было множество храмов и монастырей… Все обучение – дома, в школе, в университете – было направлено на то, чтобы вселить страх перед Богом и благоговейное отношение к церкви. Основой школьного обучения являлась зубрежка, подкрепленная розгами. цель обучения состояла в том, чтобы школьники получили навыки устной речи в латыни. Мартин был старательным учеником, учиться ему нравилось. Он был обычным беззаботным мальчишкой – любил музыку, хорошо играл на лютне и восхищался красотой природы Германии.

В 1501 г. Лютер поступил в Эрфуртский университет и через четыре года окончил его со степенью магистра «свободных искусств». Родители хотели, чтобы Мартин продолжил учебу и выучился на юриста. Они прочили сыну успешную карьеру и выгодный брак, что позволило бы ему содержать их в старости. Когда Лютер получил степень магистра, отец даже стал обращаться к нему на «вы». Но вопреки родительской воле Мартин не стал изучать юриспруденцию, а постригся в монахи. Лютера давно мучил вопрос об участи человека в мире. Его эпоха была эпохой настоящего культа смерти, зародившегося столетием ранее после эпидемий «черной смерти» – чумы, но наибольший страх ему внушала даже не смерть, а последующий суд и угроза вечного проклятия. В верованиях или душевных порывах Лютера не было ничего особенного, если не считать их страстности. Мысли о смерти весьма угнетали его, но в этом он был вовсе не одинок. Человек, позднее восставший против монашества, стал монахом по той же самой причине, что и тысячи других, а именно: для того чтобы спасти свою душу. Большинство биографов считает, что непосредственным поводом к его решению явилась неожиданная встреча со смертью в тот памятный июльский день 1505 года. Мартин постригся в монахи, избрав обитель с суровыми порядками – реформированную общину августинцев.

Среди остальных монахов августинского монастыря Лютер выделялся незаурядными способностями. В сентябре 1506 г. он принес последние обеты и уже весной стал священником. Каждый день он начинал с молитвы: «Хорошо помолиться, – говорил он часто, – лучше, чем наполовину выучить задание». Он вел очень строгий образ жизни, стремясь постом, бдением и бичеванием искоренить свои дурные наклонности, чего не мог достичь монашеским послушанием. Лютер постился иногда трое суток подряд. Он отказался от полагавшихся ему одеял и чуть не простудился насмерть. «Я и в самом деле был благочестивым монахом, – говорил он впоследствии, – и исполнял предписания ордена точнее, чем даже могу это выразить словами. И если бы кто-либо из монахов своими подвигами мог бы заслужить царство Небесное, то и я, без сомнения, имел бы на это право». В результате суровых добровольных лишений он потерял много сил, начались судороги и обмороки, от которых он никогда уже не мог полностью избавиться. Но, несмотря на все усилия, его страждущая душа не находила покоя.

После принятия Лютером священнического сана он был приглашен на преподавательскую работу в Витгенбергский университет. Там он занялся изучением Библии на языках оригинала. В 1512 г. университет присвоил ему степень доктора богословия. Лютер быстро выдвинулся на преподавательском поприще и регулярно проповедовал в приходской церкви. Его красноречие покоряло слушателей: сила и ясность излагаемой им истины воздействовали на ум, а его воодушевление трогало их сердца.

Целеустремленное изучение Библии и сочинений средневековых мистиков привели Мартина Лютера к разрыву с католической доктриной оправдания посредством «добрых дел» и к утверждению личной веры как единственного пути спасения. Решение проблемы пришло к Лютеру не в результате внезапного озарения, но в результате чтения Священного Писания, которое ему пришлось изучать особенно пристально, когда он был назначен на кафедру библейской экзегезы. Подготовив и прочитав в период с 1513 по 1516 г. курсы лекций, посвященных изъяснению Псалмов и посланий апостола Павла, Лютер пришел к убеждению, что спасение человека зависит исключительно от Божьей благодати, которая стала доступной только благодаря жертвенной смерти Христа. Для спасения человеку необходимо только уверовать и принимать все то, что сделал ради него Бог. Это убеждение и легло в основание богословской системы Лютера, центром которой стало учение об оправдании верой. Он утверждал, что всякий человек отвечает сам за себя перед Богом. Именно в этом и заключалась суть индивидуализма Лютера. Чтобы таинство оказалось действенным, необходима личная вера. Из такой теории вполне логично следовал вывод, что церковь должна состоять лишь из людей, обладающих горячей личной верой; поскольку же число таких людей всегда невелико, то церковь должна быть сравнительно небольшим собранием. Лютер неоднократно и совершенно недвусмысленно говорил об этом.

Поводом для решительного разрыва Лютера с католической церковью стала известная практика продажи индульгенций. Термином «индульгенция» обозначалось даруемое церковью освобождение от наказания за грехи. Первоначально можно было получить освобождение только от наказаний, налагаемых папой на земле, однако за полвека до Лютера папская власть была распространена также и на наказания, налагаемые Богом в чистилище. Получившие такое освобождение расплачивались за это материальными пожертвованиями по установленному тарифу. Доминиканский монах Иоганн Тецель, занимавшийся распространением индульгенций, заверял своих слушателей: «Чуть только монета в ларце зазвенит, душа из чистилища вон отлетит». Протестуя против продажи индульгенций в Германии, в 1517 г. Лютер обнародовал 95 тезисов, в которых обличал эту торговлю как нарушение учения Священного Писания. В своих тезисах Лютер резко выступил против идеи о какой-либо связи между взиманием денежной платы и отпущением грехов или освобождением от наказаний. Он отрицал распространение юрисдикции папы на чистилище. Таким образом, Лютер выступил не против злоупотребления индульгенциями, а против самой идеи индульгенций. Тезисы, бившие в самое чувствительное место: по «карману» папы, произвели глубокое впечатление на многих. О Лютере пошли толки, что «он и есть тот человек, которого все давно ждали», – и все радовались тому, что на немецкой земле выискался наконец такой смелый человек, который решился противостоять широко распространившейся лжи.

В ответ на смелый вызов Лютера Ватикан обвинил его в ереси. Ему было предложено отречься от своих мнений, но этого не последовало. Перед Мартином Лютером явственно замаячил костер. Его противники предрекали, что не пройдет и пары недель, как еретик будет сожжен, однако влиятельные силы в Германии дружно выступили на его защиту. Это были немецкие националисты, возглавляемые рыцарем Ульрихом фон Гуттеном, видевшим в Лютере освободителя Германии, из которой все соки высасывает ненасытное папство. Это были и гуманисты, возглавляемые Эразмом Роттердамским, который воспринимал Лютера как поборника свободной научной мысли, притесняемой папой. Лютер отказался предстать перед папским судом, а в 1520 г. публично сжег папскую буллу, отлучавшую его от церкви. Это уже было откровенным мятежом. Еще через год Лютер был вызван в Вормс на имперский сейм, где император Карл V приказал ему отречься от своих взглядов. Хотя, может быть, Лютер и не сказал известных слов «На том стою и не могу иначе», в них, однако, хорошо отражается суть его ответа.

Теперь разрыв с Римом был окончательным. Шансы на выживание у Лютера были невелики, однако Фридрих поддержал его, и император ничего не смог с этим сделать. Вскоре Лютер стал центральной фигурой антипапской оппозиции. Он разработал радикальные доводы против официального католического учения, которые составили фундамент протестантизма. Лютеранство укрепилось и уже не могло было быть силой вырвано с корнем. По приказу курфюста Фридриха Лютера тайно укрыли в Вартбургском замке, где он приступил к переводу Нового Завета на немецкий язык и за несколько месяцев закончил его. Затем вместе со своими помощниками Лютер 12 лет трудился над переводом Ветхого Завета. Лютеровская Библия имеет не только религиозное значение, но и принадлежит общей культуре. Она помогла донести Писание до простого народа, а также сформировать современный немецкий язык. Лютер был убежден, что Писание должно быть доступно всем. «Простая дочь мельника, – писал он, – ежели она верует, может его правильно понимать и толковать». В «Послании о переводе» (1530 г.) Лютер указывал на ценность живого народного языка. В качестве ориентира он принял один из саксонских диалектов, который с тех пор стал литературным общенемецким языком. Отказ от рабского следования оригиналу сделал перевод Лютера творческим и высокохудожественным. Книгопечатание открыло Библии широкую дорогу. За 30 лет после первого издания вышло около 100 тыс. экземпляров – тираж для той эпохи непревзойденный. Влияние лютеровской Библии сравнимо разве что с произведениями Шекспира.

Когда Лютер снова появился на общественной арене, Реформация уже получила широкое распространение не только в Германии, но и в соседних странах. Протестантизм создал альтернативу католичеству и привел к кровавому крестьянскому восстанию, которое Лютер, однако, резко осудил. Против своего желания он положил начало многовековому расколу западного христианства. Однако его дело имело и позитивные последствия. Сегодня с этим согласны даже католики. «Несмотря на различия во мнениях в отдельных вопросах, католические историки и богословы признают религиозную глубину и духовную силу молитв Лютера, подлинно христианские намерения его критики тогдашней церкви», – говорил кардинал И. Хеффнер. Влияние Лютера вышло далеко за пределы его родины, лютеранство имеет множество последователей.

В своей жизни Лютер совершил еще один решительный поступок, который, хотя он и относился к его личной жизни, должен был оказать глубокое влияние на немецкую культуру и весь протестантский мир. Речь идет о его женитьбе. В самом этом поступке не было ровным счетом ничего романтического. Женой Мартина стала монашка Катарина фон Бора. Под впечатлением от учения Лютера община, в которой состояла Катарина, покинула монастырь и прибыла в Виттенберг. На проповедника легла обязанность подыскать монашкам жилье, мужей и вообще позаботиться об их положении. Так вышло, что только одна – Катарина фон Бора оказалась непристроенной. Лютер некогда заявлял, что ни за что не женится, однако в создавшейся ситуации он счел наилучшим выходом взять ее себе в жены и 27 июня 1525 г. они обвенчались. Лютер признавался, что не был пылко влюблен, но питал к Катарине уважение. Впоследствии он очень привязался к жене. Мартин и Катарина стали образцом немецкой семьи – патриархальной, чуждой романтизму и сентиментальности, но исполненной любви и взаимной нежности. У них было шестеро собственных детей; кроме того, Лютеры воспитали еще одиннадцать осиротевших племянников и племянниц. Своим примером Мартин Лютер оказал очень сильное влияние на институт семьи. Фактически семья была той единственной сферой, которую Реформация действительно затронула глубоко.

Но самым большим все же было воздействие Лютера на религиозную сторону жизни нации. Общины слушали его проповеди, пели его литургию. Отцы читали и перечитывали своим семьям составленный Лютером катехизис. Лютеровская Библия ободряла впавших в уныние и утешала умирающих. Совершенно естественно, что немцы гордятся таким своим соотечественником. Однако, вглядываясь в прошлое в поисках личности, которую можно было бы наиболее естественным образом сравнить с Лютером, сложно обнаружить среди немцев фигуру того же масштаба. Один немецкий историк сказал, что за триста лет был лишь один немец, который действительно понимал Лютера, – Иоганн Себастьян Бах.

Магеллан Фернандо (Фернан Магальянш)

(Род. ок. 1480 г. – ум. в 1521 г.)

Выдающийся португальский мореплаватель, совершивший первое кругосветное путешествие. Открыл все побережье Южной Америки к югу от Ла-Платы, пролив, названный его именем, Патагонскую Кордильеру, первым обогнул Америку с юга, пересек Тихий океан, обнаружив о-ва Гуам и Рот. Доказал наличие единого Мирового океана и предоставил практическое доказательство шарообразности Земли. Его имя носят две ближайшие к Земле галактики – Магеллановы облака.

Фернан Магальянш, ставший известным всему миру как Фернандо Магеллан, родился около 1480 г. в г. Сабросе португальской провинции Траз ош Леонтиш в семье обедневшего рыцаря из рода ди Магальянш. В 1490 г. отцу удалось пристроить сына ко двору короля Жуана II, где он воспитывался и обучался на средства казны и уже через два года стал пажем королевы Леоноры. Позже Фернан был зачислен в Морской приказ и, будучи морским офицером, в составе эскадры вице-короля Индии Франсишку д’Алмейда отправился в Индию. Позже молодой офицер участвовал в экспедиции на полуостров Малакку, в походе на Марокко, где был тяжело ранен в ногу. Затем его послужной список обогатился службой в Софале, ставшей к тому времени одним из португальских боевых укреплений на пути из Лиссабона в Индию. В 1509 г. Магальянш принял участие в разгроме венецианско-египетской эскадры при Диу, а в 1510 г. вновь получил серьезное ранение во время штурма Каликута (Кожикоде). Он понимал свои заслуги перед короной и по возвращении в 1512 или 1513 г. в Лиссабон просил короля о повышении по службе. Получив отказ, оскорбленный Магальянш решил перебраться в Испанию, что и сделал в 1517 г.

Еще в Португалии, памятуя впечатления, полученные в Ост-Индии, Магеллан занялся изучением космографии и морских наук, а также написал книгу «Описание царств, берегов, гаваней и островов Индии». В Испании он встретился с португальским астрономом Рюй Фалейру. Вместе они составили план: плывя на запад, достичь Молуккских островов, которые в то время находились под португальским владычеством и были основным источником пряностей для Лиссабона. Естественно, португальцы стояли на страже своих интересов и арестовывали любой иноземный корабль, появившийся в контролируемых ими водах.

Компаньоны считали, что острова лежат в той части Земли, которая по знаменитой папской булле 1493 г. Inter cetera принадлежит Испании. Чтобы не вызвать подозрений португальцев, проникнуть к ним следовало западным путем, пройдя из Атлантического в Тихий океан через проход, который, как считал Магеллан, находится к югу от Бразилии. С этим планом они с Фалейру в марте 1518 г. и обратились в Совет Индий, требуя для себя в случае успеха предприятия тех же прав и преимуществ, которые оговаривал Колумб. После длительных переговоров проект был принят, и Карл I (он же немецкий король Карл V) обязался снарядить 5 кораблей и выделить припасы на два года. В случае открытия новых земель компаньонам предоставлялось право стать их правителями. Они получали 20 % доходов. При этом права должны были передаваться по наследству. Но вскоре Фалейру, сославшись на плохой гороскоп, отказался от участия в экспедиции. Таким образом Магеллан стал ее единоличным начальником и организатором.

20 сентября 1519 г. корабли «Тринидад», «Сан-Антонио», «Консепсьон», «Виктория» и «Сантьяго» покинули Сан-Лукар в устье Гвадалквивира, имея на борту 293 человека экипажа и еще 26 его внештатных членов. Среди них был и Антонио Пигафетта, ставший летописцем экспедиции. Флагманским кораблем был определен «Тринидад».

Описание плавания существует во множестве вариантов. Широко известно об огнях по берегам земли, получившей название Огненная (правильнее «Земля огня» – Тьерра-дель-Фуэго), почему Тихий океан стал Тихим, а патагонцы носят название, которое в переводе означает «большеногие», об открытии Магеллановых облаков (экспедиция совершила открытия не только на земле, но и на небе) и др. В кратком же изложении маршрут экспедиции выглядит следующим образом: 26 сентября флотилия подошла к Канарским островам, 29 ноября достигла бухты Рио-де-Жанейро, а 10 января 1520 г. – устья Ла-Платы, крайней точки известного тогда побережья. Отсюда Магеллан направил «Сантьяго» вверх по течению реки, чтобы проверить, не здесь ли находится проход в Южное море. После возвращения корабля экспедиция двинулась на юг, причем переходы осуществляли только днем и как можно ближе к суше, чтобы не пропустить пролива. Зиму провели в бухте Сан-Хулиан у берегов Патагонии (49° ю. ш.), куда вошли 31 марта. Здесь Магеллан пережил серьезное испытание. На трех кораблях вспыхнул бунт. Экипажи требовали повернуть к мысу Доброй Надежды и идти к Молуккам традиционным путем. Бунт удалось подавить благодаря решительности адмирала и преданности части его спутников. С мятежными капитанами обошлись беспощадно: одного казнили, тело другого, погибшего, четвертовали, а третьего высадили на пустынный берег вместе с заговорщиком-священником. Но матросов Магеллан наказывать не стал.

24 августа зимовка окончилась. Флотилия вышла из бухты Сан-Хулиан и двинулась дальше вдоль побережья, а 21 октября 1520 г. моряки увидели долгожданный пролив, ведущий на запад. Но адмирал еще сомневался, боясь, что перед ним очередной залив, и выслал вперед два корабля, которые вернулись через три дня с известием, «что видели мыс и открытое море». Еще некоторое время провели в этих водах, изучая узкие проливы, каналы и заливы, и потеряли «Сан-Анто-нио». Магеллан так и не узнал, что команда корабля взбунтовалась, капитана ранили и заковали в кандалы, а затем повернули корабль в Испанию. На родине вновь прибывшие обвинили адмирала в предательстве. Семью Магеллана лишили казенного пособия. Его жена и дети вскоре умерли в нищете.

Флотилия же двинулась дальше вдоль северного берега пролива, который Магеллан назвал Патагонским (позднее на картах он будет обозначаться как Магелланов), обогнула мыс Фроуорд (53° 54′ ю. ш.) – самую южную точку материка и еще пять дней шла проливом в окружении мрачных высоких берегов, южный из которых был Огненной землей, а 28 ноября 1520 г. моряки увидели открытый океан. Проход из Атлантического в Тихий океан, который тщетно искал Колумб, наконец был найден.

Три оставшихся корабля флотилии (кроме дезертировавшего «Сан-Антонио», потеряли разбившийся о скалы «Сантьяго») сначала шли на север в 100 км от скалистого побережья, стремясь покинуть холодные воды, в середине декабря от о. Мога (38°30′ ю. ш.) повернули на северо-запад, а чуть позже – на запад-северо-запад. За время пути через океан были открыты многие острова, но неточные исчисления не позволяют отождествить их с какими-либо конкретными точками на карте. А вот открытие в начале марта островов Гуама и Рота, самых южных из группы Марианских и названных Магелланом «Разбойничьими», можно считать доказанным. Островитяне похитили у путешественников лодку, и Магеллан, высадившись с отрядом на берег, сжег несколько хижин и лодок. Погибло несколько туземцев.

От этих островов флотилия двинулась на запад и 15 марта 1521 г. оказалась вблизи о. Самар (Филиппины). На якорь встали у соседнего о-ва Сиаргао, а позже перебрались на необитаемый Хомонхон. Через неделю, двигаясь на запад, прибыли к о. Лимасава, где раб Магеллана малаец Энрике услышал малайскую речь. Это означало, что путники находятся где-то вблизи Островов пряностей, то есть выполнили свою задачу.

В сопровождении лоцмана корабли двинулись к о. Себу, где находились крупный торговый порт и резиденция раджи. Вскоре и правитель, и члены его семьи приняли христианство, а Магеллан вмешался в междоусобную войну на о. Мантан. В ночь на 27 апреля 1521 г. адмирал в сопровождении небольшого отряда высадился на берег, где их атаковали местные жители. Здесь великий мореплаватель погиб под ударами копий и тесаков, но «…все время оборачивался назад, чтобы посмотреть, успели ли мы все погрузиться в лодки». Этот небольшой штрих, зафиксированный преданным Пигафеттой, многое говорит о личности Фернана Магеллана – не только талантливого флотоводца, но и человека, обладавшего редкими по тем суровым временам качествами.

Плавание Магеллана завершил Себастьян Элькано (дель Кано). Под его предводительством два посланных корабля через Северный Калимантан (Борнео) достигли Молуккских островов и закупили там пряности. Дальше плыть в состоянии была только «Виктория». На ней, старательно обходя проложенные португальцами пути, Элькано пересек южную часть Индийского океана, обогнул мыс Доброй Надежды и через острова Зеленого Мыса 7 сентября 1522 г. прибыл в гавань Сан-Лукар. Из 265 человек на родину вернулись только 18 (по другим данным – 30). Здесь им пришлось несладко. Вместо почестей команде досталось публичное покаяние за один потерянный день (в результате движения по часовым поясам вокруг Земли в западном направлении). С точки зрения церковных властей, это могло случиться только в результате нарушения постов. Элькано, правда, почестей удостоился. Он получил герб, изображающий земной шар с надписью «Ты первый объехал вокруг меня», и пенсию в пятьсот дукатов. О Магеллане же никто и не вспомнил. Истинную роль этого замечательного человека в истории оценили потомки, и, в отличие от Колумбовой, она никогда не оспаривалась. На пустынном берегу о. Мантан, на месте, где погиб Магеллан, поставлен памятник в виде двух кубов, увенчанных шаром.

Плавание Магеллана произвело революцию в представлениях о Земле. После этого путешествия полностью прекратились какие-либо попытки отрицания шарообразности Земли, было доказано, что Мировой океан един, получены представления о размерах планеты, окончательно установлено, что Америка является самостоятельным континентом, изучено побережье Южной Америки протяженностью около 3,5 тыс. км, найден пролив между двумя океанами и др. Всего этого хватило бы с лихвой не на одного, а на добрый десяток человек. Но эти открытия вдохновлены и сделаны одним человеком – Фернаном Магелланом, чьи деяния справедливо считаются подвигом, совершенным во благо всего человечества.

Путешествие Магеллана описано его спутником Антонио Пигафеттой в книге «Путешествие Магеллана», рукопись которой он подарил королю. Она неоднократно издавалась и переведена на все основные европейские языки, в том числе и на русский. Этот перевод выходил двумя изданиями в 1800 и 1950 гг.

Микеланджело

Полное имя – Микеланджело Буонарроти (род. в 1475 г. – ум. в 1564 г.)

Великий итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт Высокого Возрождения.

Эпоха Возрождения, столь богатая выдающимися мастерами, явила миру творца, чья универсальность, величие и глубина гения намного возвышают его над плеядой талантливых современников. Микеланджело был одновременно «великим скульптором, великим живописцем, великим архитектором и великим поэтом». Его долгая жизнь совпала не только с порой яркого расцвета гуманистической культуры Ренессанса, но и со временем ее заката. Прожив 89 лет, Микеланджело всю свою сознательную жизнь более всего почитал труд, творчество, искусство. «Самый жизненный мой интерес – это как можно лучше исполнить свою работу. Все остальное проходит как дым», – говорил он.

Микеланджело Буонарроти родился 6 марта 1475 г. в небольшом городке Капрезе, недалеко от Флоренции. Он был потомком знатного обедневшего рода и свои детские годы провел в Сеттиньяно, в небольшом имении отца – подесты (главы местного самоуправления) Лодовико Леонардо Буонарроти. В 1485 г. Микеланджело переехал во Флоренцию, где поступил в латинскую школу Франческо да Урбино. Но мальчик, который терпеть не мог зубрежку латыни и греческого, считал, что в ней он лишь «тратит понапрасну время». Недаром, как писал Дж. Вазари, «изучению грамматики он предпочитал посещение церквей, где копировал картины: часто он убегал из школы, чтобы посмотреть, как работают живописцы; и он охотнее проводил время с теми, кто рисует, нежели с теми, кто учится». Отец мальчика, полагавший, что занятие искусством «недостойно древнего рода Буонарроти», противился художественной карьере сына. Микеланджело все же удалось переубедить его, и в 1488 г. он поступил в мастерскую известного живописца Доменико Гирландайо. У него юноша смог пройти хорошую школу рисунка, в совершенстве изучить перспективу и анатомию – азы ренессансного реалистического искусства. Однако творчество самого Гирландайо, на котором «лежит печать прозаизма», было абсолютно чуждо молодому художнику, уже с юных лет стремившемуся к выражению героических идеалов в искусстве.

Особое внимание в эти годы Микеланджело уделял изучению наследия Джотто и Мазаччо, которые «культивировали монументальную, пластическую, весомую форму и чей скупой художественный язык был лишен каких-либо внешних прикрас». В своих ранних рисунках, выполненных пером, начинающий художник копировал отдельные фигуры из их фресок, наделяя образы чертами еще большей мужественности и суровости. Объем формы, ее впадины и выпуклости воссозданы в этих работах с таким мастерством, что уже здесь явственно ощущалась прирожденная рука скульптора. Посмотрев рисунки, Гирландайо лишь сказал: «Этот знает больше меня». И в 1489 г. Микеланджело перешел в художественную школу, основанную Лоренцо Великолепным, где под руководством Бертольдо ди Джованни начал обучаться скульптуре. Страстный поклонник античного искусства, Бертольдо привил любовь к античности и своему ученику. Микеланджело с большим почтением относился к утонченному, изысканному искусству учителя, но, что весьма показательно, не стал слепо следовать ему, а избрал собственный творческий путь.

С 1490 г. в течение двух лет Микеланджело жил в палаццо Медичи. Лоренцо Великолепный, выделивший его среди учеников основанной им школы, стал настоящим покровителем молодого художника. В палаццо Медичи Микеланджело познакомился с прославленными итальянскими поэтами и гуманистами – Анджело Полициано, Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, приобщившими его к философии флорентийского неоплатонизма, согласно которой человек «для достижения гармонии должен был стремиться к точности, ясности и особой упорядоченности художественного языка». Гуманистическая эстетика Фичино и его единомышленников была близка Микеланджело, которого уже «с юных лет привлекало все по-настоящему значительное и нравственно чистое».

Принадлежащие к наиболее ранним скульптурным работам рельефы «Мадонна у лестницы» и «Битва кентавров» выполнены Микеланджело с незаурядным мастерством, свидетельствовавшим о яркой творческой индивидуальности молодого автора. Как прирожденный скульптор, Микеланджело удивительно чувствовал материал. «Камень сам работает на тебя. Он уступает тебе, сдается перед твоим мастерством и твоей любовью», – говорили ему учителя. Глядя на творения Микеланджело, зритель ни на секунду «не утрачивает ощущение веса и объема камня, из которого резец скульптора как бы извлекает фигуры, наделяя их жизнью и движением».

Со смертью Лоренцо Медичи Микеланджело лишился могучего покровителя. Он покинул Флоренцию и после краткого пребывания в Венеции отправился в Болонью, где создал несколько скульптурных произведений, в которых отдал дань увлечению творчеством известного скульптора Якопо делла Кверча (статуи Ангела, Петрония и Прокла). В Болонье молодой художник тщательно изучал творения Данте, Боккаччо и Петрарки. Именно под впечатлением канцон Петрарки Микеланджело начал писать стихи. Он делал это не по заказу, а что называется, «для души». Стихосложение стоило ему больших усилий, и он нередко переделывал написанное до девяти раз, часто бросал начатое стихотворение. Некоторые варианты сонетов десятилетиями лежали нетронутыми, и затем автор возвращался к ним, коренным образом перерабатывая. Помимо сонетов, он писал также и эпиграммы, мадригалы, восьмистишия, которые посвящал и дарил своим друзьям – Себастьяно дель Пьомбо, Виттории Колонна, Донато Джаннотти и др.

В 1496 г. скульптор переехал в Рим, где на него сильнейшее впечатление произвели античные памятники. Их пластика обогатила представления Микеланджело о человеческой фигуре, научила его приемам художественного обобщения, оказав тем самым немалое влияние на творческую манеру. В Риме, где художник оказался оторванным от цеха, он вынужден был искать сильных покровителей и богатых заказчиков, иначе его творческая деятельность была бы обречена. Мрамор для статуй, его перевозка стоили слишком дорого, и скульптор не мог идти на риск, не имея твердых заказов. В Риме покровителями Микеланджело стали кардинал Риарио, покупавший скульптору мрамор, и богатый банкир Якопо Галли, который приобретал микеланджеловские статуи и всячески помогал ему.

К работам первого римского периода относится «Пьета» – одно из самых оригинальных и совершенных творений мастера. Мария, держащая на коленях мертвого Христа, изображена здесь совсем молодой. Ее хитон и плащ, ложащиеся красивыми складками, оттеняют наготу хрупкого тела Христа. С необычайным искусством объединил автор две перекрещивающиеся фигуры в одну неразрывную группу. Поверхность мрамора была настолько тщательно отполирована, что приобрела «какой-то драгоценный характер». Скульптурная группа «Пьета», предназначенная для украшения капеллы, стала вершиной мастерства молодого Микеланджело. В момент ее создания ему было только 23 года, и многие не верили в его авторство. Тогда уязвленный юноша, как пишет Вазари, ночью пришел в капеллу, «принеся с собой светильник и резец, заперся здесь и на перевязи вырезал свое имя…»

Первое пятилетие XVI в., которое Микеланджело провел во Флоренции, было для него временем большого творческого подъема. В эти годы рождается одно из лучших его произведений – статуя библейского героя Давида, которая была призвана символизировать свободу республики. Вазари писал, что Микеланджело «создал Давида в знак того, что он защитил свой народ и справедливо им правил, – так и правители города должны мужественно его защищать и справедливо им управлять». Автор изобразил своего героя обнаженным, придавая наготе тот этический смысл, каким она обладала в античной скульптуре. Руководствуясь античными изображениями Геркулеса и средневековыми аллегориями «Силы», Микеланджело сумел при этом создать образ «удивительной новизны, которому присущи такая мощь и такая энергия, что, кажется, нет силы в мире, которая могла бы противостоять этому юному герою». Его Давид, уверенный и в то же время как бы сомневающийся, готовый к действию и одновременно расслабленный, юный, но с мощным телосложением, вошел в историю как новый тип мужественной красоты.

В начале XVI в. скульптор также исполнил статую Мадонны, украсившую алтарь церкви Нотр Дам в Брюгге. В этом творении, изображающем Марию рядом с обнаженным Христом в окружении складок ее плаща, мастеру удалось достичь той особой компактности скульптурной композиции, которая «всегда была предметом зависти у современных ему художников». Мысля как прирожденный скульптор «пластичными, замкнутыми в себе образами», Микеланджело испытывал большие трудности, объединяя фигуры в одну композицию. Здесь ему помог прославленный живописец Леонардо да Винчи. Микеланджело, являясь полной противоположностью Леонардо по своим политическим убеждениям и по художественным пристрастиям, все же не избежал в своей жизни момента, когда он испытал немалое влияние этого художника. Об этом свидетельствуют произведения флорентийского периода жизни Микеланджело, в том числе и два мраморных тондо (круглых рельефа), ныне хранящиеся в Барджелло и в Лондонской Королевской академии изящных искусств.

С флорентийским периодом связаны и самые ранние из дошедших до нас живописных творений мастера. Первое из них – знаменитая Мадонна Дони, выполненная на рубеже 1503–1504 гг. В этом удивительном произведении Микеланджело последовательно реализовал свое понимание живописи, которое сформулировал однажды, отвечая на вопрос гуманиста Варки: «Я говорю, что живопись, как мне кажется, считается лучше тогда, когда она больше склоняется к рельефу, и что рельеф считается лучше, когда он больше склоняется к живописи. И потому мне всегда казалось, что скульптура – светоч живописи и что между ними та же разница, что между Солнцем и Луной».

В 1505 г. началась борьба Микеланджело с папой Юлием II, который вначале поручил мастеру выполнение своей гробницы, а затем отказался от своего решения. В осуществлении этого проекта, который должен был превзойти своими размерами и богатством все гробницы мира, Микеланджело видел широкие творческие перспективы. Но замыслы художника, которые он пытался осуществить в течение многих лет, так и не реализовались в полной мере. целый год он потратил на работу над титанической бронзовой статуей, которая должна была венчать этот монумент. Но чуть ли не сразу после ее окончания она была… переплавлена на пушки. С невероятными трудностями гробница была завершена лишь в 1545 г., но оказалась бесконечно далекой от первоначального проекта. Это был один из тех редких случаев, когда Микеланджело вышел из поединка побежденным. На протяжении всей своей долгой жизни ему постоянно приходилось преодолевать препятствия, но он почти всегда добивался осуществления задуманного. Сила характера этого человека была поистине легендарной. По утверждению маркизы Виттории Колонна, «как человек Микеланджело не уступал своим творениям». Подобно всем великим, он имел множество врагов и недоброжелателей, тем более что зачастую сам давал к этому повод. Неуживчивый, мнительный, саркастичный, он легко терял самообладание и выходил из себя. Папа Лев Х утверждал, что «Микеланджело страшен, с ним нельзя иметь дело», а Себастьяно дель Пьомбо, друг художника, говорил мастеру: «Вы всякому внушаете страх, даже папе». Сам скульптор, осознавая трудности своего характера, признавался, что все его несчастья проистекали «от неумения владеть самим собою».

Но нетерпимый и резкий по отношению к подхалимам, хвастунам и невеждам, он до конца жизни был предан тем, кого любил и уважал. «Не родился еще такой человек, который, подобно мне, был бы столь склонен любить людей»; «Ни одна человеческая страсть не осталась мне чуждой», – писал Микеланджело. Его слуги, ученики и помощники, к которым мастер был по-настоящему добр, щедро одаривал их своими произведениями и золотыми дукатами, души в нем не чаяли. Современников поражали его скромность и непритязательность в быту, пуританский, а нередко и аскетичный образ жизни. Микеланджело был неприхотлив в еде, мало спал, избегал шумного общества, роскошным нарядам предпочитал простую добротную одежду. Он был человеком, обладавшим редкостным трудолюбием, богатейшей творческой фантазией, ясным глубоким умом и добрым сердцем. Недаром современники великого мастера называли его «божественным», «неземным». Друг художника Берни сказал о нем просто, но оттого не менее выразительно: «Он говорит вещи, вы же говорите слова».

В 1508 г. Микеланджело приступил к созданию одного из лучших своих творений – росписи потолка Сикстинской капеллы. Это произведение, над которым он самозабвенно трудился около четырех лет, потребовало от него огромного напряжения духовных и физических сил. «Я не забочусь ни о здоровье, ни о земных почестях, живу в величайших трудах и с тысячью подозрений», – писал он в одном из писем. Героическая повесть о художнике, лежавшем дни напролет на жестких подмостках и с трудом вытиравшем капающую на лицо краску, стала легендарной. Знаменитая роспись потолка Сикстинской капеллы – одна из величайших вершин не только творчества Микеланджело, но и всего ренессансного искусства. Это гимн, прославляющий человека, его духовную мощь, физическую энергию и безграничные творческие возможности. Чувства, которые испытывает человек после посещения Сикстинской капеллы, пожалуй, наилучшим образом выразил Гете, записав в своем дневнике: «Я не ощущаю вкуса к природе, так как я не могу на нее смотреть такими большими глазами, как Микеланджело».

Большой этап жизненного пути великого мастера (с 1520 по 1533 г.) связан с работой над гробницами Медичи. Это было тяжелое время, когда становился все ощутимее надвигавшийся кризис культуры Возрождения. В Италии развернулись военные события, Рим был страшно разграблен испанскими войсками. С 1528 г. Микеланджело, стоявший во главе флорентийских отрядов самообороны, принимал деятельное участие в укреплении Флоренции, которая также подверглась нападению испанских и папских войск. После капитуляции города в 1530 г. Микеланджело вынужден был скрываться, опасаясь мести папы Климента VII. Но тот, будучи заинтересованным в завершении гробниц в капелле Медичи, даровал ему прощение. Статуи для гробницы, получившие название «Утро», «День», «Вечер» и «Ночь», были выполнены между 1525 и 1533 гг. Эти фигуры, украсившие саркофаги, были выбраны Микеланджело «как символ быстротекущего времени, приближающего человека к смерти». Но каждая из них обладала и своим отдельным смыслом, воплощая определенный характер и оттенок настроения. Для искусства XVI в. это было абсолютно ново и необычно. Работая над гробницами капеллы Медичи, мастер тщательно готовился к воплощению своих замыслов. В каменоломнях Каррары он сам выбирал нужные ему сорта камня, используя для статуй желтоватый мрамор, близкий к цвету слоновой кости, прибегал к разнообразным техническим приемам его обработки, достигая нужных ему пластических эффектов.

По мере приближения к пятидесятилетнему возрасту у Микеланджело все чаще стали появляться признаки усталости. «Если я проработаю день, – писал он в 1523 г. – то я должен отдыхать четыре». Все больше мастер говорил о том, что слаб и стар. «Я стар, и смерть отняла у меня все помыслы молодости. И тот, кто не знает, что такое старость, должен терпеливо ждать ее прихода, ибо раньше он этого испытать не может», – писал он в письме Луке Мартини. Тема гробницы была внутренне сродни его душевному состоянию, поскольку перекликалась с мыслями о смерти, которые в это время не покидали художника. Но он продолжал трудиться со свойственной ему энергией и напором: одновременно с работой над гробницами Медичи Микеланджело создал несколько не дошедших до нас живописных полотен, статую Христа для римской церкви Санта Мария Сопра Минерва, а также великолепное изваяние Аполлона, хранящееся в Барджелло. В этой незаконченной статуе чувствуется «какая-то особая интимность и не совсем обычная для Микеланджело мечтательность». Возможно, на создание ее мастера вдохновило знакомство с Томмазо Кавальери. В этом красивом благородном юноше, принадлежащем к знатной римской семье, художник увидел живое воплощение собственного идеала прекрасного. Их дружба началась в 1532 г. и продолжалась тридцать два года. Микеланджело посвятил Томмазо многие свои сонеты, а также подарил ряд рисунков на античные темы («Титий», «Вакханалия детей», «Ганимед» и др.). Отношения между ними были чисто платоническими. Но когда в 1623 г. микеланджеловские поэмы, посвященные Кавальери, были опубликованы, племянник великого скульптора изменил некоторые фрагменты в них, носившие откровенную гомосексуальную направленность. При жизни Микеланджело современники двояко толковали его сексуальность. Так, Аретино писал другу: «Хоть талант твой божественный, к мужскому полу ты неравнодушен». А Дж. Вазари утверждал, что Микеланджело был «женат на своем искусстве». Так или иначе, но Томмазо, на руках у которого он и умер, был ему роднее кровных близких.

С 1535 по 1541 г. Микеланджело работал над огромной фреской «Страшный суд» для алтарной стены Сикстинской капеллы. С первого взгляда это произведение, имеющее самостоятельное значение в ансамбле капеллы, потрясает своей динамикой и огромным монументальным размахом. Но еще при жизни мастера оно вызвало резкую критику в контрреформационных кругах. Говорили, что подобная фреска, в обилии изображающая обнаженные фигуры, более подходит для украшения бани, нежели для папской капеллы. Даже знаменитый Эль Греко, посетив Рим в 1570 г., предложил сбить фреску и написать новую, утверждая при этом, что «хороший человек был Микеланджело, но он не умел писать».

С годами слава непревзойденного скульптора становилась все шире, заказы шли к нему беспрерывно. Герцог Козимо уговаривал его возвратиться во Флоренцию, король Франции внес на его имя деньги в римский банк, на тот случай, если Микеланджело пожелает ваять или писать для него, а турецкий султан приглашал художника в Константинополь, предлагая выслать за ним целый эскорт. «Где бы ни задумывалось крупное произведение искусства – “Матерь Божья, утоли моя печали” для короля Португалии, надгробие для одного из отпрысков Медичи в Милане, герцогский дворец во Флоренции, – к Микеланджело обращались за советом, обсуждали с ним намеченный проект и имена художников, которые могли бы выполнить работу», – так писал об этом периоде жизни мастера И. Стоун в своем романе «Муки и радости».

Последние двадцать лет жизни Микеланджело мало занимался скульптурой и живописью. Глубокий старец, он на 45 лет пережил своего старшего современника Леонардо и на 44 года Рафаэля, который был моложе его. Один за другим умирали родственники, друзья, сверстники, а он продолжал жить – жить в новом и чуждом ему мире, когда у власти стояли совершенно иные люди, которым светская культура Возрождения была чужда. На склоне лет Микеланджело, не удовлетворенный окружавшей его действительностью, все помыслы сосредоточил на «вечных» вопросах бытия – жизни и смерти, любви и ненависти, добре и зле, человеческих страданиях и спасении своей души. Все более углубляясь в мир личных трагических переживаний, состарившийся мастер находит себя в лирике и архитектуре, которые более подходили для воплощения его возвышенных чувств, нежели скульптура и живопись. В эти годы он написал особенно много стихотворений, достигнув в своих поздних лирических творениях подлинно поэтических высот. Поэзия зрелого Микеланджело порою трудна для понимания, но ее неизменно отличает философская глубина мысли, изящная красота и пластическая выразительность слова.

В последние годы жизни мастер более всего занимался архитектурой. Специального архитектурного образования у Микеланджело не было, но к этой новой и трудной для него профессии он подошел с позиции скульптора. Недаром он утверждал, что «архитектурные члены зависят от членов тела. И кто не был или не является хорошим мастером фигуры, а также анатомии, тот не сможет это уразуметь…» Уже современники великого мастера полагали, что выдвинутые им архитектурные идеи «открывают новую главу в истории итальянского зодчества». Действительно, в своих архитектурных творениях Микеланджело решительно порвал с классическими канонами. Еще в 1520-е гг. им был создан проект Лауренцианы, первой публичной библиотеки в Западной Европе, все остальные архитектурные работы относятся к последнему периоду жизни мастера, когда в 1546 г. он был назначен главным архитектором собора Св. Петра. Другими крупными архитектурными работами Микеланджело было оформление Капитолийского холма, строительство церкви Сан Джованни и арки «Порта Пиа». В последней из этих работ Микеланджело смело порвал с традициями. Столь непохожая на римские триумфальные арки и средневековые ворота «Порта Пиа» соединяет в себе настолько необычные детали, что ей трудно подыскать близкую аналогию в античной и ренессансной архитектуре. Создав подобное творение, мастер словно в «последний раз бросил вызов классицистам всех времен и всех мастей».

Но как прирожденный скульптор, Микеланджело все же не мог полностью отказаться от камня. Страдая от старческой бессонницы, он брал среди ночи молот и резец и при свете свечи принимался за работу. Те немногие скульптуры, которые ваятель успел выполнить в последние годы жизни, раскрывают только одну тему – тему страданий и смерти Христа («Положение во гроб», «Оплакивание Христа»). Чем старее становился Микеланджело, тем чаще его посещали мысли о смерти. «Если жизнь нам нравится, то поскольку смерть есть дело рук того же мастера, она не должна нам не нравиться», – говорил он. Готовя себя к мудрому приятию неизбежного ухода, Микеланджело уже в 1547 г. приступил к выполнению скульптурной композиции «Положение во гроб» для собственной гробницы.

Самым последним скульптурным произведением Микеланджело и наиболее трагичным по своему замыслу является композиция «Пьета Ронданини», над которой он работал за неделю до смерти. Почувствовав недомогание во время работы, старый мастер был вынужден лечь в постель. 18 февраля 1564 г. его не стало. Незадолго до смерти он приказал уничтожить все находящиеся в доме рисунки, «чтобы никто не видел его упорных трудов и опытов». Точно так же много лет назад он уничтожил все этюды, наброски и картоны, созданные в процессе работы над росписью потолка Сикстинской капеллы.

По словам Бернини, будучи уже на смертном одре, Микеланджело сказал, что «он раскаивается в двух вещах: он не сделал для спасения своей души все то, что он обязан был сделать, и во-вторых, он должен умереть тогда, когда он только начал читать по слогам в своей профессии». Римляне не хотели отдавать тело великого мастера флорентийцам. Поэтому агенты Козимо Медичи похитили его ночью и под видом тюка с товаром доставили во Флоренцию. Прах прославленного скульптора и поныне покоится во флорентийской церкви Санта Кроче.

Часто Микеланджело приходилось слышать от современников о своей эпохе: «Это гиблое время для художника, потому что человеческий разум исчерпал свои возможности. Все, что можно было узнать, уже узнали, все, чего можно было достичь, достигнуто, все, что мыслимо изобрести, изобретено». Но скульптор возражал им: «Это совсем не правда. Человеческий разум рождается вновь всякое утро, вместе с восходом солнца. Человечество придумает машины, предложит идеи, которые пока непостижимы для нас. Человеческий разум никогда не заставят склониться, его работу не остановят, он будет крепнуть и развиваться, пока не угаснет солнце». Эти замечательные слова великого мастера наилучшим образом подтверждает все его искусство. Недаром американский публицист Пол Расселл писал о Микеланджело: «Он до сих пор посредством своих творений влияет на наше видение самих себя. Руки этого величайшего скульптора продолжают лепить наш мир».

Мольер Жан Батист

Настоящее имя – Жан Батист Поклен (род. в 1622 г. – ум. в 1673 г.)

Великий французский драматург, актер, театральный деятель, реформатор сценического искусства, создатель жанра «высокой комедии». Своим творчеством открыл пути дальнейшего развития реалистической драматургии. Созданный им новый тип социально-бытовой комедии был основан на сочетании лучших традиций французского театра, гуманистических идей эпохи Возрождения и опыта классицизма. Пьесы Мольера обращены к современности, разоблачают социальные уродства и построены на новых художественных принципах: жизненной правде, индивидуализации героев при яркой типизации характеров и сохранении сценической формы площадного театра. В них непостижимо и органично переплетаются буффонада и плебейский юмор с артистизмом и подлинным изяществом. Мольер высмеивал сословные предрассудки, ограниченность и ханжество, считая их извращениями человеческой природы. Его творения входят в число лучших произведений мирового сценического искусства («Смешные жеманницы», «Мизанторп», «Скупой», «Ученые женщины», «Мещанин во дворянстве», «Школа жен», «Мнимый больной», «Тартюф, или Обманщик», «Дон Жуан» и многие другие).

Жан Батист Поклен родился 15 января 1622 г. в Париже. Его отцом был зажиточный буржуа, придворный обойщик. Изначально родители не собирались давать сыну серьезное образование, так что до 14 лет он едва овладел навыками чтения и письма. Отец надеялся на то, что его ребенок станет преемником фамильной придворной должности, но тот внезапно продемонстрировал родным сильный характер, упорную жажду знаний и незаурядные способности. Дед Жана первым понял, что ремесло обойщика не привлекает внука, и стал настаивать на том, чтобы Поклен-старший определил наследника в Клермонский иезуитский коллеж. С большой неохотой отец согласился на это.

В течение пяти лет (1636–1639 гг.) Жан с большим успехом постигал курс наук. Ему легко давалось то, что составляло значительную трудность для большинства учащихся. Например, он настолько основательно изучил латынь, что свободно читал труды древнеримских писателей в подлинниках. Здесь же, в коллеже, ему посчастливилось учиться у знаменитого философа Гассенди, который познакомил своего любознательного и способного ученика с учением Эпикура. В иезуитских школах тех лет было принято ставить латинские пьесы силами самих учащихся и преподавателей. Видимо, именно тогда Жан и «заболел» театром. По окончании коллежа будущий драматург был направлен в Орлеан, где продолжил образование и выдержал экзамен на звание лиценциата прав. Семья надеялась, что юноша навсегда связал свою судьбу с юридической карьерой, и действительно, в 1641 г. молодой Поклен был принят в коллегию адвокатов. Но болезнь сценой продолжала прогрессировать.

Еще в 1640 г. Жан познакомился со знаменитым итальянским мимом Тиберио Форелли (Скарамушем). Можно сказать, что эта встреча определила всю дальнейшую судьбу молодого человека, заставив его искать свое предназначение на театральных подмостках. Спустя год Поклен вступил в актерскую труппу. Там он встретился с 22-летней Мадлен Бежар, находившейся под «особым покровительством» герцога Моденского. И Мадлен, и оба ее брата были актерами, так что семья Жана сделала все возможное, чтобы избавить его от таких друзей. Однако молодой юрист открыто взбунтовался и заявил о том, что окончательно решил связать свою судьбу с театром.

В 1643 г. он заключил договор с Мадлен Бежар. Партнеры основали «Блистательный театр», собрав труппу из молодых талантливых актеров. Но репертуар театра оставлял желать лучшего, новых пьес почти не было, а старые давно приелись зрителям. Так что данное предприятие окончилось провалом в 1644 г., а самому Жану пришлось отсидеть несколько дней в тюрьме – за долги. Молодой артист уже не носил фамилию Поклен: отец отрекся от него и проклял, когда понял, что все попытки семьи повлиять на строптивца обречены на неудачу. К тому же, старик не желал, чтобы его фамилия «запятнала» себя, будучи связанной со сценой. Ведь в те времена профессия актера считалась самой низкой и неуважаемой, а служителей Мельпомены называли не иначе, как «комедиант». Жан отказался от наследственной должности в пользу младшего брата, а сам стал именовать себя Мольером (это имя до него уже носил какой-то актер). Тогда он совершенно не задумывался о карьере драматурга и мечтал быть актером драматического амплуа.

Разорившись, труппа вынуждена была покинуть Париж и отправиться в провинцию. В 164 г. 25 актеров театра отбыли в турне, которое продолжалось без малого 13 лет. За это время они исколесили всю Францию. Сочинительством Жан занялся случайно и поневоле: репертуар труппы становился все беднее, а конкуренция в области искусства – все более жесткой. В южных провинциях Мольеру не раз приходилось выступать вместе с итальянскими актерами, разыгрывавшими «комедию масок», текст которой часто импровизировался, а персонажи оказывались наделены какой-то одной, но удивительно ярко выраженной чертой характера. Француз позаимствовал у коллег так понравившиеся ему приемы буффонады и стал сам сочинять комедии, в которых зритель увидел в роли главных героев скупцов, ревнивцев и шарлатанов. Вначале были созданы небольшие одноактные фарсы «Летающий доктор» (1653 г.), «Ревность Барбуйе» (1655 г.) и комедии «Шалый» (1655 г.) и «Любовная досада» (1656 г.). Другие произведения Мольера, имеющие отношение к этому периоду, до нас, к сожалению, не дошли. Эти «пробы пера» во многом определили общую тональность драматургии Мольера, открыв в них целую галерею образов слуг, олицетворяющих народный ум, энергию и жизнерадостность.

Обновленный репертуар способствовал росту популярности труппы, и вскоре перед артистами открылась возможность выступать в крупных городах. Кочуя по провинции, Мольер обрел покровительство нескольких влиятельных аристократов. В частности, в Лангедоке он встретился со своим товарищем по школе, принцем Конти. Аристократ был поражен гениальностью бывшего соученика и рекомендовал Мольера брату короля.

В 1658 г. труппа решила попытаться выступить в столице. Благодаря протекции, Мольеру и его друзьям позволили поставить в Лувре трагедию П. Корнеля «Никомед». Спектакль прошел, не вызвав особого интереса публики. Перед актерами вновь замаячил призрак кочевой жизни в провинции. И тогда Мольер решил пойти ва-банк, показав Людовику комическую сценку собственного сочинения «Влюбленный доктор». Фарс принес театру ошеломительный успех, а Жан наконец убедился в том, что комедия является его призванием.

За свою недолгую жизнь он написал более трех десятков пьес, и только одна из них, провалившаяся на сцене, была создана в стиле классической трагедии. Все же остальные произведения, начиная со «Смешных жеманниц» (1659 г.), встречали неизменное одобрение простой публики.

Комедии Мольера постепенно становились глубже, уходя от простого фарса, обогащаясь правдой психологических переживаний, гуманистической моралью, острой социальной сатирой и самим своим существованием нанося удар салонно-аристократическому претенциозному искусству. Все эти черты хорошо просматривались уже в первой «высокой комедии» Мольера – «Школе жен» (1662 г.), за которой последовала постановка сразу двух коротких пьес, четко обрисовавших эстетические взгляды автора, – «Критики “Школы жен”» и “Версальского экспромта”» (1663 г.)

Последующие произведения свидетельствовали о расцвете таланта драматурга. Их герои сразу же приобрели огромную силу социальной типизации и по сей день не сходят с театральных подмостков.

В течение последних 15 лет своей жизни (1658–1673 гг.) Мольер непрерывно и напряженно работал. Это было время создания его самых значительных произведений («Смешные жеманницы», «Мнимый рогоносец», «Мещанин во дворянстве», «Тартюф», «Мнимый больной», «Дон Жуан», «Мизантроп» и другие комедии). В них едко и остроумно осмеивались человеческие пороки: скупость, притворство, жадность, ханжество, лицемерие и многое другое. Их автор считал, что «лучшие образцы серьезной морали обычно менее могущественны, чем сатира… Мы наносим порокам тяжелый удар, выставляя их на всеобщее посмеяние». Мольер боролся за искусство правдивое, отражающее действительные конфликты жизни. Он также утверждал, что театр не может существовать без своеобразного смешения серьезного и комического элементов. По мнению его современников, это считалось абсолютно несовместимым. Правоту драматурга в этом вопросе доказал только XIX век…

Судьба не баловала Мольера, забирая, в обмен на славу, покой, удачу в личной жизни, друзей. Зато врагов и завистников у него всегда хватало с избытком. Недаром он стал автором крылатой фразы: «Завистники умирают, но зависть – никогда».

23 января 1662 г., в 40-летнем возрасте, драматург женился на Аманде Бежар, которой в то время было 17 лет. В документе она названа сестрой Мадлен Бежар. Этот брак до сих пор не дает покоя биографам Мольера, которого при жизни обвиняли в том, что он вступил в кровосмесительную связь с собственной незаконнорожденной дочерью. Однако, скорее всего, девушка была ребенком самой Мадлен и герцога Моденского. Брак оказался удивительно неудачным. Молодая супруга быстро наставила рога драматургу и в дальнейшем продолжала бессовестно обманывать его. Через некоторое время Мольер и Аманда решили разъехаться, и с того момента жили в разных домах. Что же касается их детей, то они все умерли во младенчестве, кроме одной дочери. Она умерла бездетной, так что наследников у Мольера не было.

Не везло ему и с друзьями. Многих он рано потерял, а в лице Расина, которому постоянно помогал, приобрел врага.

Пьесы драматурга почти постоянно подвергались жестокой критике и, несмотря на их явный успех у публики, неоднократно запрещались к постановке. Злопыхателей волновали вовсе не вопросы литературы – их больно жалили сатирические выпады комедий Мольера. В отместку о нем самом измышлялись и распространялись самые невероятные слухи. Но все попытки облить грязью человека, являвшегося гордостью Франции, обычно оканчивались неудачей. Сам же Мольер считал, что комедийные образы не являются обыкновенными портретами, хотя невозможно создать характер, который не напоминал бы кого-нибудь из окружающих. Так что, по его словам, надо было «быть помешанным, чтобы искать в комедии своих двойников…» Правда, комедиографу покровительствовал сам король, который, однако, не понимал, какой талант находится при его дворе. В одном из разговоров с поэтом Буало государь поинтересовался, кто из ныне живущих сможет прославить его царствование. Строгий критик сильно удивил монарха, ответив, что таким человеком будет драматург, назвавшийся Мольером.

Театр, где проходили спектакли труппы, однажды закрыли без предупреждения, якобы из-за расширения колонн в Лувре. Артистам выделили другое помещение, остро нуждающееся в ремонте. Три месяца там наводили порядок, но за это время ни один из актеров не ушел в другие театры.

Драматург часто помогал беднякам и собратьям по профессии, попавшим в беду. Современники характеризовали его как человека доброго, великодушного и услужливого. Мольер принимал участие во всех спектаклях, играя глупцов, ревнивцев и ханжей. Зрители с неизменным смехом встречали выходки его героев.

Наступил 1673 г. В феврале труппа поставила «Мнимого больного». Главную роль должен был играть сам автор. К тому времени он уже давно был болен, но даже не знал чем. Драматург ненавидел медицину, а врачей считал лицемерными шарлатанами, нарушающими естественный ход вещей. Поэтому, заболев, он отказался обращаться за помощью к медикам. По всей вероятности, Мольер страдал от туберкулеза… 17 февраля 1673 г. друзья и супруга драматурга просили его отложить спектакль. Но он небрежно заметил, что нельзя лишать публику ожидаемого ею удовольствия, а более 0 рабочих – их дневного заработка. Играя человека, страдающего от боязни умереть, Мольер внезапно испытал приступ головокружения и сильную слабость. Боль от судорог он заглушил хохотом, с честью доиграв спектакль. Однако выйти из театра самостоятельно больной уже не смог. Его привезли домой, где на несколько дней нашли приют странствующие монашки, и уложили в постель. Случайные постоялицы срочно послали за врачом и священником. Но никто из них не успел прийти к умирающему. Мольер попросил, чтобы ему принесли подушку с хмелем и пожаловался, что боится лекарств. Последнее, о чем он успел попросить монашек, это позвать жену и принести сыру. Через несколько минут у него горлом хлынула кровь, залив постель и тело, и великий комедиограф умер. Было около 10 часов вечера. В это время в комнату вошли Аманда с дочерью. Монашки пели псалмы, а драматург, покоясь на красной от крови постели, был впервые спокоен и умиротворен…

Перед смертью Мольера не успели соборовать, и архиепископ Парижский запретил предавать земле по христианскому обряду тело «комедианта» и «непокаявшегося грешника». Благодаря вмешательству самого короля умершего разрешено было похоронить 22 февраля, ночью, «во избежание общественного скандала», за оградой кладбища Сен-Жозеф, где хоронили самоубийц и некрещеных детей.

А уже через год по Парижу поползли слухи, что останки Мольера эксгумированы и брошены в общую могилу для отлученных от церкви. И только в 1792 г. останки человека, ставшего гордостью государства, с почетом перенесли вместе с останками Лафонтена на кладбище Лашез. Эпопея великого комедиографа наконец-то завершилась, с тех пор место его упокоения больше не подвергается осквернению.

Моцарт Вольфганг Амадей

Полное имя – Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт (род. в 1756 г. – ум. в 1791 г.)

Выдающийся австрийский композитор, клавесинист, органист, дирижер, один из величайших представителей мировой музыкальной классики. Его творческое наследие составляют более 600 произведений, охватывающих практически все жанры музыкального искусства.

Моцарт обладал мощным универсальным даром музыканта, который проявил себя с раннего детства. Современники называли его «богом музыки», но этот звучный титул ничего не дал композитору: ни должной славы и понимания его творчества (они пришли лишь спустя столетия), ни богатства, ни долгих лет жизни. Он умер, не дожив до тридцати шести лет. Но как фантастично много успел создать этот гений – 20 опер, полсотни симфоний, десятки концертов, сонат, месс…

27 января 1756 г. в небольшом альпийском городе Зальцбурге родился мальчик, которого назвали Вольфгангом. Отец новорожденного, Леопольд Моцарт, происходивший из семьи простого переплетчика, был довольно известным скрипачом, органистом, педагогом и работал в качестве придворного музыканта и камердинера у зальцбургского вельможи графа Турна. В то время Зальцбург представлял собой столицу маленького княжества, во главе которого стоял архиепископ.

Вольфганг (или Амадео – как звучало это имя по-итальянски) был седьмым ребенком в семье, однако почти все его братья и сестры умерли в младенчестве и в живых осталась только лишь Мария-Анна, или, как ласково звали ее домашние, Наннерль, которая была старше Моцарта на 4,5 года. Со временем отец стал учить дочь игре на клавесине, но все чаще к инструменту подходил маленький Вольфганг. К великому изумлению родителей, малыш, которому едва исполнилось 3,5 года, по слуху безошибочно повторял все пьески, которые разучивала сестра.

Однажды 4-летний Моцарт сидел за столом и что-то старательно выводил на нотной бумаге. При этом он погружал в чернильницу не только перо, но и пальцы. На вопрос отца о том, что он делает, – мальчик ответил, что пишет концерт для клавесина. Леопольд взял лист и увидел выведенные нетвердым почерком ноты, измазанные кляксами. Сначала ему показалось, что это детская шалость, но когда он внимательно рассмотрел написанное, у него из глаз потекли слезы радости. «Смотрите, – обратился он к окружающим, – как здесь все правильно и со смыслом!»

Вскоре дети настолько хорошо овладели техникой игры на клавесине, что в январе 1762 г. отец принял решение совершить с ними концертную поездку. Для начала они отправились в Мюнхен, где выступили при дворе курфюрста Баварского, да так успешно, что Леопольд Моцарт принялся хлопотать об отпуске для поездки в столицу…

Выступления Вольфганга и Наннерль в Вене носили сенсационный характер. Они играли в гостиных вельмож и даже перед королевской семьей, неизменно вызывая восторг публики. Однако такая жизнь была чрезвычайно тяжела для детей, которые музицировали практически без отдыха по 4–5 часов подряд. Особенно изнурительно это было для хрупкого организма маленького Моцарта. В конце концов тяжелая скарлатина обоих детей положила конец венским триумфам.

По возвращении домой отец позаботился о том, чтобы занятия брата и сестры (причем не только музыкой, но и обычными школьными предметами) шли строго и планомерно. Летом 1763 г., снова испросив отпуск у архиепископа, Леопольд предпринял с детьми более длительную концертную поездку, конечной целью которой был Париж. Маленький ростом, одетый в лиловый атласный камзол с миниатюрной шпагой на боку и треуголкой под мышкой, в парике, Вольфганг смело подходил к клавесину и с милой непринужденностью отвешивал направо и налево поклоны. Он виртуозно исполнял свои и чужие сочинения, читал с листа незнакомые произведения с такой легкостью, как будто они были ему давно известны, импровизировал на заданные темы, чисто и безошибочно играл трудные пьесы на клавиатуре, накрытой платком. Кроме того, в Париже он много сочинял. В начале 1764 г. вышли из печати его первые четыре сонаты для скрипки и клавесина. На титульном листе было обозначено, что они написаны 7-летним мальчиком.

Ободренный успехами во Франции Леопольд Моцарт весной 1764 г. повез детей в Лондон. Там Вольфганг познакомился с И.-К. Бахом, сыном великого композитора. Ма́стерская игра Баха на клавесине произвела на мальчика большое впечатление. Несмотря на разницу в возрасте, они вскоре стали друзьями, нередко импровизировали на одну и ту же музыкальную тему одновременно на двух инструментах, немало удивляя всех, кому приходилось их слышать. Там же, в Лондоне, Моцарт написал еще 6 сонат для клавесина и взялся за сочинение симфонии. В течение года, проведенного в Англии, музыкальное развитие ребенка заметно продвинулось вперед. По дороге домой Леопольд решил заехать в Голландию и Фландрию. Они побывали в Гааге, Генте, Роттердаме, Амстердаме, и повсюду успех был огромный – детям устраивали восторженные овации, осыпали их лестными похвалами.

Все это, казалось, легко могло вскружить головы юным артистам, но ничего подобного не произошло. Этому в немалой степени способствовал отец. Опытный педагог, он хорошо сознавал, что, как ни велика музыкальная одаренность его учеников, без упорного, настойчивого труда серьезных результатов им не достигнуть. «Дети мои одарены таким талантом, – писал в одном из своих писем Леопольд, – что, помимо родительского долга, я бы всем пожертвовал ради их воспитания. Каждая потерянная минута – потеряна навеки… Но вы знаете, что дети мои привыкли к работе. Если бы что-либо могло отвлечь их от работы – я бы умер с горя».

В конце 1766 г. семья Моцарта с триумфом вернулась в родной Зальцбург, пробыв за границей почти 3,5 года. Тотчас же по возвращении домой отец возобновил с детьми занятия на клавесине и скрипке. Кроме того, они серьезно изучали музыкальную композицию, арифметику, историю и географию. Вольфганг также осваивал латынь и итальянский язык, знание которых в те времена для музыканта было обязательным.

В 1767 г. Вена готовилась к придворным торжествам по случаю бракосочетания юной эрцгерцогини Марии-Иозефы с неаполитанским королем. Желая воспользоваться благоприятным моментом, Леопольд выехал с семьей в столицу Австрии. Но поездка оказалась неудачной – в Вене свирепствовала страшная эпидемия оспы. Пришлось спешно вывозить детей из города и бежать в Моравию. Но было уже поздно: и брат, и сестра заболели оспой в тяжелой форме. У Вольфганга были поражены глаза, ему грозила слепота. Лишь через 10 дней зрение стало восстанавливаться.

Только в январе следующего года семья вернулась в Вену, но интерес к игре Моцартов со стороны столичной публики теперь заметно остыл. Мало кто приглашал их в свои салоны, и только благодаря хлопотам друзей Леопольда детям удалось выступить при дворе. Сочинения Вольфганга понравились императору Иосифу II, и он выразил желание услышать одно из его новых произведений на сцене Венского оперного театра. Однако тамошние музыканты посчитали чудо-ребенка серьезным конкурентом и всячески препятствовали его продвижению. Поэтому венскому зрителю так и не суждено было увидеть оперу по пьесе «Притворная простушка» – по городу поползли слухи о том, что якобы все сочинения Моцарта написаны его отцом, который, желая сделать сыну карьеру, выдает свои работы за его творения. Театр отказал юному композитору в постановке. Это было поражением, но Вольфганг и не думал отчаиваться. По его возвращении в Зальцбург архиепископ, близко к сердцу принимавший успехи и огорчения, приказал музыкантам своей капеллы разучить и поставить оперу, отвергнутую Веной.

В 1770 г. Леопольд Моцарт повез сына в турне по Италии. Программы, с которыми выступал 14-летний подросток, поражали обширностью и сложностью. В них демонстрировалась не только техника игры на клавире, но и замечательное композиторское мастерство мальчика, присущий ему дар импровизации. В Болонье Вольфганг выдержал сложный экзамен по композиции, и местная Филармоническая академия избрала его своим членом. В свою очередь, дирекция Миланского театра заказала ему оперу «Митридат, царь Понтийский», которая потом была сыграна 20 раз подряд при переполненном зале. Не меньший успех имела двумя годами позже и вторая опера Моцарта «Лючио Силла». Однако постоянного места в Италии юному музыканту получить не удалось.

В это время в Зальцбурге умер архиепископ, снисходительно относившийся к частым отлучкам Леопольда Моцарта. Его место занял граф Иероним Колоредо, не терпевший оперной музыки. Он полагал, что подчиненные ему музыканты не должны тратить время на такое неблагочестивое занятие, как сочинение опер, да еще для заграничных театров. Моцартам было приказано спешно вернуться домой, и в марте 1773 г. Вольфганг навсегда покинул Италию. Счастливая пора детства, полного разнообразных впечатлений, блестящих успехов и радужных надежд на будущее, осталась позади. Начинался новый этап жизни.

Моцарт был обречен на прозябание в маленьком захолустном городке. Все тяготило здесь 17-летнего юношу: и рабская зависимость от грубого и деспотичного архиепископа, и чванство местной аристократии, и косность обывателей. В Зальцбурге не было ни оперного театра, ни открытых концертов, ни встреч с интересными образованными людьми. Отлучаться без дозволения из города и тем более писать для кого-либо оперы юному Моцарту строжайше запрещалось. День его начинался в приемной архиепископа, где он с другими слугами ожидал приказаний, а вечером следовало выступление в качестве клавесиниста или скрипача в закрытом концерте.

Но серьезные занятия композицией продолжались. Теперь Вольфганг писал главным образом инструментальную музыку: симфонии и сонаты, веселые дивертисменты, приветственные серенады для исполнения на открытом воздухе. Именно в эти годы постепенно формировался неповторимый моцартовский стиль. Богатые художественные впечатления сочетались в его произведениях со все более заметным проявлением творческой индивидуальности.

По приказанию архиепископа юноше приходилось сочинять много церковной хоровой музыки. Была в этом и положительная сторона: подобные произведения тут же разучивались и исполнялись, что было неплохой подготовкой для создания в будущем величественных хоровых оперных сцен… Но все же после итальянских триумфов сочинять одни лишь мессы юному гению было скучно. Лишь через пять лет с великим трудом ему удалось добиться разрешения уехать из Зальцбурга. Оставив придворную службу, Моцарт поселился в Мангейме, где познакомился с семьей переписчика нот Вебера и приобрел несколько верных и надежных друзей среди любителей искусства.

Но тяжелое материальное положение, унижение, ожидания в приемных, поиски протекции – все это вынудило молодого композитора вернуться в родной город. Архиепископ принял обратно своего бывшего музыканта, но настрого запретил ему публичные выступления. Тем не менее, в 1781 г. Вольфгангу удалось получить отпуск для постановки в Мюнхене новой оперы «Идоменей». После успешной премьеры, решив больше не возвращаться в Зальцбург, он подал заявление об увольнении и получил в ответ поток ругательств и оскорблений. Чаша терпения была переполнена – композитор окончательно порвал с зависимым положением придворного музыканта и поселился в Вене, где и прожил до самой смерти.

В столице Моцарта ждали новые испытания. Аристократические круги отвернулись от бывшего вундеркинда, и те, кто еще недавно платили ему золотом и овациями, теперь считали творения музыканта чрезмерно трудными для восприятия. В 1782 г. состоялась премьера новой оперы Моцарта «Похищение из сераля», и летом того же года он женился на Констанции Вебер.

Жизнь композитора в Вене складывалась нелегко. Частые выступления в салонах богачей и в открытых концертах, утомительные частные уроки, срочное сочинение произведений «на случай», постоянная неуверенность в завтрашнем дне – все это незаметно подтачивало и без того некрепкое здоровье 30-летнего Моцарта. «Я завален работой и очень устаю, – жаловался он в письме к отцу. – Все утро, до двух часов, даю уроки, затем мы обедаем… Только вечером могу заниматься композицией, но от нее, к несчастью, то и дело отрывают приглашения играть в концертах. Даю три абонементных концерта в зале Тратверна… Кроме того, я дал еще два концерта в театре; можете судить, сколько мне предстоит работы по композиции и по игре. Ложусь спать в 12 часов ночи, встаю в 5 часов утра…»

«От такой работы я не заржавею, не правда ли? – горько шутил Моцарт. – Мой первый концерт 17 марта прошел прекрасно; зала была полна; новый концерт (для фортепиано с оркестром) очень понравился; теперь его разыгрывают повсюду». В это время Вольфганг подружился с Иосифом Гайдном, под влиянием которого его музыка обрела новые краски и родились его первые чудесные квартеты. Но кроме блеска, ставшего уже его визитной карточкой, в сочинениях Моцарта все чаще проявляется более трагическое, серьезное начало, свойственное человеку, познавшему жизнь во всей ее полноте.

Композитор все дальше и дальше уходил от требований, которые ставили перед покорными сочинителями музыки салонные вельможи и богачи-меценаты. В этот период появилась его опера «Свадьба Фигаро», не получившая одобрения публики. По сравнению с легкими творениями Сальери и Паизиелло произведения Моцарта казались современникам запутанными и сложными.

В этой связи интересно мнение о Моцарте немецкого музыканта Диттерсдорфа, одного из его успешных соперников и друзей, которое тот высказал в разговоре с императором Иосифом: «Вне всякого сомнения, он один из величайших гениев, и до сих пор я не встречал другого композитора с таким ошеломляющим богатством идей. Хотел бы я, чтобы он не был столь богат идеями. Он не дает слушателю перевести дыхания. Ибо едва слушатель успевает заметить одну прекрасную идею, как наступает следующая, еще более прекрасная, и вытесняет предыдущую. И так далее, так что в конце концов слушатель не может вспомнить ни одну из этих красот». Действительно, слух публики был не настолько развит, чтобы воспринимать необычно богатый моцартовский аккомпанемент, его виртуозную инструментовку, острые и новые гармонии… Кроме того, первое исполнение произведения часто так и оставалось единственным, и это еще больше усложняло восприятие непривычной музыки.

Бедствия и лишения все чаще заглядывали в дом композитора: молодые супруги не умели экономно вести хозяйство. В этих тяжелых условиях рождалась опера «Дон Жуан» (1787 г.), которая принесла автору мировой успех. Рассказывают, что накануне первого представления «Дон Жуана» увертюра еще не была написана, а Моцарт беззаботно проводил вечер среди друзей. Наконец его почти силой усадили за работу; он писал всю ночь «при помощи вина и рассказов жены», так как в любую минуту был готов заснуть. Утром увертюра была сдана переписчику, а вечером сыграна с листа с большим блеском.

Нередко случалось так, что, записывая одно, гениальный композитор в то же самое время придумывал другое. Он никогда не сочинял за роялем, а по выражению жены, писал ноты «как письма». Скорость, с которой он работал, иллюстрирует следующий факт. Однажды в Вену приехала знаменитая скрипачка Стриназакки, которая по примеру почти всех заезжих артистов обратилась к Моцарту с просьбой написать арию для ее концерта. Вольфганг обещал, но, к ужасу артистки, за сутки перед выступлением работа еще даже не была начата. Композитор, успокоив ее, сел к столу, и вскоре ария была готова. Утром Стриназакки ее разучила, а вечером в театре сыграла с громадным успехом. Сам Моцарт исполнил партию фортепиано – по нотам. Но императору, смотревшему в бинокль, показалось, что на пюпитре перед автором лежит лист чистой нотной бумаги. Он призвал его в ложу и приказал показать новую арию. Моцарт протянул лист девственной чистоты: всю свою партию он сымпровизировал.

После премьеры «Дон Жуана», состоявшейся в Праге, австрийский император был вынужден пойти на некоторые уступки. Вольфгангу предложили занять место придворного музыканта вместо недавно скончавшегося Глюка. Однако это почетное назначение принесло композитору не много радости. Венский двор относился к нему как к заурядному сочинителю танцевальной музыки и заказывал менуэты, лендлеры, контрдансы для придворных балов… А ведь в последние годы жизни великий композитор сочинил три симфонии (ми-бемоль мажор, соль минор и до мажор), а также оперы «Так поступают все», «Милосердие Тита» и «Волшебную флейту».

Внезапная смерть настигла Моцарта 5 декабря 1791 г. в Вене во время работы над заупокойной мессой – грандиозного произведения для хора, солистов и симфонического оркестра. Накануне к нему с просьбой написать реквием обратился одетый в черное незнакомец, который предложил щедрый аванс. Окруженный мрачной таинственностью заказ породил у мнительного композитора мысль, что это произведение он создает к своим похоронам. Позже загадка была раскрыта: некий граф Штуппах развлекался тем, что покупал у авторов различные композиции, переписывал их и выдавал за свои собственные. Потеряв в тот год жену, граф задумал почтить ее память исполнением реквиема, а заодно и присвоить очередное чужое сочинение. С этой целью он послал к Моцарту своего управляющего, который и вел переговоры с композитором. Однако на возбужденное воображение усталого, измученного постоянными невзгодами и тревогами гения эти странные обстоятельства подействовали угнетающе.

Безвременная кончина «царя музыки» от «острой сыпной лихорадки» глубоко потрясла современников. Моментально распространилась молва о том, что он был отравлен ртутью. Однако для этих слухов не было серьезных оснований. Уже в наше время ученые пришли к выводу, что непосредственной причиной смерти композитора стала стрептококковая интоксикация в сочетании с почечной недостаточностью. Бронхопневмония и кровоизлияние в мозг лишь ускорили трагический конец. По мнению медиков, подобное состояние могло вызвать бред и привести умирающего к мрачным мыслям об отравлении. Впрочем, есть и другие версии. Ученики композитора многое приписывали фантазиям жены Моцарта Констанции, остро нуждавшейся в деньгах. Трагическая, во вкусе века романтика с заупокойной мессой сама по себе могла послужить хорошим подспорьем при распродаже творческого наследия мужа.

Хлопоты по погребению композитора взял на себя друг и меценат Моцарта, его собрат по масонской ложе барон Готфрид ван Свитен, который занимал, говоря сегодняшним языком, пост министра культуры империи. Однако при новом императоре барон быстро терял свое влияние и как раз в день смерти Моцарта был смещен со всех своих постов. Ван Свитен и заказал похороны друга по третьему разряду. Потрясенная смертью мужа вдова заболела и на кладбище не присутствовала. Таким образом, Моцарт был погребен в общей могиле, место которой впоследствии затерялось. В дальнейшем богач барон неоднократно обвинялся в невероятной скупости, приведшей к тому, что могила гения так и осталась неизвестной до сего дня.

Однако справедливости ради следует сказать, что в похоронах Моцарта ничего необычного для того времени не было. Определенно это не были «похороны нищего», поскольку подобная процедура применялась к 85 % умерших граждан империи. Впечатляющие (хотя и по второму разряду) похороны Бетховена в 1827 г. проходили уже в другую эпоху и, кроме того, отражали резко возросший социальный статус музыкантов, за что всю жизнь боролся сам Моцарт. Надо также сказать, что на протяжении ряда поколений тяжелые упреки предъявлялись и Констанции в связи с ее отсутствием на кладбище Св. Марка во время похорон мужа. Однако и это было тогда в порядке вещей – при отпевании дозволялось присутствовать мужчинам, а панихиды обряд не допускал. Памятник же не был установлен по той причине, что участки на кладбище использовались многократно. И получается, что нет ничего странного, а уж тем более зловещего в том, что место захоронения великого композитора неизвестно…

Вдова Моцарта еще долгие годы терпела нужду, но в 1809 г. она вторично вышла замуж за давнего и преданного друга дома, фон Ниссена, который усыновил двоих ее детей и дал им образование. Старший сын композитора, Карл, почти всю жизнь прожил в Италии и даже плохо говорил по-немецки. Он был мелким чиновником государственного контроля и отличался необыкновенной простотой и скромностью. Младший сын, родившийся за полгода до смерти отца, все же посвятил себя музыке, но хоть он и звался Вольфганг-Амадей, с именем отца на него не перешел его гений. Старший сын женат не был, младший тоже умер бездетным, и с ними прекратил свое существование род Моцарта…

Ницше Фридрих Вильгельм

(Род. в 1844 г. – ум. в 1900 г.)

Немецкий философ, один из основоположников современного иррационализма в форме «философии жизни». Основные сочинения: «Рождение трагедии из духа музыки»; «Несвоевременные размышления»; «Человеческое, слишком человеческое»; «Веселая наука»; «Так говорил Заратустра»; «По ту сторону добра и зла»; «Антихрист»; «Воля к власти».

Тот, кто знаком с портретом зрелого Ницше, не может не поразиться его вдохновенному лицу, неистовому взгляду, излучающему почти фанатическую твердость духа и силу воли. Таким и был автор «Антихриста» и творец «Заратустры» – непоколебимым, страстным, парадоксальным, вплоть до низвержения всех святынь. Но вместе с тем Ницше умел быть и тонким лириком, оставившим нам неподражаемые поэтические образы.

Уже с детских лет Фридрих Ницше ощущал избранность своей судьбы. Он словно заглянул в бездну и увидел там нечто такое, отчего был «ранен стрелой познания». Он казался не человеком, а «полем сражения» за свои истины. Трудно представить, чтобы такой накал страстей остался без последствий для психики. Но даже сошедший с ума Ницше оставался тем же мучеником познания, каким был всю жизнь.

Его философское наследие дало богатейшую пищу для ума и воображения. Читатель, впервые прикоснувшийся к мыслям Ницше, будто к оголенным проводам, будет вначале шокирован, затем изумлен и, в конце концов, окажется отравленным этой фантастической прозой, где смелая мысль, новое слово идут почти рядом с безумием.

Ницше досталось и после смерти. В чем его только не обвиняли, как только не использовали его имя в неблаговидных целях. Но все это ушло в прошлое. В памяти человечества остался мужественный мыслитель, как никто другой, выстрадавший свои идеи.

Фридрих Вильгельм Ницше, первый сын священника Карла Людвига Ницше и Франциски Ницше, урожденной Эллер, родился 15 октября 1844 г. в местечке Рекен у Лютцена. В 6-летнем возрасте он поступил в городскую школу для мальчиков в городе Наумбурге, куда до этого переехала семья. Через год Фридрих был отдан в подготовительную школу при кафедральной гимназии, а после ее окончания стал гимназистом пятого класса. К этому времени относятся первые стихотворные и музыкальные опыты десятилетнего Фридриха.

В октябре 1856 г. юный Ницше поступил в знаменитую школу Пфорта под Наумбургом, где, сочетая учебные занятия с литературой и музыкой, написал небольшое сочинение о музыке. Уже в юношеском возрасте у Ницше возникли серьезные проблемы со здоровьем, выразившиеся в постоянных головных болях. Впрочем, это не мешало ему заниматься литературным и музыкальным творчеством. Кроме фортепианных импровизаций и стихов, Фридрих писал статьи на религиозные и культурологические темы, отражавшие круг его интересов: «Фатум и история», «Свобода воли и фатум», «О христианстве». Даже названия этих ранних работ обнаруживают склонность юного автора к философскому осмыслению жизни, искусства и истории.

После экзаменов на аттестат зрелости Ницше совершил путешествие по Рейну, а осенью того же 1864 г. приступил к изучению теологии и филологии в Боннском университете. Вступив в студенческую корпорацию «Франкония» и городское певческое общество, Фридрих всерьез занялся музыкальным образованием и даже принимал участие в Кельнских музыкальных празднествах.

Несмотря на основательное изучение теологии, молодой студент вскоре оставил мысль о теологической карьере и целиком посвятил себя филологии. В начале 1866 г. в филологическом кружке он сделал научный доклад «Последняя редакция элегии Феогнида», который в переработанном виде был опубликован в «Рейнском научном журнале». В следующих номерах журнала появились другие работы Ницше, посвященные, в частности, античному философу Диогену Лаэртскому.

В октябре 1867 г. научную деятельность Ницше ненадолго прервал призыв на военную службу в конное подразделение полевой артиллерии в Наумбурге. Но уже в марте следующего года он был освобожден от воинской службы из-за серьезной травмы, полученной при падении с лошади. Возвращение к филологии ознаменовалось важным для Фридриха знакомством и сближением с композитором Рихардом Вагнером, живо интересовавшимся философией Шопенгауэра. Эта дружба наложила заметный отпечаток на все творчество Ницше, особенно на работы, посвященные философскому осмыслению музыки.

Научная карьера Ницше была стремительной. В марте 1869 г. Лейпцигский университет без защиты диссертации, лишь на основании статей 24-летнего студента, утвердил Ницше в должности экстраординарного профессора классической филологии. А чуть позже присудил молодому профессору докторскую степень.

Летом 1870 г. с началом франко-прусской войны Ницше, живший в то время в Базеле, подал властям заявление с просьбой о предоставлении ему возможности отправиться на фронт «в качестве солдата или санитара». И вскоре он как военнослужащий санитарной части оказался в центре боевых действий. Однако и эта служба была недолгой. В начале сентября, сопровождая транспорт с ранеными в Карлсруэ, Ницше заразился дизентерией и дифтеритом, пережив в Эрлангенском госпитале тяжелейший кризис, во время которого его жизнь буквально висела на волоске.

Оправившись от болезни и возвратившись в Базель, Фридрих Ницше снова приступил к преподавательской деятельности. Одновременно он работал над своим первым крупным философским сочинением «Рождение трагедии из духа музыки». Прочитав опубликованный труд, Вагнер писал другу: «Я не читал еще ничего более прекрасного, чем Ваша книга! Она великолепна! Пишу Вам наспех, так как чтение перевозбудило меня и я должен еще прийти в себя, чтобы прочесть ее как следует». Такой же восторженный отзыв Ницше получил и от другого выдающегося композитора Ференца Листа.

С 1874 г. у Ницше резко ухудшилось общее состояние здоровья. Его постоянно преследовали головные боли, депрессии, из-за чего пришлось оставить преподавательскую деятельность. В то же время Ницше под влиянием врачей и родных строил различные планы женитьбы. В апреле 1876 г. он сделал предложение Матильде Трампедах, знакомой своего друга фон Зенгера, но в последний момент отказался от своего решения. Спустя год возникла новая идея устроить личную жизнь. Ницше писал своему другу фон Мейзенбургу: «Меня убеждают здесь в отношении Наталии Герцен… Но и ей 30 лет, было бы лучше, будь она на 12 лет моложе. Вообще-то, мне вполне подходит ее характер и ум». Однако и из этого намерения ничего не вышло. Ницше трудно было представить себя главой семейства, к тому же постоянные болезни отвращали его от решительного шага – связать свою судьбу с женщиной.

Окончательно отойдя от преподавательской деятельности, весной 1879 г. Фридрих Ницше распрощался с Базелем, и с этого времени началась его скитальческая жизнь, подчиненная только философии. Своим друзьям он писал: «Теперь мое сочинительство полностью нацелено на то, чтобы добиться идеального одиночества, в котором все необходимые простейшие требования моей натуры, воспитанные во мне множеством страданий, получат свои права». Переезжая из Германии в Италию, из Венеции в Швейцарию, Ницше тем не менее напряженно работал. Одна за другой выходили его значительные философские работы «Человеческое, слишком человеческое», «Утренняя заря», «Веселая наука», «Смешанные мнения и изречения».

Весной 1882 г., приехав по приглашению друзей в Рим, Ницше познакомился с дочерью русского генерала 28-летней Лу фон Саломэ, почитательницей книг философа. Вскоре Фридрих и Лу в сопровождении Пьера Рэ, друга Ницше, тоже влюбленного в нее, отправились в путешествие по Швейцарии. Ницше дважды делал предложение Лу фон Саломэ, но оба раза получал отказ. А после того как сестра философа Элизабет познакомилась с Лу, началось мучительное плетение интриг с целью не допустить женитьбы Фридриха на женщине, отличавшейся, по словам Элизабет, «совершенной аморальностью». Постоянные выяснения отношений, сопровождавшиеся бурными скандалами, чуть было не довели Ницше до самоубийства и в конце концов привели к разрыву с Лу.

В 1883 г. Ницше начал работу над важнейшим из своих сочинений «Так говорил Заратустра», параллельно занимаясь изданием другого основополагающего труда «По ту сторону добра и зла». 1880-е годы были вообще наиболее плодотворными для Ницше. Вышли в свет «Генеалогия морали», «Ессе Homo», «Сумерки идолов». В то же время врачи, лечившие философа, с тревогой отмечали явные признаки душевного расстройства: в наброске письма к издателю П. Гасту Ницше представляет себя монархом Турина, царящим на французском троне при собственном дворе. Тем не менее, по рассказам его туринских знакомых, Ницше в эти дни, как и всегда, совершал свои одинокие прогулки, часто бывал в библиотеке, где читал новые книги, купить которые ему не хватало средств, покупал фрукты. Его домовладелец сообщал о многочасовых фортепианных импровизациях постояльца по вечерам.

3 января 1889 г. Фридриха Ницше поразил апоплексический удар, который привел к окончательному помрачению рассудка. Последующие десять лет, вплоть до своей смерти философ провел в различных психиатрических клиниках. Время от времени к нему возвращалось ясное сознание, но к творчеству он больше не вернулся. Фридрих Ницше скончался 25 августа 1900 г. в психиатрической клинике.

В одном из писем к друзьям философ писал: «В неописуемой странности и рискованности моих мыслей лежит причина того, что лишь по истечении долгого срока – и наверняка не ранее 1901 г. – мысли эти начнут вообще доходить до ушей». Пророчество одинокого «охотника до загадок», испившего до дна чашу непризнанности коллегами-философами, вынужденного печатать за собственный счет жалкие тиражи своих произведений, оказалось необыкновенно точным. ХХ век открылся оглушительным взрывом ницшепоклонства. Это было похоже на мистику. Философ, сказавший о себе: «я не человек, я динамит», бывший индивидуалистом, аристократом духа, добровольно наказавший себя абсолютным одиночеством, вдруг стал властителем дум человечества. Принимая или не принимая немецкого мыслителя, поверим его собственному определению своего творчества: «По сути дела, это музыка, случайно записанная не нотами, а словами».

Петрарка Франческо

(Род. в 1304 г. – ум. в 1374 г.)

Великий итальянский поэт, литератор, критик, ученый и дипломат. Первый поэт европейского Ренессанса, отец современной лирики, создатель литературного итальянского языка, основатель всех направлений ранней гуманистической литературы.

Франческо Петрарка родился 20 июля 1304 г. в г. Ареццо, в семье нотариуса Пьетро Паренцо делл Инчиза Вальдарно и Элетты Каниджани. (Отец будущего поэта только с 1312 г. стал называться Петраркой.) Несколько поколений его предков достаточно успешно занимались юридической практикой во Флоренции, но 20 октября 1302 г. Пьетро Паренцо был вынужден уехать из города. Позднее его знаменитый отпрыск неоднократно намекал, что причиной изгнания послужили политические мотивы. Однако вынужденный переезд был вызван более прозаическими обстоятельствами: личной неприязнью главы семейства и одного из влиятельнейших представителей черных гвельфов, Альбиццио Францези. Некоторое время Паренцо прожили в Инчизе, затем отправились в Пизу, а в 1311 г. – в Авиньон, резиденцию главы католической церкви, где нотариус надеялся получить хорошее место при дворе. Но найти жилье в самом Авиньоне было практически невозможно, поэтому семье пришлось жить сначала в городке Карпентра, а затем в Монпелье. К тому времени Франческо и его брат Герардо уже успели получить начальное образование в доме деда, сумевшего привить мальчикам уважение к знаниям и любовь к великому наследию античной культуры. В Авиньоне дети корпели над грамматикой, риторикой и диалектикой под присмотром местного учителя. Отец хотел видеть сыновей продолжателями своего дела, и в 1316 г. братья начали изучать юриспруденцию в Монпелье. В течение четырех лет Франческо посещал занятия, к которым не чувствовал ни малейшего призвания. Уже тогда он увлекся поэзией и начал знакомиться с произведениями известных латинских авторов.

С 1320 по 1326 год юноши изучали право в Болонье, в одном из самых влиятельных и известных университетов, чья библиотека предоставила Франческо великолепную возможность знакомства с трудами классических авторов. Тогда же молодой человек заинтересовался и новой поэзией, создаваемой на вольгаре (итальянском языке того времени).

А вскоре братьям пришлось вернуться в Авиньон: в 1326 г. умер их отец. Это событие поставило крест на занятиях Петрарки юриспруденцией. Не чувствуя никакого интереса к ней и уже не боясь огорчить отца, Франческо с легким сердцем отказался от карьеры в этой области. Для того чтобы обеспечить себе дальнейшую жизнь, он принял рукоположение в младший церковный чин. Положенные саном бенефиции давали возможность вести безбедное существование. Несколько лет светской жизни при авиньонском дворе обеспечили Петрарке известность и уважение окружающих, а его поэтические рассуждения привлекли к себе пристальное внимание публики.

6 апреля 1327 г., на Страстную пятницу, в церкви Святой Клары Франческо увидел среди прихожан белокурую и черноглазую женщину. С того момента, известная под именем Лаура, она стала главным лицом в жизни и творчестве Петрарки.

Впоследствии стало известным, что музой великого итальянца была Лор (!) ди Одиберто ди Нов. Именно такое прозаическое и весьма распространенное в Провансе имя носила та, которая вдохновила поэта на создание знаменитых «Канцоньере». Любовь, которой суждено было пережить века, питалась всего лишь несколькими мимолетными встречами и парой ничего не значащих фраз. Впоследствии Лор вышла замуж за Уго ди Сада и стала матерью 11 детей. (Кстати, один из потомков этой четы – знаменитый «отец черного юмора» маркиз де Сад.)

В 1330 г. брат бывшего соученика поэта, кардинал Джованни Колонна, предложил Франческо место при своей особе. Кардинал всячески поощрял упорные занятия и интенсивный литературный труд нового служащего. В 1333 г. Петрарка решил, что пора лучше познать мир и людей; для этого он отправился в путешествие по Франции, Фландрии, Брабанту и Ренании, попутно занявшись поиском и переводом произведений античных авторов, составлением комментариев к ним. Постепенно поэт стал признанным авторитетом, живым воплощением связи между классической и христианской культурой. В произведениях «О добродетели» и «Африка» (1338–1339 гг.) особенно ярко выражены гуманистические идеи, отличавшие его творчество. В 1336 г. поэт пересмотрел и переписал в тетрадь стихи на вольгаре, а в начале 1337 г. совершил паломничество в Рим, к руинам времен античности и святым реликвиям христианства. Чувства, вызванные знакомством с Вечным городом, всколыхнули все те проблемы морального и религиозного характера, которые давно не давали Петрарке покоя. Он никогда не уклонялся от выполнения предписаний религии, но в дебри теологии не встревал и отказаться от радостей жизни не мог. Когда его любимый брат Герардо и многочисленные друзья отрешились от земной суеты и нашли покой в различных обителях, Петрарка одобрял их выбор, но примеру следовать не спешил. Вознося хвалу Богу, он не раз с возмущением протестовал, высказывая Творцу претензии относительно порядков, царящих на земле. Поэт не отказывался от привилегий, связанных с его духовным саном, но не соглашался взять на себя конкретные обязанности по спасению чужих душ. Возвратившись в Прованс, Петрарка по-новому воспринял шумную и распущенную атмосферу жизни Авиньона и постарался отойти от нее. Но годы, проведенные при дворе, оставили поэту напоминание: в 1337 г. у него родился побочный сын Джованни.

Франческо старался уйти от суеты города, поэтому уехал в Валькьюз, где наконец обрел долгожданное одиночество. В сентябре 1340 г. из Рима и Парижа в его приют пришли приглашения на торжества, посвященные вручению лавров лучшему поэту. Героем празднеств должен был стать он сам. Писатель сделал свой выбор и решил поехать в Вечный город. В Неаполе он выдержал экзамен у короля-литератора Роберта Анжуйского, после чего отправился в Капитолий. 8 апреля 1341 г. Петрарка принял лавровый венец из рук римского сенатора и после торжественной речи возложил долгожданную награду на могилу Св. Петра. Именно с того дня начался отсчет новой исторической эпохи, которая впоследствии будет названа Возрождением.

В последующие годы поэт жил в сумасшедшем ритме, переезжая из города в город, выполняя множество важных поручений. Рим, Неаполь, Парма, Болонья, Верона, Сельвапьяна, Авиньон и Валькьюз менялись, словно изображения в калейдоскопе. Петрарка продолжал создавать все новые поэтические сочинения, научные, религиозно-философские трактаты, заметки об истории Италии. Особую популярность приобрели труды «Об уединенной жизни», «О монашеском досуге», «О достопамятных вещах и событиях», полемическое сочинение «Инвектива против врача в четырех книгах», знаменитая исповедь «Моя тайна». Его научные работы были свидетельством острого ума их автора, а труды, посвященные культурологической проблематике, вызывают глубокий интерес и в наши дни. Современные исследователи считают Петрарку одним из основателей культурологической теории. Кроме того, поэт был первым европейским филологом, предложившим способ интерпретации текстов, на который опирается современная наука; он положил начало исторической критике и открыл для европейской публики Платона. На литературной латыни, созданной этим гением, вскоре заговорила вся образованная Европа. Вообще, перечислить то, что оставил в виде научного наследия этот удивительный человек, очень сложно: это материал отнюдь не статьи, а серьезной научной работы.

Никто уже не сомневался в том, что Петрарка – «король всех образованных людей, поэтов и историков». Правители считали за честь провести с ним в разговоре хотя бы несколько минут, папа расточал ему милости. И в жизни поэта наступил кризис: он снова с головой ушел в светскую жизнь, активно принимал участие в увеселениях двора, почти забыл о творчестве. Напоминание о том времени будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь: в том же году у него родилась побочная дочь Франческа. Тогда Петрарка решительно отошел от этого водоворота страстей и начал вести собранную, замкнутую жизнь, полную литературной работы и моральных исканий. Его душу все больше беспокоил контраст между искренней религиозной верой и невозможностью подчинить ей собственную жизнь. Таким образом, кризис внутреннего состояния писателя вызвал к жизни моральную и интеллектуальную эволюцию его личности. Петрарку начало преследовать постоянное чувство собственной вины. Даже любовь к Лауре не стала исключением. Ведь выходило, что он любил Создателя за его творения, а не наоборот!

В 1347 г. Франческо окончательно порвал отношения с кардиналом Колонна, поскольку искренние симпатии поэта к попыткам Кола ди Риенцо установить в Риме народное правление отдалили его от авиньонской курии. А в 1348 г. в Италию пришла ужасная эпидемия чумы. Она принесла много горя Петрарке: один за другим умирали его лучшие друзья, а 6 апреля ушла из жизни Лаура – как раз на годовщину их знакомства. Печальное известие дошло в Парму, где тогда находился поэт, 19 мая. Франческо сделал пометку о происшедшем на книге Вергилия, которая часто попадалась ему на глаза и словно предупреждала о бренности всего земного.

В августе 1348 г. Петрарка получил в Парме пост архидьякона при кафедральном соборе. Глава города, Джакомо Новелло да Карра, так хорошо принял поэта, что у того появилась надежда покончить с «бродяжничеством». В 1350 г. Франческо вновь отправился в Рим, чтобы присутствовать на торжествах по случаю юбилея церкви. А в дороге его настигло известие, что да Карра убит.

В том же году поэт, по собственному признанию, отрекся от чувственных наслаждений и уехал во Францию, отказавшись от предложения занять одну из кафедр Флорентийского университета. В 1351 г. великий итальянец вернулся в Валькьюз и занялся составлением «Канцоньере», переделав и упорядочив все написанное ранее. Но о покое поэт тогда не мог даже мечтать: его лучшие друзья умерли, на смену доброжелательному Клименту VI в декабре 1352 г. пришел Иннокентий VI, подозревавший Франческо в волшебстве, его отношения с авиньонским клиром обострились. Петрарка понял, что пришла пора возвращаться на родину, и уехал в Милан, где в течение восьми лет выполнял значительные дипломатические миссии. Этот самый длинный период оседлости мастера пера стал наиболее продуктивным в его литературном творчестве. Но в 1361 г. в городе вспыхнула чума, и поэт вновь отправился в дорогу – сначала в Падую, затем в Венецию, где власти выделили ему дом. Вплоть до 1368 г. жизнь Петрарки продолжала оставаться крайне беспокойной. Он стал неофициальным посредником между двумя противостоящими центрами власти – Венецией и Миланом, одновременно принимая участие в вопросе переноса папского престола из Авиньона в Рим. Поэт мечтал покончить с феодальной раздробленностью страны и прекратить междоусобицы. В конце концов он решил окончательно обосноваться в Падуе, и в 1370 г. построил дом в местечке Аркуа. Через год Петрарка перевез к себе дочь Франческу с ее семьей. Жизнь постепенно стала спокойной, безмятежной, но здоровье поэта начало быстро ухудшаться, он часто страдал от тяжелых приступов лихорадки. В 1373 г. Петрарка согласился еще раз отправиться с посольской миссией падуанского государства в Милан, после чего навсегда отказался от длительных путешествий, целиком посвятив свое время пересмотру и доработке собственных произведений. Он упорядочил и дописал шесть поэм, названных «Триумфами»: Любви, целомудрия, Смерти, Славы, Времени и Вечности. Все чаще он вспоминал свою Лауру. Пересматривая «Канцоньере», Петрарка разделил сонеты на две части – написанные при жизни его музы и созданные после ее смерти. В тетради между этими группами остались вставленные позднее чистые листы. Видимо, поэт лелеял еще какой-то замысел, который так и не успел воплотить в жизнь. Странно, но Лаура всегда оставалась для него живой. Просто уйдя из нашего мира, она продолжала существовать в каком-то другом, пока недосягаемом месте. Однажды Петрарка видел странный сон: протягивая к нему руки, призрачная Лаура призналась, что любила поэта, но избегала встреч с ним ради их общего спасения. С тех пор Франческо ждал свидания со своей музой, которое должно было состояться после того, как окончится его собственный жизненный путь. А пока довольствовался портретом Лауры и геммой из облачного агата с ее профилем. И пусть ему не раз говорили, что быть влюбленным стариком стыдно и смешно, что пора перестать скорбеть об ушедшей, что следует больше размышлять о собственной смерти и помнить о своей седине… Мучительные воспоминания о неразделенной любви и постоянный труд были для Франческо необходимым условием существования.

В ночь с 18 на 19 июля 1374 г., накануне собственного дня рождения, внезапно начавшийся приступ лихорадки быстро оборвал его жизнь. Поэта нашли на следующее утро лежащим головой на рукописи, с пером в руке. Последнее слово текста оканчивалось длинным тонким росчерком. Петрарка всегда мечтал умереть во время работы, и Судьба не отказала ему в такой милости.

Позднее возникла легенда, что поэт ушел из жизни в окружении родных и друзей. После его кончины под балдахин кровати вспорхнуло белое, почти прозрачное облачко, задержалось ненадолго, будто прощаясь со стоявшими над телом, затем выскользнуло из комнаты, село на крышу дома, снова поднялось и улетело ввысь, к сияющему звездами небу…

Пикассо (Руис) Пабло

(Род. в 1881 г. – ум. в 1973 г.)

Выдающийся испанско-французский живописец, график, скульптор и керамист, основатель кубизма. Обладатель почетных наград: золотой медали за картину «Наука и милосердие» (1896 г.), Международной премии Мира (1950 г.) и Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1962 г.).

«Я не мог бы жить, не отдавая искусству все свое время. Я люблю его, как единственную цель всей своей жизни. Все, что я делаю в связи с искусством, доставляет мне величайшую радость», – сказал Пабло Пикассо. Его искусство – это «красивое зрелище, драматическое действие, захватывающее, как испанский

бой быков». «Неимоверно жадный к творческому исследованию жизни», художник вкладывал в свои произведения особый, порой трагический смысл. Но те, кто были близко знакомы с Пикассо, замечали, что «драматическая тяжесть» творений художника не соответствовала его «взрывному нраву» и «резкой легкости внешней жизни». Как всякая гениальная личность, он долгие годы вызывал массу ожесточенных споров и невероятных слухов. Его называли «бунтарем», «противоречивым чудаком» и скептиком… Но прежде всего Пабло Пикассо был Мастером, который подчинил свою жизнь законам искусства. «Живопись сильнее меня, мне приходится делать то, что она хочет», – говорил художник.

Родился Пабло Пикассо на юге Испании, в Малаге. Спустя годы семья переехала в северную часть страны, в город Ла-Корунья. Там отец будущего художника Хосе Руис Бласко, происходивший из знатного, но обедневшего рода, стал преподавать рисование в Институто да Гуарда. Он был первым человеком, познакомившим Пабло с основами живописи. Необыкновенная художественная одаренность сына приносила дону Хосе бесконечную радость, вселяя надежду, что в будущем Пабло сможет обеспечить себя, занимаясь, как и он сам, преподаванием. Прошло совсем немного времени, и отец понял, что по своей художественной силе и самобытности дарование сына значительно превосходит его собственное. Увидев однажды очередные карандашные наброски, сделанные Пабло, он вручил ему свою палитру и кисти, сказав: «Сын мой, больше я ничему не могу научить тебя».

В 1895 г., когда семья переехала в Барселону, дон Хосе убедил своих коллег по Школе изящных искусств проэкзаменовать своего тринадцатилетнего сына. В результате Пабло, блестяще сдавший все экзамены, был зачислен в школу на последний (!) курс Отделения классического искусства и натюрморта. Однако вскоре юный художник оставил это учебное заведение, как впоследствии и Мадридскую академию художеств Сан-Фернандо, в которую поступил два года спустя. В эти годы Пикассо старательно копировал полотна своих любимых художников Веласкеса и Гойи, много рисовал с натуры. Среди работ юного художника немалая часть была посвящена семье, в частности отцу. Именно дон Хосе послужил моделью для фигуры врача на большом полотне пятнадцатилетнего Пикассо «Наука и милосердие», которое было отмечено на Национальной выставке изящных искусств в Мадриде, а затем получило золотую медаль на выставке в Малаге.

В ранних работах молодого испанца чувствуется влияние художников, творчеством которых он увлекался в те годы: Тулуз-Лотрека, Эль Греко, Сезанна. В это время Пабло начал подписывать свои картины девичьей фамилией матери «Пикассо», пробуя ее различные варианты: Пиказзо, Пиказ, Пикас и т. д. В конце концов он остановил окончательный выбор на подлинной материнской фамилии, как на «единственно отражающей его личностную сущность». «Эта фамилия казалась странной и звучала лучше, чем фамилия моего отца – Руис. Возможно, поэтому-то я ее и выбрал. Знаете, что привлекло меня? Без сомнения, двойное “с”, редко встречающееся в испанских фамилиях: ведь Пикассо – итальянская фамилия. Фамилия, полученная человеком при рождении, или та, которую он сам себе впоследствии выбрал, имеет большое значение», – спустя годы говорил художник.

Первый период в творчестве Пабло Пикассо принято называть «голубым». Это связано с тем, что большинство работ художника, написанных с 1901 по 1904 г., выполнены в голубых, зеленоватых и синих тонах. Героями их были нищие, слепые, бродяги и проститутки. Картины «Старый нищий с мальчиком», «Старый гитарист», являющиеся лучшими произведениями «голубого» периода, в сознании наших современников стали настоящей аллегорией нищеты. В образах мужчин, изображенных на полотнах, часто угадываются черты отца Пикассо. Сам художник сорок лет спустя признавался: «Каждый раз, рисуя мужчину, я против воли думаю об отце. Для меня мужчина – это дон Хосе, и так будет, пока я жив». Не менее достойное место среди работ «голубого» периода занимают картины, изображающие женские образы («Женщины в мантилье», «Дама в голубом» и др.). Особенно прекрасны нежные печальные полотна, посвященные теме материнства, из которых более всех известна картина «Мать и дитя у моря». «…Я прежде всего живописец женщин», – любил говорить Пикассо.

Самым удачным для художника стал 1903 г., когда были созданы «Жизнь», «Голубой портрет Анхеля Фернандеса де Сото», «Завтрак на траве семейства Солер» и многие другие полотна. Они принесли создателю первый настоящий успех, после чего двадцатидвухлетний Пикассо стал известен в профессиональных кругах. Если не считать 1907 г., когда Пикассо открыл кубизм, или 1937 г., когда им была написана знаменитая «Герника», то 1903 г. является, пожалуй, наиболее плодотворным в творческой биографии живописца.

В 1905–1906 гг. цветовая гамма полотен художника изменилась, в ней стали преобладать розовато-золотистые тона. Самые известные картины «розового» периода: «Девочка на шаре», «Акробат и маленький Арлекин», «Комедианты», раскрывающие тему цирка, были написаны в 1905 г. К этому времени Пабло Пикассо окончательно переехал во Францию. В Париже он подыскал себе мастерскую, в которой не было ни газа, ни электричества, но художник работал даже по ночам – при свечах. Мастерская служила ему и жильем, и местом встреч его друзей. У художника бывали поэты Г. Аполлинер, М. Жакоб, П. Элюар.

В «Мэзон дю траппер», как парижане называют дом № 13 по улице Равиньян, Пабло Пикассо познакомился с Фернандой Оливье. Она стала его моделью и первой женщиной, с которой художник начал жить одной семьей. Фернанда говорила о Пикассо как о человеке, обладающем «магнетизмом, которому просто не могла сопротивляться». Художник запечатлел ее во множестве живописных полотен, среди которых наиболее известна картина «Причесывающаяся женщина», а также в прекрасных скульптурных портретах, выполненных в бронзе.

В 1907 г. Пикассо написал картину «Авиньонские девицы», считающуюся одним из самых известных творений мастера. В этой работе художник продолжил тему проституции, к которой обращался еще в начале своего творческого пути. Испанский писатель К. Рохас писал, что, создавая в полотнах образы падших женщин, Пикассо «освободил современную живопись от табу». По словам самого художника, изначально картина называлась «Бордель на улице Авиньон», но впоследствии поэт Андре Сальмон, которого ошеломило это произведение, назвал его «Авиньонские девицы». В связи с этой картиной часто упоминают о влиянии на живописца иберийской скульптуры, выставки которой неоднократно проходили в Париже в те годы. Это признавал и сам Пикассо, являвшийся одно время страстным почитателем древнейшего искусства.

Полотно «Авиньонские девицы» появилось на заре кубизма, когда художник только начал конструировать свои фигуры из геометрических форм, стремясь «совместить ощущение плоскости и ощущение объема». Жорж Брак, который поначалу не очень серьезно относился к подобным экспериментам Пикассо, в 1908 г. сам создал множество этюдов, которые Матисс назвал «маленькими кубиками». Слово, подхваченное журналистами, дало название новому направлению в искусстве – кубизму, основа которого состояла в том, чтобы «трактовать формы природы как формы цилиндра, шара, конуса». Отныне сочетание имен Брак – Пикассо являлось олицетворением кубизма.

Открыв новейшее направление в искусстве, Пикассо продолжил творческие искания. Манера его письма постоянно менялась, каждые два-три года он изумлял критиков своими живописными открытиями. Впоследствии искусствоведы с большим трудом разделили его огромное творческое наследие на периоды – за уже упомянутыми голубым, розовым, кубистическим последовали энгровский, помпейский, неоклассический, экспрессионистический и другие. Однако, по словам И. Эренбурга, Пикассо всегда оставался «равнодушен к различным эстетическим концепциям». «Свободный от всяких норм», он был причастен к очень многим течениям современного искусства, но ни на одном подолгу не задерживался. «Я не встречал человека, настолько быстро меняющегося и вместе с тем настолько постоянного. Когда я был у него в 1958 г. в Каннах, – вспоминал И. Эренбург, – я все время ловил себя на мысли: что за наваждение, весь мир переменился так, что его не узнать, а Пикассо такой же, как сорок пять лет назад! И, думая так, я одновременно знал, что никто не шагал быстрее его».

Творческие поиски живописца отнюдь не были продиктованы желанием «поразить», соригинальничать. Пикассо не раз говорил, что ему смешно, когда пишут, будто он «ищет новые формы»: «Я ищу одного – выразить то, что хочу. Я не ищу новых форм, я их нахожу…» Начав писать, художник порой не знал, каким будет его холст – кубистическим или реалистическим, все зависело от модели и его собственного душевного состояния. Глядя на его картины, подчас трудно представить, что столь разные произведения принадлежат кисти одного мастера. В этом отношении Пикассо часто сравнивают еще с одним великим испанцем – Гойей, который мог почти одновременно создавать страшные, трагические офорты и полные света и очарования женские портреты.

Новый перелом в творчестве Пабло Пикассо произошел в 1915–1917 гг., во время Первой мировой войны. В военные годы, когда менялось человеческое мировоззрение и люди иначе оценивали свою жизнь, он пришел к мысли, что «искусство должно повернуться к жизни». И начал писать не только отвлеченные, деструктивные композиции, но и жизненные полотна, прибегая к «общепонятному языку живописи». Теперь идеалом для художника являлся Энгр – блестящий мастер классического рисунка. Вернувшись к классике,

Пикассо продолжал работать и как кубист, в частности, оформив в этой манере декорации и костюмы к балету Жана Кокто «Парад» на музыку Э. Сати.

В эти же годы художник написал выразительные портреты родных и близких ему людей, а также портреты Ренуара, Аполлинера, Жакоба, Воллара. Он создал целую серию портретов, посвященную танцовщице русского балета Ольге Хохловой, которая в 1918 г. стала его женой. Через три года после свадьбы в семье Пикассо родился сын Поль. Ольга надеялась, что это событие укрепит пошатнувшийся к тому времени брак, однако этого не произошло – они решили расстаться, хотя еще долго продолжали жить в одном доме. Годы, проведенные с Ольгой, поначалу такие счастливые и вдохновившие художника на его самые нежные неоклассические пасторали, впоследствии Пабло назвал «худшими в своей жизни».

Однако Пикассо никогда не оставался без внимания женщин, пользуясь у них поистине невероятным успехом. «Я не встречал ни одной женщины, – говорил он, – которая осталась бы ко мне равнодушной. Более того, не подчинялась бы моей воле и моим желаниям». В долгой жизни художника было невероятное количество любовных приключений, несколько постоянных спутниц, с двумя из них он состоял в официальном браке. Необычайно чувствительный к женской красоте, он всю жизнь любил молодых и красивых женщин. «Нельзя рисовать то, что не любишь, – говорил живописец. – Но когда я люблю женщину, любовь сокрушает все, особенно мою жизнь». Каждая новая женщина, входившая в жизнь Пикассо, могла предстать в его полотнах как нечто прекрасное, совершенное, а спустя какое-то время – быть изображенной в виде уродливого чудовища. Так, например, Ольгу Хохлову, чей образ нежен и прекрасен в портретах и лирических зарисовках 1915–1920 гг., художник изобразил в 1930 г. в картине «Сидящая купальщица» как жуткое гигантское существо, больше напоминающее мутанта, чем женщину.

«Я изображаю мир не таким, каким его вижу, а таким, каким он предстает моему внутреннему взору», – часто говорил Пикассо. Конечно, многие из его картин, в которые художник вкладывал свой, особый, волнующий его смысл, трудны для понимания зрителя. «Пикассо не может быть понят как день новой эры», – утверждал русский искусствовед Н. Пунин. Непривычность формовыражения, сложность замысла не позволяют «расшифровать» многие его полотна. Об этой особенности картин Пикассо писал его друг Жан Кокто, сравнивая их с театральным занавесом: «Плохой художник делает театральный занавес, за которым нет ничего. Настоящий художник, записав холст, открывает за ним сцену, куда и проникает глаз и ум зрителя. Театр Пикассо доступен не всем». Однако сам художник никогда не претендовал на то, чтобы его картины были поняты и приняты всеми. В то же время огромное количество произведений, созданных им в 1920-е, и в 1930-е гг., и после Второй мировой войны, напротив, приобрели необычайную популярность в самых широких кругах публики. Достаточно вспомнить знаменитый плакат Пикассо, изображающий голубя – извечный символ мира и надежды, или сюиту «Бой быков» (1934 г.).

Непревзойденным шедевром художника является и знаменитое панно «Герника», написанное им в 1937 г. как отклик на трагические события гражданской войны в Испании. Несмотря на то что бо́льшую часть жизни Пикассо провел во Франции, по словам И. Эренбурга, он всегда был и оставался испанцем – «и по внешности, и по характеру, по жестокости реализма, и по страстности, и по глубокой, опасной иронии», а потому война в Испании не могла оставить художника равнодушным. В «Гернике», картине огромных размеров (350×782 м), «каждый образ, каждый штрих художника дышит ненавистью к фашизму». «Герника» стала картиной-символом, «нравственно-этическим свидетельством художника об ужасах его эпохи». И. Эренбург писал: «Полотно Пикассо – это ужас будущего, множества Герник, атомной катастрофы. Мы видим куски раздробленного мира, безумие, отчаяние, ненависть».

Тема борьбы с фашизмом получила отражение и в других произведениях тех лет, среди которых наиболее известны серия рисунков «Мечты и ложь генерала Франко» (1937 г.), картины «Плачущая женщина» (1937 г.) и «Кошка и птица» (1939 г.). Некоторые критики, лично знавшие художника, удивлялись, что его творчество приобрело такую явную политическую окраску. Действительно, Пикассо всегда был аполитичен, когда дело касалось смены министерств и тому подобных вещей. Но он активно выражал свою политическую позицию, если речь шла о глобальных проблемах: был видным деятелем Народного фронта во Франции, принимал участие в движении Сопротивления, в 1944 г. вступил в Коммунистическую партию. Вступление в ряды коммунистов Пикассо считал для себя вполне закономерным. По его словам, это являлось «логическим следствием всей моей жизни, всего моего творчества». Тема войны и мира продолжает звучать и в более поздних произведениях живописца: в картине «Война в Корее» (1951 г.), в монументальной росписи «Храма Мира» в Валлорисе, во многих графических работах, в частности плакатах, написанных для конгрессов, посвященных борьбе за мир.

Вообще графика занимает особое место в творчестве Пикассо. Им создано невероятное количество рисунков, зарисовок, набросков, книжных иллюстраций, плакатов, гравюр. Разнообразна и техника, которую он использовал в своем графическом творчестве. Иллюстрируя «Метаморфозы» Овидия и «Неведомый шедевр» Бальзака, Пикассо показал виртуозное владение техникой офорта. Позднее пробовал свои силы в литографии, в технике линолеума, участвовал в создании нового вида графики – коллажа. Художник обладал удивительной способностью находить новые и новые возможности для творческого самовыражения. «Всю свою жизнь он учился, – писал И. Эренбург. – Когда ему было сорок лет, он учился у испанского ремесленника Хулио Гонсалеса, как обрабатывать листовое железо; в шестьдесят лет учился искусству литографа, в семьдесят стал гончаром».

После Второй мировой войны Пабло Пикассо занимался скульптурой и керамикой. В бронзовой статуе «Человек с ягненком», установленной на площади Веласкеса, ощущается дух греческой архаики. В эти годы Пикассо-живописец вновь возвратился к античным реминисценциям, интерпретациям картин Веласкеса и Гойи. Впрочем, к наследию мастеров прошлого Пикассо обращался на протяжении всего своего творческого пути, на собственный манер повторяя их великие произведения. В разные годы художник по-своему интерпретирует «Менины» Веласкеса, «Алжирских женщин» Делакруа, «Третье мая» Гойи, «Портрет художника» Эль Греко, «Вахканалию» Пуссена, рисует «Девушку по Кранаху», «Девушек на Сене по Курбе» и другие картины.

В 1940-е гг. Пикассо создает удивительно поэтичные вариации на тему «женщина-цветок», моделью для которых послужила молодая художница Франсуаз Жило, бывшая на 40 лет моложе Пабло. На протяжении десяти лет она была его неофициальной женой и родила ему двух детей – Клода и Палому. Расставшись с Пикассо, она, несмотря на многие трудности, стала известной художницей, а спустя годы написала книгу о великом живописце «Жизнь с Пикассо».

В последние годы жизни художника его женой была Жаклин Рок. Вдова друга Пикассо, Тотот Уге, вспоминала: «Жаклин была единственной женщиной, способной вести Пикассо, как быка, за веревку, продетую сквозь кольцо в носу». Художник женился на тридцатисемилетней Жаклин в 1961 г., но еще задолго до этого она была его любимой моделью. Пожалуй,

Ж. Рок была единственной женщиной, изображая которую Пикассо не пытался разрушить красоту и гармонию ее образа. Но даже ей Пикассо когда-то сказал: «Моей работе посвящаю все – тебя, любую другую женщину, самого себя. Потому что обычный человек тратит свою энергию на тысячи мелочей. Я же расходую ее исключительно на одно: мою живопись…»

Умер великий художник 8 апреля 1973 г. в возрасте 92 лет. Итогом его многолетнего разнообразного творчества стали уникальные произведения искусства, число которых поистине впечатляет: 1885 картин, 7089 рисунков, более 30 тысяч эстампов, 1228 скульптур, 3222 предмета керамики. В этих творениях – не только эстетическая красота подлинных шедевров мирового искусства, но и внутренняя захватывающая сила воздействия на зрителя, которой в своем неутомимом стремлении к совершенству и стремился достичь гениальный мастер.

И. Эренбург, который был другом живописца, считал Пикассо не только большим художником, но и «большим человеком».

Рафаэль Санти

Настоящее имя – Рафаэлло Санти (Санцио) (род. в 1483 г. – ум. в 1520 г.)

Великий итальянский живописец, архитектор и рисовальщик эпохи Высокого Возрождения. Главный архитектор Ватикана (1514 г.), «комиссар древности», отвечающий за охрану античных памятников Рима (1515 г.).

«Природа сделала миру этот дар, когда, будучи побеждена искусством Микеланджело Буонарроти, она захотела быть побежденной одновременно искусством и любезностью Рафаэля», – этими словами Дж. Вазари начинал жизнеописание великого художника. И далее не менее патетично писал, что небо

было «расточительным и благосклонным, возлагая на одну лишь голову то бесконечное богатство своих сокровищ и красот, которое оно обыкновенно распределяет в течение долгого времени между несколькими личностями». Рафаэль был тем счастливым избранником, для которого творчество не было мучительным поиском недосягаемой цели. Его врожденное чувство меры, исключительное чутье пространства, равновесия и гармонии породило искусство «вечной красоты» – спокойное, возвышенное, идеальное. Художник не стремился к углубленному постижению внутреннего мира человека, как Леонардо да Винчи, краски на его картинах не жгли огнем, как у Тициана, его не тревожил дух трагического бунтарства Микеланджело. Он «счастливо не замечал разлада между идеалом и действительностью». Классическое искусство Рафаэля синтетично, музыкально и удивительно соразмерно.

Блистательное развитие его таланта живописца связано с той духовной и художественной средой, в которой он родился и воспитывался. Рафаэлло появился на свет в маленьком горном городке Урбино (Умбрия) 6 апреля 1483 г. в семье живописца и поэта-гуманиста Джованни Санти (Санцио). Его отец женился поздно на дочери урбинского купца Мадже Чиарле. Из их троих детей в живых остался только старший – Рафаэлло. Весьма образованный Джованни преподал сыну первые уроки живописи в своей мастерской и сумел внушить ему любовь и преклонение перед искусством. При дворе урбинского герцога Монтефельтро, где он работал, царила утонченная, интеллектуальная атмосфера. В кругу придворных, ученых и поэтов сформировалось гуманистическое мировосприятие Рафаэлло. А творения в Урбино таких великих мастеров, как Пьеро делла Франческа и Донато Броманте, стали той идеальной средой, в которой расцвел его живописный дар.

Рафаэлло рано остался сиротой. Ему было всего восемь лет, когда умерла мать, а три года спустя он потерял и отца. Заботу о мальчике взял на себя дядя Симоне Чиарле. Не забывали о нем и при дворе. Он продолжил обучение в мастерской своего отца, которой руководили помощники, а затем (1500–1505 гг.) – у Пьетро Перуджино – главы умбрийской школы живописи, доверчиво следуя за его манерой. Ученик перенял у наставника мягкость и плавность линий рисунка, идеальное чувство композиционной глубины. Вазари свидетельствует, что работа, исполненная в церкви Сан-Франческо в Перудже («Коронование Богоматери», 1503 г.), сделана Рафаэлем, хотя все современники были уверены, что «картина написана рукой Пьетро». Это же можно сказать и о ранних работах в церквях в Читта ди Кастелло. Картины умбрийского периода все же отличаются от манеры Перуджино тонкой лиричностью, свежестью поэтического восприятия и почти миниатюрной тонкостью письма («Сон рыцаря», 1500 г.; «Три грации»). Каждый элемент в «Мадонне Конестабиле» (1500–1502 гг.) значителен, закончен и ясен. Округлые мягкие линии объединяют фигуры матери и сына и гармонично вписываются в ритмический строй тондо (круга). Образ «Св. Георгия» (1504–1505 гг.), преподнесенный урбинским герцогом в качестве подарка английскому королю Генриху VII, восхитил весь двор, хотя в картине нет ничего драматического, и мужественный воин превращен юным художником в прекрасного сказочного рыцаря на белом коне.

Ученический период завершила картина «Обручение Марии» (1504 г.). Ее гармоничное построение, идеальное соотношение фигур с плоскостью площади и объемом храма и прозрачность воздуха создают то новое ощущение пространства, которое будет характерно для манеры Рафаэля.

Молодой художник имел множество заказов в Сиене. Но, увлеченный рассказами очевидцев о «битве гигантов» – живописном состязании Микеланджело и Леонардо да Винчи, – «забыв о своих выгодах и удобствах», он переезжает во Флоренцию. Всегда готовый получить новые знания и опыт Рафаэль самостоятельно занялся изучением разносторонних достижений флорентийского искусства. Но своей творческой деятельности он не прерывал и исполнил фрески в церкви Сан-Северо и три алтарных образа («Алтарь Колонна», «Алтарь Ансидеи», «Положение во гроб», все в 1505–1508 гг.). Громадную известность художник приобрел многочисленными (не менее 15) флорентийскими Мадоннами, привлекающими своим разнообразием и классическим совершенством художественного решения одной темы (малая и большая Мадонны Каупера, 1504–1508 гг.; «Мадонна с ангелами и святыми», 1505 г.; «Святое семейство Каниджани», 1507–1508 гг.; «Мадонна Темпи» и «Мадонна под балдахином», обе в 1508 г.). Образ Богоматери в этих работах утрачивает былую хрупкость и созерцательность, наполняясь земным материнским чувством. Торжественна и строга по художественному исполнению «Мадонна дель Грандука» (1505 г.). Ее руки, ласкающие и охраняющие дитя, передают извечную всепоглощающую нежность и заботу женщины. Весь мир для нее сосредоточился в слабом крошечном существе, но она знает о горькой участи, уготованной ее сыну. Взгляд юной матери неотрывно следит за каждым его жестом. Мадонны Рафаэля близки и понятны каждому человеку. Их внешняя красота неотделима от духовного совершенства и благородства («Мадонна в зелени» и «Мадонна с безбородым Иосифом», обе в 1505 г.; «Мадонна со щегленком», ок. 1506.; «Прекрасная садовница», 1507 г.).

Идиллические пейзажи, идеальные образы Мадонн до боли реальны и, по словам Вазари, «кажутся скорее вылепленными из плоти и крови, нежели красками и рисунком». Но они созданы необычайным зрительным воображением Рафаэля, в котором никто с ним не мог соперничать. «Прекрасна, как Мадонна Рафаэля» – эти слова звучат высшей похвалой духовной и физической красоте женщины, гимном ясному счастью материнства. Эта тема была для художника неисчерпаема, и вряд ли ему хватило бы и ста лет жизни, чтобы реализовать сотни эскизов и набросков, постепенно заполняющих многочисленные папки.

Во Флоренции Рафаэль впервые обратился к портретному жанру. Супруги Дони изображены художником в покоривших его воображение «джокондовских» позах. В застылости фигуры и лица Маддалены Дони ее безучастный и вялый характер раскрывается бездумным взглядом широко расставленных глаз и капризно искривленными губами. Напряженность позы Аньоло Дони выдает его темпераментность и порывистость. Об этом говорят и быстрый проницательный взгляд, твердая линия подбородка и подернутый полуулыбкой рот. Оба портрета четкими монументальными силуэтами выделяются на фоне природы, и если картины сблизить, то умбрийский пейзаж сольется в единое целое.

Флорентийцы быстро оценили «мастера Мадонн». Слава художника и образованного, галантного человека летела впереди него. Рафаэль привлекал к себе людей редкими душевными качествами, с которыми, по словам Вазари, «соединилось столько грации, трудолюбия, красоты, скромности и доброй нравственности», что его можно было считать не человеком, «но смертным Богом». Автопортрет, написанный в те годы (1506 г.), красноречиво рисует облик человека, общение с которым гасило все «неудовольствия» и «всякие низкие и дурные замыслы. В течение всей жизни он не переставал являть наилучший пример того, как нам следует обращаться как с равными, так и с выше и ниже стоящими нас людьми». Он никогда ни с кем не соперничал, никому не завидовал и не критиковал других. Вместо этого радовался жизни, миру, людям и возможности творить. Рафаэль никогда не искал друзей и покровителей. Он был окружен ими, как князь свитой. И поэтому неудивительно, что благодаря множеству рекомендаций, исходивших в том числе от урбинского герцога делла Ровере (племянника папы Юлия II) и папского архитектора Браманте, работавшего над украшением Ватикана, Рафаэль на 25 году жизни был приглашен к папскому двору.

Художник настолько торопился в Рим, что оставил во Флоренции много начатых картин, в том числе и «Прекрасную садовницу», которую дописал его друг Ридольфо Гирландайо. Приехав в Вечный город, он обнаружил, что большая часть дворцовых залов уже полностью или частично оформлена другими живописцами. Но Юлий II, покоренный «гением доброй натуры» Рафаэля и первыми эскизами, поручил ему заново расписать предназначенные для него три Ватиканские станцы (комнаты), отстранив более именитых мастеров – Перуджино, Содому, Брамантино, Перуцци.

Фресковые росписи станц Рафаэль начал со средней залы – «Станца делла Сеньятура» (1508–1511 гг.), отведенной под библиотеку. В соответствии с этим художник выбрал для росписи потолка и стен темы, которые ассоциировались с четырьмя областями духовной деятельности человека, – «Теология», «Поэзия», «Наука» и «Юриспруденция». Живописец кротких, задумчивых Мадонн с удивительной быстротой стал несравненным мастером огромных композиций. В идеально-уравновешенных сценах «Диспуты», «Афинской школы» и «Парнаса», вписанных в сложную архитектонику покоев, нельзя ни прибавить, ни убавить малейшего штриха, чтобы не нарушить «строго выверенную гармонию совершенного целого». Ясное композиционное чутье, безупречное владение пространством позволили Рафаэлю живописно рассказать о красоте разумного совершенного человека – идеала итальянских гуманистов.

«Диспута» (1509 г.) стала первой росписью после фресок потолка и парусов («Суд Соломона») и была посвящена триумфу христианской религии. Разделив композицию на «земную» и «небесную» части, Рафаэль изобразил «отцов церкви», беседующих о таинстве причастия со святыми. Наряду с безличными персонажами и вымышленными портретами папы Григория Великого (с лицом Юлия II), Иеронима, Амврозия, Августина, Фомы Аквинского, папы Иннокентия III в «земной зоне» идеального церковного собора художник представил монаха-живописца Фра Анджело, архитектора Браманте, Данте и Савонаролу. Золотое сияние вокруг Христа распространяется с небес вниз на облака, алтарь и фигуры вокруг него. Оно объединяет собрание земных церковных мудрецов с их идеалами на небесах в образах благородной человечности святых.

Если в «Диспуте» Рафаэль представил триумф теологии, то в «Афинской школе» (1510–1511 гг.) показал триумф науки, уравновесив истинность религии и знания. Здание, изображенное на фреске, – настоящий Храм науки, где математический порядок архитектурных форм подчеркивает свободу и непринужденность благородного содружества великих ученых. Все вместе и каждый сам по себе они познают истину. Самозабвенно ведет записи Пифагор, сосредоточен на своих мыслях Гераклит, безразличен к окружающему Диоген, взволнованы эпикурейцы, спокойны астрономы, настойчив в убеждении Сократ, увлеченно доказывает ученикам теорему Евклид. Изучая этот светлый мир науки, взгляд останавливается на двух центральных фигурах, беседующих в глубине сцены. Аристотель и Платон стоят на верхней ступени лестницы. Они – центр композиции. Платон озарен вдохновением и похож на библейского пророка. Указывая рукой на небо, он вещает о мире идей. Аристотель держит в одной руке свою «Этику», а другой, словно успокаивая собеседника, указывает на землю. Он – «предельная степень человеческого идеала». Высокая гармония мысли заключена не только в каждой фигуре, но и в соразмерной и величественной архитектуре «Афинской школы». В правом углу композиции Рафаэль изобразил себя и живописца Содому, вглядевшись в лицо Архимеда, современники узнавали архитектора Браманте, в чертах Гераклита много общего с Микеланджело. Так просто и естественно художник воздал дань гениям прошлых веков и своим современникам.

Та же непринужденность и непрерывная связь отдельных персон и композиции в целом прослеживается в «Парнасе» (1510 г.), где представлена еще одна сфера духовной деятельности человека – поэзия. В центре фрески расположился Аполлон с виолой в окружении муз. К ним с двух сторон, словно восходя на Парнас, присоединились прославленные поэты древности и современники Рафаэля, чтобы услышать божественную музыку. Здесь Вергилий и Данте, слепой Гомер, Петрарка и Сафо, Боккаччо и Овидий, Гораций и Ариосто. Весь живописный комплекс «Станца делла Сеньятура» завершили величавые фигуры Мудрости, Меры и Силы, олицетворяющие главные добродетели Правосудия.

А росписи «Станца д’Элидоро» (1513–1514 гг.) наполнились напряженными драматическими образами. Композиции, построенные на резких контрастах движения и покоя, света и тени, символически соотнесены с ветхозаветными сценами, написанными Перуцци на своде (Рафаэль отказался их уничтожить), и связаны с историей римской церкви. Они откровенно прославляли папу Юлия II, а затем его преемника Льва X. Мощная бурная патетика драматического рассказа об изгнании Гелиодора сменялась чередованием спокойных и порывистых фигур во «Встрече Льва I с Аттилой» и в «Мессе в Болонье». Рафаэль великолепно использовал возможность света и пространства во фреске «Освобождение апостола Петра из темницы». Тонко продуманные световые эффекты позволяют увидеть предметы и фигуры в ночном мраке. Образы обретают неожиданную переменчивость и таинственность. Беспокойно движущиеся силуэты солдат в тени и спокойная фигура Петра, охваченная золотым ореолом сияния, исходящим от ангела, символизируют победу света над тьмой, праведности над жестокостью и неверием.

Работа в станцах захватила Рафаэля, но она была столь огромна, что постепенно он «оброс» многочис ленными помощниками и учениками, «которым он помогал и которыми он руководил с чисто отеческой любовью. Поэтому, отправляясь ко двору, он был всегда окружен полусотней художников… В сущности, он прожил не как художник, а как князь», – писал Вазари. Рафаэль доверил роспись третьей «Станцы дель Инчендио» (1515–1517 гг.) по своим картинам любимому ученику Джулио Романо и другим молодым художникам. Ни один мастер не смог похвалиться такими отношениями взаимопонимания и дружбы, которые царили в школе Рафаэля.

Но как бы ни был загружен художник в Ватикане, он исполнил много работ для своего друга, покровителя, одного из богатейших и влиятельных лиц Рима, банкира и купца Агостино Киджи. Для его загородной виллы Фарнезина Рафаэль написал торжественную античную фреску «Триумф Галатеи» (1513 г.). Скульптурная выразительность ее образов, светлые ликующие краски, пластические контрасты, бурная взволнованность персонажей и общая уравновешенность всей композиции предвосхитили появление в искусстве стиля барокко. Он также создал архитектурный проект капеллы Киджи в церкви Санта-Мария дель Пополо и рисунки для мозаики купола («Бог Отец среди ангелов»), статуи Ионы (исполнена Лоренцетто). Художнику принадлежит и общий замысел фресковых росписей Лоджии Психеи на вилле Фарнезина. Но выполненный его учениками декоративный ансамбль был сильно огрублен в рисунке и колорите и приобрел неприятную утрированность и некоторую утяжеленность.

Рафаэль также не прекращал создание алтарных образов («Св. цецилия», 1514 г.; «Несение креста», 1517 г.; «Св. семейство Франциска I», 1518 г.), среди которых ведущее место заняли прекрасные Мадонны («Мадонна Альба», 1509 г.; «Мадонна с рыбой», «Мадонна дель Импанната», обе в 1514 г.; «Мадонна делла Тенде», ок. 1508 г.). Но если флорентийские Мадонны – это трогательные юные матери, поглощенные заботой о ребенке, то римские Богоматери – светлые богини, несущие миру одухотворенную гармонию жертвенности, независимо от того, царят ли они над другими фигурами («Мадонна ди Фолиньи», 1511–1512 гг.) или решены в интимно-жанровом плане («Мадонна в кресле», 1514–1515 гг.). Очаровательная юная мать обыденно сидит в кресле, ее голова повязана пестрым платком, а на плечи наброшена вышитая крестьянская шаль. В страстном порыве нежности она прижала к себе дитя, но ясный взгляд ее светло-зеленых глаз направлен прямо в душу зрителя. В нем столько скрытого напряжения и горького предчувствия, что эта трогательная сцена приобретает оттенок монументальности.

Высшим достижением художественного гения Рафаэля явилась «Сикстинская Мадонна» (единственная картина, написанная на холсте, 1513–1514 гг.). Художник перепоручал все ватиканские работы свои ученикам, чтобы собственноручно написать для монастырской церкви Св. Сикста в далекой маленькой Пьяченце большой запрестольный образ – свою самую знаменитую картину. Он работал радостно и быстро и создал неповторимый образ Богоматери, соединив в нем божественную красоту женщины-матери с высшей религиозной идеальностью. «Занавес раздвинулся, и тайна небес открылась глазам человека… В Богоматери, идущей по небесам, не приметно никакого движения; но чем больше смотришь на нее, тем больше кажется, что она приближается», – так писал о картине поэт В. Жуковский. Все в ней необыкновенно просто. И краски, на первый взгляд, тускловаты. Приглушенные синие, розовато-красные, зеленые и коричневые тона повторяются в одеждах Марии и Св. Варвары. Даже парчовая риза коленопреклоненного папы Сикста тускло теплится золотом на серовато-голубом фоне облаков. Лица матери и сына затмевают все краски на картине. Сколько нежности и затаенной грусти в юной женщине. Гордая, недосягаемая, скорбная, она пробуждает глубокое душевное волнение, очищающее и возвышающее человека. И чем дольше вглядываешься в ее тревожные глаза, тем сильнее осознаешь трагическую жертвенность, на которую добровольно обрекла себя мать будущего Бога. Ее невидящий взгляд необычайно больших глаз затуманен тревогой о сыне. И маленький Христос, доверчиво прижавшийся к ней, уже осознал неизбежную горечь разлуки. Эта общность понимания, скользящая во взглядах и в каждой черточке лица, навсегда объединяет их в едином порыве жертвенности. «Мадонна» Рафаэля на века стала художественным олицетворением материнства, духовной красоты, горького счастья и мученичества. И нет в мире более совершенной Мадонны, чем Сикстинская.

Типичность некоторых женских образов римского периода связывают с тем, что моделью для них служила возлюбленная Рафаэля, дочь сиенского пекаря Маргарита Лути, прозванная Форнариной («Булочницей»). Эта женщина с благородными чертами лица, которую он любил до самой смерти, была изображена и на портрете «Донна Велата» («Дама под покрывалом», 1514 г.), принадлежащем к числу величайших шедевров Высокого Возрождения. Это скромное по размерам произведение сразу же поражает изысканностью колорита. Он построен на сочетании серебристо-жемчужных и золотистых тонов во всем богатстве и тонкости их оттенков. Само ее одеяние воспринимается как драгоценная оправа, призванная подчеркнуть немеркнущую красоту молодой римлянки, спокойно глядящей на мир своими ясными глазами. С какой нежностью пишет Рафаэль этот мягкий овал лица, нежный рот, плавный изгиб шеи. Линии на портрете струятся, повторяются в мягких изгибах плотного покрывала («velo»), которое художник заботливо накинул на нее. «Донна Велата» – редчайший эталон тихой, ничем не замутненной женской красоты. Покоренный ею Рафаэль писал о своем творчестве в знаменитом сонете: «Я побежден, прикован к великому пламени, которое меня мучает и обессиливает. О, как я горю! Ни море, ни реки не могут потушить этот огонь, и все-таки я не могу обходиться без него, так как в своей страсти я до того счастлив, что, пламенея, хочу еще больше пламенеть». Из-за этой страсти к Форнарине он из года в год откладывал женитьбу на Марии Довици, племяннице известного мецената кардинала Баббиены, которая после смерти Рафаэля на правах его невесты была похоронена рядом с гробницей художника.

А бедная Маргарита, лишившись возлюбленного, постриглась в монахини. Но многие биографы полагают, что наряду с любовными перипетиями препятствием для свадьбы послужило обещание папы Юлия II возвести Рафаэля в кардинальский сан. Это было вполне допустимо, ибо еще в 25 лет он получил должность живописца при папском дворе и «место секретаря апостолических бреве» – сан весьма значительный даже для молодых прелатов. Художник обладал такой притягательной силой, что мог склонить в свою пользу могущество Юлия II и великодушие Льва X, «заставив их при всем величии сана принять его в число своих самых близких друзей и оказывать ему всякого рода щедроты, почему, пользуясь их благорасположением и их поддержкой, Рафаэль и сумел достигнуть величайшего почета, как для себя, так и для искусства». Художник никогда не требовал к себе особого внимания, не диктовал условий, но все заказчики, попав под его обаяние, шли на любые уступки, лишь бы он создавал для них картины. Современники говорили, что некоторые из них расплачивались за работу золотыми монетами, выложенными на плоскости картины в один или даже в два ряда. Сколько же души, воображения и силы вкладывал Рафаэль в свои произведения, чтобы они так ценились! целью его творчества было изображать то, «что человек чувствует, а не то, что знает», – писал американский знаток итальянской живописи Б. Берсон.

В этом заключалась и сила портретных работ художника, среди которых преобладали изображения пап, кардиналов и знати («Портрет кардинала», ок. 1512 г.; «Портрет папы Льва X с двумя кардиналами», ок. 1518 г.; «Портрет кардинала Баббиены», 1516–1518 гг.). Особенно выделяется «Портрет папы Юлия II» (1511–1512 гг.). Это на редкость живое изображение мудрого и своенравного старика, колотившего Микеланджело своим посохом и не жалевшего никаких средств на украшение дворцов и церквей Ватикана. Но главное в этом портрете то, что показан папа в необычном для портретируемого состоянии – во время депрессии и болезни.

Одним из лучших является и «Портрет Бальдассара Кастильоне» (1515–1516 гг.) – итальянского писателя, поэта, гуманиста и дипломата. «Законченное искусство, – восторженно пишет о нем швейцарский искусствовед Вёльфлин, – умеет и неподвижность оживить волшебством жизни».

С 1515 г. Рафаэль, заваленный заказами папы Льва X и римской знати, выступает уже как руководитель множества художественных работ. И хотя в его мастерской по-прежнему создавались фрески и картины, но по большей части они были исполнены учениками по эскизам мастера и резко отличались от утонченного стиля Рафаэля. Сам художник после смерти Браманте в 1514 г. был назначен главным архитектором Ватикана, и ему поручили надзор за строительством собора Св. Петра и другими постройками. Должность «комиссара древности», «префекта мраморов всех камней» (1515 г.) отнимала много сил и времени на охрану памятников римской античности.

Первой пробой сил Рафаэля в зодчестве стало строительство маленькой, изящной церкви Сант Элиджио дельи Орефичи (1509 г.). По его проектам возведены в Риме палаццо Каффарелли-Видоли, дворцы папского врача Д. А. да Бретиа и папского камергера Б. дель Аквала. А загородный дворцовый комплекс для кардинала Джулио Медичи (вилла Мадама) по сложности и гармоничности плана может сравниться только с античными строениями. Под наблюдением Рафаэля были достроены открытые лоджии дворца Сан Дамазо в Ватикане (знаменитые «Лоджии Рафаэля», 1518–1519 гг.) и декорированы по его проектам, как и «Лоджии Психеи» (1517–1518 гг.). Но, подразделив творческий процесс на этапы и оставив за собой только общий замысел росписей, художник доверил ученикам своей школы их живописное воплощение, что привело к утрате индивидуального неповторимого рафаэлевского стиля произведений.

Большое внимание уделил Рафаэль созданию десяти эскизных картонов в натуральную величину для ковров (1517–1519 гг.), которые по праздничным дням украшали Сикстинскую капеллу. Их декоративный замысел отличался большой изысканностью и оригинальностью («Чудесный улов», «Исцеление у красного источника», «Проповедь Павла в Афинах», «Передача ключей апостолу Петру»). Вытканные из золотой и шелковой пряжи во Фландрии, они и сейчас хранятся в Ватиканской пинакотеке и производят «совершенно картинное впечатление».

Великому живописцу не было чуждо и ваяние. Среди его лучших учеников скульптор Лоренцо Лоренцетто, который по великолепным эскизам Рафаэля (а именно в рисунке художник выражал себя наиболее непосредственно) создал несколько скульптур. Из них сохранилась только одна – «Мертвый мальчик на дельфине». Так в мраморе воплотился рафаэлевский идеал красоты, его ритм и гармония.

В 1517 г. Рафаэль приступил к созданию большой алтарной композиции «Преображение» (окончил Джулио Романо). В ней Рафаэль попытался связать воедино затемненный мир человеческих страданий с озаренным светом мифическим преображением Христа-человека в божественную сущность. Но картина так и осталась составленной из двух частей. Художнику впервые изменило чувство композиционного единства.

К 37 годам Рафаэль уже был признанным главой всей римской художественной школы. Он увлеченно работал над обширными планами архитектурных и декоративных произведений. Живописец был богат, знаменит, всеми любим, вел широкий образ жизни, не отказывал себе во всевозможных удовольствиях. Но физические силы, в отличие от творческих, оказались не безграничны. Лихорадка, свалившая еще молодого живописца, оказалась смертельной. Он успел завещать свое состояние единственной любимой женщине, друзьям и ученикам. Рафаэль умер, оплакиваемый всем Римом, в день своего рождения, в Страстную пятницу, 6 апреля 1520 г., и был похоронен в Пантеоне. В тот же день один из современников, сообщая о его смерти, писал: «Окончилась его первая жизнь; его вторая жизнь, в его посмертной славе, будет продолжаться вечно в его произведениях». Великий художник угас вместе со своей эпохой: со смертью Рафаэля «Высокое Возрождение в живописи сказало свое последнее слово».

Рентген Вильгельм Конрад

(Род. в 184 г. – ум. в 1923 г.)

Выдающийся немецкий физик-экспериментатор, открывший и исследовавший свойства рентгеновских лучей, названных им X-лучами. Автор работ по оптическим и электрическим явлениям в кристаллах, электромагнетизму, молекулярной физике, оптике. Первый лауреат Нобелевской премии (1901 г.).

Вильгельма Рентгена недаром образно называли человеком, который «просветил» мир, так как его великое открытие сыграло чрезвычайно существенную роль в создании современных представлений о строении и свойствах вещества. Имя физика-экспериментатора увековечено не только в Х-лучах, но и в некоторых других физических терминах, связанных с этим излучением: рентген – международная единица дозы ионизирующего излучения; снимок, сделанный рентгеновским аппаратом, известен как рентгенограмма; область радиологической медицины, в которой используются рентгеновские лучи для диагностики и лечения заболеваний, называется рентгенологией. Интересно, что автор изобретения, будучи убежденным сторонником классической физики, относился к своему открытию довольно скептически. Нет, он прекрасно понимал его научно-техническое значение, но всю шумиху, поднятую вокруг Х-лучей, считал не более чем погоней за сенсацией. Такой уж был характер у великого экспериментатора.

Вильгельм родился 27 марта 1845 г. в прусском городке Леннеп близ Дюссельдорфа и был единственным ребенком в семье состоятельного торговца и владельца суконной фабрики Фридриха Рентгена и его жены Шарлоты Фровейн. Когда мальчику было три года, семья переехала в Голландию, на родину матери. Здесь он сначала посещал частную школу в Апелдорне, потом техническое училище в Утрехте – родители намеревались передать ему сукновальное дело. Но в 1862 г. его исключили из училища за отказ донести на своего товарища. Вилли попытался сдать экзамены на аттестат зрелости экстерном в другом учебном заведении, но безуспешно, и поэтому в 1865 г. он отправился в Цюрих изучать механику в Федеральный технологический институт (политехникум). Здесь для поступления не требовался аттестат зрелости, а благодаря хорошим текущим отметкам в Утрехтском училище юноша был даже освобожден от вступительного экзамена. Три года Рентген изучал машиностроение, но особый интерес проявил к прикладной математике и технической физике. По окончании научно-инженерного курса по совету знаменитого физика А. Кундта он занялся экспериментальной физикой. И уже в 1869 г. 24-летний Вильгельм получил докторскую степень, опубликовав статью по теории газов. Сразу же после защиты диссертации Рентген женился на Берте Людвиг, дочери хозяина студенческой закусочной, с которым долгое время был дружен.

В 1874 г. в качестве ассистента он последовал за своим учителем Кундтом в Страсбургский университет и начал научно-практическую деятельность. Спустя год он сдал экзамены на право преподавания физики и математики и стал профессором Высшей сельскохозяйственной школы в Гогенгейме. Через год вернулся в Страсбург, а в 1879 г. по рекомендации Г. Гельмгольца получил место профессора в Гессенском университете, в котором работал до 1888 г., отказавшись от предложений занять кафедру физики в университетах йены и Утрехта.

Здесь Рентген, занимаясь в основном вопросами электромагнетизма и оптики, сделал очень важное открытие: основываясь на электродинамике Фарадея – Максвелла, обнаружил магнитное поле движущегося заряда (так называемый «рентгенов ток»). Среди других работ этого периода – исследование свойств жидкостей, газов, электромагнитных явлений, открытие взаимосвязи электрических и оптических явлений в кристаллах кварца.

В 1888 г. Вильгельм был приглашен в университет баварского города Вюрцбурга, расположенного на юге Германии, а спустя шесть лет стал его ректором. В стенах этого университета 8 ноября 1895 г. он сделал открытие, которое принесло ему всемирную известность. Именно тогда 49-летний профессор приступил к экспериментальным исследованиям электрического разряда в стеклянных вакуумных трубках. Около полуночи 8 ноября 1895 г. ученый, уже почувствовав усталость, собрался уходить, но, окинув последним взглядом лабораторию, вдруг заметил в темноте какое-то светящееся пятно. Оказывается, светился экран из синеродистого бария. Почему он светится? Рентген еще раз посмотрел на катодную трубку и упрекнул себя: забыл выключить. Нащупав рубильник, ученый обесточил ее и свечение экрана исчезло; включил – вновь появилось… Значит, свечение вызывает катодная трубка! Оправившись от минутного изумления и забыв об усталости, Рентген тут же стал исследовать обнаруженное явление и новые лучи, названные им Х-лучами (как известно, в математике через «х» обозначается неизвестная величина).

Оставив футляр на трубке, чтобы катодные лучи были закрыты, он с экраном в руках начал передвигаться по лаборатории. Тут же выяснилось, что полтора-два метра для этих неизвестных лучей не преграда, они легко проникают через книгу, стекло, станиоль… А когда рука ученого оказалась на пути неизвестных лучей, он увидел на экране силуэт ее костей! Фантастично и жутковато! Рентген заторопился: необходимо было закрепить увиденное на снимке. Так начался новый эксперимент, который показал, что лучи засвечивают фотопластинку и имеют определенное направление. Только утром обессиленный ученый ушел домой. «Великий жребий», который ему выпал, как позднее сказал Рентген, он поспешил подкрепить «безупречными результатами исследований». На пятьдесят дней и ночей было забыто все: семья, здоровье, ученики и студенты… Он никого не посвящал в свою работу до тех пор, пока не разобрался с их отражением, поглощением, способностью ионизировать воздух. Рентген велел приносить себе пищу в университет и поставить там кровать, чтобы избежать сколько-нибудь значительных перерывов в работе. Первым человеком, кому он продемонстрировал свое открытие, была его жена Берта. Именно снимок ее кисти, с обручальным кольцом на пальце, ученый приложил к статье «О новом роде лучей», которую он 28 декабря 1895 г. направил председателю Физико-медицинского общества университета и известил о своем достижении императора Вильгельма II.

Уже через 10 дней на заседании Научного физико-медицинского общества было рассмотрено сообщение об открытии Рентгена. Он попросил разрешения у советника фон Колликера «просветить Х-лучами» его руку. Сразу же была сделана фотография, и все присутствующие смогли воочию убедиться в «волшебном» действии «невидимых лучей». После этого «подопытный» предложил назвать эти лучи именем Рентгена.

Открытие привлекло к себе всеобщее внимание: брошюра с докладом за несколько дней была издана пять раз. Ее сразу же перевели на английский, французский, итальянский и русский языки, однако природа таинственных лучей была объяснена лишь в 1912 г. физиками Лауэ, Фридрихом и Книппингом. При всем колоссальном интересе к этому явлению понадобилось около 10 лет, чтобы в знаниях об Х-лучах добавилось что-то новое: английский физик Чарлз Баркла доказал их волновую природу и открыл характеристическое (определенной длины волны) рентгеновское излучение. Еще через 6 лет Макс фон Лауэ разработал теорию интерференции Х-лучей на кристаллах, предложив использовать кристаллы в качестве дифракционных решеток. В том же 1912 г. эта теория получила экспериментальное подтверждение в опытах В. Фридриха и П. Книппинга. Научное значение открытия Рентгена раскрывалось постепенно, что подтверждается присуждением семи Нобелевских премий за работы в области рентгеноскопии. В 1896 г. доктор

Г. Л. Смит первым получил рентгеновское изображение в медицине. Месяц спустя американские физики использовали рентгеновские лучи в диагностических целях, и стало очевидно, что проводить определенные операции необходимо только после предварительного просмотра рентгеновского снимка. Тогда же К. Мюллер начал производство рентгеновских трубок на небольшом предприятии в Гамбурге для их использования в близлежащей больнице. Его фабрика стала основой нынешней, самой передовой в мире фабрики по производству рентгеновских трубок, принадлежащей компании Philips. Кроме того, рентгеновским лучам обязаны такие великие открытия, как структура молекул гемоглобина, дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК) и белков, ответственных за фотосинтез (Нобелевские премии 1962 и 1988 гг.).

Революционное открытие немецкого физика быстро, даже по сегодняшним меркам, приобрело широкую известность. Весь январь 1896 г. прошел под лозунгом «Сенсационное открытие», а телеграфом из Лондона на весь мир передавалось: «Даже шум военной тревоги не в силах был бы отвлечь внимание от замечательного триумфа науки, весть о котором докатилась до нас из Вены. Сообщается, что профессор Вюрцбургского университета Роутген открыл свет, который проникает при фотографировании через дерево, мясо и большинство других органических веществ. Профессору удалось сфотографировать металлические гири в закрытой деревянной коробке, а также человеческую руку, причем видны лишь кости, в то время как мясо невидимо». Дальше последовала лавина публикаций: только за один год свыше тысячи статей по новым лучам. Во всех европейских столицах читались публичные лекции об открытии Рентгена и демонстрировались опыты. Не обходилось и без курьезов. Американские блюстители нравов предлагали запретить рентгеновские лучи на том основании, что, дескать, «будучи вставленными в театральные бинокли, они позволят зрителям полностью раздевать появляющихся на сцене актрис». А одна из заокеанских фирм предлагала покупать шляпы ее производства, которые, «прикрывая лоб, не позволяют читать ваши мысли при помощи икс-лучей».

А через год после открытия Рентгеном X-лучей он получил письмо от английского моряка, у которого со времен войны в груди застряла пуля. Тот попросил, «если это возможно, выслать немного лучей в конверте, доктора найдут пулю и я вышлю Вам лучи назад». И хотя у Рентгена был легкий шок, он ответил с присущим ему юмором: «В данный момент я не располагаю таким количеством лучей. Но если Вам не трудно, вышлите мне свою грудную клетку, я найду пулю и отошлю Вам грудную клетку назад».

В 1899 г. Рентген стал профессором физики и директором Физического института при Мюнхенском университете. Профессором этого университета он оставался до 1920 г. В 1901 г. ученый узнал, что он стал первым лауреатом Нобелевской премии по физике.

Интересно, что он был единственным лауреатом, кто не читал традиционной Нобелевской лекции. Рентген вообще мало участвовал в публичных мероприятиях, никогда не принимал участия в ежегодных съездах физиков, естествоиспытателей и врачей, отвергал всякие чествования со стороны власть имущих. Помимо Нобелевской премии ученый был удостоен медали Румфорда Лондонского королевского общества, золотой медали Барнарда за выдающиеся заслуги перед наукой Колумбийского университета и состоял почетным членом и членом-корреспондентом научных обществ многих стран.

На протяжении десятилетий в научном мире дискутировался вопрос: случайно или закономерно открытие Рентгена? Знавшие гениального физика ученые утверждали, что кропотливость и наблюдательность исследователя не могли не привести к открытию, ведь он считался лучшим экспериментатором своего времени. И если в самом факте открытия был элемент случайности, то в исследовании сути предмета с Рентгеном никто сравниться не мог. Академик А. Ф. Иоффе, работавший его ассистентом на протяжении трех лет, говорил: «Я думаю, что совершенно закономерно, что из многих исследователей, в течение 40 лет работавших среди рентгеновых лучей, их заметил только один Рентген, исключительно тонкий и точный экспериментатор-наблюдатель в самом высоком смысле этого слова».

По свидетельствам современников, Рентген был человеком замкнутым и суровым. Он не участвовал в съездах ученых, не принял предложения, стать членом Прусской академии и президентом Палаты мер и весов. Отказывался от всех присуждаемых ему премий (кроме Нобелевской), многих престижных наград. Прекрасно понимая значение своего открытия, он решительно отверг предложение Берлинского электрического общества продать за большую сумму право на использование патентов будущих его открытий – ему была чужда мысль об их торгашеском использовании. Рентген считал, что результаты, полученные в научной лаборатории, могут и должны использоваться всеми. Он продолжал работать, не допуская для себя никаких послаблений.

Академик Иоффе вспоминал: «Редко можно было видеть улыбку на лице Рентгена. Но я видел, с какой трогательной заботливостью он относился к своей больной жене, как разглаживались его морщины, когда его увлекал научный вопрос, когда мы ходили на лыжах или слетали на салазках с гор… Рентген был человеком аскетической скромности… В Мюнхене, живя с женой и ее осиротевшей племянницей, Рентген вел скромный, замкнутый образ жизни. Точно в 8 часов начинал работать в институте и в 6 часов вечера возвращался домой; как и все, имел двухчасовой отдых от 12 до 14… Не могу также не вспомнить о деликатности, с которой Рентген устраивал мой отдых в Швейцарии. Он приглашал меня на свой счет в качестве ассистента в тот швейцарский отель, где жил сам, якобы для обсуждения нашей совместной работы…» И в тоже время Рентген не допускал никаких компромиссов с совестью, не отступал от своих убеждений даже в отношениях с императором Вильгельмом. Когда тот в мюнхенском Музее науки и техники взялся было объяснять Рентгену элементарные вещи, ученый резко его отчитал, после чего сразу и навсегда сделался «врагом Германии».

И тем не менее, во время Первой мировой войны ученый первым в ответ на призыв германского правительства передал свои валютные ценности, включая Нобелевскую премию, в государственный фонд. А в 1917 г., когда в Германии был голод, Рентген не захотел никакой материальной поддержки от физиков других стран. У него начались голодные обмороки, но даже в больнице он отказался от привилегированных пайков. В 1920 г. Рентген ушел в отставку со своих постов в Мюнхене, вскоре после смерти жены. Знаменитый ученый-экспериментатор умер 10 февраля 1923 г. от рака толстой кишки.

Открытия радио, радиоактивности и рентгеновского излучение «спрессованны» во времени примерно в десять месяцев. Они стали «спусковым крючком» для развития экспериментальной физики ХХ в., и память о первооткрывателях этих явлений – А. С. Попове,

А. Беккереле и В. Рентгене – хранится благодарными потомками. Об этом, например, свидетельствует деятельность музея-лаборатории в Вюрцбурге, в которой Рентген сделал свое открытие. В исторической лаборатории до сих пор все сохраняется без изменений, и она вместе с прилегающими помещениями образует мемориал.

Сервантес Сааведра Мигель де

(Род. в 1547 г. – ум. в 1616 г.)

Испанский писатель эпохи позднего Возрождения, автор романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», одного из лучших произведений мировой литературы. Он испытал все превратности судьбы, какие только могут выпасть на долю человека: сражения против турок, пятилетнее рабство у алжирского паши, три тюремных заключения, нищету – и громкую славу, пришедшую к писателю почти в шестидесятилетнем возрасте.

Мигель де Сервантес Сааведра родился 29 сентября 1547 г. Его родителями были вольнопрактикующий лекарь Родриго де Сервантес и Леонора де Кортинас. По отцу Сервантес принадлежал к древней (первые упоминания о роде Сервантесов относятся к 1489 г.), но обедневшей дворянской семье, мать также была из рода разорившихся идальго. Их детям (Мигель был четвертым ребенком) пришлось сполна вкусить все тяготы полунищего существования. Родриго де Сервантес в поисках заработка постоянно переезжал из одного города в другой. В 1551 г. он попытался осесть в Вальядолиде, тогдашней столице королевства, но всего через год покинул город: содержание семьи требовало значительных средств, и он был вынужден занимать деньги у ростовщика. В конце концов последовал арест, и имущество семьи, и без того скудное, было продано с торгов. Последовал новый этап скитаний: Кордова, Мадрид, Севилья… Несмотря на все злоключения, семья была дружной. Все заботились друг о друге и пытались внести свой вклад в нелегкое дело выживания. Дети понимали, что им придется самим заботиться о своем существовании, поэтому старались не упустить ни единой возможности научиться чему-то полезному.

Мигель десятилетним подростком поступил в коллегию иезуитов и провел там четыре года (1557–1561 гг.). Затем последовал очередной переезд, и свое образование он продолжил уже в Мадриде, под руководством одного из лучших испанских педагогов того времени Хуана Лопеса де Ойоса. Этот человек впоследствии помог Сервантесу опубликовать первые строки – несколько стихотворений – и дал ему рекомендации, необходимые для поступления на службу.

Перед отпрысками обедневших дворянских семейств в конце XVI в. открывалось три пути, на которых можно было попытаться сделать карьеру: церковь, армия и королевский двор. Мигель, воспользовавшись рекомендацией своего учителя, поступил на службу к чрезвычайному послу папы Пия V, монсеньору Джулио Аквавива-и-Арагону, который прибыл в 1568 г. в Мадрид. целью его поездки было принесение соболезнования в связи со смертью наследника испанского престола дона Карлоса и разрешение ряда спорных вопросов, существовавших между Испанией и Ватиканом. Вместе с послом Мигель, исполнявший обязанности камерария (ключника), в начале 1569 г. прибыл в Рим. Весной следующего года Аквавива стал кардина лом. Сервантес мог рассчитывать на постепенное продвижение по службе, но по каким-то причинам решил сменить поле деятельности. Исследователи его биографии полагают, что главной причиной такого поступка было желание Сервантеса лично принять участие в борьбе против турок. Заручившись необходимыми рекомендациями и получив бумаги, подтверждающие незапятнанность его испанского происхождения, Мигель де Сервантес во второй половине 1570 г. поступил в испанскую армию.

Пятилетнее пребывание на военной службе дало ему возможность не только помочь своей семье, но и позволило самостоятельно продолжить образование. Сервантес побывал в Милане, Болонье, Венеции, Палермо, выучил итальянский язык, познакомился с поэзией Данте, Петрарки, Ариосто, с «Декамероном» Боккаччо, итальянской новеллой и пастушеским романом, с неоплатониками. Одновременно с этим он оставался бесстрашным солдатом, для которого понятие чести было священно. 7 октября 1571 г., во время знаменитой морской битвы при Лепанто, несмотря на болезнь, Сервантес настоял на том, чтобы участвовать в битве. Во время боя во главе 12 солдат он защищал лодочный трап и получил три пулевых ранения: два в грудь и одно – в предплечье. Последняя рана, на первый взгляд, была неопасной, но ее последствия оказались самыми трагичными: Сервантес больше не владел левой рукой. Выйдя из госпиталя в Мессине в апреле 1572 г., Мигель, несмотря на увечье, решил вернуться на военную службу. Он был зачислен в полк Лопе де Фигероа, провел некоторое время на острове Корфу, но уже 2 октября 1572 г. участвовал в морской битве при Наварине, а в следующем году вошел в состав экспедиционного корпуса, направленного под начальством дона Хуана Австрийского в Северную Африку для укрепления крепостей Голеты и Туниса. В 1573 г. полк Сервантеса был возвращен в Италию для несения гарнизонной службы сперва в Сардинии, а затем (в 1574 г.) в Неаполе. В 1575 г. Мигель де Сервантес вместе со своим братом Родриго, также служившем в испанской армии, решил вернуться в Испанию. Он пять долгих лет служил испанской короне и теперь мог рассчитывать на то, что его заслуги не останутся без внимания – тем более, что рекомендательные письма на имя короля были написаны людьми весьма известными и влиятельными: доном Хуаном Австрийским и вице-королем Неаполя, герцогом де Сесы.

Но в тот момент, когда удача наконец-то повернулась к нему лицом, Сервантес оказался на волосок от смерти. Галеру, на которой он возвращается домой, захватили пираты, и братьев доставили в Алжир. Первым хозяином Мигеля стал грек Дели Мами.

Обнаружив у нового раба рекомендательные письма к Филиппу II, он перепродал его правителю Алжира Гассану-паше. Сумма выкупа, которую запросили за Сервантеса, была огромна: 00 эскудо. Его хозяева были уверены, что он невероятно знатен и сказочно богат. Поэтому пленника хотя и содержали в неволе, но, по крайней мере, старались, чтобы он не умер до тех пор, пока не будет доставлен выкуп. Поначалу Мигель пытался бежать. Но после трех неудачных попыток смирился со своей участью. Тем временем его семья делала все возможное, чтобы раздобыть денег на выкуп сына. До сих пор точно неизвестно, каким образом удалось собрать такую внушительную сумму. По некоторым сведениям, семье Сервантеса оказали помощь монахи.

19 сентября 1580 г. Мигель наконец-то был освобожден. Он вернулся на родину, о которой столько мечтал в алжирском плену. И обнаружил, что все его усилия были тщетны. За пять лет сражения с турками начали забываться, и он, заслуженный ветеран, участник Лепантской битвы, уже не может рассчитывать на благодарность властей. Семья была окончательно разорена, отец оглох и не мог больше заниматься врачебной практикой (спустя пять лет его не стало). Сервантесу пришлось вернуться на военную службу. В 1581 г. в качестве военного курьера он ездил в Северную Африку, в Оран и некоторое время состоял при ставке герцога Альбы в Томаре. Однако вскоре понял, что таким образом никогда не выберется из нищеты. Тем более что как раз в это время в семье появились новые члены. Сервантес женился на Каталине де Саласар-и-Паласьос, принесшей ему небольшое приданое, и удочерил свою незаконнорожденную дочь Исавель де Саведра. Какое-то время Мигель перебивался случайными заработками. Нередко он, оставив семью в Эскивьясе, отправлялся в Андалусию в поисках работы. В 1588 г. ему посчастливилось получить место комиссара по срочным заготовкам для «Непобедимой Армады» (огромного флота, готовившегося к нападению на Англию). Однако он был человеком чести, и там, где другие набивали карманы, поставляя некачественные товары или подделывая бумаги, он оставался все так же беден. Другие комиссары смотрели на него косо и мечтали убрать его с должности. Вскоре такая возможность им предоставилась. Сервантес, проявивший небрежность при составлении очередного отчета, был обвинен в утайке денег и незаконных реквизициях. К тому же он вступил в спор с церковным управлением, что грозило ему отлучением от церкви. В конце концов Мигель был арестован и посажен (правда, ненадолго) в тюрьму города Кастро-дель-Рио (1592 г.).

Сервантес понимал, что в финансовой сфере быть честным невозможно, и если бы у него была такая возможность, никогда не согласился бы впредь иметь дело с чужими деньгами. Но Мигель должен был заботиться о семье. Поэтому через два года он согласился занять должность сборщика недоимок в Гранаде. Судьба вновь сыграла с ним злую шутку: когда он привез севильскому банкиру Симону Фрейре де Лима сумму в 7400 реалов для передачи в Мадрид, тот объявил себя банкротом, а над Сервантесом нависло обвинение в сокрытии собранных средств. Казначейство предъявило ему иск, на который Мигелю было нечем ответить: доказательств невиновности у него не было, денег тоже. В сентябре 1597 г. он вновь отправляется в тюрьму, на сей раз – в Севильскую королевскую. Дело о растрате поднимали еще дважды: в 1602 г. и в 1608 г. Во время второго заключения Сервантес начал писать свое лучшее произведение – «Дон Кихот».

В 1604 г. Мигель вместе с семьей перебрался во временную столицу Испании – Вальядолид (в Эскивьясе осталась только жена). Это был печальный год – во Фландрии погиб его младший брат и товарищ по алжирскому плену Родриго. Теперь на попечении Мигеля остались пять женщин: две его сестры, Андрея и Магдалена, жена, внебрачная дочь Исавель и племянница Костанса Овандо. Денег по-прежнему катастрофически не хватало. Но, несмотря на все трудности, Мигель де Сервантес продолжал бороться. И находил время для того, чтобы писать.

Мир никогда бы не узнал лучшего произведения Сервантеса, если бы не счастливое стечение обстоятельств: у мадридского издателя сломалось колесо кареты, и он в ожидании, пока его заменят, разговорился с Сервантесом и прочел несколько листков рукописи романа. Издатель сразу же понял гениальность «Дон Кихота», попросил принести всю рукопись и выдал изумленному Сервантесу тысячу песет. Затем он уехал обратно в Мадрид, а через год (в 1605 г.) автор получил из типографии первую часть романа (вторая была написана позже и увидела свет в 1615 г.). Книгопродавец Франсиско де Роблес, издавший роман, поначалу сомневался в том, насколько хорошо примет его публика. Поэтому первое издание было дешевым: со множеством опечаток, на плохой бумаге. Но Сервантеса это не волновало: он наконец-то был признан как писатель. Безусловно, он был известен и до этого – как автор патриотической трагедии «Нумансия» (1588 г.), с успехом шедшей на мадридской сцене, и ряда сонетов и элегий. Но «Дон Кихот» значил для писателя особенно много. Рукопись, начатая в тюремной камере, была выстрадана им от первой до последней строчки.

Успех романа был ошеломляющим. Тираж мгновенно разошелся. А главные герои зажили собственной жизнью. Остроумные диалоги последнего рыцаря и его оруженосца цитировались и при дворе, и на улицах Испании. Аббат де ла Порт, автор книги «Путешествователь, или Познание Старого и Нового Света», привел занимательный исторический эпизод. Однажды Филипп III увидел с балкона ученика, который на ходу читал какую-то книгу. Время от времени ученик останавливался, отрывался от книги и бил себя по лбу с выражением чрезвычайной радости на лице. Монарх прокомментировал его поведение так: «Сей мальчик или с ума сошел, или читает Дон Кихота».

До сих пор не утихают споры литературоведов о философской направленности романа. Одни считают его зашифрованной автобиографией, другие – пародией на литературный роман, третьи – произведением, отражающим крушение высоких идеалов при их столкновении с реальностью. Но для испанцев Дон Кихот – воплощение человеческого достоинства, человек благородный и самоотверженный, наделенный силой, но в то же время подверженный слабостям, совершающий ошибки, но не изменяющий своим идеалам.

Огромная популярность романа привела к тому, что некий Фернандес де Авельянед опубликовал собственное окончание «Дон Кихота» в то время, как Сервантес работал над продолжением книги. Впрочем, этот «Дон Кихот» был написан намного слабее, потому публикация его прошла практически незамеченной. Параллельно с написанием второй части романа с 1606 по 1616 г. Сервантес создал целый ряд произведений: «Назидательные новеллы», «Новые восемь комедий и интермедий». Уже после смерти писателя увидел свет любовно-приключенческий роман «Странствия Персилеса и Сихизмунды».

В 1606 г. Сервантес перебрался в Мадрид, ставший к тому времени столицей. Обе его сестры постриглись в монахини и вскоре умерли, Исавель вышла замуж (жених потребовал от писателя немалого приданого). Жена его также дала монашеский обет. Сервантес остался без привычной поддержки семьи. Он по-прежнему был отчаянно беден. Один из придворных остряков того времени сказал: «Если заставляет его писать нужда, дай бог, чтобы он никогда не жил в достатке, ибо своими творениями, будучи сам бедным, он обогащает весь мир». Это мрачное пожелание исполнилось. Сервантес умер 23 апреля 1616 г., за три года до смерти став терциарием Францисканского ордена. Он был похоронен за счет братства. Только в 1920-х гг. на его родине появился памятник, увековечивший писателя и его героев. Но главным памятником Сервантесу является его роман «История хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского», переведенный практически на все языки и признанный независимым международным жюри лучшим произведением мировой художественной литературы.

Фрейд Зигмунд

(Род. в 1856 г. – ум. в 1939 г.)

Австрийский врач-психиатр, психолог, основатель психоанализа. Основные сочинения: «Толкование сновидений», «Я и Оно», «Лекции по введению в психоанализ», «Психология масс и анализ Я»; «По ту сторону удовольствий».

Зигмунд Фрейд – одно из самых громких имен ХХ в. Австрийский врач-психиатр, ставший создателем глубинной психологии и психоанализа, был человеком бесстрашным, ибо смелость, с которой он выдвинул свои революционные идеи, – качество, более свойственное философам и мыслителям, чем практическим врачам и медикам академического толка. Сам Фрейд говорил, что «принадлежит к тому сорту людей, которые нарушили покой мира». И действительно, одно то, что в историю мировой мысли вошло само понятие «фрейдизм», свидетельствует об огромном влиянии отца психоанализа на умы людей в самых различных странах мира. Да и в самой жизни Фрейда было немало моментов, которые никак не назовешь ординарными, характерными для благопристойного ученого буржуа.

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 г. в небольшом моравском городке Фрейнбург (ныне Пршибор, Чехия) в еврейской семье торговца шерстью. Якоб Фрейд, женатый третьим браком на Амалии Натансон, ко времени рождения сына уже мало придерживался религиозных обычаев и слыл, по утверждению домочадцев, «законченным свободомыслящим», то есть человеком с либерально-просветительскими взглядами. Еще до рождения Зигмунда он перестал посещать синагогу и соблюдать иные предписания иудаизма. В большой семье Фрейдов росли восьмеро детей, но только Зигмунд уже с детства отличался исключительными способностями – острым умом и страстью к чтению. Видя это, родители старались создать все условия для развития дарований сына. Забавная деталь: если другие дети учили уроки при свечах, то Зигмунд занимался при единственной в доме керосиновой лампе. При этом его братьям и сестрам не позволялось даже музицировать, чтобы не нарушать тишину.

Лучшим учеником Фрейд был и в гимназии. Закончив ее с отличием в семнадцать лет, он поступил в знаменитый университет Вены, бывшей тогда столицей Австро-Венгерской империи, культурным и интеллектуальным центром Европы. Наиболее притягательными для Зигмунда казались естественные науки, открытия в которых произвели настоящий переворот в умах. Именно в середине XIX в. закладывался фундамент современных знаний об организме, живой природе, эволюции человека, и пытливого юношу не могли не волновать эти открытия. Испытывая «непреодолимую потребность разобраться в загадках окружающего мира и по возможности сделать что-либо для их решения», Фрейд решил посвятить себя науке. Но осуществлению честолюбивых замыслов юноши препятствовала государственная политика Австро-Венгрии, ограничивавшая сферу деятельности евреев коммерцией, юриспруденцией и медициной. Путь в фундаментальную науку был закрыт, и Зигмунд был вынужден выбрать медицину как область, более близкую к естествознанию.

Проучившись на медицинском факультете восемь лет, Фрейд получил степень доктора медицины. Учебные занятия он совмещал с работой в Институте физиологии при Венском университете, который возглавлял Эрнст Брюкке. Сотрудничество с выдающимся австрийским ученым укрепило научный, рационалистический склад мышления Фрейда. Под руководством Брюкке он осуществил несколько оригинальных исследований, способствовавших оформлению материалистической теории нейронов.

В 1881 г. Фрейд приступил к самостоятельной научной деятельности. Он открыл врачебный кабинет и занялся лечением психоневрозов. В то время наука о человеческой психике стояла на пороге великих открытий, но Зигмунд не хотел ждать. О страстном желании как можно скорее найти новое терапевтическое средство, энтузиазме и даже отчаянии Фрейда можно судить по такому факту: в 1883 г. он начал изучать на себе и своих близких действие кокаина. Однако оказалось, что эти эксперименты наносят серьезный ущерб здоровью некоторых пациентов, что создало Фрейду в медицинских кругах Вены репутацию авантюриста.

В эти годы произошли серьезные изменения и в личной жизни Фрейда. Он влюблялся и ранее, пережив бурный роман в шестнадцатилетнем возрасте. Тогда его возлюбленная Гизела Флюсс отвергла его любовь, после чего до 26 лет Зигмунд не проявлял никакого интереса к женщинам. В 1882 г. он познакомился с двадцатилетней Мартой Берней, очаровательной девушкой из бедной еврейской семьи. В течение четырех лет Марта и Зигмунд были помолвлены, регулярно обменивались письмами, но встречались очень редко, хотя Фрейд и жил неподалеку от невесты. Судя по этим письмам, Фрейд был страстным и ревнивым женихом. Наконец Зигмунд и Марта сумели накопить достаточную сумму денег на свадьбу и в 1886 г. поженились. Они поселились в Вене, где и прожили до 1938 г. У четы Фрейдов было шестеро детей – три сына и три дочери.

В 1885 г., пройдя по конкурсу на место приват-доцента неврологии, Фрейд получил возможность стажироваться в Париже во всемирно известной клинике Жана Мартена Шарко, который считал, что причины функциональных психических расстройств следует искать не в анатомии, а в психологии. Эта теория показалась молодому врачу весьма привлекательной. Через несколько лет, продолжая без особого успеха применять для лечения пациентов различные фармакологические и физиотерапевтические средства, он познакомился с книгой ученика Ж. Шарко, доктора И. Бернгейма «Внушение и его применение в качестве терапии», где описывались результаты лечения невротиков методом гипнотического внушения. В книге приводились случаи, когда гипнотическое внушение вело к полному исчезновению у больных истерических симптомов.

Фрейд побывал в клинике доктора Бернгейма в г. Нанси, где на него произвел большое впечатление метод гипноза. Однако, применив гипноз для лечения своих больных, он вскоре убедился, что такое лечение дает нестойкий эффект и лишь затрудняет понимание природы нервно-психических заболеваний.

Совершение действий, об истинной причине которых человек не подозревает, натолкнуло ученого на мысль, что работа мозга не всегда осознается и что в основе поведения людей могут лежать бессознательные мотивы, которые с помощью ряда врачебных приемов можно обнаружить. Пытаясь раскрыть механизмы возникновения неврозов, он обратил внимание на патогенные последствия неудовлетворенных влечений и неотреагированных конфликтных эмоций у больных. Эти чужеродные, разрывающие единство сознания аффекты были восприняты Фрейдом как первое и главное свидетельство существования бессознательного. Поскольку их содержание в большинстве случаев оказывалось для больного постыдным, а с точки зрения социальных и нравственных норм неприемлемым, он предположил, что бессознательный характер этих активно конфликтующих психических сил обусловлен особым защитным механизмом, получившим позже название «вытеснение».

По мере развития психоанализа представления Фрейда о бессознательном уточнялись и усложнялись. Он начал выстраивать теорию о бессознательной психической деятельности, согласно которой невроз является защитной реакцией психики на травмирующую идею, изгоняемую из сознания. Дальнейшее развитие состояло в выдвижении Фрейдом гипотезы об исключительной роли сексуальности в развитии неврозов, затем последовал отказ от гипноза и замена его научным толкованием сновидений. По мере того как психоанализ из метода объяснения и лечения неврозов превращался в науку о бессознательных психических процессах, в нем все большее место стали занимать проблемы личности больного. Фрейд исследовал всю гамму «наклонностей, увлечений, мотивов и намерений индивида» и предложил новую структурную модель психики.

Итак, бессознательное представляет собой ту часть психики, где сосредоточены неосознанные желания. Согласно концепции бессознательного идеи могут вступать между собой в конфликт. Причем более слабые вытесняются из сознания, но продолжают на него воздействовать, не теряя динамических свойств. От сознания (а область сознания Фрейд связывал в основном с восприятием внешнего мира) бессознательное отгорожено областью предсознательного. Предсознательное – это разумное Я человека, память, мышление.

Позднее Фрейд уточнил, что психическая деятельность бессознательного подчиняется принципу удовольствия, а психическая деятельность предсознательного подчиняется принципу реальности. Соединяясь с реальностью внешнего мира, предсознательное вытесняет обратно в бессознательное неприемлемые желания и идеи (сексуальные, эгоистические, асоциальные) и сопротивляется их попыткам проникнуть в сознание.

Сохраняющие активность нереализованные желания находят «окольные пути» проникновения в сознание. К числу таких путей относятся сновидения (Фрейд назвал их «королевской дорогой» в бессознательное), грезы, случайные ошибочные действия, шутки и обмолвки, а также симптомы психической патологии. Природа этих феноменов одинакова; они выступают в качестве компромисса, служащего удовлетворению желаний и требований предсознательного.

Концептуальное ядро теории Фрейда, сложившееся в ранний период, стало основой первой психоаналитической системы. Другим ее элементом явилось учение о либидо и детской сексуальности. Фрейд заявлял, что либидо закладывается с детства, а эротические желания испытывают даже младенцы. Дети получают удовольствия, которые дает на первых порах мать, что влечет за собой стойкую ревность к отцу. Психолог назвал этот комплекс «Эдиповым» по имени древнегреческого царя, по неведению убившего своего отца и женившегося на собственной матери.

В связи с учением о либидо получил дальнейшее развитие и подход к психике. Уже с 1890-х годов Фрейд определял психическую энергию как энергию либидо. С точки зрения учения о либидо процесс психического развития человека есть в сущности процессом видоизменений его сексуального инстинкта.

В конце 1899 г. Фрейд опубликовал труд «Толкование сновидений», ошеломивший не только простых читателей, но и ученых-коллег. На австрийского врача обрушился град насмешек, словно подтверждая библейское изречение «Нет пророка в своем отечестве» (пока австрийцы насмехались, книгу перевели в России, Америке, Франции и Англии). Все бо́льшую популярность завоевывал и психоанализ как особый подход к душевным процессам, как метод лечения невротических заболеваний и как теоретическое направление психологии.

В 1902 г. Фрейду была предоставлена должность профессора невропатологии в Венском университете, а через несколько лет он стал одним из организаторов Первого международного психоаналитического конгресса. Множилось и число его последователей и учеников, среди которых был Карл Юнг, будущий философ и теоретик «коллективного бессознательного». Впрочем, союз Фрейда с молодыми единомышленниками был недолгим. В дальнейшем каждый из них возглавил собственное направление и школу.

Внешняя жизнь профессора Фрейда со стороны казалась неприметной, хотя и вызывала немало толков. Например, ходили слухи, что Зигмунда и сестру его жены Минну, которая была красивее и умнее жены, связывают любовные отношения и будто бы об этом даже знает жена Марта. Другая легенда касалась «нетрадиционной» дружбы между Фрейдом и берлинским врачом Вильгельмом Флиссом. Распространители таких слухов ссылались на некоторые письма Зигмунда к другу, где были такие строчки: «Я с огромным нетерпением ожидаю нашу следующую встречу… Жизнь моя тосклива… Только встреча с тобой может заставить меня вновь почувствовать себя лучше».

И все же гораздо больше доверия вызывают слова немецкого писателя С. цвейга, знавшего Фрейда много лет: «70 лет в том же городе, более 40 лет в том же доме. А дома прием больных в том же самом кабинете, чтение в том же самом кресле, литературная работа за тем же письменным столом. Отец семейства из шести человек детей, лично без всяких потребностей, не знающий иных увлечений, кроме увлечения своим призванием и своей привязанностью… Каждый день – как двойник другого дня: раз в неделю лекции в университете, раз в неделю, по средам, духовное пиршество в кругу учеников, по примеру Сократа, раз, по субботам, карты».

Официальное признание заслуг пришло к Фрейду поздно: лишь в 1930 г. он был удостоен премии Гете от города Франкфурта-на-Майне, а к своему 80-летию получил звание члена Королевской академии.

Тем временем ситуация в Европе становилась все более тревожной. В 1933 г. в Германии к власти пришли нацисты. Гонениям подверглись не только многие выдающиеся ученые, философы и писатели, но и их произведения, публично сжигавшиеся на площадях. Среди сожженных книг оказались и труды Фрейда. Ученый с горестным сарказмом восклицал: «Какого прогресса мы достигли! В Средние века они сожгли бы меня, в наши дни они удовлетворились тем, что сожгли мои книги». Реальность оказалась еще трагичнее: в годы нацистского режима родные сестры Фрейда погибли в концлагере. Его самого, известного ученого, скорее всего, ожидала бы та же участь, если бы при посредничестве американского посла во Франции не удалось добиться выезда Фрейда и его семьи в Англию.

В Лондоне знаменитого психиатра ожидал восторженный прием, но жизнь его уже завершалась. Долгое время он мучился от сильных болей, которые с каждым днем становились все невыносимее. По просьбе Фрейда лечащий врач 21 сентября 1939 г. сделал ему два смертельных укола, прекративших страдания ученого.

В процессе напряженной работы по восстановлению психологического здоровья людей Фрейд создал теорию, объясняющую поведение не только больного, но и здорового человека. Эта теория приобрела на Западе, да и в России, столь широкое распространение, что многие люди до сих пор убеждены, что «психология – это и есть Фрейд». Войдя во все учебники по психологии, психотерапии и психиатрии, теории Фрейда оказали огромное воздействие не только на науки о человеке, его мышлении, но и на философию, социологию, литературу и искусство. Тем значимее наследие великого австрийца, объединившего сумму знаний, в которых синтезируется весь внутренний и внешний опыт человечества.

Шекспир уильям

(Род. в 1564 г. – ум. в 1616 г.)

Классик мировой литературы, крупнейший гуманист эпохи Позднего Возрождения. Английский драматург, поэт, актер королевской труппы. Совладелец театров «Королевская труппа Джеймса I», «Глобус» и Доминиканского театра. В «Шекспировский канон» (бесспорно принадлежащие ему пьесы) входит 37 драматических произведений.

В конце 1990-х гг. одно из солидных американских издательств провело среди литературоведов и читателей многих стран мира опрос на тему: назовите 100 лучших писателей всех времен и народов. В эту своеобразную антологию вошли самые выдающиеся мастера художественного слова. Но первое место единодушно было отдано Уильяму Шекспиру, гению, затмившему своей славой не только предшественников и современников, но и будущие поколения великих литераторов. Вместе с тем, до сего дня не утихают споры о том, а был ли английский драматург той самой личностью, за которую себя выдавал как автор шедевров мировой литературы? Вопрос не праздный, поскольку ставится он не простыми любителями сенсаций и дилетантами от литературы, а серьезными учеными – историками, филологами и критиками.

Уильям Шекспир родился 23 апреля 1564 г. в Стратфордена-Эйвоне, графство Уорвикшир, Англия, в семье перчаточника Джона Шекспира и дочери фермера Мэри Арден. Отец будущего драматурга торговал разным сельскохозяйственным товаром: ячменем, лесом, шерстью и одно время даже был мэром Стратфорда. Однако, уже к 1577 г. денежные дела отца все больше расстраивались, и в конце концов привели в тому, что мальчику пришлось бросить местную грамматическую школу и устроиться на работу в мясную лавку.

Следующее упоминание о Шекспире относится к ноябрю 1582 г., когда 18-летний юноша женился на 26-летней Энн Хэтэвей. Со свадьбой торопились, поскольку невеста была беременна. Спустя три года Уильям был уже отцом троих детей – Сюзанны и близнецов Хэмнета и Джудит.

В 1584 г. Шекспир покинул Стратфорд, причем с репутацией необузданного пьяницы, да еще подозреваемого в браконьерстве (как гласит легенда, он был пойман на месте преступления, когда нес домой оленя, подстреленного в лесу сэра Томаса Л. Чарликоута). Далее след его теряется, и лишь в 1592 г. он появляется в Лондоне уже как актер и драматург; затем снова исчезает и возвращается через два года, когда после чумы и связанных с нею волнений вновь открываются театры. Именно в этом, 1594 г., Уильям становится заметной фигурой в «Труппе лорда Чемберлена» (позднее она стала называться «Королевская труппа Джеймса I»), с которой потом был связан до самой смерти. Сотрудничая с этим театром, драматург писал в среднем по две пьесы в год, что, разумеется, совсем не мало.

Впрочем, подлинную славу у современников ему принесли не пьесы (считавшиеся в те времена простонародными забавами), а поэмы «Венера и Адонис», «Похищение Лукреции» и, конечно, «Сонеты», ходившие в списках. Шекспир пользовался покровительством аристократов, к нему благоволили и царственные особы. Кроме того, он стал одним из владельцев театра «Королевская труппа Джеймса I», что позволило ему вернуться в Стратфорд, купить дом, расплатиться со всеми отцовскими долгами и даже обзавестись дворянским титулом.

Затем драматург и актер снова переехал в Лондон и с 1599 г. стал пайщиком театра «Глобус», а в 1608 г. – совладельцем Доминиканского театра. Документальных свидетельств о том, в каких именно ролях и в каких пьесах играл Шекспир, к сожалению, не осталось, хотя считается, что он играл роли второго плана, – наподобие призрака в «Гамлете». Но в 1610 г. Шекспир окончательно оставил столицу и поселился в Стратфорде, где вел жизнь истинного джентльмена и даже принимал участие в общественных делах города. Умер он 23 апреля 1616 г. в 2-летнем возрасте и был похоронен в алтарном приделе приходской церкви.

Скудость биографических сведений о жизни великого драматурга в какой-то мере могли бы восполнить его личные рукописи, дневники, заметки и т. д. Но, к сожалению, после Шекспира не осталось не только ни одной рукописи, но даже ни одного письма. Найдены всего лишь четыре его подписи – на завещании, на показаниях в небольшом судебном деле и на двух документах, связанных с покупкой дома. Дело в том, что руку Шекспира пытались подделать не единожды, но всякий раз обман раскрывался.

Что и говорить – пробелов, неясностей, загадок в биографии великого драматурга немало. Да и история его жизни, если судить по его довольно скупой и сбивчивой биографии, полна сомнительных данных. Причем именно частная жизнь Шекспира – вернее, ее отсутствие, – излюбленный аргумент в долголетних спорах о том, написал или не написал он пьесы, которые подписаны его именем.

В четырех сохранившихся документах найдено шесть подписей, якобы сделанных рукой Уильяма Шекспира. Правда, его имя можно разобрать лишь отчасти, и пишется оно не всегда одинаково. По мнению некоторых специалистов, за Шекспира могли расписываться юристы, а это, в свою очередь, вызывает деликатный вопрос: а был ли Уильям Шекспир грамотным? Кстати, его дочь Сюзанна могла написать собственное имя, однако нельзя доказать, что этим ее умение писать ограничивалось. Другая же дочь Шекспира, Джудит, которая была особенно дорога отцу, вместо подписи ставила графический знак.

Таким образом, создалась уникальная ситуация: немало биографов Шекспира вообще не признают актера и пайщика театра «Глобус» автором тех произведений, которые были изданы под именем Уильяма Шекспира. Другими словами, они не «достраивают», не дополняют так называемую стратфордианскую биографическую схему, а полностью отвергают ее, предлагая на роль автора шекспировских произведений другого человека или вообще группу людей.

Началом полемики относительно авторства Шекспира можно считать 1747 г., когда было найдено завещание знаменитого драматурга. Специалисты были ошеломлены не столько историческим значением документа, сколько характером самой личности, которую все считали Шекспиром. Судя по завещанию, можно было сделать вывод, что это был мужчина, поглощенный повседневными заботами, финансовыми мелочами, человек, которого волновали исключительно материальные, имущественные проблемы. Между прочим, в завещании он вообще не упоминает о собственных пьесах.

Разумеется, такой тип личности никак не соответствовал масштабу и величию личности автора гениальных творений, который по силе своего интеллекта и чрезвычайно высокому уровню общей культуры и эрудиции опередил наиболее талантливых и просвещенных людей своего времени. Шекспир был «литератором, который знал все». Судя по текстам, у него был богатейший житейский и светский опыт, он отлично знал право, мастерски владел юридической терминологией. То же самое можно сказать об охоте – соколиной и других ее видах, – равно как и о придворном этикете. И это наводило многих исследователей произведений великого драматурга на мысль, что это было возможно только при наличии прекрасного образования и высокого социального положения.

Среди наиболее вероятных «кандидатов в Шекспиры» специалисты в разное время называли Фрэнсиса Бэкона, Роджера Меннерса, Уильяма Стенли, Эдварда де Вере. Но наибольшего внимания заслуживает некий Кристофер Марло, который родился в один год с Шекспиром, учился в Королевской школе при Кентерберийском соборе и в Кембриджском университете. В 1587 г. он получил степень магистра, однако жил в праздности (бо́льшую часть своих пьес он написал во время учебы в Кембридже). Молодой повеса нередко был замешан в разных неприглядных историях, несколько раз попадал в тюрьму, однажды был задержан по подозрению в убийстве и вскоре скончался.

По мнению исследователей, Марло вовсе не умер, – все было подстроено так, чтобы он мог скрыться и избежать неминуемой казни. Считается, что он бежал в Италию, где зажил в свое удовольствие, сочиняя пьесы и сонеты, приписываемые теперь Шекспиру. Произведения эти, очевидно, отсылались спасителю Кристофера, т. е. сэру Ф. Уолсингему, его влиятельному покровителю. Тому сначала приходилось переписывать пьесы – ведь почерк Марло могли узнать, – а затем обходить театры, в поисках человека, которого можно было выдать за автора пьес. Так Уолсингему повстречался начинающий актер по имени Уильям Шекспир, который более чем охотно согласился стать «автором» этих произведений.

Действительно, Шекспир появился на литературной сцене лишь в 1592–1593 гг., сразу после смерти Кристофера Марло, т. е. начал писать лишь в «солидном» 30-летнем возрасте. Доводы, что только человек образованный и много путешествовавший мог написать такие пьесы, как «Укрощение строптивой», «Два веронца», «Венецианский купец», не лишены оснований, а большое сходство между поэмами Марло «Геро и Леандр» и шекспировской «Венера и Адонис» делает их еще более весомыми. Даже неспециалисту ясно, что трактовка сюжета в обеих поэмах почти одинакова. Написал Марло «шекспировские» пьесы или нет, неизвестно, но целый ряд исследователей пришли к тому, что если произведения, подписанные именем Шекспира, создал действительно Шекспир, то он находился под сильным влиянием Марло; если же целый ряд работ был им присвоен, то при сложившихся обстоятельствах едва ли следовало ожидать каких-либо возражений – Марлото ведь уже умер.

Своеобразным рубежом в этом споре специалистов стал 1964 год, когда мир торжественно отмечал 400-летие Шекспира. В те юбилейные дни группа британских литературоведов внесла в английский парламент билль с настоятельной просьбой вскрыть могилу Шекспира в церкви Св. Троицы в Стратфордена-Эйвоне и положить конец мучительным распрям, досужим вымыслам, пустым разговорам. Ведь так называемые «антишекспирианцы» с пеной у рта настаивали на том, что могила пуста, тогда как их оппонентам одно намерение вторгнуться в «святая святых» умершего поэта представлялось кощунственным.

После долгих дебатов, пространных писем в ведущие английские журналы, в которых литературную общественность призывали к прямо противоположным действиям, могилу так и не вскрыли. В конце концов, не так уже важно, кто написал «Гамлета» и «Ромео и Джульетту» – сын перчаточника или высокородный дворянин. Загадка Шекспира – не столько в подлинности имени, сколько в самой личности великого поэта и драматурга, в его гении, равного которому нет во всей истории мировой литературы.

Эдисон Томас Алва

(Род. в 1847 г. – ум. в 1931 г.)

Гениальный американский изобретатель и предприниматель, организатор первой промышленно-исследовательской лаборатории США. Автор свыше 1000 изобретений в области электротехники. Усовершенствовал телеграф, телефон, лампу накаливания, изобрел фонограф (1887 г.), построил первую в мире электростанцию общественного пользования, обнаружил явления термоионной эмиссии и многое другое. Лауреат Нобелевской премии (1915 г.).

Томас Эдисон поставил более 5 тысяч различных опытов в поисках материала, из которого можно было бы изготовить тугоплавкую нить для лампы накаливания. Все испробованные им материалы при накаливании электрическим током моментально сгорали, но он не терял спокойствия и уверенности в окончательном успехе. Когда после очередного эксперимента один из сотрудников воскликнул: «Опять неудача!», то в ответ услышал: «Это не неудача. Нам удалось установить, что этот материал не годится. Выяснив, какие материалы нам не подходят, мы найдем то, что нам нужно…» А когда Эдисону было 67 лет, его лаборатория в Нью-Джерси сгорела дотла. Было уничтожено оборудование стоимостью в 2 млн долларов (по ценам того времени), а также записи и результаты труда всей его жизни. На следующее утро, обходя дымящиеся руины, изобретатель сказал своему сыну: «Несчастье принесло нам пользу. Сгорели все наши ошибки. Слава Богу, мы можем начать все сначала!..»

Эдисону не единожды приходилось начинать все сначала, и его стойкости мог позавидовать любой. Принято считать, что именно от матери Томас унаследовал свои замечательные умственные способности, а отец Самуил Эдисон наградил его здоровой, выносливой натурой и способностью к изнурительному труду.

Эдисон родился 11 февраля 1847 г. в небольшом поселке Майлан (штат Огайо). В то время дела у его отца, занимавшегося торговым бизнесом, шли неплохо, и семейство проживало в сравнительном достатке. Когда мальчику исполнилось семь лет, семья переехала в Порт-Гурон, штат Мичиган. Здесь Томас пошел в школу, однако вскоре его оттуда забрали, так как учитель считал его пустоголовым мечтателем, «который никогда ничего не добьется». После этого мать, которая получила прекрасное воспитание и до замужества была учительницей в одной из канадских школ, где приобрела известность благодаря своей образованности и даровитости, начала учить его дома: «Мать создала меня, понимала меня, потакала моим увлечениям». Она развила в сыне потребность к познанию окружающего мира и то стремление учиться, которое отличало его с ранних лет. Уже тогда он читал серьезную научную литературу, а в 12 лет, получив доступ в общественную библиотеку Детройта, Томас поставил перед собой задачу перечитать подряд все находившиеся в ней книги и смело начал с нижней полки, где ему встретились сочинения Ньютона, Юра и Буртона. Нисколько не обескураженный, он продолжал этот невероятный труд, пока не достиг поставленной цели. По его словам, ничего из прочитанного не доставило ему такого удовольствия, как «Труженики моря» и «Отверженные» Гюго.

Но детство Томаса закончилось рано: отец его обеднел и не смог обеспечить сыну дальнейшее образование. По старому американскому обычаю он отправил его проходить «школу жизни». Томаса устроили так называемым «поездным мальчиком» на ближайшей железной дороге, где он продавал пассажирам газеты, сласти и разные мелочи. Быстро разобравшись в тонкостях ведения бизнеса, мальчишка так толково повел его, что вскоре ему пришлось даже взять себе помощников. В течение четырех лет, пока юный предприниматель занимался этим делом, у него ежегодно оставалось до 00 долларов, которые он отдавал своим родителям.

Задумавшись над перспективой расширения бизнеса, 12-летний Эдисон написал письмо президенту Союза американской прессы. В нем он предложил 10 долларов в месяц за сведения о событиях, представляющих какой-либо интерес для пассажиров железнодорожной линии, связывающей Чикаго с Детройтом. Одновременно с этим он заключил с дирекцией дороги формальный контракт, по которому ему разрешалось в багажном вагоне поезда поставить маленький печатный станок. В полутемной конуре бывшего курительного отделения Эдисон устроил свою типографию и стал издателем, редактором и наборщиком своей маленькой газеты, носившей громкое название «Вестник большой соединительной ветви». Листок, наполненный разными известиями и слухами из местной желез нодорожной жизни и другими сведениями, продавался по три цента за экземпляр и давал Тому достаточно средств не только для существования, но и для пополнения своих знаний. Особенно усердно он занимался в это время химией.

Химическая лаборатория в вагоне, бегущем со скоростью 30 миль в час, в какой-то мере стала прообразом той знаменитой мастерской в Менло-Парке, в которой впоследствии родилось столько гениальных изобретений Эдисона. Но тряска привела к печальным последствиям: на особо крутом повороте разбилась банка с фосфором, огонь моментально охватил внутренность вагона. Прибежал испуганный кондуктор и недолго думая выбросил из окна не только все химические реактивы, но и знаменитую типографию, а вслед за ними и молодого экспериментатора. С большим трудом Эдисон собрал разбросанные остатки оборудования и перенес их в подвал родительского дома, где и продолжил свои научные занятия.

Вскоре незадачливому химику попалась интересная книга о принципах работы телеграфа, и он тут же устроил телеграфное сообщение между собственным подвалом и домом друга Джемса Вардома. Не прекратил он и издательской деятельности: у его маленькой газеты были и подписчики, и сотрудники. Но однажды один из оскорбленных читателей сбросил юного издателя с моста в реку…

Неистощимая энергия и разнообразная деятельность 14-летнего мальчишки, который помимо работы еще находил время систематического чтения самых серьезных книг, не может не поражать. Однако Эдисон в это время все еще настойчиво искал свой путь. Наконец счастливый случай, а лучше сказать – несчастный, направил его на нужную дорогу: Том спас от неминуемой смерти сына начальника маленькой станции близ Порт-Гурона, выхватив малыша прямо из-под колес паровоза. Этот поступок прославил его во всем городе, а отец ребенка, желая хоть как-нибудь отблагодарить героя, предложил научить его работать на телеграфном аппарате. Эдисон с восторгом ухватился за эту идею и каждый вечер, окончив продажу газет, начал приезжать к нему на товарном поезде и заниматься по ночам. Он быстро выучился работать на аппарате и через пять месяцев после первого урока 16-летний Эдисон занял место телеграфиста в Порт-Гуроне.

Следует, однако, отметить, что неудержимое стремление доходить до сути каждого явления и приобретать новые знания постоянно вредило Эдисону в его службе на телеграфе. Как ни парадоксально, но она шла бы у него с бо́льшим успехом, если бы он не был так талантлив, постоянно не увлекался новыми опытами вместо того, чтобы выполнять чисто механическую работу. На развлечения, отдых и кутежи у молодого человека не было ни желания, ни времени, поэтому заработанные деньги он либо раздавал нуждающимся товарищам, либо тратил на покупку книг и разных приборов.

В качестве телеграфиста Томас работал во многих городах, вводя различные усовершенствования в конструкцию телеграфного оборудования, но нигде надолго не сумел задержаться, разве что только в телеграфной компании Бостона. 20-летний Эдисон и тут первым делом устроил свою обязательную мастерскую, в которой и проводил все свободное время. Спустя два года Том решил попытать счастья в Нью-Йорке и в течение трех недель бегал по телеграфным конторам в поисках работы. Однако даже выданных ему удостоверений о внедренной им в Бостоне системы двойной телеграфной передачи оказалось недостаточно, чтобы обратить на себя внимание руководителей Западной компании.

И опять Эдисона вывела из нужды и стала началом его дальнейшей блестящей карьеры счастливая случайность: он зашел в фирму, специализировавшуюся на доставке телеграфных отчетов о состоянии рынка драгоценных металлов, в тот момент, когда ее руководитель безуспешно бился над сломанным телеграфным аппаратом. Томас взялся привести его в порядок, капризный прибор «ожил», и мастер получил работу. Спустя месяц Эдисон оформил патент на изобретение, а вся контора, где он числился механиком, работала на телеграфных аппаратах его конструкции. Этот первый успех принес Эдисону известность, и ему предложили должность с большим жалованьем в престижной Компании Западного телеграфного союза с условием, что это предприятие всегда будет первым покупателем его изобретений.

Самородку-изобретателю было всего 23 года, когда в его распоряжении оказались значительные капиталы. Он окончательно переселился в Нью-Йорк, устроил большую электрическую мастерскую, в которой работало до трехсот человек. В первое время в ней изготавливались телеграфные аппараты и другие электрические приборы, но потом сфера ее деятельности заметно расширилась. Эдисон превратил мастерскую в центр, в котором разрабатывалось множество разнообразных изобретений. Это был один из самых плодотворных периодов его жизни. Открытия следовали одно за другим, и директор американского патентного бюро образно говорил, что «дорога в контору привилегий не успевала остывать под шагами этого молодого человека». Как только гениальные способности Эдисона получили признание, тотчас же нашлась акционерная компания, которая купила у него не только все уже завершенные и оформленные, но и еще не законченные и даже все будущие его изобретения.

До 1876 г. Эдисон работал в Нью-Йорке. Здесь же произошло еще одно очень важное событие в его жизни – в 1873 г. он женился на одной из своих сотрудниц – очень красивой, но серьезной и внимательной девушке, мисс Мэри Стилвел. Когда изобретатель сделал ей предложение, он был поглощен опытами над автоматическими телеграфными аппаратами. На ухаживания времени у него просто не оставалось. А однажды один из приятелей, уходя с работы в полночь, решил и Эдисона увести с собой. «Да, нужно идти домой, – встрепенулся Томас, – ведь я сегодня женился». Однако, несмотря на такое самозабвенное увлечение работой, его семейная жизнь сложилась счастливо. Он был хорошим мужем и нежно любил своих детей.

В 1876 г. Эдисон переселился со своим семейством в Менло-Парк, уединенное местечко в четырех милях от Нью-Йорка. Здесь он устроил свои знаменитые мастерские и лабораторию, где была сделана бо́льшая часть его гениальных изобретений.

На одни приборы для своих бесчисленных опытов и наблюдений Эдисон затратил более 100 тыс. долларов. Сложнейшие станки и механизмы в мастерских приводились в движение паровой машиной. Томас собрал здесь самых искусных в США мастеров и механиков, а сам стал генератором изобретений, выходивших из мастерской, словно с конвейера: лампа накаливания, электросчетчик, кинетоскоп, кинокамера, щелочной аккумулятор, электрический стул, тостер, фонограф и многое другое. К 1888 г. все изобретения и открытия ученого были внедрены в промышленное производство, а сам Эдисон стал собственником многих предприятий, приносивших ему все новые и новые миллионы. В 1915 г. его научные заслуги были отмечены присуждением Нобелевской премии.

Все это было достигнуто в результате огромного труда. По рассказам сотрудников, их хозяин работал в среднем по 18 часов в сутки, а спал чаще всего прямо сидя в кресле. Гениальный изобретатель был человеком простым, неприхотливым в быту, вызывающим всеобщую симпатию: «Эдисон выше среднего роста, с темными волосами, со значительной проседью; он не носит бороды, и у него свежее лицо совсем молодого человека, что составляет замечательный контраст с его сединами. Под массивным высоким лбом сверкают поразительные глаза, которые, кажется, пронизывают вас насквозь, особенно когда он задумывается. У Эдисона от природы общительный характер, и он чрезвычайно приятный собеседник; особенно он любит разговаривать с людьми, которые интересуются его изобретениями и понимают их. Благодаря его добродушию и простоте, у него много друзей и знакомых; он обладает особым юмором и не прочь при случае подшутить над своими друзьями… он хороший семьянин, нежный отец и муж; домашние его уже привыкли к его несколько оригинальному образу жизни, когда он по несколько дней не показывается домой и пропадает в своей лаборатории».

Богатство и слава не отложили на нем заметного отпечатка, и всемирно известный миллионер-изобретатель оставался для своих старых товарищей все тем же Томом, не терпящим напыщенности, показных церемоний и торжественных обедов с хвалебными речами. На званом обеде в престижном ресторане он мог ограничиться лишь чашкой чая. Но чаще всего и вовсе отказывался от приглашений, говоря, что «и за сто тысяч долларов не согласен просидеть два часа, выслушивая славословия». Его не привлекала личная известность, поскольку «достоинства человека определяются его делами, а не тем, что о нем говорят».

В конце 1880-х гг. Эдисон перенес свои мастерские в Левелин-Парк, близ Нью-Йорка. За несколько лет перед тем, еще в Менло-Парке, он похоронил свою первую жену и остался с двумя маленькими детьми на руках. Перед своим переездом он женился во второй раз на мисс Минни Миллер – дочери известного заводчика из Огайо.

Устроенные в Левелин-Парке лаборатории и физические кабинеты по своему оснащению в то время не имели себе равных. Механические мастерские были снабжены самыми совершенными машинами и приспособлениями, при помощи которых за короткое время можно было изготовить как самые большие, так и самые мелкие и тонкие механизмы. Именно здесь Томас начал производство своего наиболее известного изобретения – электрической лампочки. Интересно, что американские банкиры отказались финансировать этот проект. Тогда Эдисон сам собрал 90 % необходимого капитала и занялся производством самостоятельно. Впоследствии фабрики, производящие лампочки, легли в основу конгломерата «Дженерал Электрик».

Летом 1889 г. Эдисон посетил Парижскую всемирную выставку и покорил сердца парижан не меньше, чем представленный на суд публики фонограф, над усовершенствованием которого он трудился 10 лет. Однако в ученом мире «делец-самородок» всегда был сам по себе. Его никогда не признавал научный истеблишмент, а он, в свою очередь, не признавал его. Томас жил непоколебимой верой в каждое свое изобретение, утверждая, что «проблема других изобретателей в том, что после нескольких неудач они бросают начатое. Я же никогда не сдаюсь, пока не добьюсь желаемого». Каждую новую идею он вначале обнародовал на пресс-конференции и только после этого шел в лабораторию, чтобы экспериментально подтвердить свою догадку – это был метод подстегивания самого себя, а заодно и получения необходимой финансовой поддержки для исследований.

Великий изобретатель прожил 84 года и умер 18 октября 1931 г. в Уэст-Ориндже. Как это обычно и бывает, только после смерти гения потомки определились с тем местом, которое он по праву занял в мировой истории: «Томас Эдисон – один из тех больших умов, которые, появляясь в известные периоды времени среди человечества, отмечают собой целые новые эры в развитии известной отрасли науки или техники. К нему нельзя вполне применить то мерило, которым обыкновенно пользуются при оценке многих выдающихся людей. По своей особой умственной силе и почти сверхчеловеческим дарованиям люди, подобные ему, стоят особняком, представляя собой поразительные феномены в развитии человеческого мозга… Если верно, что гений – неистощимая способность к труду до самых мелких подробностей, то Эдисон по своей деятельности подходит к этому определению».

Эйнштейн Альберт

(Род. в 1879 г. – ум. в 19 г.)

Американский физик-теоретик, немец по происхождению. Один из создателей современной физики, внесший значительный вклад в создание квантовой механики, развитие статистической физики и космологии, автор теории относительности, философ, гуманист. Лауреат Нобелевской премии (1921 г.).

В конце 1999 г. журнал «Time», подводя итоги уходящего века, назвал Альберта Эйнштейна «человеком столетия» за наибольший вклад в развитие цивилизации за «отчетный период». По мнению редакции, имя Эйнштейна стало синонимом человеческого гения, и, судя по результатам опроса, большинство читателей журнала разделяют этот взгляд, потому что этот выдающийся ученый и мыслитель перевернул мировоззрение человечества. Благодаря его «способности видеть в известном то, чего не замечали другие, и стремлению к логической простоте» он предложил совершенно новое понимание пространства, времени и гравитации. А эйнштейновские шутки и афоризмы не менее известны, чем его научные труды. Например, что такое относительность, он с юмором объяснял так: «Подержите руку на горячей плите минуту – и минута покажется часом. Посидите рядом с симпатичной девушкой час – и он покажется минутой». За его открытиями стояла новая мировая философия: твердо отрицая атеизм, Эйнштейн верил в «бога Спинозы, проявляющего себя в гармонии всего сущего».

Свою известность ученый использовал для борьбы за идеи пацифизма и либерализма. Стремясь к установлению гармонии в мире, он был гуманистом по отношению к человечеству в целом: «Человек существует для других – в первую очередь, для тех, от улыбок и благополучия которых полностью зависит наше счастье, затем для тех многих, незнакомых нам, с судьбами которых нас связывают узы сочувствия. Сотню раз каждый день я напоминаю себе, что моя внутренняя и внешняя жизнь основываются на труде других, живущих и умерших, и я должен прилагать усилия к тому, чтобы отдавать в той же мере, что получил и получаю…»

Эйнштейн родился 14 марта 1879 г. в старинном городе Ульме (ныне земля Баден-Вюртемберг в Германии), в семье Германа Эйнштейна и Паулины Кох. Рос он в Мюнхене, где у его отца и дяди было небольшое электрохимическое предприятие. Альберт был тихим, рассеянным мальчиком, питал склонность к математике, но терпеть не мог школу с ее механической зубрежкой и казарменной дисциплиной. По настоянию матери он занимался музыкой и впоследствии стал превосходным скрипачом, хотя всю жизнь играл исключительно ради удовольствия. В унылые годы, проведенные в мюнхенской гимназии Луитпольда, Эйнштейн самостоятельно читал книги по философии, математике, научно-популярную литературу. Большое впечатление произвела на него идея о космическом порядке, и в 12-летнем возрасте мальчик решил посвятить себя решению загадки «огромного мира», а его идеалами на этом пути всегда оставались «доброта, красота и истина».

В 1895 г. дела отца пришли в упадок, семья переселилась в Милан, и Альберт так и не получил аттестата. Несмотря на глубокие познания в математике и физике, приобретенные главным образом путем самообразования, и не по возрасту самостоятельное мышление, юноша к этому времени так и не выбрал себе профессию. Однако отец настоял на том, чтобы сын избрал инженерное поприще, надеясь, что это поможет поправить финансовое положение семьи. Альберт отправился в Цюрих, в Федеральное высшее политехническое училище, для поступления в которое не требовалось свидетельства об окончании средней школы и… провалился на экзаменах по французскому языку и истории. Но молодой человек понравился директору училища, и тот посоветовал ему закончить последний класс школы, чтобы все-таки получить аттестат зрелости. Спустя год Эйнштейн без проблем поступил на педагогический факультет Цюрихского политехникума. Здесь одним из его учителей был превосходный математик Герман Минковский (впоследствии именно он придал специальной теории относительности законченную математическую форму), так что Эйнштейн мог бы получить солидную математическую подготовку, однако бо́льшую часть времени он работал в физической лаборатории, а в остальное время самостоятельно читал классические труды Г. Кирхгофа, Дж. Максвелла, Г. Гельмгольца и других.

Летом 1900 г. Альберт стал дипломированным учителем физики и математики, а в 1901 г. – гражданином Швейцарии. Профессор физики Г.-Ф. Вебер, приверженец старых порядков, не оставил своевольного студента на своей кафедре, поэтому Эйнштейну пришлось некоторое время преподавать физику в Шаффгаузене и давать частные уроки.

Только в июле 1902 г. Альберту удалось устроиться на должность эксперта третьего класса в Бернское федеральное бюро патентов, где он прослужил семь лет. В это время у него усилился интерес к физике. Раскрепощенной мысли способствовал и круг талантливых молодых людей, образовавших содружество, в шутку названное «Академия Олимпия».

В 1903 г., несмотря на категорическое возражение родителей, Альберт женился на своей университетской подруге Милеве Марич, сербке по происхождению. От этого брака у него было два сына – Ханс-Альберт и Эдуард. Но женщина, которая стала свидетельницей первых шагов Эйнштейна в мир науки, не понимала мужа, для которого физика всегда была на первом месте. Их семейная жизнь сложилась неудачно, и с началом Первой мировой войны они разъехались, а в 1919 г. развелись. Несмотря на это, Эйнштейн щедро отдал бывшей жене и сыновьям денежное вознаграждение от Нобелевской премии, полученной в 1921 г. Сразу же после развода с Милевой, Альберт женился на своей двоюродной сестре Эльзе Лёвенталь, у которой уже было две дочери от первого брака.

Бернский период в жизни Эйнштейна по научной плодотворности историки нередко сравнивают с «чумными годами», проведенными Исааком Ньютоном в Вулсторпе. В 1905 г. в престижном немецком ежемесячнике «Annalen der Physik» одна за другой вышли в свет четыре научные работы молодого ученого, совершившие переворот в физике. Первая раскрывала теорию броуновского движения, вторая – «Новое определение размеров молекул» – была принята в качестве докторской диссертации Цюрихским университетом, и вскоре Альберт стал доктором наук. Сенсацией, вызвавшей в научной среде ожесточенные споры, стала статья, в которой излагалась двойственная природа света, и получившая всеобщее признание только через 20 лет. Четвертая работа – «К электродинамике движущихся тел» – формулировала специальную теорию относительности. Она подводила итог многолетней упорной работы молодого ученого над проблемой пространства и времени (хотя написана была всего за 6 недель). По сути, новая теория разрушала прежние представления об основах Мироздания (правда, в той части, где события происходят со скоростями более низкими, чем скорость света). Относительный же мир Эйнштейна соответствовал световым скоростям, создавал новую механику, отличную от механики Ньютона.

Так Эйнштейн стал известным ученым, и весной 1909 г. его назначили экстраординарным профессором теоретической физики Цюрихского университета, а в начале 1911 г. пригласили возглавить кафедру в Немецком университете в Праге. Через год Альберт возвратился в Цюрих и стал профессором созданной специально для него кафедры математической физики в политехникуме, где он когда-то учился сам. В 1914 г. Эйнштейн был избран членом Прусской академии наук и приглашен в Германию на должность профессора Берлинского университета и одновременно директора Физического института кайзера Вильгельма (ныне Институт Макса Планка). В течение последующих 19 лет он читал здесь лекции, вел семинары, регулярно участвовал в работе коллоквиума, который во время учебного года раз в неделю проводился в Физическом институте.

Однажды на лекции Эйнштейна спросили, как делаются великие открытия. Он ненадолго задумался и ответил: «Допустим, что все знают о чем-то, что это невозможно сделать. Однако находится один невежда, который этого не знает. Он-то и делает открытие».

После нескольких лет напряженной работы ученому удалось в 1915 г. создать общую теорию относительности, выходившую далеко за рамки специальной теории и заменившую ньютоновскую теорию гравитационного притяжения тел пространственно-временным математическим описанием того, как массивные тела влияют на характеристики пространства вокруг себя.

В тот период Эйнштейн работал и над другими темами. Например, в 1916–1917 гг. вышли его работы, посвященные квантовой теории излучения. В них ученый рассмотрел вероятности переходов между стационарными состояниями атома (теория Нильса Бора) и выдвинул идею индуцированного излучения. Эта концепция стала теоретической основой современной лазерной техники.

Хотя специальная и общая теории относительности были слишком революционны, чтобы принести автору немедленное признание, вскоре они получили ряд подтверждений. Одним из первых было объяснение прецессии орбиты Меркурия, которую не удавалось полностью понять в рамках ньютоновской механики. Английской экспедиции под руководством астрофизика Эддингтона удалось наблюдать звезду, скрытую за кромкой Солнца во время полного затмения в 1919 г. Этот факт свидетельствовал о том, что лучи света искривляются под действием гравитационного поля планеты.

Когда сообщения экспедиции Эддингтона облетели весь мир, к Эйнштейну пришла всемирная слава. Относительность стала привычным словом, и уже в 1920 г. ее автор был приглашен на должность профессора Лейденского университета (Нидерланды) – мирового центра физических исследований. В Германии он подвергался нападкам из-за своих антимилитаристских взглядов и революционных физических теорий. Некоторые коллеги Эйнштейна, среди которых было несколько антисемитов, называли его работы «еврейской физикой» и утверждали, что полученные им результаты не соответствуют высоким стандартам «арийской науки». Ученый же оставался убежденным пацифистом, активно поддерживая миротворческие усилия Лиги Наций. Он был сторонником сионизма и приложил немало усилий к созданию Еврейского университета в Иерусалиме в 1925 г.

В 1921 г. Эйнштейну была присуждена Нобелевская премия по физике «за заслуги перед теоретической физикой и особенно за открытие закона фотоэлектрического эффекта». «Закон Эйнштейна стал основой фотохимии так же, как закон Фарадея – основой электрохимии», – заявил на представлении нового лауреата С. Аррениус из Шведской королевской академии.

В середине 1920-х гг. обнаружились значительные расхождения между физиками, работающими в области квантовой механики. Эйнштейн не мог примириться с тем, что закономерности микромира носят лишь вероятностный характер (известен его упрек, адресованный Бору, в том, что тот верит «в Бога, играющего в кости»). Альберт не считал статистическую квантовую механику принципиально новым учением, а рассматривал ее как временное средство, к которому приходится прибегать до тех пор, пока не удастся получить полное описание реальности. На Сольвеевских конгрессах 1927 и 1930 гг. Эйнштейн не смог убедить ни Бора, ни его молодых коллег – Гейзенберга и Паули, и с тех пор следил за работами «копенгагенской школы» с чувством глубокого недоверия.

Начиная с 1930 г. Эйнштейн проводил зимние месяцы в США, в Калифорнии, читая лекции в Пасаденском технологическом институте, а с приходом Гитлера к власти (1933 г.) больше не ступал на немецкую землю и заявил о своем выходе из Прусской академии наук. Эйнштейн стал профессором физики в новом Институте фундаментальных исследований, который был создан в Принстоне, штат Нью-Джерси, и спустя семь лет получил американское гражданство. В годы, предшествующие Второй мировой войне, ученый, чувствуя, что только военная сила способна остановить нацистскую Германию, пришел к выводу, что для «защиты законности и человеческого достоинства» придется «вступить в битву» с фашистами.

В августе 1939 г. по настоянию нескольких физиков-эмигрантов Эйнштейн обратился с письмом к президенту Франклину Д. Рузвельту, в котором сообщал о том, что в Германии, по всей вероятности, ведутся работы по созданию оружия массового уничтожения. Он указывал на необходимость поддержки со стороны правительства США исследований по расщеплению урана. Позднее ученый жалел, что «участвовал в открытии этого ящика Пандоры». Хотя Эйнштейн не принимал непосредственного участия в исследованиях и ничего не знал о создании американской ядерной бомбы вплоть до ее применения в Хиросиме в 1945 г., его имя настойчиво связывали с приходом ядерного века.

После окончания Второй мировой войны, потрясенный ужасающими последствиями использования атомной бомбы против Японии и все ускоряющейся гонкой вооружений, Эйнштейн стал горячим сторонником мира, считая, что в современных условиях война представляла бы угрозу самому существованию человечества. На торжественном заседании сессии ООН в Нью-Йорке в 1947 г. он заявил об ответственности ученых за судьбу планеты, а в 1948 г. выступил с обращением, в котором призывал к запрещению ядерного оружия. Незадолго до смерти он поставил свою подпись под воззванием Бертрана Рассела, обращенным к правительствам всех стран и предупреждающим их об опасности применения водородной бомбы, а также выступал за свободный обмен идеями и ответственное использование науки на благо человечества.

Среди многочисленных почестей, оказанных Эйнштейну, было и предложение стать Президентом Израиля, последовавшее в 1952 г., от которого он, однако, отказался. Помимо Нобелевской премии, он был удостоен множества других наград, был почетным доктором нескольких университетов и членом ведущих академий наук и научных обществ мира.

Последние 22 года жизни великий ученый провел в Принстоне. По свидетельствам окружающих, жизнь для Эйнштейна превратилась в спектакль, который он смотрел с некоторым интересом, поскольку никогда не был раздираем трагическими эмоциями любви или ненависти. Все его мысли были направлены за пределы этого мира, в мир явлений. Эйнштейн жил с женой Эльзой, ее дочерью Марго и личным секретарем Хелен Дукас в простом двухэтажном доме, ходил пешком в институт, где работал над своей единой теорией поля и беседовал с коллегами. В часы отдыха играл на скрипке и плавал на лодке по озеру. В Принстоне он стал местной достопримечательностью. Его знали как физика с мировым именем, и в то же время он был для всех добрым, скромным, приветливым и несколько эксцентричным человеком.

18 апреля 1955 г. Эйнштейн умер во сне в Принстонской клинике от аневризмы аорты. Рядом на столе лежало его последнее незаконченное заявление: «К чему я стремлюсь – так это только к служению моими ничтожными возможностями правде и справедливости, рискуя никому не угодить». В тот же день его тело было кремировано, а пепел развеян друзьями в месте, которое должно навсегда остаться неизвестным. Он и после смерти хотел быть гражданином мира, «никогда полностью не принадлежавшим своей стране, своему дому, своим друзьям и даже своей семье».

Сьогодні знаходять усе більше свідоцтв того, що історія людства набагато довша, ніж вважалося: як стверджують деякі дослідники, ми не перша цивілізація на нашій планеті. То, може, й справді Атлантида все ж таки існувала? Багато загадок зберігає й античність – ми досі не знаємо, де знаходиться могила Александра Македонського. Але не менше таємниць і в нашому не такому вже й далекому минулому: історики вже багато десятиліть сперечаються про долю спадкоємця французького престолу Луї-Шарля, відомого як Людовік XVII. І можна закластися, що ці загадки – не останні в нашій історії.

Примечания

1

Абиссинцы – коренные жители Эфиопии.

2

Эритрея – государство на северо-востоке Африки, на побережье Красного моря. Независимость от Эфиопии Эритрея получила в 1993 году. Граничит с Суданом на западе, Эфиопией на юге и Джибути на востоке.

3

Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.) – знаменитый древнеримский поэт, автор «Энеиды».

4

Марк Порций Катон Старший (234–149 до н. э.) – древнеримский полководец, государственный деятель и писатель.

5

Геродот Галикарнасский (484–425 до н. э.) – древнегреческий историк, автор трактата «Истории», описывающего греко-персидские войны и обычаи многих современных ему народов. Под Ливией он имел в виду Африку.

6

Южным Геродот называл Индийский океан.

7

Клавдий Птолемей (ок. 87–16) – древнегреческий астроном, математик, оптик, теоретик музыки и географ.

8

Культурный герой – тип мифологического героя, великий созидатель и исследователь, часто божественного происхождения или обожествленный впоследствии.

9

Как мы помним, Геродот подразумевал под Ливией Африку.

10

Эвдокс Книдский (ок. 408 – ок. 535 до н. э.) – древнегреческий математик и астроном.

11

Гиппарх Никейский (ок. 190 – ок. 120 до н. э.) – древнегреческий астроном, географ и математик. Гиппарха часто называют величайшим астрономом античности, поскольку он привнес в греческие геометрические модели движения небесных тел, предсказательную точность астрономии Древнего Вавилона.

12

Эратосфен Киренский (276–194 до н. э.) – греческий математик, астроном, географ и поэт.

13

Полибий (?201 до н. э., Мегалополь, Аркадия —?120 до н. э.) – греческий историк, государственный деятель и военачальник, автор «Всеобщей истории» («Истории») в 40 томах, охватывающих события в Риме, Греции, Македонии, Малой Азии и в других регионах с 220-го по 146 г. до н. э.

14

У греков был особый термин – «ойкумена» (греч. οἰκουµένη, от греч. οἰκέω – «населяю, обитаю»). Его ввел древнегреческий историк и географ Гекатей Милетский (прим. 550–490 до н. э.) для обозначения известной грекам части Земли с центром в Элладе. Сначала этим словом обозначались земли, заселенные греческими племенами, а позже так стали называть заселенные и известные человечеству территории в целом.

15

Ксенофонт (не позже 444 – не ранее 356 до н. э.) – древнегреческий писатель, историк, афинский полководец и политический деятель. Ксенофонт – автор «Анабасиса Кира» – сочинение, описывающее историю злополучного «похода 10 000» греков в составе войска Кира Младшего на Вавилон против его брата, персидского царя Артаксеркса II.

16

Страбон (ок. 64/63 – ок. 23/24 н. э.) – греческий историк и географ, автор несохранившейся «Истории» и сохранившейся почти полностью «Географии» в 17 книгах.

17

Клеомед – древнегреческий астроном и философ-стоик. До нас дошло единственное его сочинение «Учение о круговращении небесных тел». Время жизни Клеомеда достоверно неизвестно. Ученые полагают, что он жил либо в первой половине I века до н. э., либо во второй половине IV века н. э.

18

Помпоний Мела – римский географ, дата рождения которого неизвестна. Однако труд Помпония Мелы «De situ orbis libri III» написан предположительно около 43 года н. э.

19

Гемин Родосский – греческий астроном, астролог и математик, живший во второй половине I в. до н. э.

20

Плиний Старший (23–79 н. э.) – римский писатель-эрудит, автор «Естественной истории».

21

Прокопий Кесарийский (между 490 и 507 – после 565) – византийский писатель; секретарь полководца Велизария.

22

Гай Юлий Солин (III в. н. э.) – римский писатель, автор популярного произведения «О достойном памяти» («Собрание достойных упоминания вещей»). Этот труд главным образом основан на географических трудах Помпония Мелы и несохранившихся работах Светония.

23

Публий или Гай Корнелий Тацит (ок. 6—117) – древнеримский историк.

24

То есть славян.

25

Константин VII Багрянородный (90 —9 9) – византийский император из Македонской династии, правивший номинально с 913-го, а фактически с 94 года.

26

Шхеры – небольшие, преимущественно скалистые острова близ невысоких берегов морей.

27

Чичен-Ица – политический и культурный центр майя на севере полуострова Юкатан в Мексике, священный город народа ица.

28

Бастилия – укрепление из дерева или камня. Бульвар – полевое укрепление, рассчитанное, как и бастилия, на круговую оборону.

29

Сын покойного герцога Людовика вот уже много лет к тому моменту находился в плену в Англии.

30

Барбакан – круговое оборонительное здание.

31

Для жителей окраинных земель поездка в центр страны носила название «поехать во Францию», так же как и сейчас жители отдаленных городских районов могут ездить «в город».

32

Гильотина – механическое устройство для отсечения головы.

33

Эшафот – специально возводимый деревянный помост для совершения казни.

34

Роялисты – сторонники монархической формы государственной власти (в частности, династии Бурбонов в период Великой французской революции и Реставрации).

35

Якобинцы – участники политического клуба эпохи Великой французской революции, установившие свою диктатуру в 1793–1794 годах. Эта группа сформировалась в июне 1789 года на базе бретонской фракции депутатов Национального собрания и получила свое название от клуба, находившегося в доминиканском монастыре Святого Якова. В число якобинцев входили прежде всего члены революционного Якобинского клуба в Париже, а также члены провинциальных клубов, тесно связанных с ними. Партия якобинцев включала правое крыло, лидером которого был Дантон, центр, возглавляемый Робеспьером, и левое крыло во главе с Маратом (а после его смерти Эбером и Шометом). Якобинцы (преимущественно сторонники Робеспьера) участвовали в Конвенте, а 2 июня 1793 года совершили государственный переворот. Их диктатура продлилась до переворота 27 июля 1794 года, в результате которого Робеспьер был казнен. Во время своего правления якобинцы провели ряд радикальных демократических реформ, но развернули массовый террор.

36

Реставрация – восстановление власти монархов; более поздний период, с 1814-го по 1830 год, войдет в историю под названием «Реставрация Бурбонов», то есть восстановление власти представителей династии Бурбонов во Франции, и будет характеризоваться противоречивыми приказами монархов и неустойчивой политической ситуацией в стране.

37

Вандейский мятеж – вооруженное антиправительственное выступление крестьян из западно-французского департамента Вандея под консервативными католико-монархическими лозунгами весной 1793 года. Одной из причин мятежа называют принудительный набор в революционную армию.

38

Конкордат – правовой договор, соглашение между Папой Римским и каким-либо государством, регулирующий отношения и положение католической церкви в данном государстве.

39

Шуанами называли крестьян Жана Коттро, владения которого были расположены возле Лаваля. Ярый поклонник Людовика XVI, Коттро после 10 августа 1792 года поднял Нижний Мен против Законодательного собрания. К крестьянам Коттро присоединились и другие округа, причем все присоединившиеся получали то же прозвище – шуаны.

40

Клеймение – здесь имеется в виду процедура татуировки, известная большинству стран мира с давних времен и применяемая с различными целями (для идентификации личности, в память о важных событиях, в качестве наказания и так далее). Она выполнялась с помощью игл или гвоздей, вбитых в доску и образовывавших определенный знак; тело накалывалось и в полученные таким образом ранки втирались красящие составы или порох.

41

Шарль-Женевьева д’Эон де Бомон (мая 1728 года – 10 мая 1810 года) – одна из самых загадочных личностей своего времени. Первый откровенный трансвестит, гений шпионажа, обманщик и скандалист. Получивший отличное образование, этот великий авантюрист XVIII века был приближен ко двору Людовика XV, поразив последнего тремя вещами: искусством перевоплощения в женский образ, привлекательностью и незаурядным умом. В течение своей полной приключений жизни де Бомон участвовал в невероятных интригах и повлиял на ход истории нескольких стран.

42

Термидорский (Термидорианский) переворот – контрреволюционный переворот 27/28 июля 1794 года (9 термидора 2-го года по республиканскому календарю) во Франции, приведший к падению революционно-демократической якобинской диктатуры. Робеспьер и его соратники были арестованы и утром 10 термидора без суда гильотинированы.

43

Заговор Пишегрю – заговор роялистов в Лондоне на предмет убийства первого консула Наполеона Бонапарта во время войны, начавшейся весной 1803 года между Англией и Францией. В число заговорщиков входили фанатичный вождь шуанов и бретонских повстанцев Жорж Кадуаль, считавший, что узурпатор Наполеон мешает законному королю, и Карл Артуа, брат претендента на королевский престол Людовика, графа Прованского. Талантливый военачальник французской армии генерал Моро, ненавидевший Наполеона, был определен ими на роль человека, который сразу же после убийства Бонапарта должен был взять власть в свои руки и организовать приглашение Бурбонов на прародительский престол. Посредником между Моро и Кадуалем стал генерал Пишегрю. Моро отказался участвовать в заговоре, который вскоре был раскрыт, а все его участники жестоко покараны. После чего 27 марта сенат принял обращение к Бонапарту с пожеланием видеть его императором Франции. 28 флореаля (18 мая) 1804 года Французская Республика перестала существовать. А через три дня после провозглашения империи генерала Пишегрю нашли мертвым в тюрьме: он повесился на собственном шелковом галстуке.

44

Мохоки – племя североамериканских индейцев, входившее в союз Лиги ирокезов.

45

Онейда – племя из Лиги ирокезов.

46

Аттика – область на юго-востоке Средней Греции, где и расположены Афины.

47

Фракия – историческая область на востоке Балканского полуострова, между Эгейским, Черным и Мраморным морями.

48

Геллеспонт – древнегреческое название пролива Дарданеллы.

49

Пелопоннес – полуостров и историческая область на юге Греции, где располагалась Спарта.

50

В память об этом эпизоде, начиная с Олимпийских игр 1896 г., в легкой атлетике разыгрывается марафонская дистанция в 42 км 192 м – расстояние от места сражения до афинской агоры.

51

Кстати, вероятно, усиливая флот, Фемистокл думал вовсе не о Персии, а об островной Эгине, на которую уже давно претендовали Афины.

52

Истмийский перешеек – ныне Коринфский перешеек, отделяющий полуостров Пелопоннес от остальной Греции и Дарданеллы.

53

Лаконика – юго-восточная часть Пелопоннеса, центром которой была Спарта.

54

Римляне называли жителей Карфагена пунами.

55

Падус – древнее название реки По.

56

Нынешний Милан.

57

Непосредственно в сражении участвовало меньше римлян, поскольку часть из них несла службу в лагере, часть – обозную службу.

58

Федераты – варварские племена, несшие военную службу на границах Римской империи.

59

Успех англичан при Креси привел к тому, что еще долгое время полководцы пытались подражать Эдуарду, спешивая рыцарей.

60

Есть мнение, что французы превосходили противника лишь в количестве конников, а не в общей численности.

61

Другая легенда, связанная с Креси, рассказывает, что в одной из схваток, проходившей на огороде, где рос порей, отличились валлийские солдаты. С тех пор воины из Уэльса украшали свои шлемы пучком этого растения.

62

Русские акцентируют внимание на роли смоленских полков; украинцы указывают на доблесть волынян; белорусы считают, что на поле боя шли жители Могилева, Витебска, Гродно, а возвращались уже белорусы; чехи вспоминают Яна Жижку; в Литве память о Грюнвальде, что в переводе значит «Зеленый лес», хранит, например, спортивный клуб «Жальгирис» (тоже «Зеленый лес»).

63

Проблем между двумя государствами было предостаточно. Отец Витовта в свое время был убит по приказу Ягайла. Брат Ягайла Свидригайло поднимал незадолго до этого крупное восстание против Витовта и получил затем убежище у польского короля.

64

Сейчас эта местность находится на территории Ольштынского воеводства в Польше.

65

Таким образом, пушки, чуть ли не впервые использованные в таком крупном сражении, не оказали серьезного влияния на ход битвы.

66

Вагенбург – укрепленный лагерь внутри круга повозок.

67

Он прибыл лишь к концу боя, а его рыцари и вовсе опоздали.

68

Святой Георгий – покровитель Англии.

69

Следует отметить, что французское командование не смогло правильно использовать стрелков из арбалета. Ведь они могли поражать англичан, находясь вне досягаемости стрел из луков.

70

Бастилия – укрепление из дерева или камня. Бульвар – полевое укрепление, рассчитанное, как и бастилия, на круговую оборону.

71

Фашины – туго стянутая связка хвороста, используемая главным образом для укрепления откосов гидротехнических сооружений, а также при строительстве оборонительных сооружений.

72

Сейчас Славков – город в Моравии, на реке Литаве.

73

Блюхер должен был появиться с готовыми к бою 40–50 тысячами, Груши – с 33 тысячами.

74

Роммель принял сомнительное с моральной, но верное с военной точки зрения решение спасти наиболее боеспособные немецкие части, пожертвовав итальянцами, и попросту отобрал у последних весь автотранспорт.

75

Буцефал – любимый конь А. Македонского.

76

Гунны – кочевой народ, сложившийся во II–IV вв. в Приуралье из тюркоязычных хунну и местных угров и сарматов.

77

Голлизм – крупное идейное течение и общественно-политическое движение, оказавшее большое влияние на всю военную и послевоенную историю Франции.

78

Несмотря на высокие заслуги, более высокого чина он так и не получил, да и не добивался.

79

Гносеология, или теория познания (от греч. gnōsis – знание, познание) – фундаментальный раздел философии, который исследует природу человеческого познания, формы и закономерности перехода от поверхностного представления о вещах (мнения) к постижению их сущности (истинного знания).

Content

История человечества. Запад

Загадки истории

Поиски Атлантиды продолжаются

Могила Александра Македонского: новые версии

Финикийцы и тайны двух океанов

Что мы знаем и чего не знаем о финикийцах

Античные мореплаватели

Загадки древнеримских мореходов

Где ты был, Одиссей? или Придуманная война

Страна городов

Защищенные морем

Этрусские химеры

Походы викингов

Кто такие викинги?

Неизведанные земли

Дракула: герой или вампир?

Влад, сын Влада

Юные годы

Влад Цепеш – правитель Валахии

Годы в плену

Последний бой и последний приют

Из героев в злодеи

Дракула – вампир?

Жанна д’Арк: правда и вымысел

Секреты Леонардо

Секреты Леонардо

Загадки личности Леонардо

Загадки творчества: улыбка Джоконды

Гений открытий

Леонардо – сегодня

Был ли злодеем Ричард III?

Оправдание Екатерины Медичи

Нострадамус и его пророчества

Феномен Нострадамуса

Начало биографии – трудный вкус времени

Борец с чумой

Катрены

Мишель Нострадамус и королевская семья

Катрены – совпадения и иллюзии

Нострадамус и современники

Смерть и после смерти

Вокруг Нострадамуса. Разброс мнений

Тайны конкистадоров

Перекрашивая историю

Старый Свет – готовность номер один

Почему они проиграли?

Самый удачливый конкистадор

Грозный властелин и адмирал Южного моря

Типичные конкистадоры. Писарро и его братья

В погоне за мифами

А ты записался в конкистадоры?

Они изменили мир

Открытия конкистадоров

Людовик XVII. О чем молчит Тампль

Предыстория

Битвы, которые изменили историю

Марафонская битва (90 г. до н. э.)

Фермопильское и Саламинское сражения (80 г. до н. э.)

Канны (216 г. до н. э.)

Каталаунские поля (451 г.)

Пуатье (732 г.)

Креси (1356 г.)

Грюнвальд (1410 г.)

Азенкур (1415 г.)

Орлеан (1429 г.)

Трафальгар (80 г.)

Аустерлиц (1805 г.)

Ватерлоо (1815 г.)

Сомма (1916 г.)

Перл-Харбор (1941 г.)

Эль-Аламейн (1942 г.)

«Буря в пустыне» (1991 г.)

Знаменитые катастрофы

Разгневанный Везувий

Гибель Порт-Ройала

Великое лиссабонское землетрясение

«Пляска святого Витта» в Чили

Гамбург под водой

Эпидемия «черной смерти»

Смертоносная «испанка»

Трагедия на Темзе

Ушедший в легенду «Титаник»

Трагедия «Лузитании»

Крушение дирижабля «Гинденбург»

«Молочный рейс» парома «Принцесса Виктория»

Штормовая ночь парома «Эстония»

Трагедия на Тулонском рейде

Катастрофа «Челленджера»

Они вершили историю

Перикл (Ок. 490–429 гг. до н. э.)

Александр Македонский (Род. в 356 г. до н. э. – ум. в 323 г. до н. э.)

Гай Юлий Цезарь (Род. в 100 г. до н. э. – ум. в 44 г. до н. э.)

Нерон (Род. в 37 г. – ум. в 68 г.)

Константин I Великий (Род. в 28 г. – ум. в 337 г.)

Аттила (Род. в? г. – ум. в 453 г.)

Генрих VIII Тюдор (Род. в 1491 г. – ум. в 1547 г.)

Елизавета I Тюдор (Род. в 1533 г. – ум. в 1603 г.)

Оливер Кромвель (Род. в 1599 г. – ум. в 16 8 г.)

Людовик XIV Бурбон (Род. в 1638 г. – ум. в 1715 г.)

Фридрих II Великий (Род. в 1712 г. – ум. в 1786 г.)

Наполеон Бонапарт (Род. в 1769 г. – ум. в 1821 г.)

Томас Джефферсон (Род. в 1743 г. – ум. в 1826 г.)

Джордж Вашингтон (Род. в 1732 г. – ум. в 1799 г.)

Авраам Линкольн (Род в 1809 г. – ум. в 1865 г.)

Адольф Гитлер (Род. в 1889 г. – ум. в 1945 г.)

Уинстон Черчилль (Род. в 1874 г. – ум. в 1965 г.)

Франклин Делано Рузвельт (Род. в 1882 г. – ум. в 1945 г.)

Шарль Де Голль (Род. в 1890 г. – ум. в 1970 г.)

Маргарет Тэтчер (Род в 192 г. – ум. в 2013 г.)

Иоанн Павел II (Р. 1920 г. – ум. в 2005 г.)

Слава и гордость западной ц ивилизации

Аристотель (Род. в 384 г. до н. э. – ум. в 322 г. до н. э.)

Армстронг Нил Полное имя – Нил Олден Армстронг (род. в 1930 г. – ум. в 2012 г.)

Архимед (Род. ок. 287 г. до н. э. – ум. в 212 г. до н. э.)

Бах Себастьян Полное имя – Иоганн Себастьян Бах (род. в 168 г. – ум. в 1750 г.)

Белл Александер Полное имя – Александер Грейам (Грэхем) Белл (род. в 1847 г. – ум. в 1922 г.)

Бетховен Людвиг ван (Род. в 1770 г. – ум. в 1827 г.)

Босх Иероним Настоящее имя – йероен (иеронимус) антонисзон ван акен (род. ок. 1460 г. – ум. в 1516 г.)

Брейгель старший, Питер (Род. между 1525 и 1530 гг. – ум. в 1569 г.)

Бэкон Фрэнсис (Род. в 1561 г. – ум. в 1626 г.)

Вагнер Рихард (Род. в 1813 г. – ум. в 1883 г.)

Ван Гог винсент (Род. в 1853 г. – ум. в 1890 г.)

Веласкес Диего Полное имя – Диего Родригес де Сильва Веласкес (род. в 1599 г. – ум. в 1660 г.)

Верди Джузеппе (Род. в 1813 г. – ум. в 1901 г.)

Винер Норберт (Род. в 1894 г. – ум. в 1964 г.)

Гегель Георг Полное имя – Гегель Георг Вильгельм Фридрих (род. в 1770 г. – ум. в 1831 г.)

Гете Иоганн Вольфган (Род. в 1749 г. – ум. в 1832 г.)

Гойя Франсиско Полное имя – Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусиентес (род. в 1746 г. – ум. в 1828 г.)

Гумбольдт Александр (Род. в 1769 г. – ум. в 1859 г.)

Гутенберг Гензфляйш Иоганн (Род. между 1394–1399 гг. или в 1406 г. – ум. в 1468 г.)

Данте Алигьери (Род. ок. 126 г. – ум. в 1321 г.)

Дарвин Чарлз Роберт (Род. в 1809 г. – ум. в 1882 г.)

Диккенс Чарлз (Род. в 1812 г. – ум. в 1870 г.)

Дюрер Альбрехт (Род. в 1471 г. – ум. в 1528 г.)

Кальвин Жан (Род. в 1509 г. – ум. в 1564 г.)

Камю Альбер (Род. в 1913 г. – ум. в 1960 г.)

Кант Иммануил (Род. в 1724 г. – ум. в 1804 г.)

Колумб Христофор (Кристобаль Колон) (Род. в 1451 г. – ум. в 1506 г.)

Коперник Николай (Род. в 1473 г. – ум. в 1543 г.)

Кубертен Пьер де (Род. в 1863 г. – ум. в 1937 г.)

Кук Джеймс (Род. в 1728 г. – ум. в 1779 г.)

Ле кОрбюзье Настоящее имя – Жаннере Шарль Эдуар (род. в 1887 г. – ум. в 1965 г.)

Ливингстон Давид (Род. в 1813 г. – ум. в 1873 г.)

Лютер Мартин (Род. в 1483 г. – ум. в 1546 г.)

Магеллан Фернандо (Фернан Магальянш) (Род. ок. 1480 г. – ум. в 1521 г.)

Микеланджело Полное имя – Микеланджело Буонарроти (род. в 1475 г. – ум. в 1564 г.)

Мольер Жан Батист Настоящее имя – Жан Батист Поклен (род. в 1622 г. – ум. в 1673 г.)

Моцарт Вольфганг Амадей Полное имя – Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт (род. в 1756 г. – ум. в 1791 г.)

Ницше Фридрих Вильгельм (Род. в 1844 г. – ум. в 1900 г.)

Петрарка Франческо (Род. в 1304 г. – ум. в 1374 г.)

Пикассо (Руис) Пабло (Род. в 1881 г. – ум. в 1973 г.)

Рафаэль Санти Настоящее имя – Рафаэлло Санти (Санцио) (род. в 1483 г. – ум. в 1520 г.)

Рентген Вильгельм Конрад (Род. в 184 г. – ум. в 1923 г.)

Сервантес Сааведра Мигель де (Род. в 1547 г. – ум. в 1616 г.)

Фрейд Зигмунд (Род. в 1856 г. – ум. в 1939 г.)

Шекспир уильям (Род. в 1564 г. – ум. в 1616 г.)

Эдисон Томас Алва (Род. в 1847 г. – ум. в 1931 г.)

Эйнштейн Альберт (Род. в 1879 г. – ум. в 19 г.)

Примечания