Евгений Сухов

Ограбить Императора

Часть I. Саквояж Фаберже

Глава 1. Нежданные клиенты

Октябрь 1917 года

Большая Морская славилась как одна из главных фешенебельных улиц Петрограда и проходила от Дворцовой площади до пересечения Мойки и Крюкова канала. В ее шикарных особняках, раскинувшихся по обе стороны проспекта, селились исключительно состоятельные люди, ценившие роскошь и богатство. Улица состояла из бесчисленного количества магазинов, где можно было приобрести самые изысканные вещи. Например, в «Магазине платья и белья Флорана» продавалась модная одежда, доставленная из Италии и Франции. Немало было здесь и ресторанов, в которых можно прекрасно провести время с дамой и послушать цыганские романсы, а в знаменитом ресторане «Кюба» отведать заморских устриц.

Особенно много имелось на Большой Морской ювелирных магазинов, в том числе и самых известных мастеров России: Юлиуса Бути, Эдуарда Болина, Фридриха Кехли, Леопольда Цефтингена, продававших драгоценности, рассчитанные на самого избалованного клиента. Именно поэтому улица имела еще одно название, неофициальное, «Бриллиантовая». Но даже среди всех этих зданий, отличавшихся роскошью и стилем, выделялся особняк на Большой Морской, 24, в котором проживал король ювелиров Карл Густавович Фаберже, в нем же размещалось «Товарищество Карла Фаберже». Помпезное здание невозможно было спутать ни с одним другим, оно имело не только собственный облик, но еще и характер и через большие окна с высоты четвертого этажа покровительственно посматривало на суету городских улиц.

Прежде, в конце восемнадцатого века, здание принадлежало еврейской семье Адаров, также известных ювелиров своего времени. Изделия Иосифа Иодора, самого талантливого художника семьи, охотно приобретала царствующая фамилия.

Позже дом был продан другому ювелиру, англичанину Дючвеллу, ставшему невероятно модным в середине девятнадцатого века. Едва ли не каждая аристократическая семья Петербурга имела мельхиоровые канделябры или серебряные подсвечники с его клеймом. Но особым спросом пользовались золотые медальоны, украшенные изумрудами, которыми обменивались молодые люди в день своей помолвки.

А в конце девятнадцатого века этот дом приобрел у генерал-майора Золотова купец 2-й гильдии Карл Фаберже. Любивший изыск Карл Густавович решил произвести перестройку дома, и фасад оформили в стиле модерн. Здание так существенно отличалось от всех других, построенных на Большой Морской улице, что нередко можно было наблюдать толпы зевак, взиравших на фасадную лепнину и готические треугольные маковки особняка с откровенным восхищением.

На первом этаже величественного здания, украшенного полуколоннами из красного гранита, Карл Густавович поместил магазин под названием «Золотые и бриллиантовые вещи». А на остальных этажах расположились мастерские ведущих ювелиров фирмы, оснащенные самым передовым оборудованием. Карл Густавович обитал с семьей на втором этаже в пятнадцатикомнатной квартире, там у него был роскошный как по размеру, так и по интерьеру кабинет, нередко служивший ему и офисом, где он зачастую принимал самых уважаемых заказчиков.

Все ценности хранились в бронированном сейфе-лифте, изготовленном одной из самых надежных фирм по производству несгораемых шкафов, берлинской компанией «Арнхайм». Огромный, едва ли не с комнату, сейф находился под усиленной охраной тоже на втором этаже, а на ночь его помещали в каменный подвал под высоким напряжением. Код и местоположение ключа к обесточиванию сейфа знали только Карл Фаберже и его старший сын Евгений.

Предками Фаберже были французские гугеноты из Пикардии, бежавшие во времена Людовика XIV в Германию. Позже семейство перебралось в Лифляндию, бывшую тогда российской глубинкой. Основатель фирмы Густав Фаберже родился в Пярну, однако ювелирному делу обучался в Петербурге. Именно тогда он поменял фамилию Фаберг на более благозвучную – Фаберже, означавшую в переводе с латинского «мастер». Фамилия прижилась, и теперь ее носил не только сам глава дома, но и его сыновья.

Карл Густавович прошел в просторную гостиную и устроился в мягком удобном зеленом кресле с высокими подлокотниками, обыкновенно стоящем перед небольшим журнальным столиком из черного дерева. На краю стола лежала пачка свежих газет, которые хозяин дома неизменно просматривал всякое утро (даже при новой власти Карл Фаберже не изменял заведенным привычкам), после чего шел в мастерскую, размещавшуюся на третьем этаже, где трудились ювелиры. Правда, в последний год хороших заказов бывало крайне мало, да и сами клиенты как-то разительно изменились. Если в прежние времена по большей части изделия покупала императорская фамилия, то сейчас это были революционно настроенные матросы и откровенные бандиты. Поверх стопки лежал «Петроградский листок», и Карл Фаберже решил начать ознакомление именно с него. Развернув газету, ювелир натолкнулся взглядом на небольшую заметку в светской хронике:

«Бывший верховный главнокомандующий Николай Николаевич продал свой дворец на Петровской набережной на берегу Невы Министерству путей сообщения за 2 миллиона рублей. Цифра эта является весьма незначительной ввиду обширности занимаемого дворцом земельного участка и крупных надворных построек. Дворец продан без мебели, которая в настоящее время вывозится в Крым вместе с редкими коллекциями оружия и фарфора – прежней гордости великого князя».

Вздохнув, Карл Густавович отложил газету в сторону. С великим князем Николаем Николаевичем он был знаком накоротке. Высокий, лощеный, с невероятно прямой осанкой, князь производил благоприятное впечатление на всякого, кому удосужилось с ним общаться. Они познакомились, когда Николай Николаевич заказал в ювелирном доме Фаберже диадему для своей возлюбленной – Софьи Бурениной – замужней купчихи и матери двоих детей. Его страсть была настолько всепоглощающей, что он перестал скрывать ее даже от царствующего дома.

Влюбленных всюду видели вместе: на балах, в ложе Мариинского театра, в Летнем саду, прогуливающихся под руку. Об этой неожиданной и неравной связи судачил весь Санкт-Петербург. Поговаривали, что Николай Николаевич даже просил у царя разрешения на морганатический брак, и что тот, как бы в устной форме, разрешил им узаконить свои отношения. Великий князь уже стал готовиться к венцу, но самодержец вдруг неожиданно передумал.

В последний раз Карл Фаберже виделся с великим князем полгода назад, когда Николай Николаевич для своей нынешней жены, Анастасии Николаевны, урожденной принцессы Черногорской, заказывал шкатулку из темно-зеленой яшмы. Помнится, он был весьма печален и озабочен, что, вероятно, было связано с неудачами на Северо-Западном фронте. От прежнего лоска, столь ему свойственного, не осталось и следа – ему на смену пришли седые кудряшки, неряшливо выглядывающие из-под полевой фуражки, а усики, всегда лихо закрученные, вдруг обвисли и выглядели смешными…

Подошел слуга, Лев Федорович, прослуживший в доме Фаберже более двадцати лет. Все, от мала до велика, звали его по-простому – Лева, а то и Левушка. Черты мясистого лица были грубоватыми, резкими, какие нередко можно наблюдать у людей, познавших тяжелый труд, а щеки – с глубокими провалами, и на них отчетливо выделялись потемневшие морщины. На первый взгляд он производил впечатление невежественного человека, которого легче представить с метлой в руках, нежели прислуживающим в господском доме, где едва ли не с каждого угла выпирала фарфоровая роскошь. Но стоило тому только заговорить, как вся настороженность пропадала – от природы Лев Федорович имел невероятно мягкий голос. В доме его любили. И было за что! Левушка обладал уступчивым и добрым характером и преданно служил семье.

– Карл Густавович, – слегка поклонившись, произнес Левушка, – вам кофею принести?

– Кофей не надобно, а вот чай, пожалуй, в самый раз будет, – бодро ответил Фаберже.

По собственному опыту Карл Густавович знал, что тот не отстанет от него до тех пор, пока хозяин не согласится отведать какое-нибудь лакомое баловство.

– А вам как, с лимоном? – столь же любезно вопрошал Левушка, добродушно улыбаясь.

– С лимоном, – сдержанно и терпеливо сказал Фаберже, беря очередную газету. Порой казалось, что для Левушки не существует более главной задачи, нежели чем попотчевать хозяина.

– А может, с кренделями? – с готовностью продолжал Левушка и, поймав неодобрительный взгляд Карла Густавовича, добавил с поспешностью: – Марфушка нынче испекла кренделей с маком. До чего пышные удались! – Он восторженно закатил глаза. – Я сам три штуки съел.

– Ну, хорошо… Неси крендель, – слегка улыбнулся Фаберже.

– Вот и славно, Карл Густавович, с кренделями-то оно как-то повеселее будет газеты почитывать.

Карл Фаберже досадливо покачал головой: что с ним будешь делать! В своем желании угодить слуга порой бывал просто невыносим, но не запираться же в кабинете из-за такой малости!

Он взял «Биржевые ведомости», где на первой странице прочитал:

«Агентские телеграммы из Парижа сегодня сообщают о состоявшемся на полигоне в Венсэне расстреле известной танцовщицы Маты Хари. Пользовавшаяся таким неслыханным успехом, танцовщица оказалась германской шпионкой, работавшей в пользу немцев. Мата Хари была женщиной необычной красоты, с черными волосами и русалочьими глазами. Она не была чужда известной эксцентричности и нередко появлялась в Булонском лесу в сопровождении двух обезьян и трех котят…»

Свернув газету, Карл Густавович небрежно бросил ее на стол. Доброе настроение улетучилось вмиг! День начинался не самым лучшим образом. Что же в таком случае его ожидает вечером? Нынешнее революционное время едва ли не каждый день приносит новости, вот только все они отчего-то невероятно скверные.

С красавицей Матой ювелир познакомился в Париже незадолго до войны. Во Францию он ездил для того, чтобы обговорить детали предстоящего крупного заказа, сделанного банкиром Морганом. В свободный вечер Карл Густавович зашел в один из театров-варьете, расположенных на Монмартре, где выступала местная знаменитость Мата Хари. Ему обещали, что будет интересно. Несмотря на невероятно высокую стоимость билетов, зал был заполнен полностью. Большую часть публики составляли молодые элегантные французские офицеры, и со своей седеющей бородой он ощущал даже некоторую неловкость. Но когда тяжелые бархатные шторы, дрогнув, двинулись в разные стороны и на сцену в одном лишь купальнике со сверкающими блестками выбежала красивая гибкая женщина, Карл Густавович не только позабыл про свой возраст, но, кажется, и про все на свете. Громко, не отставая от остальных поклонников, слившись с ними в «неистовствующую публику», ювелир немилосердно хлопал в ладоши, когда на сцене разворачивалось очередное действо: стройная девушка то превращалась в танцовщицу из гарема турецкого султана, а то вдруг становилась вакханкой Древнего Рима…

После представления, набравшись смелости, Карл Густавович попросил знакомого офицера, сопровождавшего Мату Хари после концерта, познакомить его с танцовщицей. Женщина не стала томить его долгим ожиданием и приняла Карла Густавовича в своем будуаре. При общении она оказалась весьма милым человеком. Последующую неделю Мата Хари, позабыв про всех остальных кавалеров, провела в его обществе. Так что пребывание в Париже не показалось Фаберже скучным, и после переговоров с магнатом Морганом, продвигающихся невероятно трудно (тот еще скряга!), он спешил в небольшой загородный дом Маты, где во все часы находил радушный прием.

В какой-то момент страсть была настолько всепоглощающей, что Карл Густавович всерьез стал подумывать о том, а не поменять ли привычный образ жизни, где, кроме работы, мало что происходит, на более праздный – с чередой удовольствий, шампанским и танцами, при этом рядом с ним всегда будет находиться милое красивое существо. Только приезд старшего сына, Евгения, вдумчивого и правильного человека, заставил его отказаться от уже принятого было решения.

С Матой Хари престарелый Фаберже расставался чуть ли не со слезами. Девушке тоже было не по себе. Во всяком случае, ему очень хотелось в это верить, и только подаренный черный бриллиант, который он приобрел у индийского раджи для английской королевы, слегка растопил тоску ее сердца. Поцеловав Карла Густавовича на прощание, Мата сказала, что на следующее представление выйдет обязательно с черным алмазом, вот только никому не обмолвится о его происхождении.

Вернувшись в Россию, Карл Густавович в «Московских ведомостях» прочитал о том, что во время одного из выступлений Маты Хари парижане увидели на ее груди огромный черный бриллиант в форме слезы. В своем интервью, данном после выступления, танцовщица заявила, что посвящает свой спектакль уехавшему в Россию другу, а черный бриллиант – это застывшая слеза печали, выкатившаяся из глаз при расставании.

Как бы там ни было, но интервью Карлу Фаберже понравилось, и он долго хранил эту газету в деловых бумагах, где на первой странице была запечатлена Мата Хари в костюме индийской жрицы с бриллиантом на груди, исполнявшая танец живота. И скромно, всего-то отдельной строчкой, было указано, что стоимость черного бриллианта составляет один миллион франков.

Карл Фаберже считал, что имеет право на некоторые личные тайны, и секрет черного бриллианта был одним из них. Впоследствии известная ювелирная французская фирма оценила черный бриллиант в два миллиона франков. Однако это было не так. Об истинной стоимости бриллианта знал только Карл Густавович, а она составляла целых три миллиона!

Карл Густавович и далее не упускал Мату из вида. Правда, письма, которые он порой получал от нее, были лишены прежней огненной страсти, но неизменно радовали словами: «Как же я по тебе скучаю!» Иногда в газетах писали о том, что она разъезжает по Европе со своей новой программой, но всегда возвращается в свой любимый театр-варьете в Париже, где он впервые увидел ее в костюме сказочной принцессы. Друзья Фаберже, работавшие в Париже, сообщали ему о том, что Мата не скучает в его отсутствие, что у нее по-прежнему огромное количество поклонников и что танцовщица нередко появляется в обществе блистательных французских офицеров.

Следующее письмо, пришедшее три месяца назад, предвещало катастрофу – руководитель парижского филиала Жан Авеньяк написал о том, что после последних гастролей в Бельгии за Матой была установлена слежка, в результате которой выяснилось, что она является шпионкой германской разведки.

Карл Густавович закрыл глаза. Сложно было представить, что такое красивое и волнующее разум тело могут разорвать и изуродовать свинцовые пули.

– Ваш чай, Карл Густавович, – произнес подошедший Левушка и аккуратно поставил на стол стакан чая с лимоном в серебряном подстаканнике. В небольшой тарелке подал кренделя, обильно обсыпанные маком. Пышные, слегка коричневые, они и впрямь выглядели украшением стола.

Левушка ушел только после того, как Фаберже, откусив крендель, одобрительно крякнул:

– Просто великолепный! Таких я еще не откушивал.

Сказано было с преувеличением, но вполне достаточно для того, чтобы отправить верного слугу восвояси. С чаем было покончено. Последние глотки Карл Фаберже допивал едва ли не через силу, Левушка, как всегда, переборщил с сахаром. Хотелось верить, что это от большой любви к своему хозяину.

Вновь появился Левушка (Карл Густавович недоуменно посмотрел на слугу: неужели тот хочет предложить еще чаю?) и, остановившись в двух шагах, смущенно произнес:

– Карл Густавович, к вам пришли.

– Кто? – удивился Фаберже, не ожидавший в ранний час визитеров. О его привычке прочитывать утренние газеты знали не только его работники, но также ближнее и дальнее окружение, поэтому его старались не тревожить, а клиенты предпочитали встречаться с ним в мастерской.

Даже если возникал какой-то непредвиденный визитер, Левушка всегда находил повод, чтобы спровадить его восвояси, но в этот раз слуга выглядел обескураженным и крайне взволнованным. Карл Густавович слегка нахмурился и раздраженно произнес:

– Ты разве не сказал, что я сейчас занят и освобожусь попозже?

День явно не задался. Одна неприятность следовала за другой.

– Сказал, – виновато ответил Левушка, стушевавшись под строгим взглядом хозяина дома. – Но они настаивают, говорят, что уполномочены Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов.

– Ах, вот оно что, новая власть пожаловала. – Карл Густавович тяжело вздохнул. От этих представителей просто так не отделаешься. – Что ж, пригласи их в мой кабинет. Видно, настало время познакомиться с ней поближе… Ведь не в гостиной же мне разговаривать с представителями рабочих и солдатских депутатов.

Подхватив под мышку стопку газет, он поднялся и зашагал по длинной ковровой дорожке, уводящей в глубину здания. В огромном кабинете, больше похожем на зал, стены которого были отделаны дубовыми панелями, со стеллажами книг, заставленными до самого потолка, с тремя большими пальмами, разросшимися подле двух больших окон, Карл Фаберже чувствовал себя невероятно удобно и защищенно. Двойные толстые стекла надежно оберегали его покой от громыхания повозок, окриков патрулей, которых с каждым днем становилось все больше, хохота подвыпивших дам, оружейных и винтовочных выстрелов, погонь, да и вообще от всей новой власти. И вот сейчас, несмотря на все его попытки уклониться от встреч с ней, новая власть явилась сама. Весьма скверное предзнаменование. Где-то вдалеке дважды пальнула винтовка. Затем раздался чей-то отчаянный вопль, леденящей занозой уколовший селезенку, а потом вдруг разом все смолкло.

В дверь кто-то сдержанно постучал, и на громкое разрешение Фаберже в кабинет вошли два человека. Первый был одет в длинную кожаную куртку из грубой коричневой кожи, собравшуюся толстыми складками на рукавах, в черных широких матросских брюках, на ногах такого же цвета уставные ботинки. На вид ему было не более двадцати пяти лет. На крепком здоровом лице с легкомысленным румянцем на щеках проступала густая светлая щетина.

Второй вошедший был немного постарше, где-то около тридцати. Высок, худощав. Спина прямая, какая может быть только у людей, привыкших вышагивать по плацу. Черты лица тонкие, если не сказать, изящные. На тонкой верхней губе аккуратно подстриженные усики. В крупных темных глазах застыла усталость. Одет он был в длинную солдатскую шинель без погон. На ногах грубые сапоги, покрытые серой пылью.

– Гражданин Фаберже? – спросил человек в солдатской шинели.

– Э-э-э… Да. А в чем, собственно, дело, господа? – слегка растерявшись, произнес Карл Густавович, понимая, что ничем, кроме неприятностей, подобный визит не вызван. В самом деле, не станет же большевистская власть заказывать ему коммунистические вензеля с бриллиантами!

– Мы к вам пришли по поручению Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, – строго произнес человек в кожаной куртке.

– Извините, а с кем, позвольте, я имею дело?

– Моя фамилия Большаков, а это товарищ Кошелев.

– Да, я вас внимательно слушаю, – ответил Фаберже, строптиво вскинув седую бородку.

– У нас к вам имеется предписание. – Человек в солдатской шинели сунул руку во внутренний карман и вытащил из него толстую сероватую бумагу. – Ознакомьтесь! – протянул он документ.

– Что это? – все более волнуясь, произнес Фаберже. Рассеянно осмотревшись по сторонам, добавил: – Кажется, в гостиной я оставил свои очки. Вы не могли бы мне прочитать, что здесь написано.

– Что ж, извольте. – От всего облика человека в шинели, чуть снисходительной улыбки веяло аристократизмом. С такими людьми Фаберже приходилось в последнее время встречаться особенно часто. Некоторые из них были даже его клиентами. За карточным столом они проигрывали батюшкино состояние, а понравившимся кокоткам дарили броши стоимостью в целое имение. Они спокойны, хладнокровны, любезны. С одинаковой вежливостью они помогают даме надеть шубку в Императорском театре и отправляют солдат на верную смерть брать вражеский редут. От них всегда веет учтивостью и холодом. Таких людей Фаберже сторонился всегда, даже в лавке, зная их непредсказуемость, и вот теперь они перешагнули порог его кабинета.

– «Решением Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «Товарищество Карла Фаберже» с имеющимся движимым и недвижимым имуществом передается в распоряжение комитета работников. Отныне его следует называть «Общество служащих Товарищества К. Фаберже». Председатель Петроградского Совета Лев Троцкий»… Печать, подпись, все как полагается. Хотите взглянуть?

– Что это значит? – растерянно спросил Карл Густавович.

Человек в солдатской шинели аккуратно свернул листок бумаги и положил его в карман.

– А это значит, что все ваше имущество национализировано и передано в пользование товариществу, вашим работникам.

– Но у меня наемные работники, они не имеют никакого опыта управления!

– Мы им поможем разобраться.

– Но, позвольте, по какому праву? Я ведь сам создавал свою фирму, а мои работники к моей фирме не имеют никакого отношения.

– Теперь имеют! Так решила Советская власть. Вы что думаете, она позволит эксплуатировать трудящихся? – Голос человека в шинели был простуженным и сырым, каким может быть только стылая петроградская погода.

Карл Фаберже едва сдержался, чтобы не поежиться, и продолжал возмущаться:

– Никто их не эксплуатировал. Они очень хорошо получают за свой труд, и никто из них никогда не жаловался. Наоборот, самые опытные и знающие ювелиры живут в моем доме, их мастерские располагаются на четвертом этаже. Мы живем как одна большая и дружная семья. Вы можете сами у них спросить…

– Спрашивать мы ничего и ни у кого не будем, ваш вопрос уже решен. И закрыт!

– Но что в таком случае делать с моими заказами, материалом? У меня филиалы едва ли не по всей России! Как быть с ними, они тоже национализированы?

– Да, они тоже переданы вашим служащим.

– И как это все в целом понимать?

– Вы не можете распоряжаться имуществом без их разрешения.

– Но что же в таком случае делать мне?

– А что вы? – искренне удивился Кошелев. – Вы такой же работник, как и все остальные, и так же, как остальные, работаете на фирме.

– Кажется, я вас понял, – убито произнес Карл Фаберже.

Кивнув на стопку газет, лежавших на краю стола, человек в солдатской шинели сказал:

– Вижу, что вы газетки почитываете. Похвально… Так вот, в «Известиях Петроградского Совета» завтра можете прочитать о нашем постановлении. Честь имею! – Его рука привычно поднялась, но на уровне плеча ослабла и безвольно опустилась.

– Бывайте здоровы! – пробасил человек в кожаной куртке, и гости быстро вышли из кабинета, громко стуча каблуками по паркету.

Карл Густавович подошел к окну. У парадного подъезда стоял автомобиль с открытым верхом «Мерседес-Бенц». Именно на таком, с удобными креслами из белой мягкой кожи, Николай II любил путешествовать. Уж не у царя ли они реквизировали автомобиль? В водительском кресле сидел крупный мужчина в тужурке и в длинных, едва ли не по самый локоть, кожаных перчатках. Вышедшие гости твердым шагом направились к стоявшему автомобилю. Человек в шинели уверенно разместился на переднем сиденье, подобрав рукой длинные полы шинели, а человек в кожаной куртке плюхнулся сзади, по-хозяйски разметав руки по сторонам. Громко хлопнули затворяемые дверцы, заставив невольно зажмуриться, и «Мерседес-Бенц», победно пискнув клаксонами, затарахтел по дороге.

С противоположной стороны улицы, заложив руки за спину, на Фаберже смотрел человек в бежевом легком пальто и небольшой шляпе с узкими полями. Карлу Густавовичу показалось, что он где-то видел этого человека, вот только никак не мог припомнить, при каких именно обстоятельствах произошло знакомство. Заметив направленный на него взгляд, мужчина отвернулся и зашагал к центру города.

Только сейчас Карл Густавович обратил внимание на то, что улица выглядела невероятно пустынной. Еще какой-то год назад Большая Морская буквально громыхала от проезжавших по ней экипажей с княжескими и графскими вензелями на дверцах. Теперь же она выглядела унылой, и по ней нестройными рядами шагали солдаты в шинелях. Под руку с девицами расхаживали матросы, заглядывая едва ли не в каждый встречавшийся на пути магазин. Проку от этих визитов не было никакого. С наглостью в голосе, видно, ощущая себя по-настоящему хозяевами, они требовали показывать ювелирные изделия, купить которые отважился бы не всякий князь. Вот один из матросов, остановившись у витрины с украшениями, принялся тыкать в нее пальцами и что-то громко разъяснял своей вульгарно разодетой подруге.

– Господи, когда же все это кончится? – невольно простонал Карл Густавович. – Национализация… А непроще ли сказать как есть – мы решили тебя ограбить!

Как все поменялось за один год! Ведь еще совсем недавно на Большую Морскую, 24, ежедневно, с четырех до пяти часов вечера, приезжали богатейшие люди России, включая членов августейшей фамилии, чтобы посмотреть, что же нового Карл Густавович решил выставить на продажу. И ведь удивлял! В иные часы в магазине было просто не протолкнуться от наплыва покупателей. Сейчас же, если удастся сторговаться с двумя посетителями за день, можно считать день удавшимся.

А ведь не так давно в Зимнем дворце он держал специальную кладовую, где хранился запас подарков от фирмы Фаберже. Царствующие особы и члены их семей, разъезжая по миру, дарили изделия фирмы известного мастера главам государств, царям, императорам, вызывая неподдельное восхищение творениями русских ювелиров. Но особым шиком у великих князей, конечно же, пользовались портсигары, которые скупались ими у Фаберже едва ли не мешками. И Карл Густавович, бывая частенько в Эрмитаже, не однажды наблюдал презабавную сценку, как великие князья, покуривая у Церковной лестницы, щеголяли приобретенными портсигарами. Ювелир невольно улыбнулся, подумав о том, что среди них появилась традиция едва ли не ежедневно приносить в курительный закуток новый портсигар. Увы, теперь все это уже в прошлом. Собственно, как и сами великие князья…

Карл Густавович пересек просторный зал и вошел в магазин «Золотые и бриллиантовые вещи». По лицам слуг было понятно, что они уже знали о состоявшейся национализации «Товарищества Карла Фаберже» – выглядели молчаливыми и подавленными, как если бы в доме находился покойник. Каждый из них, проходя мимо, виновато прятал взгляд, словно на каждом из них лежала вина за случившееся.

За прилавком магазина стоял Петр Самсонович Хрулев, старейший продавец, в прошлом великолепный мастер. Вот когда стали сдавать глаза, его перевели в магазин. Как правило, он работал с весьма почтенными клиентами, где необходим был весь его богатейший опыт как знатного ювелира. Петр Самсонович одинаково успешно работал как с великими князьями, желавшими приобрести что-нибудь изысканное, так и со студентами, желавшими подарить «что-нибудь эдакое» своей невесте.

– Отдохните покудова, Петр Самсонович, я сам обслужу покупателей, – произнес Карл Фаберже.

Петр Самсонович выглядел сконфуженным.

– Карл Густавович, мы уже знаем о решении… Не обессудьте. Только вы на нас можете всецело положиться, все будет так же, как и раньше, чего бы они там ни решили. Все это ваше, а нам чужого не надобно.

– Будем надеяться, что все образуется. Россия еще и не такие смутные времена переживала. А вы ступайте, отдохните, милейший Петр Самсонович.

– Как скажете, Карл Густавович, – не посмел перечить верный работник и удалился в служебное помещение.

В холле магазина послышался громкий мужской смех, ему отозвался смех женский – задиристый, звонкий, молодой. Видать, из новых господ, аристократы ведут себя куда сдержаннее. В следующую секунду колокольчик на двери предусмотрительно дзинькнул и в зал вошел матрос в бушлате с курсисткой лет двадцати, бережно поддерживая ее под руку. Глаза матроса скользнули по прилавкам с выставленными драгоценностями, задержали взгляд на огромных напольных часах, стоявших в самом углу магазина, после чего он обратился к Фаберже, приветливо улыбавшемуся:

– Хорошо живут господа! Посмотри, Фекла, какая красота! Раньше все это только буржуи могли купить, а теперь и простому народу доступно. Тяжело тебе было, старик, жить при господской власти, а? – спросил он у Карла Густавовича, стоявшего за прилавком. – Эксплуатировали небось нещадно?

– Ничего… Я не жалуюсь, – сдержанно ответил Фаберже.

– Буржуи все себе забирали, а тебе только крохи перепадали, – наседал матрос. Карл Густавович молча пожал плечами. – А ты, я погляжу, не очень-то разговорчивый. Ладно… Вот что, – наклонился он к застекленной витрине, на которой на красных бархатных подушечках лежали диадемы, украшенные изумрудами и сапфирами, бриллиантовые ожерелья в несколько аккуратных рядов, сверкая гранями, в небольших коробочках покоились кольца и перстни. – Чего бы ты мне посоветовал купить, старик? Барышню свою хочу порадовать.

– Сколько лет вашей барышне? – серьезно спросил Фаберже.

– Ха-ха! – громко рассмеялся матрос. Его натура дышала первобытной жизнеутверждающей силой, а фигурой он напоминал крейсер, вошедший в небольшую тихую гавань. Во вместительном зале почему-то вдруг сразу стало тесновато. – Ты думаешь, я спрашиваю паспорт у своих марух? А ты, старик, однако, забавный… А может, ты глаз положил на мою барышню, вот и интересуешься? Так признавайся, я нежадный, могу и уступить.

– Вы не так меня поняли, молодой человек, – слегка нахмурился Карл Густавович. – Дело в том, что каждое украшение предназначено для женщин разных возрастов и разного темперамента. Одним подходит сапфир, другим подойдет бриллиант… Например, вот эта диадема с сапфиром очень подойдет голубоглазым барышням двадцати лет. Вот это рубиновое колье – для женщин почтенных, имеющих положение в обществе. Его следует носить на какие-нибудь официальные приемы… А вот этот золотой браслет с двенадцатью бриллиантами будет к лицу белокурой замужней женщине… Полагаю, вы хотите приобрести какое-нибудь небольшое колечко? – заинтересованно спросил Фаберже. – У нас их очень большой выбор. Я бы рекомендовал вашей барышне вот это золотое кольцо с небольшим изумрудом, как раз под цвет ее глаз. Оно очень изящное и не столь уж дорогое. – Заметив, как матрос слегка поморщился, быстро продолжил: – Можно и другое, без драгоценного камушка. Посмотрите вот на это колечко в виде небольшой змейки…

– Послушай, старик, – недовольно проговорил матрос, – что ты мне пытаешься какое-то фуфло всучить? Я ведь пришел в «Товарищество Фаберже», я так понимаю?

– Именно так.

– Вот и давай выкладывай, что там у тебя имеется! Если бы твой хозяин знал, какой ты мне товар пытаешься втюхивать, он бы тебя рассчитал без пансиона!

– Возможно… Что вы желаете?

– Понимаешь, батя, я хочу сделать своей марухе настоящий подарок. Чтобы помнила меня, когда я в море опять уйду. Чтобы ждала меня… Ты вот что сделай, старик, покажи-ка мне вот эти «яхонтовые бусы», – ткнул он в центр экспозиции, где размещалось бриллиантовое колье с крупными камнями.

Первоначально колье было изготовлено для балерины Матильды Кшесинской, бывшей любовницы цесаревича Николая Александровича, которая всегда была неравнодушна к представителям царствующей династии. За колье она отдала небольшую предоплату, но вскоре, испугавшись волнений, царивших в городе, уехала в Кисловодск вместе с сыном, напрочь позабыв про заказ. Некоторое время Карл Густавович ожидал, что она вернется в Петроград или хотя бы пришлет нарочного или посыльного, чтобы выкупить исполненный заказ. Однако этого не произошло – до Карла Фаберже докатились слухи, что в ближайшее время балерина собирается выехать за границу, в Париж, и он решил выставить колье на продажу.

Разумеется, Карл Густавович полагал, что колье не запылится и долго на витрине не пролежит, но уж никак не думал, что оно приглянется революционному матросу.

– Смею вас предупредить, это колье не из дешевых, оно ведь…

– Послушай, старик, ты чего меня перед марухой срамишь? – укоризненно произнес матрос. Девушка сдержанно прыснула. – Неужели думаешь, что я бы потащил ее к Фаберже, если бы у меня не было денег? – Сунув широкую ладонь в карман, он извлек толстую пачку тысячерублевых купюр. – Видал?

– Да, вижу.

– То-то же! – победно тряхнул тот деньгами. Разглядев на лице продавца растерянность, удовлетворенно хмыкнул: – А теперь показывай!

– Извольте, – согласился Карл Густавович после некоторой заминки, стараясь не показать удивление, словно чуть ли не каждый час в «Товарищество Фаберже» заходили революционные матросы, чтобы купить колье стоимостью в крейсер. Отомкнув ключиком витрину, он достал из-под стекла колье, блеснувшее в свете электрических ламп мириадами разноцветных огней, и аккуратно протянул его матросу: – Пожалуйста, можете взглянуть.

– Ух ты! Как оно брызжет-то! – невольно воскликнул революционный матрос.

– Какая прелесть, – произнесла барышня, притронувшись тонкими пальцами к сверкающей поверхности камня. – Такое только у царицы можно увидеть.

– Вы правы, сударыня, – оживился Карл Густавович, вспомнив о колье Александры Федоровны, изготовленного ко дню ее ангела два года назад. – У царицы есть примерно такое же, вот только форма бриллиантов несколько другая. Но по прозрачности и по величине эти бриллианты совершенно не уступают тем, что были у Александры Федоровны.

– А ты, старик, как я посмотрю, неплохо разбираешься во всех этих камушках. Видать, учился?

– Это моя работа, – просто ответил Карл Густавович.

Грубоватыми толстыми пальцами матрос поднял колье, потрогал бриллиантовые бусинки, озорно заблиставшие. Широкие потемневшие ладони, огрубевшие от физической работы, только подчеркивали изящество ограненного камня, делая его совершенно воздушным. Бриллианты представлялись частичками окаменевшего воздуха, упавшими на ладонь.

– Значит, ты князьям продавал?

– Случалось… В доме Фаберже они были частыми гостями.

– Так, может, ты и царя видел?

– Доводилось, – сдержанно произнес Карл Густавович, уверенно выдержав подозрительный взгляд.

Курсистка аккуратно примеривала к тонкой шейке колье, которое, надо признать, невероятно шло ей, выгодно подчеркивая ее молодость и свежесть.

– Так сколько оно стоит?

– Тридцать восемь тысяч рублей, – спокойно объявил Карл Фаберже, уже готовый уложить колье обратно в витрину. Не каждый господин таскает столь внушительную сумму, а той, что показал бравый морячок, было явно недостаточно. Даже банкиры, весьма обеспеченные люди, прежде чем сделать столь значительную покупку, сверяются с личными счетами. Заметив некоторую растерянность матроса, он добавил, старательно скрывая насмешку: – Может, вы решили поторговаться?

Девица хихикнула.

– Но-но! – сурово посмотрел матрос на развеселившуюся барышню. Вытащив из внутреннего кармана пачку денег, небрежно положил их на стеклянный прилавок. Скользнув по гладкой поверхности, деньги рассыпались неровным веером, закрыв значительную часть экспозиции. – Деньги как навоз: седня нет, а завтра воз, – философски заметил он. – Здесь двадцать тысяч, у меня все точно, как в аптеке… – Постучав широкими ладонями по накладным карманам бушлата, добавил: – Ага, нашел! – Из каждого кармана выгреб по небрежно сложенной пачке и торжественно произнес: – Здесь еще восемнадцать, так что в расчете.

– Вы что, молодой человек, банк ограбили?

– Нет. Нынче банки грабят другие. А я Министерство финансов экспроприирую. Там этого добра хватает! Едва ли не в каждой комнате сейф с деньгами стоит. Чего же добру пропадать-то? – весело произнес матрос и посмотрел на барышню: – Правильно я говорю?

– Конечно, милый, – прижалась девушка растрепавшейся челкой к его могучему плечу.

– Ох, и обобрала ты меня нынче, Феклушка! – посетовал он, покачивая головой. – Мне теперь неделю придется работать, чтобы такие деньги скопить. Ладно, буржуев нынче много, опять кого-нибудь реквизирую.

– Ну, милый, – обиженно скривила губки курсистка. – Ведь я же не просила, ты меня сам сюда привел.

– Ты стоишь того, девка! – примиряюще произнес матрос. – А знаешь, у меня таких баб, как ты, никогда не было. – Его голос неожиданно наполнился нежностью. – Поверь, я знаю, о чем говорю. Всю Европу на «Авроре» прошел, во всех приморских борделях перебывал, а такой красоты не встретил! Ни француженки, ни испанки твоей туфли не стоят!

– Скажешь тоже, – вспыхнула барышня. Щечки ее заалели, грубоватое матросское откровение задело трепетное девичье сердце.

– Ну, чего ты морщишься? Пошутил я! Давай я тебе эти яхонтовые бусы повешу. Расстегни-ка малость свою шубейку… Ага, вот так. Горлышко какое у тебя нежное. Старик, как тут отстегнуть-то? Столько замков взломал, а вот эту хрупкость не получается.

– Осторожнее, – предупредил Фаберже. – Там замочек крохотный имеется. Нажмите на него.

– Вот этот, что ли?

– Да.

– Ага, кажись, получилось… В бабьих корсетах и в этих замках никогда не разбирался. Ну что, подставляй свою лебединую шею. – Грубые мужские пальцы защелкнули изящный замок. – Такую красоту только поверх шубейки таскать.

– Я бы вам не рекомендовал, – сдержанно возразил Фаберже. – Времена нынче неспокойные. Могут ограбить.

– Возможно, ты прав, старик, нынче всякая контра голову поднимает! Ничего, скоро мы ей кадык вырвем!

Алмазная нитка колье спряталась под низким воротником, а крупные, величиной с виноград, бриллианты повисли на высокой девичьей груди. – Вот так, пожалуй! А теперь шубейку-то запахни, а то «уркачи» вместе с платьем вырвут… Ну, мы пойдем, старик. Теперь мы к тебе часто будем наведываться.

– Всегда будем рады, – слегка поморщившись, ответил Карл Густавович.

– Если что-нибудь подобное будет, так ты уж для меня побереги, – произнес на прощание матрос, крепко прижав к себе светившуюся от счастья курсистку.

Карл Густавович вышел из-за прилавка и попридержал дверь перед клиентами. Прежде чем закрыть дверь, он увидел, что девушка подскочила к старинному мраморному камину с зеркалом – одному из главных украшений холла. Расстегнув крупную перламутровую пуговицу, она принялась любоваться сверкающими бриллиантами. Когда странная пара вышла из магазина, громко разговаривая, Карл Густавович испытал облегчение.

В этот момент он вспомнил человека, который смотрел на него с противоположной стороны улицы. Это был Валерьян Ерощук, работавший в прошлом году в магазине грузчиком. Скверный человечишко, был уличен в краже, за что его и уволили. Можно сказать, что легко отделался, за такие вещи полагается и на поселение.

День продолжался…

Глава 2. Я – женщина сговорчивая

Июнь 1918 года

Закрыв глаза, Элеонора старательно делала вид, что не замечает бесстыжих мужских ласк. Василий, не лишая себя удовольствия, уподобившись слепцу, продолжал изучать жадными ладонями привлекательнейшую географию крепкого мускулистого женского тела, какое может быть только у профессиональной танцовщицы. Кожа Элеоноры была невероятно белой, почти прозрачной, через которую просматривались разветвленные голубоватые вены, ее хотелось гладить и наслаждаться ею на ощупь.

Василий Большаков никогда не торопился в своих исследованиях. Находил на ее теле все новые заповедные уголки, делавшие ее еще более страстной, и все новые оттенки в этой игре, заставлявшие на полную мощь включать воображение.

В проеме распахнутого окна она выглядела особенно прекрасно: правая нога прямая, левая слегка согнута, кожа в солнечном свете светилась янтарем. Настоящая богиня!

– Ведь «Элеонора» твое ненастоящее имя, верно? – неожиданно спросил Василий.

– Да, – не смутившись, ответила барышня. – Настоящее мое имя Фекла, фамилия Абросимова.

– Имя не совсем аристократичное. Ты же из дворянок.

– Все так, – с некоторой грустью произнесла Элеонора. – Но мои родители хотели быть ближе к народу. Даже свою любимую дочь назвали Феклой. Кстати, их любовь к народу не помешала потом этому народу сжечь нашу родовую усадьбу. А Фекла с древнегреческого означает «слава Божия».

– Как же ты стала танцовщицей?

– А что еще оставалось делать бедной девочке? Мать умерла три года назад. Отца, как царского генерала, в прошлом году взяли в заложники и расстреляли. Не на панель же мне идти! Вот пришлось идти в танцовщицы. Я ведь брала уроки у Айседоры Дункан, когда училась в Смольном институте.

– Ты одна у родителей?

Элеонора вдруг нахмурилась. Вопрос был ей неприятен.

– Есть еще брат… Но я не хочу об этом говорить.

– Понял. Больше не буду.

С Элеонорой Василий познакомился три месяца назад близ Театральной площади, когда возвращался со службы. Все происходило в точности, как в фильме «Барышня и хулиган», с одной лишь разницей, что к девушке, вызывающе броско одетой, вдруг подошли сразу трое солдат, пропахших окопами и порохом недавних боев, и после пятиминутного грубоватого обхождения стали требовать взаимности. Услышав крик, он подошел к молодцам и попросил убраться. Его кожаная куртка, а в особенности маузер, угрожающе болтавшийся сбоку в деревянной кобуре, произвели на фронтовиков должное впечатление. Зло пообещав, что их пути непременно пересекутся, они исчезли за ближайшим поворотом, как, собственно, и из его жизни. А вот с барышней, оказавшейся танцовщицей Мариинского театра, у них завязался роман. Нельзя сказать, что их отношения были полны бурных признаний в любви с охапками цветов после каждого представления, но и вялыми их тоже не назовешь. Так что для них не стало удивительным, когда однажды после богатого вечера в ресторане они вдруг оказались в одной постели, и, странное дело, никто из них не почувствовал какого-то смущения.

С первой же минуты их знакомства стало понятно, что внутренне они совершенно разные люди. Она – абсолютная барышня, воспитанная гувернантками, мамками, дядьками, тетками и еще невесть какой-то разномастной гвардией трудящихся, допущенной в дворянскую среду, а он – бесшабашный сорвиголова, чей пыл сумела поумерить лишь государева служба. Так что между собой столкнулись две яркие противоположности, высекая жаркую любовную искру.

– Не боишься, что тебя могут украсть? Все-таки такая красота… – понизив голос, спросил Василий, крепко обняв Элеонору за плечи.

Барышня слегка поежилась под его прохладными ладонями и, вскинув на него крупные, пронизывающие до самого нутра глаза, просто спросила:

– А разве ты меня не защитишь?

В бездонных голубоватых глазах был родниковый холод, от которого ломило зубы и горела огнем кожа. Ни одна женщина не смотрела на него так, как это делает Элеонора.

Докурив сигарету, барышня подошла к окну, щелчком, почти по-мужски, выбросила окурок в приоткрытую форточку. Затем взяла со стола аккуратно сложенную стопкой одежду и принялась быстро одеваться. Заметив устремленный на нее взгляд, набросила на себя бархатный со складочками лиф и просто попросила:

– Застегни пуговицы.

Василий одеревеневшими вдруг пальцами принялся застегивать на узкой спине пуговицы.

– Ты меня поцарапал, – капризно пожаловалась Элеонора.

– Извини… Эта бабья наука мне никогда не удавалась.

Теперь, облаченная в разноцветные кружева и какие-то кокетливые ленты, тесемки, полоски ткани, шнурки и прочие атрибуты женского белья, больше напоминавшие заградительные сооружения на прелестном женском теле, она стала выглядеть совершенно чужой. Недосягаемой, что ли…

– Хм… Прямо скажу, горничная из тебя никакая, зато все остальное у тебя получается просто великолепно! Равных тебе нет… Так что для тебя не все потеряно, – улыбнулась Элеонора.

Глядя на ее яркое блестящее платье с кружевами и всевозможными складками, с трудом верилось, что всего-то какую-то минуту назад она принадлежала ему всецело, без остатка. Красивая птаха с броским оперением. Чужая, незнакомая. Сидит на ветке, до которой не дотянуться, и высокомерно посматривает на то, что происходит внизу. Яркие цвета на платье были чем-то вроде предостерегающей окраски, какая бывает у красивого ядовитого насекомого. Ее лучше не трогать и обходить стороной, если не желаешь неприятностей. Василий Большаков не однажды наблюдал сцену, как перед Элеонорой, спешно побросав цигарки, расступались даже циничные матросы, избалованные женским вниманием во всех борделях мира. Лица мужчин, загрубевшие на морском ветру, неожиданно начинали добреть, а жестковатые обветренные губы расползались в улыбке, как только они встречались с ее глазами. Самые отчаянные из них лихо сдвигали бескозырки набекрень в желании понравиться красивой барышне.

Элеонора подошла к шкафу со встроенным зеркалом и, повернувшись боком, оценила критическим взглядом свою ладную фигуру. А хороша, чертовка! Ничего не скажешь. Вытащив из ридикюля, украшенного матовым жемчугом, губную помаду, она принялась подводить губы, возвращая им утраченную в любовных утехах неотразимость.

Повернувшись, спросила едва ли не с упреком:

– Ты почему на меня так смотришь?

– Просто подумалось… – ответил Большаков, вправляя рубашку в брюки и затягивая ремень.

– И что тебе подумалось?

– Просто подумал… зачем я тебе? Извини, но при таких данных, как у тебя, ты могла бы подобрать нечто более существенное.

– Считай это моим капризом, – шагнула она к нему навстречу. Но незримое расстояние между ними не сократилось, она по-прежнему оставалась экзотической птахой, по недоразумению угодившей в силки деревенского простака.

– Ты не из тех, кто идет на поводу у капризов.

– А не допускаешь того, что ты мне просто понравился? И потом, я вижу в тебе большие задатки…

– О чем ты?

– Ты честолюбив, не довольствуешься достигнутым. Уверена, что через несколько лет ты поднимешься очень высоко. И мне бы хотелось при этом быть с тобой рядом. – Василий натянуто улыбнулся. Попытался притянуть Элеонору к себе, но она вдруг отстранилась. – Давай оставим это до следующего раза, хорошо?.. Вот и договорились.

– Когда ты уходишь, у меня возникает чувство, что мы с тобой больше никогда не увидимся.

– Все зависит от того, как ты будешь себя вести, мой милый. – Кончиком пальца барышня коснулась его носа. – Я – женщина капризная, привыкла к роскоши и вряд ли соглашусь жить в убогости. Чтобы удержать такую женщину, как я, ее нужно все время баловать. Ты ведь работаешь в ЧК?

– Да.

– Ну, вот видишь… Ты ничего не принес на свидание своей любимой женщине. А ведь я могу обидеться. Кажется, ты что-то говорил о броши?

Интонации шелковистые, голос убаюкивающий, но за кажущейся мягкостью прятался сильный, совсем не женский характер, доставшийся ей в наследство от далеких пращуров.

Последние два месяца Большакова четырежды привлекали к обыскам. Всякий раз это были огромные квартиры, занимавшие два этажа, забитых роскошью. Комнаты были заставлены многочисленными антикварными статуэтками, которые вполне неплохо смотрелись бы даже в столичном музее. На стенах висели подлинники художников эпохи Возрождения, а хозяйки даже в домашней обстановке не снимали с себя бриллиантов. Это производило впечатление.

Первым, к кому они зашли, был хозяин мебельной фабрики – могучий мужчина с грубоватым голосом. Его фабрика размещалась в соседнем переулке, до которой он всегда, несмотря на близость, добирался на собственном автомобиле. Из его квартиры во время обыска было вынесено два ведра ювелирных изделий, лежавших на видных местах и подмигивающих вошедшим разноцветным блеском.

Увидев реквизированное добро, сложенное в тюки, ведра и наволочки, хозяин квартиры лишь едко хмыкнул. Казалось, что потеря в пару миллионов рублей золотом совершенно не испортила его радушного настроения. Когда Василий покидал квартиру после обыска, у него возникло ощущение, что комнаты не лишились своего первоначального блеска, а только смахнули с себя броскую позолоту. За участие в реквизиции ему перепала сапфировая брошь с каким-то замысловатым вензелем. Когда душа просила праздника, Большаков неизменно ее доставал и долго всматривался в огранку камней, щурясь на искрящийся свет.

Расставаться с этой броской вещью было жаль. Она приносила ему удачу, и все свои успехи, связанные со службой, он связывал именно с ней. Элеоноре следовало подарить нечто иное, куда более кричащее.

Следующий, к кому Василий Большаков заявился с обыском, был профессор права Императорского университета – устроившись на стуле, он с каменным лицом наблюдал за тем, как четверо уполномоченных, не щадя дубовый паркет, перетаскивали тяжелые книжные шкафы в поисках тайников.

Умело простучали стены и вскоре отыскали под подоконником небольшое углубление, где хранилось полсотни ювелирных изделий. Заготовленными ломиками энергично вскрыли полы – именно там, в небольшой нише, был обнаружен тайник с несколькими бриллиантовыми брошками.

Профессор лишь покачал головой, а потом, накинув на плечи плащ и натянув на самый лоб шляпу, ледяным тоном изрек:

– Вам не всегда будет так везти, господа… Уж поверьте мне! История знает немало примеров. – И, помахивая тросточкой, с выпрямленной спиной вышел за дверь.

После того памятного обыска Большакову перепала платиновая заколка с тремя небольшими сапфирами, которую он и намеревался подарить Элеоноре.

– Была… Но я тебе принесу что-нибудь другое. Гораздо лучше. Обещаю!

– Вот и договорились, – улыбнулась Элеонора. – Я барышня сговорчивая. Буду ждать.

Поцеловав Василия в лоб, она выпорхнула за порог.

Глава 3. Мы сворачиваем дело

Июль 1918 года

В последнее время заказы, собственно, как и покупка дорогих изделий, резко сократились. Лишь вчерашний день можно было считать наиболее удачным. Через полчаса после открытия магазина пришли двое солдат и купили сразу чемодан серебряных ложек, а ближе к обеду заявилась еще группа матросов и смела со склада мельхиоровые ложки, инкрустированные золотом. Фаберже, не привыкший удивляться за долгую торговую жизнь каким-то невероятным казусам, в этот раз не удержался от вопроса:

– С каких это пор армия и флот перешли на ложки от Фаберже?

Крепенький коренастый боцман, будто бы сотканный из корабельных канатов, строго посмотрел на Карла Густавовича, а потом произнес, четко выделяя каждое слово:

– С тех самых пор, как мы буржуев в море утопили.

Взгляд его был настолько суров, что Карл Густавович тотчас осознал – следом за буржуями подоспеет и его черед. Еще в этот день в магазин заглянули два молодых человека, щеголевато одетых. В их манере держаться и говорить было что-то уркаганское. Бегло осмотрев витрину, они купили по золотому портсигару и по зажигалке из нефрита. Пересчитывая деньги, Карл Густавович невольно поймал себя на мысли, что опасается увидеть на протянутых купюрах следы крови. Однако Бог миловал. Но, даже положив деньги в сейф, он не мог отделаться от ощущения, что принимает участие в каком-то ограблении. Нынешнее время вносило свои коррективы, и у Карла Густавовича появилось устойчивое мнение, что таких покупателей с каждым днем будет все больше. За полчаса до закрытия магазина подошел полный человек лет сорока в драповом пальто и в каракулевой тяжелой шапке. Его лицо показалось ювелиру знакомым, возможно, это один из его прежних многочисленных клиентов. В руке он держал большой кожаный черный портфель, поцарапанный, с затертой кожей, какой обычно носят чиновники средней руки. Вещь еще не настолько старая, чтобы избавляться от нее, но и выйти в приличное общество с ней стеснительно. Так что ювелирный магазин был весьма подходящим местом, куда с ним можно заявиться без экивоков. Озираясь, мужчина щелкнул замками портфеля и выложил на прилавок несколько объемных пачек денег.

– Мне, пожалуйста, что-нибудь ценное… на всю сумму! И не такое большое… Чтобы не бросалось в глаза, – произнес он, понизив голос, словно опасался, что их могут подслушать.

– Насколько небольшое? – спросил Карл Фаберже.

– Такое, чтобы можно было положить в карман, – ответил мужчина в каракулевой шапке. Достав белоснежный платок, он вытер проступившие на лбу капли пота.

– Кажется, я понимаю вас… – пересчитав деньги, сказал Фаберже. – Я бы рекомендовал вам пряжку-аграф, – показал он на золотое изделие, украшенное мелкими бриллиантами. – Еще платиновую брошь с изумрудами или серьги с бриллиантами и сапфирами. Во все времена они пользовались неизменным спросом. Полагаю, что потребность в них не исчезнет и через сто лет.

Какое-то время покупатель зачарованно взирал на искрящиеся камни, а потом заговорил:

– Хорошо, беру! Сто лет мне не надобно, это будет чересчур… Вот если бы лет сорок, – мечтательно протянул он и быстро принялся укладывать изделия на дно портфеля.

– Постойте! А коробочки? – запротестовал Фаберже.

– До них ли теперь, Карл Густавович? – отмахнулся покупатель. – Деньги хочу сохранить, завтра они ничего не будут стоить! Как вы думаете, если положить их в карман, можно будет пронести через границу?

– Это как вам повезет, батенька, – развел руками ювелир. – На границе нынче очень строго досматривают. Могут отобрать! Хотя одна моя знакомая в бандаже провезла все свои драгоценности. Право! Не будут же они хватать даму за живот!

Покупатель ушел удрученный, очень хотелось верить, что ему повезет.

Уже перед самым закрытием в магазин завернули два унтера в запыленных шинелях. Одному было крепко за тридцать. Худой и выглядевший черным из-за густой щетины, выступавшей на его скуластом лице. Другому было лет двадцать пять. Озороватого вида, дерзко взиравший по сторонам, с гладко выбритой физиономией. Осмотрев витрины с золотыми и серебряными изделиями, они остановились перед посудой. Некоторое время солдаты молчаливо рассматривали изделия, вглядывались в цены, затем тот, кто постарше, произнес:

– Гражданин, покажите вот эти два прибора, – и указал на серебряные кубки.

– Вижу, что после Брестского мира на фронте стали пить за победу из кубков, – не удержавшись, съязвил Фаберже, протягивая приборы.

– То, что немцы не в Петрограде, уже хорошо, – буркнул молодой. – А ведь могло бы…

Отсчитав требуемую сумму, они удалились.

Клиентура поменялась. Собственно, как и время. К этому следовало как-то привыкать или хотя бы смириться, но все его существо, каждая клеточка организма протестовала против такого общения как могла.

Карл Фаберже подошел к окну, завешанному тяжелыми гобеленовыми портьерами, и посмотрел на витрины противоположного дома, над которыми еще несколько дней назад висела вывеска «ОВЧИННИКОВ И СЫНОВЬЯ». Возглавлял эту компанию его старинный товарищ и коллега Петр Борисович Овчинников. Теперь на двери магазина висел огромный замок, а стекла были небрежно занавешаны каким-то тряпьем. Почти полсотни лет две самые известные ювелирные компании России шли рука об руку, конкурируя. Даже место для своих офисов выбрали рядом, на Большой Морской, чтобы следить за успехами друг друга. В таком беспрестанном соперничестве рождались новые идеи, тоньше и красочнее становился рисунок, изящнее эскиз. Выполненная работа поднималась на такую небывалую высоту, что у всякого, кто видел работу мастеров, невольно кружилась голова.

Теперь ювелирная компания «ОВЧИННИКОВ И СЫНОВЬЯ» закрылась. Петр Борисович сдался, Карл Фаберже остался один, быть может, во всем белом свете и оттого совершенно не чувствовал радости. Одному всегда тяжело.

В кабинет негромко постучали.

– Входите, прошу, – произнес Карл Густавович. Голос на последнем слоге как-то подсел, скатившись в противную хрипотцу.

Вошел Евгений, старший из его четверых сыновей. Он никогда не входил без стука в отцовский кабинет, так уж было заведено. Кроме таланта ювелира, он был еще отличный портретист и в последние годы вместе с отцом руководил делами фирмы.

– Папа, в последнюю неделю у нас практически не было никакой продажи.

– Я знаю, – устало проговорил Фаберже. – Но что поделаешь… Время сейчас такое.

– Вчера закрылись еще два ювелирных магазина: Борисяка и Ушакова.

– Мне и это известно, – хмуро обронил Карл Густавович, еще не понимая, куда клонит старший сын.

– После Февральской революции наши дела пошли из рук вон плохо! Все наши клиенты или съехали от всех этих потрясений в Крым, или перебрались за границу. А потом, кого будут интересовать алмазные диадемы, изумрудные ожерелья, золотая и серебряная посуда, когда вокруг царит одна разруха! Я тут встретил Самуила Амвросимовича…

– Он здоров?

– Не совсем… Три дня назад его ювелирную лавку ограбили какие-то бандиты. Он попытался воспротивиться, так один из грабителей ударил ему в лицо рукоятью пистолета и сломал нос.

– Боже мой… Он мужественный человек. Могло быть и хуже.

– Антикварный магазин на Невском, в доме компании «Зингер», знаешь?

– Разумеется, однажды я там покупал светильник на день ангела для твоей матушки.

– Вчера ночью на него совершили налет.

– Ужасно! – покачал головой Карл Фаберже. – И что же ты предлагаешь?

– Я предлагаю закрыться! Дня не проходит, чтобы не ограбили кого-нибудь из наших знакомых или друзей. Скоро очередь дойдет и до нас. И самое скверное, что некуда даже обратиться за помощью. Нынешняя власть грабит куда больше, чем какие-то бандиты. Они ведь забирают все имущество сразу, включая недвижимость, а те хоть стены оставляют…

– Женя, ты предлагаешь мне закрыться, чтобы люди подумали, что старый Карл испугался каких-то разбойников? – Брови Карла Густавовича гневно сомкнулись на переносице. – Вот что я тебе скажу… Как мы торговали, так и будем торговать!

– Папа, давай не будем делать вид, что ничего не происходит. Вокруг нас просто рушится привычный мир. И если мы еще немного промедлим, то нас просто раздавит под его обломками.

– Мы уже более года работаем после Февральской революции, и я не собираюсь сворачивать производство!

Евгений нахмурился. Отец бывал невероятно упрям, не хватит даже красноречия Цицерона, чтобы убедить его в обратном. Остается только набраться терпения и подождать, когда он наконец сам созреет до верного решения. Где-то его можно понять: больно наблюдать за тем, как валится в бездну дело всей твоей жизни! Вот он и ищет малейшую возможность, чтобы удержать производство на плаву.

– Хорошо, папа, поступай как считаешь нужным. Только я пришел к тебе не за этим. Тебя хотят видеть Эдвард Модестович и Константин Леонидович.

– Где они?

– В приемной.

– Что же они хотят? – насторожился Фаберже.

– Я не стал у них расспрашивать, – пожал плечами Евгений, – возможно, дело какое-то деликатное.

Карла Фаберже и судовладельца Эдварда Модестовича Гюнтера связывала давняя дружба, без малого сорок лет. Они нередко семьями встречали праздники, вместе путешествовали по Волге. А трагические события последних месяцев еще более сблизили их. Гюнтер нередко высказывался о том, что съедет на родину предков, в Пруссию, где у него имелось внушительное поместье, если ситуация будет складываться прежним образом. С сахарозаводчиком Константином Кенигом Фаберже также был весьма близок. Особенно тесные отношения у него сложились с его отцом, основателем династии Леонидом Кенигом, почившим несколько лет назад. Его дело продолжил старший из сыновей – Константин, унаследовавший от отца практичный ум и крестьянскую смекалку. Производство сахара при его руководстве не только не приостановилось, а даже, наоборот, увеличилось вдвое, и теперь едва ли не в каждом губернском городе были открыты филиалы фирмы.

Последний раз Фаберже повстречал Константина Кенига в Министерстве финансов. Из недолгого разговора он узнал, что его склады в Поволжье и на Урале были разграблены толпой, и убытки теперь составляли десятки тысяч рублей. Никогда прежде Фаберже не видел Константина таким растерянным, и воспоминания о последней их встрече подействовали на него весьма удручающе. Константин склонялся к тому, чтобы закрыть половину из существующих филиалов.

– Пускай войдут… Вот что, Женя, поприсутствуй при нашем разговоре.

– Хорошо, папа, – ответил Евгений и вышел в приемную пригласить гостей.

Первым вошел полноватый Эдвард Гюнтер, торжественно и как-то даже чинно внося в кабинет объемное брюхо, а следом за ним, будто бы протиснувшись в щель, протопал тощий Константин. Карл Фаберже невольно отметил, что старина Эдвард с их последней встречи значительно сдал. Густую широкую бороду длинными нитями разбивала седина, под глазами набухли черные мешки, каждый шаг давался ему тяжеловато, с заметной одышкой. Кожа на лице обвисла, собравшись книзу в большие складки, а глаза, полыхавшие прежде азартом, поблекли. Перед ним была всего лишь бледная тень его прежнего товарища – весельчака, жизнелюба, ценителя красоты, любимца женщин и просто великолепного собеседника.

Константин Кениг, несмотря на молодость, выглядел уставшим, как человек, долго поживший и много повидавший. Даже ростом как будто бы сделался пониже. После того как они обменялись рукопожатиями, Карл Фаберже предложил, указав на мягкие стулья подле стола:

– Садитесь, господа. У вас ко мне какое-то дело? Чем буду полезен?

– Карл Густавович, я с вами дружу уже не один год, – заговорил первым Эдвард Модестович. – И каждая наша встреча для меня как большой подарок. Но сейчас я к вам совершенно по другому поводу… – Фаберже ободряюще улыбнулся. В самом углу кабинета сидел старший сын и с отсутствующим видом рассматривал недавно вышедшую брошюру с ювелирными изделиями Эрмитажа, где отдельное место отводилось изделиям фирмы Фаберже. Евгений обладал одним немаловажным качеством – умел быть незаметным, когда того требовали обстоятельства. – Всем нам известна ваша безупречная репутация как ювелира и как человека. Ваша кристальная честность… Поэтому мы… Я и Константин Леонидович, – посмотрел он на Кенига, одобрительно кивнувшего, – решили обратиться к вам с одной деликатной просьбой…

– Я весь внимание, друзья мои, – слегка подался вперед Карл Фаберже. – Говорите, что вас беспокоит?

Положив на стол небольшой чемоданчик, который держал в руках, Гюнтер продолжил:

– Мы бы хотели передать вам на хранение некоторые наши ценности. Сами знаете, времена нынче неспокойные. Только на Волге были потоплены три моих судна. А самое удивительное, что я даже не знаю, с кого спрашивать за ущерб. Да-с… Никто ни при чем! Но самое ужасное, что вместе с пароходами погибли люди. За них тоже никто не несет ответственности. Я отправил в Министерство финансов значительную сумму, чтобы ее выплатили семьям пострадавших, но она самым странным образом куда-то исчезла, – удивленно развел он руками. – Мне сказали, что на министерство был совершен налет. Тогда я решил сам отыскать деньги, но все документы находятся в таком невероятном беспорядке, что совершенно невозможно разобраться.

– Да, я вас понимаю, дорогой мой Эдвард. Я сам нахожусь примерно в таком же положении, – с грустью произнес Карл Фаберже.

– Сейчас в Петербурге очень непростая ситуация. Дня не проходит, чтобы кого-то не ограбили, а то и не убили. Когда же такое было, Карл Густавович!

– А такого и не было никогда, Эдвард Модестович. Так что вас привело ко мне?

– Нам известно, что у вас имеется какой-то очень надежный сейф, какого не встретишь даже в императорских банках.

– Да, это так, – не без гордости ответил Карл Фаберже. В вопросах безопасности ювелир был невероятно щепетилен. – Должен же я оберегать свое состояние и стеречь интересы своих клиентов.

– Все так, Карл Густавович, поэтому мы к вам и обратились… Не могли бы вы поместить в него наши фамильные драгоценности, пока не уляжется вся эта неразбериха с властями?

– И сколько же вы отводите новой власти?

– Уверен, что это ненадолго. Может быть, месяца три-четыре… Максимум полгода! А потом все будет как прежде. Вот только мы опасаемся, что за эти несколько месяцев можем стать нищими, если не позаботимся заблаговременно о сохранении своих средств.

– К сожалению, я не разделяю вашего оптимизма, – с грустью произнес Карл Фаберже. – Большевики могут продержаться и больше, уж слишком яростно они цепляются за власть. Но буду рад вам помочь. Вы подготовили имущественные записи? – по-деловому поинтересовался ювелир.

– Да, разумеется. – Открыв чемодан, в котором аккуратно были уложены коробочки, Эдвард Модестович вытащил несколько листочков, лежавших сверху, и протянул их Фаберже: – Вот это опись.

– Да, вижу… Весьма подробно, – пролистал ювелир написанное. – Вы постарались… С некоторыми вещами я хорошо знаком, вы мне их показывали, а вот эти, – ткнул он в напечатанные строки, – делали мои мастера.

– Именно так, Карл Густавович, – охотно откликнулся судовладелец. – Вот это шифр фрейлины, моей матушки, – приподнял он небольшую бархатную коробочку зеленого цвета, – делал ее Михаил Перхин.

– Талантливый был человек, – с грустью отозвался Фаберже, вспомнив своего рано ушедшего друга.

– А этот папиросник с сапфировой застежкой делал Альфред Тилеман. А эту вещицу, – приподнял он нефритовый набалдашник для трости, украшенный эмалью и драгоценными камнями, – Август Хольминг.

– Все так, – согласился Карл Густавович.

– Предметов много, триста двадцать четыре единицы. Вы сами все это увидите. – Гюнтер бережно положил пальцы на деревянный футляр из красного дерева.

– Оценкой занимается мой Евгений, – кивнул Фаберже в сторону сына, листавшего брошюру, – он великолепный оценщик. Но вы сами в какую сумму оцениваете ваши драгоценности?

– Я тут разговаривал со своими ювелирами, – чуть смущенно произнес судовладелец. – Полагаю, что не менее чем на полмиллиона рублей золотом. Напротив каждой из вещей стоит предполагаемая сумма. Вы можете сами убедиться, я ни в коем случае не завышал.

– Да, дорогой Эдвард Модестович, мы посмотрим и оценим. Пришлите завтра своих юристов, мы заверим все нотариально.

– Хорошо, Карл Густавович, – с видимым облегчением отозвался Гюнтер. Его полноватое лицо в этот момент значительно просветлело, обозначив в уголках глаз веселые морщинки.

– А ты, Женя, займись оценкой вклада.

– Хорошо, папа, – охотно отозвался Евгений Фаберже.

– А вот это мои семейные драгоценности, – поставил Константин Кениг на стол объемный пузатый портфель. – С большей частью из них вы знакомы. Вы ведь с моим покойным батюшкой были большие друзья.

– Именно так, – живо откликнулся Карл Фаберже. – А еще он был одним из моих постоянных клиентов.

– Большая часть ваших изделий теперь вот в этом чемодане. В нем же находится подробнейшая опись.

– Можете не беспокоиться, они будут находиться в моем сейфе под постоянным надзором. Дверь и стенки настолько крепкие, что открыть их просто невозможно. Кроме того, сейф находится под высоким напряжением.

– Очень на это надеюсь. Хотелось бы верить, что вся эта неразбериха побыстрее закончится, и я смогу заняться своим любимым делом… – Вздохнув, Кениг продолжил: – Хотя в настоящее время это совершенно невозможно. На Урале и в Поволжье разграбили все мои склады! Ущерб составляет сотни тысяч рублей. Предстоит не один год усиленной работы, чтобы хоть как-то заделать дыры в бюджете. А позавчера на моем заводе в Нижнем Новгороде разбили швейцарское дорогое оборудование, которое с таким трудом я перевозил из Берна. Можно сказать, что завод прекратил свое существование. В Москве подожгли фабрику и вытащили под шумок весь сахар. Я просто обязан думать о завтрашнем дне! В нынешнее время не так много людей с такой безупречной репутацией, как у вас, Карл Густавович. А потом вы ведь были другом моего батюшки…

– Не беспокойтесь, Костя, мы сделаем все необходимое, чтобы сохранить ваши драгоценности в целости. Пришлите человека, чтобы мы могли вместе осуществить оценку ваших драгоценностей и оформить хранение официально. Знаете, люблю, чтобы в каждом деле был надлежащий порядок.

– Очень хорошая черта, Карл Густавович, поэтому вам и доверяют люди. Мой батюшка был о вас самого высокого мнения.

– Я очень часто вспоминаю вашего батюшку. Знаете, ведь он был невероятный шутник. – Выцветшие глаза старого Фаберже вспыхнули юношеским азартом – он был рад хоть на мгновение оказаться в плену своих воспоминаний. – Лет двадцать назад он собирался ехать на лечение в Африку и как-то спросил меня, чего бы я хотел, чтобы он привез мне оттуда. Ну, я возьми и скажи ради смеха – привези мне жирафа! И вот где-то через полгода сижу я здесь на втором этаже в своем кабинете, а тут ко мне дворник вбегает и говорит, что ему «никак не пройтить в ворота. Яму нужно копать». Я совершенно не понимаю, о чем идет речь, спрашиваю его, что он хочет сказать? А он мне показывает на потолок и говорит, что этот пятнистый выше потолка будет. Вам бы, говорит, барин, самому посмотреть надобно. Открываю окно, а перед подъездом народу собралось видимо-невидимо, а в самом центре толпы стоит пятнистый жираф и в окно ко мне заглядывает. Вот такой шутник был ваш батюшка… Если чего-то пообещает, так непременно исполнит. А что мне было делать с этим жирафом? В самом деле, не яму же копать в воротах! Вот я и отправил его в зоологический сад Гельсингфорса.

– Да, я помню эту историю, – рассмеялся Константин. – Батюшка любил пошутить.

– А знаете, мне очень его не хватает. Да-с! Он был необыкновенно мудрым. Очень бы хотелось услышать, что он думает обо всей этой катавасии, приключившейся с Россией.

– Думаю, он не сказал бы ничего хорошего. А теперь позвольте нам откланяться, – произнес Кениг. – Наверняка у вас еще немало дел. Да и нам нужно собираться. Жена отъезжает в Ригу, а к Эдварду Модестовичу племянник приехал.

– Что ж, не смею вас больше задерживать, – поднялся Карл Фаберже.

Проводив гостей до дверей, Карл Густавович вернулся к письменному столу, на котором лежали чемодан и объемный портфель. Вот отыскался еще один повод для беспокойства. Фаберже внимательно прочитал опись драгоценностей. Выходило немало. На весьма внушительную сумму. Разуверившись в честности государства, петербуржцы приносили Фаберже свои сбережения, полагая, что в его доме они будут под большей охраной, чем в кирпичных подвалах банков.

– Я сейчас пройдусь немного, – обратился Карл Густавович к сыну, – а ты проверь все драгоценности, сравни их с описью, а потом пригласи Отто Францевича, занесите их в бухгалтерию и отнесите все в сейф.

– Хорошо, папа.

– На какую сумму в Петроградском филиале ценностей?

– Этим вопросом я занимаюсь всю последнюю неделю. По нашим оценкам, это где-то семь, может быть, даже восемь с половиной миллионов рублей золотом. Три миллиона будут уставным фондом нашей фирмы. А еще четыре или пять с половиной – это ювелирные изделия от частных лиц, переданные на хранение.

– Немало, – скупо произнес Карл Фаберже и, взяв в углу комнаты свою любимую трость из черного коралла с золотыми вставками, вышел из кабинета.

На улице, несмотря на июльскую пору, было невероятно свежо. Со стороны Финского залива дул стылый порывистый ветер, то и дело норовивший сорвать шляпу, пакостно задирал полы сюртука и намеревался остудить спину. Небо, сгустившись в серую пелену, едва пропускало тусклый солнечный свет. Улица, лишенная привычных вывесок и витрин, выглядела унылой. Вода в Мойке налилась свинцом, по ее поверхности плавали листы размокшей бумаги, обрывки картона, куски досок, тряпки. Цепляясь за гранит, они образовывали у берегов значительные скопления, а потом, подхваченные быстрым течением, плыли дальше бесформенными рыхлыми островами. Вытянувшись в длинную цепь, проплывали бревна. Река была захламлена, чего с ней не случалось в прежние годы. Фаберже отошел от парапета, удрученный развернувшейся картиной. Оживленно выглядел лишь Главный штаб, куда через арку то и дело подъезжали грузовики с вооруженными людьми. Нестройными рядами, разбивая коваными каблуками брусчатку, бойко топали солдаты. Полное ощущение неразберихи и чего-то невероятно трагического.

Карл Густавович прошел мимо здания Азовско-Донского банка. Покосившуюся входную дверь насаживали на петлицы двое мастеровых. Громоздкая, сделанная из мореного дуба, она, как пойманная рыба, билась в их крепких руках и не желала становиться на место. Мастеровые, глухо матерясь, сдаваться не собирались и упрямо прилаживали ее к косяку.

Дом Чичерина, в котором проживал его старинный приятель Степан Петрович Елисеев, выглядел нежилым. В окнах первого этажа он рассмотрел два отверстия от пули, а на белом фасаде, прежде радовавшем глаз своими колоннами, было выведено коряво красной краской: «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!» На углу под многогранным медным колпаком стояла афишная тумба, на которой был приклеен плакат с блистательной Верой Холодной. Последний раз Фаберже виделся с ней три месяца назад, незадолго до ее отъезда в Одессу. Тогда она просила его принять на хранение изумрудное колье и любимую диадему, подаренную великим князем Сергеем Михайловичем. Карл Густавович не только не принял у нее драгоценностей, ссылаясь на смутные времена, но даже уговорил забрать у него из сейфа и другие, положенные месяцем ранее. Вняв аргументам ювелира, актриса забрала все украшения и отправилась на съемки на Черноморское побережье. Что же в таком случае заставило его принять ювелирные украшения у своих друзей?

Карл Густавович прошел мимо доходного дома Лауферта. В прежние дни многолюдный, с без конца шастающими туда-сюда повозками, сейчас он казался вымершим. Лишь со второго этажа на него боязливо посматривала какая-то старуха в цветастом платке, а у самой двери пожилой дворник-татарин соскребал с тротуара налипшую грязь. Черной краской на стене было написано: «СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!» А рядом нарисована какая-то щекастая голова с высоким цилиндром на самой макушке. На этот раз безымянный автор выразился более категорично.

Дальше шел «Русский для внешней торговли банк». С управляющим банка у Карла Густавовича сложились приятельские отношения. Именно в этот банк, руководствуясь в первую очередь патриотическими соображениями, сразу после начала боевых действий Фаберже перевел все свои средства из Западной Европы. До войны учреждение замыкало тройку крупнейших финансовых институтов империи, имевших более ста филиалов по всему миру. Планировалось, что в семнадцатом году банк сольется с Международным и Русским торгово-промышленным банками. Однако этого не произошло. Едва ли не сразу после октябрьского переворота «Русский для внешней торговли банк» был национализирован большевиками. Не однажды Карл Густавович наблюдал ужасную сцену, как по утрам к банку выстраивалась длиннющая очередь из прежних вкладчиков в надежде спасти хотя бы крохи былого состояния. Оживление, столь присущее этому банку в прошлые годы, разом сошло на нет, парадный вход был пуст и уныл, а те немногие, что проходили в здание, вряд ли принадлежали к заводчикам и промышленникам.

Из-за здания вышел мужчина лет сорока, в котором Карл Фаберже узнал Валерьяна Ерощука, уволенного работника. Тот никуда не спешил и, опершись спиной о стену, смотрел на ювелира. Внутри неприятно зашевелились опасения: «Что же ему от меня надо?»

– Карл Густавович, – услышал Фаберже рядом чей-то голос.

Повернувшись, он увидел молодого мужчину лет тридцати пяти в обыкновенной гимнастерке без погон и до блеска начищенных сапогах. Он не сразу признал в нем приятеля своего старшего сына Евгения, Аркадия Старыгина. Происходивший из семьи военных, Аркадий не сомневался в своем дальнейшем выборе и поступил в юнкерское училище, которое окончил незадолго до Русско-японской войны, и после службы в лейб-гвардии был направлен в Маньчжурию, откуда вернулся после двух ранений и с орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом. На Первую мировую он отправился одним из первых, отклонив всякие протекции по трудоустройству в Генеральном штабе. За время войны он трижды побывал в краткосрочном отпуске, не позабыв наведаться в гости. И Фаберже всякий раз удивлялся переменам, происходившим как в его внешности, так и в характере. Румянец на его щеках спал и зарос густой русой щетиной, голос значительно погрубел, в нем появилась хрипотца, какая случается лишь от крепкого табака и холодного спирта. В последний раз на его плечах были погоны подполковника, но быстрая карьера, как нередко случается во время войны, его совершенно не радовала. Он выглядел уставшим, каким бывает человек, много переживший и немало испытавший.

Теперь Карл Густавович подивился в очередной раз – Аркадий предстал перед ним в обыкновенной солдатской выцветшей гимнастерке.

– Аркадий? – невольно удивился Фаберже.

– Он самый, Карл Густавович. Узнали?

– Ты изменился.

– Зато вы совершенно не меняетесь. Вижу, вы удивлены? Хотя в наше время еще и не такие превращения случаются. Сейчас я красногвардеец и вот что хочу вам сказать, могло быть еще хуже. Большая часть офицеров, с которыми я прежде служил, была расстреляна по решению солдатских комитетов. А меня, знаете ли, решили оставить в живых… Учли доблесть и бесстрашие, как они сказали. Потом, по решению солдатского комитета, принял роту. Что мне оставалось делать? Пулю, что ли, в лоб получать? – Сникнув, Аркадий добавил: – А смертей я насмотрелся предостаточно. Как Женя? С ним все в порядке? Знаю, что он уехал в Лондон.

– Вернулся. Сейчас живет здесь. Женился…

– Мои поздравления! А я вот как-то все не удосужился. Хотя до этого ли сейчас, не знаю, что завтра со мной будет.

– Может, зайдешь к нам? Мы все тебе будем рады. Я накажу испечь твои любимые расстегаи.

– Не могу! Как-нибудь в другой раз. Зашел к своим буквально на несколько минут, мне опять нужно уезжать.

– И куда же?

– На фронт, на войну с белочехами. Куда же еще военному человеку? Хотя предложили еще одну работу… Думаю!

– Не знаю, что и сказать…

– А вы ничего не говорите, Карл Густавович, наслушался я за это время разных утешительных слов. Я-то думал, что вы уехали за границу.

– Мне не от кого бегать, Аркадий, на своей родине живу.

– Все так, но многие уехали. Мои вот собираются в Финляндию… Мне терять особенно нечего, с моей службой состояния не наживешь, а вот вам следовало бы. Да и побезопаснее будет как-то. Видите, что вокруг творится!

– Чего же мне бояться, поставщику высочайшего двора и придворному ювелиру императора всероссийского? – удивился Карл Фаберже. – Я вне политики.

– Вне политики, говорите… Не будьте так наивны, Карл Густавович… Высочайшего двора, говорите, – нахмурился вдруг Аркадий. – А ведь нет больше высочайшего двора! И Николая II тоже больше нет!

– Как «нет»? – похолодел Карл Густавович.

– Никого из них в живых не осталось!

– О чем ты таком говоришь, Аркадий?

– Так вы еще не знаете? – удивился Старыгин. – Несколько дней назад царя вместе с семьей расстреляли в Екатеринбурге. И царицу, и наследника, и дочерей. Всех!

– Не может быть! – прошептал Фаберже.

– Может, Карл Густавович, еще как может! В наше смутное время все возможно. Так вы не знали? – повторил он, глядя в помертвелое лицо старика. – Хотя да, конечно, эту весть пока держат в секрете. Но скоро о ней заговорят все. Может быть, даже в своих газетенках напишут, они любят печатать расстрельные списки, – с какой-то затаенной иронией произнес Аркадий. – А вы говорите «придворный ювелир императора всероссийского»! Нет более императора! Царя не пожалели, а что говорить про иных, – как-то обреченно махнул он рукой. – Вытащив из кармана серебряные часы брегеты, возможно, единственную вещицу от офицерского прошлого, торопливо проговорил: – Ох, мне ведь идти уже нужно. Новая власть тоже не любит, когда опаздывают. Могут не простить. Передавайте привет вашим домашним. И берегите себя, Карл Густавович, может, еще и свидимся. Кто знает, как оно повернется. – Бодро кивнув на прощание, Старыгин заторопился в сторону Генерального штаба.

К дому Карл Густавович возвращался тяжелым шагом, продолжая надеяться, что убийство царской семьи – всего-то один из тех тяжелых слухов, коими были заполнены все базары и людные места Петербурга.

Августа Богдановна, увидев осунувшегося мужа, предложила ему чаю, но, натолкнувшись на потухший взгляд, немедленно отступила. У кабинета Карла Густавовича встречал старший сын.

– Женя, ты знаешь, что царя…

– Знаю, папа, – тихо ответил тот. – Мне известны даже некоторые подробности…

– Расскажи, что там было.

– Его убили в подвале Ипатьевского дома.

– Николай Николаевич Ипатьев – мой хороший знакомый, мы с Сашей останавливались у него в позапрошлом году.

– Я помню. Его выселили из этого дома, когда там поместили семью Романовых. А когда их всех расстреляли, ключи от дома ему вернули. Но жить в нем он, конечно же, не стал.

– Боже мой!

– Наследник не мог идти, так Николай Александрович снес его в подвал на руках, где их и расстреляли…

– Все… Не надо больше никаких подробностей, – глухо проговорил Карл Фаберже. – Ты спрашивал, когда мы будем сворачивать наше дело? Так вот, я тебе отвечу, если мы не сумеем оградить от неприятностей нашу семью и не сумеем добиться от новой власти гарантий уберечь наше дело, мы сворачиваемся немедленно и уезжаем.

– Папа, я не могу просто так уехать и все оставить, – возразил Евгений.

– Оставлять не нужно… Нужно будет завершить дела, а после этого ты отправишься за мной следом.

Глава 4. Плеть, висящая на стене

Июль 1918 года

На следующий месяц по Васильевской стороне прокатилась волна ограблений. Только за одну ночь было ограблено шесть ювелирных магазинов.

Грабили нагло, быстро, со знанием дела. Разбивали стекла витрин, скидывали в холщовые мешки выставленные в них украшения и с поклажей в руках скрывались в легковом автомобиле. В двух последних случаях не обошлось без смертоубийства. В первом случае погиб хозяин ювелирной лавки Самуил Яковлевич Фридман, выскочивший на шум, раздавшийся в зале, а во втором был убит приказчик, бросившийся на грабителей с кочергой наперевес.

Дело под свой контроль взяла петроградская ЧК, тем более что грабители представлялись сотрудниками Чрезвычайной комиссии. Василий Большаков побывал на месте преступления и тщательно допросил свидетелей. Все сводилось к тому, что действовала банда из четырех человек. Но странным выглядело то, что накануне ограблений в ювелирный магазин заходила привлекательная молодая женщина, которая мерила понравившиеся украшения, обещала зайти в следующий раз, но так и не объявлялась. Ее появление могло быть простым совпадением, но вполне возможно, что именно она была наводчицей. Один из приказчиков Самуила Фридмана оказался неплохим художником и, посидев минут пятнадцать над листком бумаги, нарисовал ее портрет, который позже опознали и в других ювелирных магазинах. Именно к ним незадолго до ограбления приходила эта женщина.

Красивая, роскошно одетая, она невольно обращала на себя внимание, и в ювелирном магазине ей не было отказа, приносилось все самое изысканное. Купив какую-нибудь безделушку, она просила отложить для нее понравившиеся украшения. Вот только после этого ее никто так ни разу и не дождался – украшения крали в ту же ночь после ее визита.

Оставшись в своем кабинете, Большаков развернул нарисованный портрет. За последние несколько дней он разворачивал его особенно часто, отчего тот успел затереться на краях. С листа бумаги на него смотрело привлекательное лицо, и чем внимательнее Василий всматривался в тонкие аристократические черты, тем сумрачнее становился. Эту женщину он знал.

Дверь кабинета широко распахнулась, и в проеме предстала фигура заместителя председателя петроградской ЧК Глеба Бокия.

– Что-нибудь нарыл об ограблении ювелирных магазинов?

– Кое-что имеется, товарищ Бокий, – живо отозвался Большаков. – Похоже, это одна банда. Действуют нагло, беспощадно. К делу хорошо готовятся, не оставляют никаких следов. Но они не из «жиганов», у меня есть в этой среде осведомители, об этой банде никто ничего не слышал. Главным у них молодой мужчина лет тридцати, очевидно, из бывших офицеров. А наводчица – скорее всего, женщина.

– Что ж, это уже кое-что… А сейчас вот что, Василий, отправляйся на Монетную, двадцать три, проведи обыск в квартире Лепнина, из бывших кадетов. Есть данные, что готовится мятеж.

Большаков поднялся и, взяв со стола фуражку, вышел следом за Бокием.

После первого же ограбления, случившегося на Большой Морской, Карл Фаберже организовал в доме усиленную охрану. Теперь с закрытием магазина у фасада дома с оружием в руках несли караул два милиционера. Внутри здания, рассредоточившись по двое на каждом этаже, несли круглосуточную вахту слуги, вооруженные револьверами. Так что драгоценности, находившиеся в бронированном сейфе, могли чувствовать себя в значительной безопасности.

Худшее случилось в конце июля, когда произошел обыск в ювелирном магазине купцов Марковых. Чекисты старательно связали богатое добро в большие холщовые мешки, аккуратно уложили в грузовик, а потом укатили.

Много позже до Карла Фаберже докатился слушок, что под видом чекистов действовали налетчики.

В начале июля был ограблен склад с мануфактурой, располагавшийся по соседству. Налетчики, кроме дорогих тканей, уложенных в огромные тюки, унесли три десятка собольих и песцовых шуб. В ходе недолгого разбирательства сыскным отделением было установлено, что один из налетчиков служил в петроградской ЧК. Однако установить его местопребывание не удалось, он как будто бы растворился в воздухе.

В сентябре, уже не таясь, чекисты в кожаных куртках стучались в квартиры и конторы зажиточных граждан, проводили обыск и «для охраны революционного порядка», ссылаясь на постановление Петроградского совета, конфисковывали деньги и драгоценности. В доме фабриканта-золотопромышленника Подгорского Антона Каземировича добра оказалось столь много, что его вывозили на трех грузовиках, заполненных до самых бортов. А фарфоровые китайские вазы семнадцатого и восемнадцатого веков, оказавшиеся в особняке в невиданном количестве, как особо хрупкую вещь перевозили на экипажах с большим бережением.

Следующим днем чекисты наведались в дом Генриха Эйферса, соседа и доброго приятеля Карла Фаберже. Вели себя по-хозяйски неторопливо и покинули его только в сумерках, когда из здания была вынесена последняя серебряная ложка. Особым предметом гордости экспроприации была итальянская мебель, заказанная хозяином год назад. Еще через день был ограблен пятиэтажный дом Ивана Лидваля, занимавшегося пошивом одежды. Чекисты во главе со взводом солдат вынесли не только мебель, но даже совки и метлы, хранившиеся во дворе здания.

Причем дом Лидваля за последний год был ограблен трижды. Первый раз это случилось десять месяцев назад, когда налетчики разграбили павильон для фотографий «Рейссерт и Флиге», размещенный на первом этаже здания. Во второй раз это произошло полгода назад, когда было разорено общество «Русские самоцветы», в котором располагался ювелирный магазин, размещавшийся по соседству.

Отпустив прислугу, стол накрывала сама хозяйка, милейшая Августа Богдановна Якобс, жена Карла Фаберже. Женщина добродетельная, терпеливая, прощавшая мужу некоторые мужские слабости. Вместе с ней он вырастил четверых сыновей, которые должны были преумножить славу дома Фаберже. В ее обществе он всегда был счастлив и благостен, чего никогда не скрывал. Так уж повелось в семье Фаберже, что в жены они брали исключительно рижанок. И Карл Фаберже не отступил от давней традиции, женившись на Августе Якобс, старшей дочке придворного краснодеревщика Богдана Якобса, потомка знатнейшего шведского рода.

Пододвинув мужу фарфоровую чашку, она налила в нее крепкого душистого чая, каковой Карл Густавович обожал.

– А вот это твой любимый липовый мед, – пододвинула она небольшую чашку с янтарного цвета медом.

– Благодарю, – буркнул Фаберже и потянулся за куском пирога, лежавшим на голубом блюде.

Евгений сидел по правую руку от отца и, слегка постукивая маленькой серебряной ложечкой по фарфоровой чашке, размешивал кусковой сахар. Выглядел он весьма задумчивым. За столом не было привычного оживления, только хозяйка, понимая настроение хозяина, осыпала его домашними новостями, до которых ему не было никакого дела. С ее слов выяснилось, что кухарка Груня скоро должна родить (странно, что он прежде не замечал ее беременность, а ведь проходил мимо нее едва ли не пять раз на дню). Дворник Ибрагим вдруг заболел, и сейчас двор подметает его племянник, тоже расторопный малый. А у горничной Ксении вернулся с фронта покалеченный муж, оторвало левую ступню. Но зато живой…

Казалось, что новости будут литься на Карла Густавовича бесконечно. Он лишь шумно отпивал из блюдечка и как-то зло заедал напиток сдобным пирогом с капустой.

– Я тут видел Ивана Борисыча Лидваля, – вдруг глухо заговорил Фаберже, поставив на стол пустую чашку. Евгений перевел взгляд на отца. – Столкнулись мы с ним в банке. Он как раз выходил, а я туда направлялся… Рассказал, что у него в доме большевики все выгребли подчистую! Даже спичек не оставили, чтобы камин распалить. Открыл он свой портсигар, чтобы папироску с горя выкурить, так проходивший мимо солдат и этот портсигар реквизировал. А он был подарен покойной супружницей… Едва ли не единственное, что от нее осталось… Когда он мне все это говорил, у него слезы на глазах наворачивались. Думал, заплачет… Но нет, выдюжил!

– Да, нелегко ему… А в банк он по какому делу заходил? – спросил Евгений.

Аппетита у него тоже не было, жевал больше по обязанности. Вкуса любимого шницеля, заботливо приготовленного матушкой, почти не ощущал.

– Позвонили ему из банка, сказали, что у них имеется какое-то важное дело, – ядовито хмыкнул Карл Густавович. – Ведь фабрику его национализировали. Думал, что хотя бы дадут компенсацию, ведь там столько построек, а сколько земли! Так что вы думаете? Вместо денег они подсунули ему на подпись какую-то бумагу, в которой было написано, что он не имеет к банку никаких претензий!

– И что же Иван Борисович?

– Ты же его знаешь… Он весьма деликатный человек. Поблагодарил за оказанную любезность и вышел вон!

Уверенно отрезав небольшой кусок от шницеля, Евгений заметил:

– Честно говоря, даже не знаю, кого следует больше бояться: налетчиков или чекистов.

– Больше следует бояться чекистов. Они забирают все до последнего гвоздя на какие-то там свои революционные нужды. А налетчики хоть чего-то оставляют, – буркнул Карл Густавович. – Августа, дорогая, налей мне, пожалуйста, еще чашечку чая, и обязательно с долькой лимона. А пироги хороши! – неожиданно улыбнулся он и добавил: – Есть хоть какая-то отрада в этой жизни.

– Но ведь чекисты как-то борются с преступниками и налетчиками, – возразила Августа. – Мне все время вспоминается семнадцатый год, когда и на улицу нельзя было выйти. Одна пальба! А сейчас хоть какой-то порядок восстановился.

К Евгению возвращался утраченный аппетит, отрезав очередной кусок мяса, он быстро его сжевал и заговорил:

– Матушка, а вы думаете о том, зачем они ловят этих бандитов? Чтобы не делиться! Конкурентов своих отлавливают. Потому что чекистам от каждой экспроприации, как они изволят выражаться, поступает двадцать процентов. В действительности, я думаю, что и больше… Какой же ненормальный будет потом пересчитывать все то, что у него изъяли, а потом еще и возражать им? Ведь за такое они и к стенке могут поставить! А еще полагается от изъятого пять процентов осведомителю, что навел их на богатого клиента. Так что бьются они за каждый рублик! Просто одни бандиты, прикрываясь законом, обезвреживают других бандитов. Но нам, собственно, от этого не легче.

– Мы не можем работать в сложившихся обстоятельствах, нам нужны какие-то гарантии безопасности и защиты.

– Папа, ты все-таки еще думаешь вернуться к работе?

– Видно, я неисправимый оптимист. Попробуем еще раз… Если от налетчиков мы все-таки сумеем отбиться, то как в таком случае отбиться от новой власти? Кто у них там в ЧК главный?

– Дзержинский. Заместитель – Петерс.

– А кто в петроградской ЧК?

– А петроградскую ЧК возглавляет Урицкий…

– Что ж, завтра же пойду к этому самому Урицкому. Знаешь что, Августа, у тебя просто великолепные пироги!

Петроградская ВЧК размещалась на углу улицы Гороховой и Адмиралтейского проспекта, уходящего прямым лучом от здания Адмиралтейства. В прежние времена пересечение было шумным, оживленным. По тротуару без конца сновали толпы прохожих, одетых в нарядные одежды, по дороге разъезжали редкие автомобили, слышался рассерженный звук клаксонов, громыхали экипажи, покрикивали извозчики. Но за прошедший год переулок как-то сразу посерел, а стук каблуков по брусчатке наполнился каким-то зловещим звучанием.

Проехав Адмиралтейский проспект, машина вывернула на Гороховую.

– Останови здесь, – сказал Карл Фаберже водителю.

Машина остановилась недалеко от входа. Водитель, опасливо поглядывая на упакованных в тугие кожаные куртки людей, выходящих из здания, невесело спросил:

– Может, вас проводить, Карл Густавович, а то ведь…

– Никаких «а то ведь» не будет, – нахмурился Карл Густавович, – я политикой не занимаюсь. Мое ремесло – красота! Жди меня здесь.

Он распахнул дверцу и вышел из машины. Затем, горделиво распрямив спину, уверенно зашагал в сторону распахнутой двери, слегка опираясь на тонкую упругую трость.

– Вы к кому? – спросил красноармеец, стоявший у входа.

– Я к Урицому, – сказал Фаберже, стойко выдержав любопытный взгляд.

– Тогда вам по коридору и наверх, – немного потеснившись, пропустил старика часовой.

Поблагодарив его легким кивком, Карл Густавович прошел в здание.

– Мне бы к начальнику ЧК, не подскажете, как к нему пройти? – остановил он молодого человека лет двадцати пяти в затертом матросском черном бушлате. Через плечо на двух узких ремнях висела деревянная полированная кобура, из которой выглядывала темно-коричневая ручка маузера.

Моряк озорно посмотрел на Фаберже и весело спросил:

– Уж не сдаваться ли ты, батя, пришел? Грешки не дают спать по ночам? Так тебя здесь быстро подлечат.

– Я по личному вопросу, – не разделил Фаберже веселости морячка.

– Понятно, – хмыкнул тот. – А сюда по другим вопросам и не приходят… своими ногами. Иначе бы привели, ха-ха! Небось за своего сынка-офицерика пришел заступаться?

– Дыбенко! – строго крикнул матросу человек в шинели, стоявший у входа. – Собирай народ! На английское посольство напали не то бандиты, не то какие-то анархисты!

– Третья дверь направо! – бросил матросик и побежал к выходу, придерживая ладонью болтавшуюся кобуру.

– Черт знает что! – недовольно буркнул Карл Фаберже и зашагал дальше по коридору, постукивая металлическим концом трости.

На указанной двери табличка отсутствовала, место, где полагалось ей находиться, было густо закрашено темно-коричневой краской. Карлу Густавовичу доводилось бывать ранее в этом здании. Прежде на Гороховой, 2, размещался кабинет Федора Федоровича Трепова, занимавшего должность санкт-петербургского градоначальника, с которым он был лично знаком. Федор Федорович был человеком закрытым, умел держать людей на расстоянии, что при его работе неудивительно. Вокруг его персоны всегда циркулировала масса слухов. Сразу после назначения его градоначальником на него при весьма загадочных обстоятельствах неожиданно свалилось огромное состояние. Не без причин стали поговаривать о том, что он являлся незаконнорожденным сыном германского императора Вильгельма I, с которым его матушка состояла некогда в романтических отношениях. Во всяком случае, сходство между ними было просто поразительное!

В этом же здании в градоначальника стреляла Вера Засулич.

Немного позже в его кабинете размещался подполковник Георгий Судейкин, убитый каким-то заговорщиком на конспиративной квартире. Теперь этот кабинет занимал председатель петроградской ЧК Урицкий. Выявлялась весьма скверная закономерность: как бы чего дурного ни произошло и с этим представителем власти…

Карл Густавович потянул на себя дверь и оказался в небольшой приемной.

– Мне к Урицкому, – обратился он к секретарю в застиранной гимнастерке.

– А кто вы, собственно, будете? – с интересом спросил тот, разглядывая представительного посетителя.

– Купец первой гильдии Карл Густавович Фаберже.

– Тот самый? – удивленно спросил юноша.

– Тот самый, – сдержанно ответил Фаберже.

– Сейчас поинтересуюсь.

Энергично поднявшись, секретарь вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. Отсутствовал он недолго, вышел через минуту и произнес:

– Проходите, товарищ Урицкий ждет вас.

– Прекрасно!

Постучавшись в дверь, глухо отозвавшуюся, Карл Густавович вошел в кабинет:

– Разрешите? – спросил он у хозяина кабинета, сидевшего за большим столом, покрытым зеленым сукном. На вид тому было лет сорок пять, на крупном носу, слегка загибавшемуся книзу, держались очки в золоченой оправе. Лоб высокий, выпуклый, с неглубокой длинной морщиной. Волосы густые, черные, волнистые, зачесанные назад. Одет он был с подчеркнутой аристократичностью: на узеньких плечах сюртук английского покроя из тонкой шерсти, под воротником белой рубашки темно-синий галстук, повязанный крупным узлом. Он не производил впечатления человека волевого или жестковатого, во всяком случае, на первый взгляд трудно было поверить, что фамилия этого человека нередко стояла под расстрельными списками.

Едва Карл Фаберже переступил порог, как его встретили внимательные большие глаза интеллигентного человека, какие могут быть только у воспитателя гимназии.

– Вы ко мне? – спросил хозяин кабинета.

Всей своей внешностью, манерами, легкой, слегка смущенной улыбкой, он никак не укладывался в понятие «чекист», о которых столько разного и далеко не самого приятного говорили в последние месяцы. Его можно было бы представить управляющим банка, адвокатом, на худой конец приказчиком крупного ювелирного магазина, но уж никак не председателем петроградской ЧК.

– Вы Урицкий Моисей Соломонович? – удивленно спросил Карл Фаберже.

– Он самый. А вы к кому, позвольте полюбопытствовать?

По правде говоря, Фаберже рассчитывал увидеть двухметрового матроса, перетянутого пулеметными лентами через плечи, в лихо заломленной на затылок бескозырке, по бокам у которого болтается по большому маузеру. Но человек, сидевший в кабинете, выглядел весьма интеллигентно.

– Выходит, к вам, – чуть смущенно ответил Карл Густавович. Он рассчитывал разговаривать с человеком на повышенных тонах и даже приготовил для подобного случая пару хлестких фраз, которые, по его разумению, должны будут урезонить пыл спорщика. Но встретил человека, совершенно не готового к свалившемуся на его узкие плечи революционному бремени и, видно, тяготившегося немалой властью. – Меня зовут Фаберже Карл Густавович.

– Вот как? Тот самый?

– А разве в России есть еще Фаберже?

– Вы правы. Другого Фаберже в России не сыскать. Пожалуй, что и в мире тоже… Знаете, я очень рад нашему знакомству. Мне кажется, что вы самый знаменитый человек в России.

– Это большое преувеличение. Может, когда-то и был… Но каждое время выдвигает собственных героев.

– И здесь вы абсолютно правы! Прошу вас, садитесь, – указал Урицкий на стул, стоявший по правую руку от себя.

Присев на предложенный стул, Фаберже быстро заговорил:

– Понимаете, в чем дело, сейчас по городу прокатилась волна грабежей. Едва ли не каждый день бандиты совершают налеты на магазины, склады…

– Я всецело разделяю вашу озабоченность, Карл Густавович, – подхватил Урицкий. – Революционный порядок в опасности. И нами по отношению к неприятельским агентам, громилам, спекулянтам, разного рода хулиганам, контрреволюционным агитаторам и германским шпионам принимаются самые жесткие меры! Мы их просто расстреливаем на месте! Эти жесткие действия уже дали свои результаты. Но всем нам предстоит еще немало сделать, чтобы вернуться к прежней жизни. – Глаза Урицкого смотрели прямо и очень понимающе, а голос звучал мягко, успокаивающе, что никак не вязалось со сказанным. Такого человека трудно представить с браунингом в руке, более всего ему подошла бы ручка и кипа ученических тетрадей, лежавших на краешке стола.

– Я, собственно, как раз по этому поводу и пришел… По вечерам даже страшно выйти на улицу. Как правило, жертвами налетов становятся люди состоятельные, вот на прошлой неделе был ограблен мой старинный приятель Куренной, занимавшийся поставками хлеба в Петроград. Все его склады были разграблены, а самого его едва не убили!

– Куренной, говорите? – переспросил Урицкий.

– Да, Куренной, – несколько растерянно отозвался Фаберже.

Чиркнув несколько слов на листочке бумаги, Урицкий произнес:

– Хорошо, я записал. Непременно разберусь с этим делом. Но, к сожалению, он не один такой. И мы будем заниматься каждым случаем. У вас еще что-то есть?

– Да. Опасности ограбления подвергается и мое «Товарищество», которому посвятили свою жизнь мой отец, Петер Густав Фаберже, я сам, да и мои четверо сыновей! Ведь мы имеем дело с драгоценными камнями и благородными металлами. Я, со своей стороны, конечно, предпринимаю какие-то меры по защите своего дела, но в нынешней ситуации этого крайне недостаточно. Мне бы хотелось заручиться поддержкой властей.

– Что вы имеете в виду? – хмуро спросил Урицкий. Теперь его глаза смотрели холодно и колюче. – Вы хотите, чтобы я поставил к вашим дверям чекистов, когда у нас на счету каждый человек?..

– Моисей Соломонович…

– …Сейчас очень неспокойно в Тамбовской губернии. Кулацко-эсеровский мятеж в Дмитровском уезде. В стране разруха, голод, а вы мне говорите о том, чтобы поставить часовых у вашего ювелирного магазина!

Фаберже сдержанно кашлянул в кулак, словно набирался смелости для предстоящего разговора, и заговорил вновь:

– Вы меня неправильно поняли… Дело в том, что ювелирные магазины и лавки – весьма лакомый кусок не только для погромщиков и налетчиков, но, извините меня, и для сегодняшних властей, – твердо посмотрел он на Урицкого. Через стекла очков глаза председателя петроградской ЧК выглядели нереально огромными и напоминали жабьи. – Сами чекисты их реквизируют.

– Занятный у нас разговор выходит, Карл Густавович, – мягко улыбнулся Урицкий, вновь напомнив школьного учителя, который отчитывает нерадивого гимназиста за скверную успеваемость. – Чтобы произносить подобные слова, требуется немало мужества, а оно, судя по всему, у вас имеется в избытке. Вы предлагаете мне, чекисту, защитить вас от чекистов?

За мягкой располагающей оболочкой прятался человек недюжинной воли. Теперь внешность Урицкого оказывала зловещее воздействие, особенно нелепо выглядела маленькая голова, будто бы вдавленная в плечи.

– За свою жизнь я немало всего натерпелся, так что опасаться мне уже нечего. Я достаточно пожил, чтобы чего-то бояться. Страхи – это для молодых! – парировал Фаберже.

– Вас недостаточно проинформировали, любезнейший Карл Густавович, – вновь заговорил Урицкий хриплым простуженным голосом. – Драгоценности мы реквизируем, это правда… Но только после тщательной проверки и исключительно по мандату кабфина. А потом…

– Все эти реквизиции напоминают самый настоящий грабеж, с той лишь разницей, что бандиты хоть что-то оставляют, а вы забираете все!

– Мы вынуждены это делать, страна сейчас лежит в руинах. Голод! Нам нужно кормить граждан.

– Я тут как-то встретился со своим приятелем Староверовым, купцом первой гильдии. Миллионщик. По всей России муку развозил! Так теперь все его склады национализированы, все его дома переданы каким-то ведомствам. И теперь он находится на иждивении у своей младшей дочери, у которой и без того пятеро детей! А кормить их нечем!

– Что поделаешь, – сочувственно произнес Урицкий, – в нашем деле тоже случаются некоторые перегибы. От них ведь никто не застрахован.

– Лес рубят – щепки летят, вы это хотели сказать?

– Вы меня правильно поняли.

– И все-таки, я могу рассчитывать на то, что мое производство не будет национализировано, а драгоценности и деньги реквизированы? Государство и без того национализировало все мои деньги, которые я переправил в Россию сразу после начала войны с немцами… У меня несколько филиалов по всей России, на них работают тысячи людей, у которых семьи. Всех их нужно кормить, обувать, я хотел бы оставаться уверенным в своем будущем.

– Понимаете, уважаемый Карл Густавович, – после некоторой паузы заговорил Урицкий, – такой гарантии я вам дать не могу, поскольку решение по этому вопросу принимает кабфин, а я всего лишь слепой инструмент. Если они примут вопрос о реквизиции, то я никак не смогу им противодействовать. Хотя лично мне вы очень даже симпатичны…

– Получается, что мне никто не может помочь?

– Увы, сейчас у нас все определяет революционный закон.

– Что ж, позвольте тогда откланяться.

Поднявшись, Карл Фаберже взял трость, прислоненную к столу, и, разогнув спину, пошел к выходу.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Урицкий подошел к телефонному аппарату и дважды провернул ручку:

– Глеб Иванович, что у нас там по Куренному? Ты отслеживаешь ситуацию?

– Все его склады под контролем. Типичный саботажник, не хотел расставаться с добром. А что такое, Моисей Соломонович?

– Нет, все в порядке, просто поинтересовался.

Положив трубку, он вновь провернул ручку:

– Барышня, соедините меня с кабфином.

Некоторое время Моисей Соломонович вслушивался в тихий треск, а потом на том конце провода прозвучал уверенный мужской голос:

– Слушаю.

– Вы подготовили мандат на реквизицию «Товарищества Карла Фаберже»? – строго спросил Урицкий.

– Еще не успели. Очень много работы.

– Он только что был у меня в кабинете… Немедленно подготовьте мне мандат! Иначе ваши действия сочту как саботаж и контрреволюцию!

– Сейчас же займемся оформлением, товарищ Урицкий!

– В России голод, есть нечего, а тут человек с многомиллионным состоянием заходит в ЧК и требует от нас, чтобы его капиталам обеспечили безопасность. Неслыханно! Подготовьте мне бумагу к завтрашнему дню…

– Сделаем, товарищ Урицкий!

– Мои люди заедут и заберут этот мандат.

Урицкий положил трубку и некоторое время ходил по кабинету в задумчивости, а потом снова поднял ее:

– Соедините меня с Большаковым.

Ждать пришлось недолго, еще через несколько секунд тишину разбил звонкий щелчок и в трубке раздался голос:

– Слушаю.

– Василий, давай подходи ко мне.

– Слушаюсь!

Через несколько минут дверь после короткого стука распахнулась и в кабинет с папкой под мышкой вошел Василий Большаков.

– Вы занимаетесь делом Фаберже?

– Именно так, Моисей Соломонович.

– Кажется, одно время вы служили в русской контрразведке и там занимались этим делом?

– Точно так! – ответил Василий и, немного смутившись, добавил: – Но из контрразведки я потом ушел и занимался революционной работой, был направлен в Швейцарию на обучение.

– Мне это известно… Так что там по Фаберже? Введите меня в курс дела… Вы присаживайтесь, Василий Тимофеевич, – радушно предложил Урицкий. Большаков устроился на стуле, на котором четверть часа назад сидел Карл Фаберже. – Насколько мне известно, Фаберже ведь из немцев, а во время войны даже подозревался в шпионаже в пользу Германии.

– Все так, Моисей Соломонович.

– Почему же в таком случае его компанию не национализировали еще при царе?

– Его компанию должны были национализировать еще два года назад, подозрения действительны были очень серьезными. У него была любовница – австрийка Иоанна-Амалия Бернардовна Крибель, с которой он познакомился лет пятнадцать назад в Париже. И каждую весну на протяжении всех этих лет он проводил время в ее обществе. Неоднократно Амалия приезжала в Россию, останавливалась всегда в гостинце «Европейская». Потом ей захотелось стать российской подданной, и она несколько лет назад выехала в Тифлис. Какое-то время пела в кафешантане, а потом вышла замуж за семидесятилетнего неграмотного старика села Сацибели – князя Карамана Петровича Цицианова. Это позволило ей получить российское подданство.

– Ловко! – согласился Урицкий.

– Еще та фигура! В Тифлис она больше не возвращалась. Этот фиктивный брак был тонкой игрой австрийкой разведки. Австрийцы перед войной активно расширяли свою агентуру для работы на территории России. Старались привлекать молодых и красивых актрис из модных театров, танцовщиц из кафешантанов, присутствовать во всех местах, куда любили захаживать русские офицеры. Амалия Крибель попала в поле зрения австрийской разведки и вскоре была завербована, что, впрочем, неудивительно, в ее характере присутствовала некоторая авантюрная жилка. А если учитывать, что она пользовалась у мужчин невероятным успехом, то можете понять, насколько она была ценным агентом. Кроме того, выйдя замуж за грузинского князя, она стала принадлежать к знаменитому роду князей Цициановых, среди которых было немало генералов царской армии. В том числе служивших в Генеральном штабе. Сразу после начала войны Амалия попросила Карла Фаберже помочь ей перебраться в Россию. Он привлек все свои связи, чтобы помочь любовнице, и добился своего. Но сам при этом привлек интерес контрразведки. Вот тогда его ювелирное производство чуть не национализировали. Впоследствии оказалось, что эта Амалия действительно работала на немецкую разведку. Допрашивали и Фаберже, но пришли к выводу, что он невиновен.

– Любопытную историю вы мне рассказали. Где сейчас может быть эта Амалия?

– Она находится под арестом в Ивангороде.

– Я думал, что ее расстреляли.

– Это было бы неблагоразумно, она очень много знает. Вот после того случая Фаберже и решил обезопасить свою компанию и преобразовал ее в «Общество служащих Товарищества «К. Фаберже». Практически все акции он разделил между собой и своими сыновьями, по одной передал своим ювелирам, среди которых были латыш, швейцарец и итальянец.

– Получается целый интернационал, – хмыкнул Урицкий.

– Вот именно. А при таком обилии иностранцев ликвидация фирме уже не страшна.

– Что представляет собой эта любовница Фаберже? Он действительно к ней настолько привязан?

– Судя по тому, что связь между ними длится свыше пятнадцати лет, у него к ней действительно очень серьезное чувство. Заступиться в то время за австрийку было гражданским мужеством, я уже не говорю о том, что самого заступника могли сослать куда-нибудь в Сибирь! А вот Амалия Крибель весьма легкомысленная особа. Когда Карла Фаберже не было рядом, она не скучала и не жаловалась на отсутствие любовников. Даже перед самим арестом, проживая в гостинице «Европейская», сошлась с двадцатитрехлетним нидерландским подданным.

– Действительно она так хороша?

– Не берусь судить… Тут дело вкуса. Но довольно интересная: высокая, с греческим профилем.

– Понятно. Насколько состоятелен Фаберже? Он действительно так богат, как о нем говорят?

Василий Большаков открыл папку, вытащил из нее два листочка, отпечатанных на машинке.

– Могу сказать вам более конкретно… Уставной фонд «Товарищества Фаберже» составляет три миллиона рублей золотом… А еще ювелирных изделий миллиона на три.

– Однако, – невольно протянул Урицкий, – цифра впечатляющая.

– Ничего удивительного, Моисей Соломонович, компания Фаберже самая знаменитая в ювелирном мире. На ней работают более пятисот художников и мастеров высочайшей квалификации. Только одного золота высшей пробы у него почти полторы тонны!

– Впечатляюще! Насколько мне известно, такие данные держатся всегда под большим секретом. Откуда они у вас?

– Вы забыли, Моисей Соломонович, я ведь контрразведчик. Бывший…

– Мне говорили, что Карл Фаберже весьма недоверчивый человек, не пускает в свое общество никого со стороны. Все его люди проходят весьма тщательную проверку. В качестве испытания им могут подсунуть драгоценный камень или изделие и проследят, как они поведут себя при этом. Некоторые не выдерживают. Все это правда?

– Все это так, – легко согласился Василий Большаков. – Однажды великий князь Константин Константинович, сосланный Николаем II за кражу из будуара своей матушки, тоже решил заняться изготовлением ювелирных изделий и попросил Фаберже, чтобы тот его проконсультировал. Карл Фаберже провел его по цехам, показал, как работают мастера, а потом они пришли в комнату, где работают ювелиры. И вот на самом видном месте перед дверью висел кожаный ремень. Великий князь поинтересовался его назначением. И знаете, что ему Фаберже ответил?

Урицкий поправил сползающие очки и с интересом спросил:

– И что же?

– Что этот ремешок – такая же важная часть ювелирного мастерства, как прочие приборы. Что без него ничего не выйдет, он нужен для того, чтобы бить воришку по рукам.

– Вот оно как… – рассмеялся Урицкий. – И это он сказал великому князю, уличенному в воровстве! С его стороны такие слова можно было воспринимать как дерзость. Впрочем, он и есть такой. И все-таки, откуда столь достоверная информация?

– В окружении Фаберже у меня имеется человек, который докладывает о каждом его шаге. Я ему хорошо плачу.

– Мы не можем больше тянуть с ювелиром, завтра вы получите от кабфина мандат на экспроприацию золота и всех ювелирных изделий «Товарищества Фаберже».

Глава 5. Поставьте в духовку осетра

Вернувшись на Морскую, 24, Карл Фаберже пригласил к себе в кабинет главного мастера фирмы. Через несколько минут в его кабинет вошел еще не старый, но уже седеющий человек с клинообразной бородкой, Франц Бирнбаум, главный художник фирмы. Родом он из Швейцарии, будучи сиротой, был отправлен в четырнадцатилетнем возрасте в Россию, где учился в Рисовальной школе Императорского Общества поощрения художеств, по окончании которой поступил на службу в фирму Фаберже.

– Вы сделали опись драгоценностей? – спросил Карл Густавович, строго посмотрев в глаза Бирнбауму.

Тот уверенно выдержал тяжеловатый взгляд Карла Фаберже. Никогда прежде ему не доводилось видеть хозяина столь взволнованным. С Карлом Густавовичем определенно что-то произошло. Время было неспокойным, но «Товарищество» продолжало существовать, хотя дела двигались без прежнего размаха.

– Да, Карл Густавович, – спокойно ответил Бирнбаум. – Все сделал в точности, как вы и просили. Переписал самым тщательным образом. Описал каждое изделие, проставил инвентарный номер, указал цену…

– И на какую сумму у вас получилось? – перебил его Фаберже.

– На четыре с половиной миллиона в царских золотых рублях.

– Хорошо. А сколько наименований?

– Около десяти тысяч изделий.

– Принесите этот список и позовите ко мне Евгения. Он сейчас находится в мастерских.

– Хорошо, Карл Густавович, мы сейчас подойдем.

Карл Фаберже выдвинул ящик стола и извлек из него небольшую фотографию в рамке, на которой была запечатлена молодая женщина, княгиня Цицианова. На обратной стороне была дарственная надпись: «Милому и любимому Карлу от его маленькой девочки Иоанны-Амалии». Об их страстном романе последние десять лет судачила вся Европа. О тайной привязанности догадывалась и Августа. Оставалось только удивляться ее ангельскому терпению. Последний раз он встретился с княгиней год назад в Петрограде, Амалия попросила устроить ее в гостиницу, и Карл Фаберже определил ее в апартаменты «Европейской», лучшие на тот момент в городе.

В дверь негромко постучались, и Фаберже, положив фотографию на место, задвинул ящик.

– Ты звал, папа? – зашел в кабинет Евгений. Держа в руках кожаную папку с описью, за ним следовал Франц Бирнбаум. Он аккуратно положил папку на письменный стол Карла Густавовича и отошел в сторонку.

– Да, звал… – несколько рассеянно бросил Карл Густавович.

– Чем же закончился твой визит в ЧК?

– Я не получил гарантий о защите нашей собственности. У меня такое ощущение, что если они не ограбят нас сегодня, так обязательно сделают это завтра. Нам нужно что-то срочно предпринимать!

– И что же ты предлагаешь? Каким образом в течение суток мы спрячем полторы сотни тонн золота и тысячи ювелирных изделий? Даже если попытаемся спрятать его у надежных людей и в укромных местах, на это все равно уйдет не менее двух недель! А то и весь месяц… А ты говоришь, что все это нужно сделать сегодня или, по крайней мере, завтра.

– Ты слышал что-нибудь о декрете Совнаркома по защите собственности?

– Я не читаю большевистских газет, – поморщился Евгений.

– И напрасно! А в этом декрете сказано, что с усилением контрреволюционного террора дипмиссиям придается дополнительная охрана.

– Но какое отношение это имеет к нам?

– А вот ты послушай, – терпеливо произнес Фаберже. – В то самое время, когда я был в ЧК, какие-то анархисты пытались ограбить английское посольство, так к ним на помощь выдвинулся целый отряд матросов.

– Понимаю, большевики боятся международных осложнений.

– Все так. Хотя трудно поверить, что они могут чего-то бояться после всего того, что сейчас происходит в России… Мы сдадим наш дом в аренду швейцарской миссии. У них весьма скверно с помещениями. Дом, где сейчас находится швейцарское посольство, нуждается в ремонте. Там все рушится. Скоро штукатурка начнет падать дипломатам прямо на голову. А не так давно подле здания взорвался снаряд и выбил половину стекол! В общем, здание в весьма плачевном состоянии. А потом, посол Швейцарии господин Одье – мой хороший знакомый, думаю, что он не откажет мне в такой малости.

– Когда же ты хочешь все это сделать? – недоуменно спросил Евгений.

– Сегодня! Завтра уже может быть поздно. – Фаберже посмотрел на Франца Бирнбаума, сидевшего рядом с Евгением: – У меня к вам будет еще одна просьба, Франц.

– Я весь во внимании, Карл Густавович.

– Мы приостанавливаем нашу деятельность. Запакуйте все драгоценности в чемоданы. Кстати, сколько их понадобится?

– Полагаю, что не менее семи. Если очень плотно…

– Хм… Божье число. Будем надеяться, что это к удаче. Займитесь этим немедленно. Разложите как подобает и составьте документацию на каждый чемодан. А мы с тобой, Женя, поедем к господину Одье. Машина у входа?

– Да, папа.

– Вот и прекрасно! – живо поднялся Карл Густавович. – Не будем тянуть время, дорога каждая минута.

По широкой лестнице спустились со второго этажа. Слуга расторопно распахнул перед Карлом Густавовичем дверь. Водитель, заметив вышедшего хозяина, быстро выскочил из салона, чтобы открыть дверцу. Карл Фаберже удобно устроился на заднем сиденье, рядом с ним разместился старший сын.

– Куда прикажете, Карл Густавович? – повернулся водитель к посмурневшему Фаберже.

– Давай, братец, рули на Смольный проспект, к господину Одье!

– Слушаюсь, Карл Густавович, – ответил водитель, натягивая перчатки.

К дипломатической швейцарской миссии подъехали не сразу: на пересечении двух перекрестков остановились, пропуская длинную колонну из матросов, косо посматривающих на автомобиль, на Орловской улице наряд из трех красноармейцев велел им ехать в обратную сторону. Поплутав еще немного по переулку, добрались наконец до особняка, в котором расположился господин посол.

Карл Густавович вышел из машины и в сопровождении старшего сына бодрым шагом направился к дверям здания. У парадных дверей его встретил строгий швейцар, одетый в черный костюм, и, посмотрев на Карла Фаберже, спросил с сильным немецким акцентом:

– Как даложить о фас, каспода?

– А ведь ты, братец, должен меня помнить, – нахмурился Карл Густавович, слегка озадаченный столь негостеприимным началом. – Я ведь уже бывал у твоего хозяина.

– К касподьину Одье приходят очэнь многие людьи, – не смутившись, ответил швейцар, – я обьязан даклядывать о всяком, кто к нему приходит.

– Ну что ж, тогда запоминай, братец. Скажи ему, что пришел купец первой гильдии, поставщик Высочайшего двора, придворный ювелир Императора всероссийского, короля Шведского и Норвежского, короля Великобританского, короля Сиама, кавалер российских орденов Станислава и Святой Анны, а также командор золотого болгарского ордена и командор ордена Почетного легиона, золотой медалист Всероссийской и Всемирных выставок Карл Густавович Фаберже, – слегка наклонив голову, перечислил ювелир свои регалии. – Надеюсь, запомнил, голубчик?

Швейцар выслушал произнесенную тираду с непроницаемым лицом.

– Карашо. Я даложу о фас каспадьин посоль. А вы, каспода, проходьите в приемную.

Он уверенно пересек холл и скрылся в глубине комнат. Карл Густавович вместе с сыном прошли в небольшую, скромно обставленную приемную с зеленым камином. В ней не было ничего особенного, лишь только самое необходимое: четыре стула и старенький шкаф для гардероба.

– Папа, может, нужно было не столь помпезно представляться, как-то уж нескромно.

– Это не тот случай, чтобы скромничать, – недовольно буркнул Карл Густавович, вытаскивая сигару.

Раскурить ее Фаберже не успел. Вскоре вышел рослый швейцар и торжественно, как это делает конферансье, объявляющий номер всемирно известного фокусника, произнес:

– Каспадьин посоль ждет фас.

– Прекрасно, – произнес Карл Фаберже, положив сигару в коробку и бодрым шагом направился по коридору.

– Я провожу вас, каспода, – предложил швейцар.

– Мы не заблудимся, – невесело отозвался Карл Густавович.

– Такоф порьядок, – холодным тоном парировал неуступчивый швейцар. – Прошу фас, каспода. – Втроем остановились перед дверью из орехового дерева, и швейцар, слегка постучавшись, потянул за бронзовую ручку и впустил гостей.

Карл Густавович уверенно прошел в кабинет посла, за ним, чуть поотстав, шагнул Евгений. Им навстречу поднялся плотный круглолицый человек располагающей внешности, с небольшими очками на аккуратном прямом носу, в дорогом сером костюме и такого же цвета галстуке. Господин Одье был из тех людей, что даже в домашней обстановке предпочитают носить деловой костюм. Единственное, в чем он делал отступление, так это вместо туфель мог надеть мягкие свободные тапочки, давая отдохнуть натруженным ногам.

– Вы извините, что задержал вас немного у порога, но сейчас в Петербурге налеты, и мы просто обязаны проявлять бдительность, – заговорил он на хорошем русском языке.

– Я вас прекрасно понимаю, – ответил Фаберже, проходя в ярко освещенный кабинет, выглядевший оттого несколько просторнее, чем был в действительности.

– Карл Густавович, – протянул посол руку. – Весьма рад, весьма рад! Какая приятная неожиданность, надо признать!

Столь же тепло он поздоровался с Евгением, слегка задержав его ладонь в своей руке. Пошел уже четвертый год его посольства в России, что не прошло для него бесследно: чопорность, отличавшая его в первые годы, вдруг пропала, и своим гостеприимством он теперь напоминал радушного хозяина.

– Я тоже рад, господин посол… Когда мы с вами в последний раз виделись?

– Вот вы подзабыли, а я помню. Я покупал в вашем магазине малахитовую брошь для своей супруги на день ангела. Это было четыре с половиной месяца назад.

– Да, припоминаю, – охотно отозвался Карл Густавович. – За это время столько со мной произошло… Да и не только со мной, со всей Россией, – обреченно махнул он рукой. – Кажется, будто миновало целое десятилетие.

– Увы, – слепил сочувственное лицо посол. – Так оно и есть. Вашей стране выпали тяжелые испытания. Но у меня такое ощущение, что самые трудные времена еще впереди. Присаживайтесь… Может быть, желаете чаю или кофей? – предложил Эдвард Одье, когда Карл Густавович с Евгением разместились на высоких удобных стульях за длинным столом из красного дерева.

В самом центре стола Фаберже увидел статуэтку из нефрита – девушку, державшую в руках розу, выпущенную в широкую продажу полтора года назад. Вот только никак не думал, что одна из нескольких тысяч статуэток отыщет себе приют в кабинете швейцарского посла. Статуэтка значительно украшала обстановку, делая ее не столь аскетичной.

– Нет, как-нибудь в другой раз. Мы к вам, господин Одье, вот по какому делу…

– Я весь внимание, господин Фаберже.

– Как вы изволили выразиться, Россия вступает в полосу испытаний. Всецело с вами согласен… В последнее время в городе участились грабежи среди населения, погромы… И грабят не только на улицах, но и в домах! Грабят не только преступники, но и сама власть, которая должна защищать нас от бандитов… Как выражаются большевики, происходит экспроприация, – едко хмыкнул Карл Фаберже. – Этой самой экспроприации подверглись едва ли не все мои друзья. Весьма уважаемые люди… При этом им совершенно не у кого просить защиты! У меня такое ощущение, что следующий на очереди я. Большевикам просто невозможно пройти мимо такого лакомого кусочка, как «Товарищество Фаберже».

– Я вам очень сочувствую, Карл Густавович, – произнес Эдвард Одье, – но чем я могу вам помочь? – развел он руками. – Я ведь всего-то швейцарский посол и не вправе вмешиваться в дела другого государства.

– А вмешиваться и не нужно, господин посол, – живо заверил Фаберже. – Вам известно, что в марте вышел закон о защите собственности иностранцев?

Эдуард Одье лишь пожал плечами, не понимая, в какую сторону клонит гость.

– Все это так, но что из этого следует?

– Я хочу швейцарской дипломатической миссии передать свой особняк на Большой Морской.

– Вы это серьезно? – удивился посол.

– Как никогда!

– Конечно же, мы нуждаемся в помещениях, в последнее время миссия действительно очень расширилась, но ваш особняк невероятно дорогой. На него у нас просто нет денег.

– Вам не нужно будет за него платить, – быстро откликнулся Фаберже.

– То есть как «не нужно»? – еще больше удивился Одье.

– Я вам сдаю особняк совершенно бесплатно. Кроме того, я предлагаю вам переехать из этой квартиры в мою. У меня сейчас пустуют несколько комнат. Можете взять три комнаты под собственное содержание. Можете у меня также столоваться, наша кухарка прекрасно готовит! Уверяю вас, такую печеную осетрину, как делает Марфа Никитична, вы нигде не пробовали.

– Хм… Королевский подарок, Карл Густавович, – задумчиво протянул Эдуард Одье. – Но я вас не совсем понимаю, вы же деловой человек, в чем тогда будет состоять ваша выгода?

– Я отдам на хранение в вашу миссию семь чемоданов со своими ювелирными изделиями.

– И на какую сумму будут эти изделия, позвольте полюбопытствовать?

– Приблизительно на восемь с половиной миллионов.

– Золотом, разумеется?

– Да.

– Весьма представительная сумма, – покачал головой посол.

– Я бы не хотел все это потерять.

– Даже не знаю, что вам ответить, – задумался Одье. – Предложение действительно очень заманчивое, но имеются некоторые спорные моменты, которые хотелось бы сразу утрясти или, во всяком случае, обговорить, чтобы между нами не возникало каких-то недоговоренностей.

– Я вас внимательно слушаю.

– Дело в том, что если здание будет арендовано швейцарской миссией, в этом случае любая вещь, находящаяся на ее территории, принадлежит государству Швейцарии. И мы вправе распоряжаться ею по своему разумению. Есть еще другой момент…

– Хм… Какой же?

– Мы вправе взимать плату за ценности, что находятся на территории швейцарской миссии. В данном случае я говорю о ваших семи чемоданах с драгоценностями.

– Забавную вы мне предлагаете сделку, – нахмурился Карл Густавович. – Скажу вам откровенно, у меня таковой еще не было. Швейцарская миссия будет размещаться в моем доме, за что не будет платить ни копейки. Я же за свои размещенные в сейфе ценности вынужден буду платить вам деньги.

– Вы правильно меня поняли. Полагаю, что лучше всего подойдет процент от настоящей стоимости ваших драгоценностей. Мои ювелиры тоже знают толк в драгоценных изделиях. Так что совместно с вашими они произведут оценку. Сколько, вы говорите, стоят ваши семь чемоданов… восемь с половиной миллионов? Давайте договоримся, что миссия возьмет с вас один процент в год.

– Это будет восемьдесят пять тысяч.

– Именно так.

– Папа, – произнес Евгений, – мне кажется, что нам не удастся прийти к единому решению. Самое время откланяться.

– Не забывайте, я являюсь представителем своей страны, и если с вашим состоянием что-то случится, то Швейцария гарантирует вам выплату на утраченную сумму.

– Хм, очень хотелось бы в это верить.

– Мы ведь составим c вами письменный договор… Но заключать сделку на других условиях я не имею права. Хотя, признаюсь откровенно, мне очень нравится ваш особняк на Большой Морской, – развел руками Эдуард Одье. – И буду очень сожалеть, если она не состоится.

– Все вы, швейцарцы, прирожденные банкиры, – после некоторого раздумья произнес Карл Фаберже. – Считать вы хорошо умеете. Я вынужден согласиться на ваше предложение.

– Папа, может, нам стоит подумать?

– Я уже все продумал, Женя… Господин Одье, но у меня к вам имеется одно небольшое условие.

– Слушаю вас, господин Фаберже.

– Все драгоценные изделия должны быть тщательно описаны. На них должен стоять товарный номер изделия, его наименование, описание драгоценных камней и цена их на 1913 год.

– Не возражаю.

– Параллельно с основной описью будет составлена еще и другая, скажем, на сто тысяч рублей.

– Вот как? – искренне удивился Эдуард Одье. – А это для чего?

– Уверен, что большевики не оставят меня в покое и захотят знать, на какую сумму я храню ценности. И если вдруг возникнет подобный вопрос, вы покажете им эту бумагу.

– Весьма разумное предложение. Давайте так и поступим.

– Только у меня к вам будет еще одна убедительная просьба, господин Одье.

– Надеюсь, она не такая обременительная, господин Фаберже, как первая, – лучезарно улыбнулся посол.

– Мне бы хотелось, чтобы вы перебрались в мой особняк как можно быстрее.

– Ох, этот ни с чем не сравнимый русский юмор! Господин Фаберже, не переживайте, я так и сделаю. Мне очень не нравится наш район. В последнее время у меня под окнами стало очень шумно. Одно дело – когда рядом Смольный институт благородных девиц, и совсем другое – когда в его стенах вдруг разместился штаб революции, – слегка поморщился швейцарский посол.

– Когда мне вас ждать?

– Мне только собрать свои вещи – и я у вас! Думаю, два-три дня. И потом, мне так не терпится отведать печеного осетра! Ха-ха!

– Господин посол, мне бы хотелось, чтобы вы переехали немедленно. Иначе наша сделка не будет иметь смысла.

– Вы имеете в виду прямо сейчас? – удивленно переспросил Эдвард Одье.

– Не совсем так, полагаю, что у вас будет еще полчаса.

– Вы умеете убеждать. Хорошо! Выезжаю незамедлительно. Сборы не займут много времени. Мне надо только упаковать свои рубашки и сложить смокинг. Полагаю, что комнаты для меня уже готовы?

– Можете не сомневаться. Мне бы хотелось, чтобы передача аренды была задокументирована уже сегодня.

– Об этом вам не стоит беспокоиться, все бумаги и печати я забираю с собой. Сделку оформим, как только я подъеду.

– Прекрасно!

– Сразу же перед дверьми вашего особняка мы повесим швейцарский флаг как торжество демократии!

– Это было бы замечательно. Что ж, в таком случае мы возвращаемся. Скажу Марфе, чтобы она поставила в духовку осетра. Очень надеюсь, что вы не опоздаете к обеду.

– По этому поводу вы можете не переживать. Я никогда не пропускаю самого вкусного, – весело засмеялся посол.

Глава 6. Что нынче делается!

Проходя мимо застекленного шкафа, Василий Большаков невольно скосил взгляд. Просторная кожаная коричневая куртка значительно скрывала дефекты его слегка располневшей фигуры. Теперь он не выглядел грузным, как это могло бы показаться в цивильном костюме или даже в пальто. По правому боку боевито постукивала тяжелая кобура маузера. В общем-то, он мало чем отличался от вооруженных людей, что сейчас ходят по улицам. Оставив контрразведку, Василий некоторое время преподавал биологию в гимназии, но сейчас в нем трудно было узнать учителя, рассказывающего про пестики и тычинки. Случайное знакомство в вагоне поезда с Урицким определило его дальнейшую судьбу, и вскоре он возглавил одно из подразделений ВЧК. Вот, правда, революцию он представлял несколько иначе, посветлее, что ли… А она напоминает повальное мародерство, где каждый участник стремится ухватить как можно больший куш. Где-то внутри пробивался росток разочарования, и он не знал, как его подавить. А самое главное, закрадывалась шальная мысль: что будет после того, как устранят откровенных недоброжелателей Советской власти, уж не возьмутся ли за него?

В дальнем углу комнаты стояла кровать, еще хранившая тепло недавно ушедшей Элеоноры. Она заявилась к нему вчера вечером, хмельная, слегка развязная, и, повиснув у него на шее, попросила отнести ее до самой кровати.

Большаков подхватил ее легкое и упругое тело и аккуратно положил поверх покрывал. Глаза у Элеоноры были жадные, зовущие, и Василий, едва справляясь с нахлынувшим возбуждением, принялся расстегивать на ней платье, открыв бриллиантовое колье.

– Фи! Какие вы все мужики нетерпеливые, – поморщилась барышня и уже строго, показывая неудовольствие, произнесла: – Лучше я сама… А то всю красоту помнешь.

– Откуда у тебя это ожерелье? – нахмурился Василий, притронувшись к холодным камням. – Вещь очень дорогая.

– Это подарок… Только не надо устраивать сцен – я этого не люблю. У меня, кроме тебя, никого нет. – Снимая черные ажурные чулки с длинных ног, она вдруг завела разговор о кадете Николае Кутлере, арестованном днем ранее за контрреволюционную деятельность и оказавшемся ее дальним родственником: – Никак не пойму, за что арестовали Николая Николаевича. Это крупный финансист, милейший человек, который за всю жизнь не сделал никому ничего плохого. Мне сообщили, что его должны расстрелять в ближайшие дни.

Стягивать второй чулок Элеонора не торопилась. Правая голая нога притягивала взгляд своей белизной, невольно сбивая дыхание.

– В чем же его подозревают? – наконец спросил Большаков.

– Нашли вроде бы какие-то контрреволюционные письма, но все это неправда! Он никакой не враг!

– Но что ты хочешь от меня?

– Я бы хотела, чтобы ты помог Николаю Николаевичу.

– Боюсь, что это невозможно, его делом занимаются совершенно другие люди.

Ее пальцы, сворачивающие чулок с ноги, вдруг застыли. Подняв на него светло-зеленые глаза, Элеонора с вызовом проговорила:

– Я хочу спросить у тебя напрямую: ты меня хочешь увидеть в следующий раз?

– Ты же знаешь, я хочу видеть тебя всегда, – честно признался Большаков.

– Если это действительно так, то сделай все возможное, чтобы его освободили.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещал Василий. – Попрошу его дело себе, надеюсь, что мне не откажут. Я тебе вот что хотел сказать… Сейчас грабят ювелирные магазины, составлен портрет одной дамы, которая, по всей видимости, была наводчицей.

– К чему ты это говоришь? – Элеонора неожиданно замерла.

– Эта женщина удивительным образом похожа на тебя…

– И что с того? – фыркнула она, небрежно пожав плечом. – Мало ли похожих женщин.

– Я бы хотел ей сказать, чтобы она не занималась подобными делами. Впредь ЧК будет расстреливать на месте всех бандитов, невзирая на пол. Они не любят, когда у них отнимают кусок хлеба. Если этой женщине что-то будет нужно, так я ей это достану…

Свернув второй чулок, Элеонора положила его рядом с первым, теперь она оставалась в одной бледно-голубой рубашке, через которую просматривалось ее сильное тело.

– Я передам ей это обязательно, а теперь иди сюда, – протянула она руки.

Большаков, послушный ее воле, шагнул вперед…

Распластавшаяся Элеонора заставляла пожирать жадным взглядом ее тело, и Василий, вытащив сапфировое ожерелье, нацепил его на голую шею… Ожидал, что утром она выразит восторг по поводу подаренного ожерелья или хотя бы останется признательной, но она повела себя так, словно родилась с этим украшением. Погладила его узенькой ладошкой перед зеркалом, а потом ушла, холодно проговорив у самых дверей:

– Мне нужно нечто большее, чем сапфировое ожерелье. Кажется, у господина Фаберже этого добра навалом.

Ответить Василий не успел, ее каблучки торопливо застучали по каменным ступеням…

«Если бы она знала, куда он сейчас направляется», – губы Большакова разошлись в довольной улыбке. Дернув за полы слегка топорщившейся куртки, Василий быстро сбежал вниз. У подъезда стоял грузовик, в кузове которого разместилось с пяток бойцов, со скучающим видом посматривающих по сторонам. У кабины стоял шофер и смолил самокрутку. Он был из того многочисленного племени водителей, что не упускали возможности покурить перед дорогой. Спрятавшись в клубах едкого и горького дыма, водитель о чем-то мечтал, и его лицо приобретало благостное выражение. Заметив вышедшего Василия, он без сожаления отшвырнул самокрутку и живо поинтересовался:

– Куда мы едем, товарищ Большаков?

– На Большую Морскую, двадцать четыре, – ответил Василий, хватаясь за ручку кабины.

– Это к кому же на сей раз?

– В «Товарищество Фаберже». Слыхал о таком?

– Фаберже… – невольно протянул шофер, сильно хлопнув дверцей. Повернув ключ, он завел машину, затарахтевшую неожиданно громко. – Доводилось. Это сколько же он сокровищ прикарманил? – Машина тронулась, напугав громким сигналом двух бойцов, неспешно пересекавших дорогу.

– А вот мы сейчас и узнаем, – с подъемом произнес Большаков. – Ты бы на дорогу посматривал, а то, не ровен час, еще собьем кого-нибудь. Только сейчас мне неприятностей не хватало!

Подъехали к компании «Общество служащих Товарищества К. Фаберже». Мимо здания торопливо следовали прохожие. По краю дороги, выстроившись в три шеренги, двигалась куцая колонна морячков, задорно посматривающих на барышень, спешащих по каким-то своим делам.

Выпрыгнув из кабины на тротуар, Большаков прикрикнул на бойцов, замешкавшихся у борта:

– Чего вы там? Не беременные ли, часом?

Постукивая прикладами о деревянный кузов, бойцы расторопно повыпрыгивали на дорогу.

А это что еще за дела?

На углу здания, там, где еще вчера висела вывеска «Товарищества», теперь развевался красно-белый флаг Швейцарии. У входа, явно мучаясь от безделья, в черном толстом сюртуке прохаживался служащий посольства.

Приостановившись, он загородил своим широким телом проем двери и с интересом посмотрел на приближающегося Большакова. За ним, нестройно растянувшись, шли бойцы, придерживая за ремни винтовки, грозно торчавшие из-за плеч.

– Дорогу! – громко произнес Василий Большаков, остановившись напротив здоровяка-швейцара.

Тот даже не пошевелился. Вид человека с маузером на боку и с бойцами сурового облика его не напугал. Посмотрев сверху вниз на Большакова, он спокойно заметил, сильно коверкая русские слова:

– Этот сданий есть шфейцарский миссия. Стесь шифет господьин посоль.

Большаков взглянул на швейцарский флаг, как-то по-особому издевательски трепыхавшийся на ветру.

– Здесь размещается «Общество служащих Товарищества К. Фаберже», и я намерен в него попасть.

Охранник отрицательно покачал головой, продолжая загораживать проход.

– Нет… тофарищество Фабершэ было фчера. Сейщас это шфейцарский миссий. Мы не можем фас пускать.

Дверь неожиданно распахнулась и на улицу, сжимая между двух толстых пальцев толстую сигару, вышел господин Одье.

– Вы ко мне, товарищ? – произнес он на хорошем русском языке, обращаясь к нахмурившемуся Большакову. – Что вы хотели? Я посол Швейцарии. – Вид у него был благодушный, располагающий. На круглом лице застыла добродушная улыбка. Ему нравился город, где проходила дипломатическая служба, по сердцу пришлось новое жилище и, судя по раздобревшему животу, по вкусу было и место, где он столовался. Да и Россия ему по душе – здесь такие премилые граждане! Вид вооруженных и суровых мужчин с винтовками за плечами его совершенно не смущал. В конце концов, он швейцарский подданный, а посол – лицо неприкосновенное при любом режиме.

Такого поворота Большаков не ожидал. Стараясь скрыть смущение, он повернулся к бойцам, продолжавшим беспристрастно разглядывать пузатого самодовольного буржуя. Через расстегнутое пальто просматривалась клетчатая жилетка, на которой висела золотая цепочка от часов. Именно таких рисуют на плакатах!

Весь вид красноармейцев буквально вопил: ежели прикажете взять штурмом, так за нами не постоит! Это нам не впервой! Взяли Зимний, а уж швейцарское посольство – так это и вовсе будет пустяк!

А вот этого делать как раз и не следовало.

Повернувшись к послу, попыхивающему толстой сигарой и по-доброму посматривающему на суровых вооруженных людей, Василий спросил:

– Как вы здесь оказались, господин посол?

– Я здесь живу… товарищ.

– И как давно?

– Со вчерашнего дня.

– А с чего это вы вдруг переехали?

– Там, где я проживал, стало слишком шумно, – поморщился посол при последних словах. – Швейцарская миссия взяла этот особняк в аренду.

От сигары, что держал Эдвард Одье толстыми волосатыми пальцами, ровной струйкой поднимался дымок. Рассеиваясь, он щекотал своим ароматом ноздри. Сигары были дорогими, какие может позволить себе только настоящий буржуа. Стоимость коробки потянет на годовое жалованье.

Посол погладил толстой ладонью колонну, и его губы разошлись еще шире:

– Мне здесь нравится. И потом, у господина Фаберже великолепная кухня! Уверяю вас, господа, такого печеного осетра мне не доводилось пробовать даже в Париже!

Толкаться дальше у дверей было незачем.

– Все понятно, – хмуро ответил Большаков, стараясь запрятать горечь как можно глубже. – Приносим вам свои извинения за причиненное беспокойство, но к нам поступил сигнал, что «Товарищество Фаберже» грабят налетчики. Вот мы и решили проверить.

– О да! Я прекрасно себя чувствую под вашей защитой! Уверен, что мне ничего не угрожает.

– Если вас будет кто-то беспокоить или наведаются налетчики, звоните! – на прощание сказал Большаков. – Мы прибудем незамедлительно, а теперь позвольте откланяться.

Лихо козырнув, Василий резко развернулся и заторопился к припаркованной машине, увлекая за собой бойцов.

– Непременно! – крикнул посол и вернулся в здание.

Откинув занавеску, Карл Фаберже вместе с Евгением наблюдали за разговором посла с чекистом. В какой-то момент ему показалось, что Большаков сейчас вырвет из ладони посла чадящую сигару, швырнет ее на асфальт и устремится в здание.

Худшего не случилось, господин Одье продолжал покуривать сигару, едва не пуская едкий дым в лицо собеседнику. Вскоре, обменявшись любезными улыбками, они разошлись подобру-поздорову. Чекист вернулся в кабину грузовика, громко и зло хлопнув дверцей, а господин посол, еще с минуту покурив и поглазев на проходящих прохожих, вернулся в здание, зябко поеживаясь от порывов промозглого ветра.

Карл Густавович отошел от окна и проговорил с явным облегчением:

– На этот раз миновало, вот только не знаю, надолго ли? Они обязательно вернутся, не в правилах большевиков упускать такой большой куш!

– Что же мы будем делать? – спросил Евгений, посмотрев на отца.

– Я соберу самые дорогие изделия и попытаюсь переправить их через границу, в Лондон! Попробуем обосноваться там. В России заниматься ювелирным делом большевики нам не дадут. Как только я уеду, ты завершишь здесь все оставшиеся дела и тоже постараешься переправить все наше золото и изделия за границу.

– Сделать это будет непросто, на границе сейчас проверяют особенно тщательно, все ценности отнимают на таможне.

– Я в курсе! Нужно что-то придумать. Некоторые ценности попробуем оставить здесь. Запрячем в какие-нибудь тайники, распределим по знакомым, по проверенным людям. Может, власть большевиков не задержится надолго, и когда мы вернемся, заберем драгоценности обратно. Составим список, кому и сколько мы передали. Зашифруешь все тайники, где спрятали наше добро, у кого… Оно не должно пропасть! И сделать это нужно будет в самые кратчайшие сроки.

– Хорошо, папа, я понял.

Подняв со стула свой любимый дорожный саквояж, Карл Густавович продолжил:

– Самое ценное сложу в саквояж.

– Может, все-таки тебе взять чемодан?

– Не нужно, большая поклажа может вызвать подозрение. В таком саквояже могут быть только дорожные вещи.

Карл Густавович уверенным шагом вышел из кабинета и, помахивая саквояжем, спустился в подвал, где размещался сейф-лифт. Подле сейфа стоял охранник. Увидев спустившегося по лестнице Карла Фаберже, он предусмотрительно отошел в сторону.

Карл Густавович набрал цифровой код – день рождения своей матушки, – затем повернул диск кодового замка против часовой стрелки до самого упора, после чего вжал его в бронированную глубину двери и, когда он принял устойчивое положение, повернул в противоположную сторону, отсчитав четыре щелчка. Вытащив из кармана большой ключ, сунул его в замочную скважину и трижды повернул. Дверь отворилась с мелодичным звонком, потревожив тишину подвала.

– Вот что, Герасим, – сказал Карл Фаберже, – ты далеко не отходи, я скоро выйду.

– Куда же я денусь, Карл Густавович, – отозвался охранник обиженным голосом, – ведь это же мое рабочее место.

– Ладно, это я так сказал, – улыбнулся старик.

Шесть лет назад Герасим служил в полицейском участке и приглянулся Карлу Густавовичу во время поездки из Петербурга в Москву, когда «Товарищество» перевозило крупную партию драгоценных камней и золота. Назначенный старшим, он сумел организовать работу таким образом, что не пропал ни один из камней. Позже Карлу Густавовичу стало известно, что за этой большой партией золота охотились боевики из организации социал-анархистов. Герасим Семенович пустил боевиков по ложному следу, а сам сумел доставить ценный груз в обычном пассажирском вагоне под видом простой поклажи. После того случая Карл Фаберже предложил возглавить ему охрану всей компании «Товарищества» и ни разу не пожалел о своем решении. Работа была поставлена столь успешно, что из многочисленных сотрудников «Товарищества» никто не знал, где в данный момент находятся крупные партии изделий.

Прикрыв за собой дверь, Карл Густавович вошел в бронированный сейф. На металлическом полу стояли семь кожаных чемоданов – основное добро петербургского филиала. Вытащив из кармана небольшой ключ, он открыл первый чемодан, стоявший у стены, и приподнял крышку. Сверху лежал платиновый папиросник, обрамленный крупными бриллиантами, а по углам четырьмя крупными александритами. Это была одна из любимых вещей Карла Фаберже, он вообще питал слабость к портсигарам. Полюбовавшись заполыхавшими александритами, он аккуратно положил папиросник в распахнутый зев саквояжа.

Далее был золотой крест, украшенный крупными изумрудами и сапфирами, – одна из последних работ талантливейшего Михаила Перхина. Монтировка и закрепка на камне была настолько искусно исполнена и органично вписывалась в поверхность, что платиновые касты практически терялись среди сверкающих камней, образующих ажурные узоры невероятного плетения и красоты. Невольно создавалось впечатление, что ограненные камни каким-то непостижимым образом переплетаются между собой. Столь же бережно Карл Густавович уложил крест рядом.

Вытащив припасенный список, он отыскал в чемодане коробочку под номером «297Г». Не удержавшись, нежно погладил пальцами красный бархат, почувствовав подушечками пальцев его трепетную ласку. Бережно приоткрыл. В коробочке на синей подушечке лежал букетик ландышей из жемчуга и бриллиантов в миниатюрной золотой оправе. Сердце невольно дрогнуло. Именно с этого букетика ландышей началась его карьера ювелира. Точную копию букета из жемчуга более сорока лет назад он подарил царице Марии Федоровне, матери Николая II. Нахлынувшие воспоминания на какое-то время заставили позабыть о времени.

Следующим было пасхальное яйцо, заказанное царем Александром III для своей жены как сюрприз (на эмали обнаружилась небольшая трещинка, и Фаберже оставил его себе, а самодержцу сделал точно такое же). Это было так называемое «Куриное яйцо», покрытое снаружи белой, имитирующей скорлупу, эмалью, внутри него, в самом желтке, изготовленном из матового золота, пряталась крохотная курочка, выполненная из разноцветного золота. А в курочке помещалась небольшая рубиновая корона. Полученный подарок вызвал у царицы восхищение, и с той поры для царского дома он сделал пятьдесят таких яиц, представлявших настоящие произведения искусства. Вот, правда, последнее пасхальное яйцо, в связи с отречением Николая II, передать так и не удалось.

Карл Фаберже аккуратно перечитывал опись, стараясь взять из чемоданов все наиболее ценное. А когда наконец саквояж был заполнен до самого верха, щелкнул замками.

Он вышел из сейфа-лифта (Герасим все так же стоял у дверей, бдительно посматривая), закрыл дверцу на ключ, а потом несколько раз повернул колесо против часовой стрелки, закрывая его на кодовый замок.

– Карл Густавович, может, вам помочь? – показал Герасим взглядом на саквояж, стоявший в ногах ювелира.

– Ничего, дружок, отдыхай, я уж как-нибудь сам справлюсь. Как говорится, своя ноша не тянет… Герасим, я у тебя вот что хотел спросить…

– Спрашивайте, Карл Густавович, – охотно подался вперед охранник.

– Ты знаешь такого, Валерьяна Ерощука? Кажется, я его рассчитал в свое время за воровство.

– Так оно и было, Карл Густавович. Это ведь я подсказал Евгению Карловичу, что он ворует. Скверный человечишка. Я ведь бывший полицейский, а у меня на таких людишек ой какой нюх хороший! А что, досадил? Так вы только скажите, ежели что, я из него всю душу вытрясу с большим удовольствием! – покачал он кулаком внушительного размера. – Он ведь на Литейном живет.

– Не надо, Герасим, – поумерил Фаберже пыл охранника. – Неприятности он мне пока не доставляет, а вот только почему-то ходит за мной по пятам, а какая у него в том надобность, я не знаю.

– Не следует вам одному по городу ходить, вон нынче что делается!

– Ничего, как-нибудь образуется. Премию я тебе выпишу. Купишь что-нибудь женушке красивое.

– Вот спасибо, Карл Густавович, – расчувствовался охранник. – Благодетель вы наш!

Вернувшись в свою комнату, Эдвард Одье расположился на мягком диване и запалил толстую кубинскую сигару. Пустив дымок к сводчатому потолку, украшенному золочеными ангелами, расправившими крылья, не без удовольствия осмотрелся.

Новое место жительства пришлось по душе. Каждый уголок здания наполнен был роскошью: на тумбах стояли огромные фарфоровые вазы, помнившие прикосновения китайских императоров, почивших лет триста тому назад, на шкафах отыскали место антикварные статуэтки из дорогих пород дерева и редкого поделочного камня, не уступающие в красоте лучшим образцам Эрмитажа. Каждый уголок здания буквально вопил от излишеств. Карл Густавович понимал толк в прекрасном, умел окружить себя красотой, для чего не жалел ни потраченного времени, ни средств. Чего только стоит мягкая и удобная кровать! Кто-то из слуг обмолвился о том, что это была точная копия ложа французского короля Людовика XVI. В квартире была продумана каждая мелочь: расположение комнат, убранство, мебель, декор – все работало на изысканный вкус хозяина!

Господин Одье взял со шкафа статуэтку из белоснежного итальянского мрамора: юноша и девушка слились в страстном поцелуе. Похожая композиция имелась в Лувре, но вот эта, выполненная мастерами Фаберже, смотрелась не в пример ярче – прописывалась буквально каждая деталь сплетенных в страсти молодых тел, на лицах влюбленных распознавался каждый мускул. Особенно удалась девушка, закрывшая в истоме глаза. У скульптора, сотворившего подобное чудо, был невероятно острый взгляд.

Неожиданно в дверь постучали. Эдвард Одье аккуратно поставил статуэтку на место и негромко произнес:

– Войдите.

Дверь отворилась, и в комнату прошел старый слуга, служивший еще его отцу, которого он взял с собой в Россию из Швейцарии. Более преданного человека отыскать было невозможно.

– К вам пришли, господин Одье, – произнес слуга.

– Кто это, Жак? – удивленно спросил посол, не ожидавший гостей.

– Он представился Мишелем Россером.

Эдвард Одье слегка нахмурился, кого он не ожидал увидеть, так это военного атташе швейцарского посольства.

– Скажите ему, пусть заходит, – разрешил Одье, не сумевший подобрать причину для отказа.

Слуга мягко прикрыл за собой дверь.

Через минуту, отчаянно топая тяжелыми каблуками, в комнату вошел военный атташе Швейцарии в России, полковник-лейтенант. Это был мужчина лет сорока пяти аскетического облика, предпочитавший всем одеждам военный мундир: сухопарый, подтянутый, с прямой осанкой, каковой всегда отличаются строевые офицеры. Темно-русые волосы пострижены коротко, а седина на висках совсем не старила, а, наоборот, только добавляла его внешности моложавость. Хотя он и числился в штате посольства, являясь его непосредственным подчиненным, но в действительности Мишель Россер имел особые полномочия и подчинялся непосредственно президенту Швейцарии.

Для Эдварда Одье не было секретом, что тот находился в весьма приятельских отношениях с Марией Спиридоновой, одним из руководителей левых эсеров. Оставалось только гадать, что может связывать швейцарского подданного, наследника металлургического магната, с идейной революционеркой.

А может, это любовь?

Полковник-лейтенант улыбнулся, показав безукоризненные зубы. Он следил за свой внешностью и пользовался невероятным успехом у русских барышень. А ведь в далекой горной стране его ждали красивая жена и прелестные дочери-близняшки.

– Вижу, вы недавно устроились, и весьма неплохо. Поздравляю! – красноречивым взглядом обвел Россер комнату.

– Решил поменять обстановку, знаете ли… Кухарка господина Фаберже великолепно запекает угрей.

– Я всегда полагал, что вы большой гурман.

– И потом, у господина Фаберже очень просторно… Так чем буду обязан, господин Россер? – деловито поинтересовался посол, давая понять, что обмен любезностями шагнул в завершающую фазу.

– Насколько я понимаю, вы перевезли не все вещи со своей прежней квартиры? – спросил военный атташе.

– Да, кое-что осталось, – неопределенно ответил Одье. – Есть еще чемоданы. Сумки… Надо будет выбрать время, чтобы как-то разобраться со всеми этими делами.

– Этого всего остального набралось почти на двадцать чемоданов, – едва улыбнулся полковник-лейтенант.

– Вижу, вы осведомлены.

– О! Подсчитать было несложно. Ваши чемоданы остались стоять вдоль стен. У вас очень прилежный слуга. Ему до моего ординарца крайне далеко. Надеюсь, вы не делаете из этого какую-то особую государственную тайну?

– Разумеется, нет! Половина из этих чемоданов заполнены разными милыми вещами, что я привез из Швейцарии. Без них мне будет как-то грустно. Знаете, они несколько скрашивают разлуку с родиной.

– Вы сентиментальны.

– Побудьте в России с мое, так вы тоже станете сентиментальным, – хмыкнул посол. – Полагаю, вы пришли не для того, чтобы напомнить мне о количестве чемоданов.

– Вы проницательны, господин Одье… У меня к вам будет одна небольшая просьба. – Раздвинув большой и указательный пальцы, Россер показал размеры своей крохотной просьбы. – Мне бы хотелось, чтобы вместе со своими чемоданами вы принесли в дом и четыре моих.

– Хм… У вас такая маленькая квартира, что некуда поставить вещи? – обескураженно спросил посол.

Полковник-лейтенант звонко рассмеялся. Эдвард Одье подумал о том, что никогда прежде не слышал, как смеется господин Россер: весьма заразительно и весело.

– Всегда знал, что у вас невероятное чувство юмора. Квартира у меня вполне просторная… Во всяком случае, места для четырех чемоданов в ней хватит. Но дело в том, что в этих чемоданах будет оружие, а мне не хотелось бы иметь неприятности с властями.

– Что?! – невольно подался вперед Эдвард Одье. – Оружие?! Выходит, вы не хотите, чтобы у вас были неприятности, и решили доставить эти неприятности мне. Ну, спасибо! – Посол неожиданно рассмеялся: – А ведь я попался! Мне говорили, что у вас особенное чувство юмора, но я не предполагал, что до такой степени. Кто бы мог подумать!

– Это не шутка, господин Одье, – серьезно отозвался Мишель Россер, – дело весьма серьезное. Рядом с вами оружие будет находиться в полнейшей неприкосновенности. Поймите меня правильно: я исхожу из полномочий, которыми меня наделил президент. Речь действительно идет о четырех чемоданах с оружием, которые вы должны спрятать в своих вещах.

Эдвард Одье посмурнел. Все-таки не зря он с самого начала относился к этому лощеному хлыщу с настороженностью. Теперь «особые полномочия» господина полковника-лейтенанта выпирали краеугольным камнем и создавали в общении невероятные неудобства.

– Понимаю… Дело обстоит серьезно. Но для чего нужно связываться с оружием? Оно находится под запретом, это вам не Америка!

– По моим данным, планируется убийство Ленина и всей руководящей большевистской верхушки. После этого в России начнутся большие перемены, и мы не должны оставаться в стороне.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, «не должны оставаться в стороне»?

– Скажу вам откровенно: нас не устраивает власть большевиков. – Мишель Россер гадливо поморщился. – Мы в них разочаровались. Им на смену должна прийти другая власть, скажем… левые эсеры! В отличие от большевиков с ними хоть как-то можно договориться. Со своей стороны, мы должны помочь им не только советами, но и оружием.

Господин Одье тяжело вздохнул. С некоторых пор он стал замечать, что ключевые вопросы в посольстве решались через деятельного военного атташе, а сам он все больше занимался представительскими функциями. Посол терялся в догадках, как ему следует поступить в следующую минуту: сделать вид, что ровным счетом ничего не происходит, или все-таки возмутиться? Судя по самодовольному лицу полковника-лейтенанта, тот заручился поддержкой на самом верху. Так что самое благоразумное в его положении – немного переждать, а когда представится момент, задвинуть военного атташе вместе со всеми его инициативами куда-нибудь подальше, откуда тот не сумеет выбраться. А сейчас следует проявить хладнокровие и лепить ему широкие улыбки, как самому желанному гостю.

– Но почему в таком случае не отнести оружие в старое здание швейцарского посольства? Там оно будет в большей безопасности.

– Действия большевиков невозможно предугадать. Сегодня они издают одни декреты об охране иностранной собственности, а завтра могут издать прямо противоположные. И представьте, что в таком случае произойдет, если вдруг они обнаружат в швейцарском посольстве оружие? Это международный скандал, который будет иметь весьма серьезные последствия! А что, если оружие обнаружат в доме Фаберже?

– Вы забываете о том, что швейцарская миссия взяла дом Фаберже в аренду. И все, что в ней находится, так или иначе принадлежит нам.

– Я в курсе, – сдержанно произнес военный атташе. – Но одно дело – швейцарское посольство, и совсем другое – дом частного лица. Мы всегда можем заявить, что не имеем к этому оружию никакого отношения.

– Получается, что крайним в этом случае останется господин Фаберже? – Эдвард Одье невольно посочувствовал добродушному старику.

– Получается, что так, – легко согласился Мишель Россер.

– Если бы господин Фаберже только знал, как ему придется отдуваться за свое гостеприимство! – неодобрительно покачал головой посол.

– Так вы не возражаете?

– Хорошо… Несите свои чемоданы, – вздохнул Одье.

– Знаете, а они у меня уже здесь, – лучезарно улыбнулся военный атташе. – В кузове грузовой машины. Что-то мне подсказывало, что мы с вами поладим. Пойду сделаю распоряжение.

По-военному быстро поднявшись, Мишель Россер энергичным шагом заторопился к выходу. Швейцарский посол проводил его ненавидящим взглядом. «А ведь знал, стервец, что ему не откажут».

Еще через несколько минут в коридоре послышался тяжеловатый неровный шаг, какой бывает при переносе тяжелых и неудобных для носки вещей. Затем дверь приоткрылась и в комнату, держа на весу длинный ящик с металлическими застежками, вошли двое мужчин.

– Вы говорили, что это будут чемоданы, – нахмурился Одье, – а это ящики! К тому же я никак не думал, что они будут такими громоздкими.

– Кажется, я был не совсем точен. Будут два деревянных ящика и два больших чемодана. Так куда их поставить? Не стоять же моим людям посреди комнаты с такой тяжестью, – не моргнув глазом, проговорил атташе.

– Там есть темная комната… Кладовая, – показал Одье на соседнюю дверь. – Поставьте их туда. С глаз долой!

– Разумное решение. Ну, чего стоим? – поторопил Россер работников.

– Сказано было, проходите! Не расшибите косяки! – предупредил Одье. – Это вам не общественная уборная.

Один из мужчин, тот, что был покрепче, попятился с грузом в комнату, другой шел лицом, стараясь не зацепить дверь.

– Угол, – подсказал посол. – К дальней стене. Вот так…

Ящик поставили в угол, и работники с облегчением разогнулись. Затем притащили точно такой же, но с облупившимися ручками, и установили рядом с первым. Чемоданы были длинными и громоздкими. Взявшись обеими руками за металлические углы, мужчины небольшими шагами прошли в чулан и втиснули их между стеллажами с какими-то вещами и большими коробками.

– Теперь я спокоен, – произнес военный атташе. – Надеюсь, что вы не станете возражать, если порой я к вам буду наведываться?

– Буду весьма рад, – разжал зубы Эдвард Одье. Проводив военного атташе до дверей, добавил: – У вас весьма милые подчиненные. А самое главное, очень красноречивые, никто из них не проронил ни слова.

– Я плачу им за это красноречие, – серьезно ответил Мишель Россер и, козырнув, заторопился вниз по лестнице.

Эдвард Одье закрыл дверь на ключ и вернулся в темную комнату. Ящики были громоздкими и занимали едва ли не половину кладовой, загородив собой шкаф с вещами. Защелки на ящиках были металлические, а на скобах, запирающих короб и крышку, висели большие замки. «Проклятье, не подлезешь!»

Обычно именно в таких деревянных ящиках перевозят оружие. Странно, что подобная мысль не пришла в голову никому из обитателей дома. Похоже, хозяин дома очень доверяет своему постояльцу, а напрасно! Два чемодана стояли поверх ящиков, аккуратно поставленные длинными сторонами вдоль стены.

Подобрав ключ для чемоданов, Эдвард Одье приподнял крышку. В нос ударил запах оружейного масла. В пеструю мягкую ткань было завернуто что-то длинное, напоминающее трубку. Осторожно, стараясь не запачкать ладони, господин Одье отвернул один лоскут, затем другой и, увидев рифленый ствол станкового пулемета «максим», невольно сглотнул. В Петрограде намечалось нечто серьезное. До последней минуты ему хотелось верить, что это был всего лишь грубый розыгрыш военного атташе, теперь же все сомнения отпали напрочь, как сухие листья с осеннего дерева. В большую черную промасленную тряпку был столь же аккуратно завернут еще один пулемет, а в коробку из толстого картона были положены колеса. Довеском в деревянных коробках лежали хорошо промасленные патроны.

Прикрыв крышку чемодана, Одье защелкнул замки.

Глава 7. Королевское предложение

Проезжая мимо ресторации «Лондон», ярко подсвеченной, Василий Большаков, как ему показалось, увидел Элеонору в обществе высокого молодого мужчины, одетого в синий сюртук и черные брюки. Судя по стройной выправке и надменному повороту головы, неизвестный был из царских офицеров. Подхватив его под руку, Элеонора что-то весело ему говорила, едва успевая за его ленивым размеренным шагом. Со скверным настроением Василий перешагнул порог петроградской ЧК, втайне надеясь, что видел просто похожую на нее женщину.

Моисей Урицкий с молчаливой угрюмостью выслушал доклад Большакова, а когда тот наконец умолк, произнес, обратившись к сидевшему рядом Глебу Бокию:

– Слыхал?

– Все пошло совсем не так, как планировалось, – согласился заместитель. – Господин Фаберже быстро сообразил, что к чему.

– Теперь к нему просто так не подступиться. Более того, мы просто обязаны усилить охрану швейцарской миссии во избежание каких-то нежелательных инцидентов и различного рода провокаций. Так что, Глеб Иванович, распорядитесь поставить у компании «Товарищества Фаберже» двух красноармейцев потолковее. Заодно пусть присмотрят за обитателями дома.

– Сделаю! У меня есть еще кое-какие новости. Все-таки мы ликвидировали этих мерзавцев!

– О ком это вы изволите выражаться? – откликнулся Урицкий.

– О тех, что проводили обыски в квартирах под видом чекистов. Всего было две группы. Первую группу из пяти человек мы заблокировали в одном из домов, а после того как они оказали сопротивление, уничтожили. В живых остался только один, ему удалось уйти, судя по выправке, из царских офицеров. А вторую группу перехватили, когда они выходили из парадной. Они оказали сопротивление: три человека были убиты, а четвертый получил небольшую контузию и сейчас находится в госпитале.

– Я не сторонник крайних мер, тем более репрессий, но это тот самый случай, когда следовало применить оружие. Арестованного допросили?

– Да. Это красноармеец. Он уверен, что они действовали по закону. Куда свозили награбленное, он не знает.

– Красноармеец? Ах вот как! Мы уже давно запретили отрядам Красной Армии проводить несанкционированные обыски. Выходит, теперь они решили проводить обыски от нашего имени! Это явный бандитизм. А с такими людьми мы будем обращаться только по закону революционного времени. Не будет никакого снисхождения! Нам хватает и своих отрицательных элементов, проникших в ряды ЧК… У вас что-то еще?

– Я хотел спросить о Кутлере, что с ним делать? Вы прочитали письма?

Урицкий нахмурился, еще один «гордиев узел», который следовало разрубить незамедлительно. Николай Николаевич Кутлер был одним из видных деятелей партии кадетов, депутатом III и IV Государственных дум. Его арестовали несколько дней назад, перехватив письма, отправленные за границу, которые вполне могли иметь контрреволюционное содержание.

– Можете его отпустить, пусть катится на все четыре стороны, – улыбнулся Урицкий, вспомнив содержание трех из пяти перехваченных писем. Два письма были адресованы какой-то таинственной незнакомке с инициалами «Ф.А.». С восторженными чувствами молодого поэта лидер кадетов признавался ей в любви и вспоминал их первую встречу, состоявшуюся пять лет назад в Баден-Бадене. Из писем следовало, что за это время их отношения не переступили платонических границ. Бедному кадету оставалось только посочувствовать. Остальные письма были посвящены размышлениям о денежной реформе, которую можно было провести в России. Новой денежной единице даже было придумано название – «золотой червонец»! – В его письмах нет никакой контрреволюции.

Василий Большаков ушел.

Оставшись в одиночестве, Моисей Урицкий вытащил из стола папку и красным карандашом на белой шероховатой поверхности написал: «Дело «Товарищества К. Фаберже». Затем вытащил из стола несколько исписанных листочков, переданных ему час назад, и стал читать:

«Председателю ПЧКа тов. Урицкому М. С.

Довожу до Вашего сведения, что К. Г. Фаберже еще в 1916 г. организовал акционерное общество «Общество служащих Товарищества К. Фаберже». Однако более чем на девяносто процентов акции принадлежат именно ему. По существу, он же является полноправным господином производства и единолично принимает ключевые решения, не считаясь с товарищами. Сейчас, когда «Общество служащих Товарищества К. Фаберже» по декрету Петроградского Совета передано рабочему комитету, он продолжает оставаться полноправным хозяином созданной компании. Свои драгоценности Карл Фаберже старается переправлять за границу. И если вы не экспроприируете у него ценности, то вскоре он переправит в Германию все свои деньги. В настоящее время, не считаясь с рабочим комитетом, он единолично принял решение о закрытии «Общества служащих Товарищества К. Фаберже».

Под письмом стояла неразборчивая подпись. Но ясно одно, что оно было написано кем-то из ближайшего окружения ювелира, а быть может, даже одним из его акционеров. Второй лист был исписан убористым, но очень аккуратным почерком:

«Председателю Петроградской ЧК Урицкому С. М.

В марте 1918 г. Вы издали указ о том, что за предоставление сведений о местонахождении благородных металлов и изделий из них, а также драгоценных камней осведомитель получит пять процентов от их стоимости. В связи с этим довожу до Вашего сведения, что полгода назад я работал в «Товариществе Фаберже К.» и доподлинно знаю, что там происходит.

Два месяца назад в «Товарищество Фаберже К.» из Сибири пришла крупная партия золота. Оно прибыло в обыкновенных деревянных ящиках с соломой. Полагаю, что это было сделано из соображений конспирации. Почему я уверен, что это золото? Когда один из этих ящиков упал на мостовую, то через поломанные доски на мостовую вывалилось два золотых бруска. Уверен, что это не последнее его золото. За время своей работы мне дважды приходилось принимать подобный груз. Кроме золота и серебра, у г. Фаберже имеется еще масса ювелирных изделий из драгоценных камней. Знаю, что он распускает слухи о том, что разорен и что его ограбили. Но в действительности это не так. Все его ювелирные изделия размещаются в сейфе-лифте, который он на ночь спускает в подвал и держит под большим напряжением. Мне доподлинно известно, что ювелирных изделий у Карла Фаберже будет на сумму 1 900 000 рублей золотом. Как осведомитель, рассчитываю получить пять процентом от означенной суммы, она будет составлять 171 000 рублей золотом.

Валерьян Егорович Ерощук. Литейный проспект, 8».

Урицкий невольно хмыкнул: этот товарищ Ерощук простоватый малый, если полагает, что деньги будут доставлены прямиком по адресу. Положив лист бумаги в папку, Моисей Соломонович крепко затянул тесемки и сунул папку в стол.

– Дежурный! – громко крикнул он.

На зов, торопливо стуча каблуками, вошел веснушчатый красноармеец.

– Товарищ Урицкий, по-вашему…

– Федор, кто такой Фаберже, знаешь? – перебив красноармейца, спросил Моисей Соломонович.

– Как не знать? Этот Фаберже ложки для солдат делает. А еще котелки.

– Хм… Верно, Фаберже. Только он делает не только ложки с котелками для солдат… Где он живет, знаешь?

– А как же! На Большой Морской, там так и написано «Общество Фаберже».

– Все так… Вот что, Федор, будешь дежурить вместе с другими красноармейцами у его дома. Докладывай мне, куда он идет, куда поехал. Тебе все ясно?

– Да, товарищ Урицкий.

– А теперь ступай… К «Обществу Фаберже»… Скажешь бойцам, что товарищ Урицкий прислал для усиления.

Проживая долгие годы в столице, Карл Фаберже редкий день не прогуливался по Большой Морской. Нередко его высокую тощую фигуру, сжимавшую в правой руке любимую трость с нефритовым набалдашником, можно было увидеть направляющейся в сторону Мойки, где он, опершись о чугунное ограждение, мог простаивать длительное время. В свободные минуты, которых у него было немного, он любил проехаться в тяжелом экипаже по городу. Всякий раз после таких прогулок он возвращался обновленный, переполненный всевозможными планами.

В последние годы все обстояло несколько иначе: после таких прогулок Карл Густавович выглядел удрученным, подолгу оставался молчалив, а если разговаривал, так о пагубных переменах, происходящих в любимом городе. Там, где еще совсем недавно цвели сады, теперь возвышались груды мусора, где прежде были разбиты роскошные парки, теперь лежали поваленные с корнем деревья.

В этот раз Фаберже решил прогуляться по Дворцовой площади. Августа Богдановна, терпеливая, любящая жена, заметив, что с моря накатывает плотная серая сырость, ненавязчиво посоветовала:

– Карлуша, может, возьмешь зонтик? У тебя простуженные легкие. Ты должен поберечься.

Карл Густавович хмуро посмотрел на жену, а потом недовольно буркнул:

– Я ненадолго, – и, натянув на самый лоб низенький котелок, вышел на промозглую улицу.

У входа в здание, в длинных шинелях и с широкими красными повязками на правом рукаве, стояли два красноармейца с невозмутимыми лицами, будто вырезанными из холодного мрамора, – еще одно обстоятельство, не добавлявшее настроения. Поди тут разберись, в чем дело: не то стерегут его от возможных налетчиков, не то поставлены для охраны, чтобы он не дал деру вместе со всеми сокровищами.

Уже отойдя на достаточно большое расстояние от офиса, ювелир вдруг услышал чей-то окрик:

– Карл Густавович!.. Карл Густавович!..

Обернувшись, Фаберже увидел, как к нему торопится молодой человек лет тридцати пяти, и, лишь всмотревшись в него, он узнал в нем мистера Дерика, секретаря английского посольства, с которым был хорошо знаком.

Карл Фаберже приостановился, мимоходом подумав о том, что прежде он не видел его таким взволнованным: от прежней чопорности, столь ему свойственной, не осталось и следа, а на щеках от быстрой ходьбы проступил румянец, легкое шелковое кашне слегка сползло на сторону, верхняя пуговица драпового пальто расстегнута.

С ним определенно что-то происходило. И это было странно.

– Просто… задумался, – буркнул Фаберже. – У вас ко мне какое-то дело? Знаете ли, я сейчас ничего не делаю на заказ, наше «Товарищество» закрыто, поэтому я…

– О нет, нет! – запротестовал Дерик. – Я к вам совершенно по-другому поводу.

– Вот как? – удивился Карл Густавович. – И по какому же?

– Господин посол просил передать вам великодушное предложение королевы, вашей давней клиентки, отъехать вместе с супругой в Англию, где вам ничто не будет угрожать. Насколько я в курсе, там ведь у вас находится филиал вашей компании?

– Это так.

– В Лондоне вы сможете продолжить свое любимое дело.

– Почему в таком случае русскому царю Николаю II английский король ответил отказом приехать всей семьей в Англию? – нахмурившись, спросил Фаберже. – Если бы он удовлетворил просьбу Николая Александровича, тогда бы он был жив… осталась бы в живых вся его семья!

– Я маленький человек, от меня мало что зависит, я передаю то, что мне сказали, – смутился мистер Дерик. – Хотя могу вам ответить… Король Георг очень сожалеет по поводу случившейся трагедии. Никому даже в дурном сне не могло привидеться, что такое может случиться… Ведь всем им обещали жизнь! Это нам доподлинно известно.

– Я отклоняю его предложение, так и передайте его величеству… И не забудьте им сказать про Николая Александровича!

– Ваш отказ очень расстроит английскую королеву, ведь она ваша давняя клиентка, – растерялся секретарь. – Несколько бриллиантов, ограненных вами, находятся в британской короне. Вам все-таки стоит подумать над этим предложением, господин Фаберже, другой возможности может не представиться. Вы посмотрите, что делается в Петрограде! Людей убивают среди бела дня!

– Хорошо, я поеду… Но только для того, чтобы лично спросить у британского короля, почему он отказался принять своего кузена. Сколько у меня времени?

– У вас нет времени. Машина стоит у вашего здания. Мы едем в Ивангород на машине. Потом мне нужно успеть на корабль. Максимум, что у вас есть, так это пятнадцать минут.

– Хорошо. Большего мне и не нужно. Только надену пальто и шляпу. – Развернувшись, Фаберже быстрым шагом зашагал к дому.

– Мы будем ждать вас в машине! – крикнул вдогонку Дерик.

– Ты вернулся? – удивленно спросила Августа. – На улице холодно, может, тебе лучше надеть пальто? – Разглядев на лице мужа тревогу, спросила: – Что-то случилось?

– Случилось… Я уезжаю, – ответил Карл Густавович.

– Куда? В Москву? Но почему такая спешка? Ты же хотел ехать только на следующей неделе, – встревожилась Августа Богдановна.

– Какая Москва? Я уезжаю совсем! Уезжаю из России! – вспылил Фаберже. – В Ригу!

– Когда?

– Немедленно! – невольно воскликнул Карл Густавович, направляясь в кабинет.

– Ты хочешь сказать, что сегодня? Но нужно хотя бы собраться, чтобы…

– Нет, я хочу сказать, что уезжаю через десять минут! У подъезда меня ждет секретарь британского посольства. Я уезжаю вместе с ним.

– Боже мой! – невольно всплеснула руками женщина. – Но как же так, ведь мы же совершенно не готовы.

Повернувшись к жене, он бережно взял ее за плечи, а потом произнес, преодолевая комок горечи, вдруг подступивший к горлу:

– Понимаешь, Августа… Я должен ехать один. Ты должна быть с детьми. Они хоть и взрослые, но нуждаются в родительском присмотре, да и по дому еще масса дел. Лучше тебя с ними никто не справится. Нужно собрать все документы и ничего не забыть. Когда я там устроюсь, вы приедете ко мне. Думаю, это не будет слишком долго. Ты меня понимаешь?

– Да, – кивнула Августа Богдановна.

– Ты всегда меня понимала, – притянул он ее к себе. – Прости меня… Частенько я бывал не прав. Мне очень многое хотелось бы тебе сказать… Жаль, что у меня никогда не было на это времени… Береги себя, ты мне нужна. А теперь позови Евгения, мне нужно отдать ему кое-какие распоряжения. Я буду ждать вас в кабинете.

– Он был у себя в комнате, мы сейчас подойдем. – Августа Богдановна быстро зашагала по коридору.

Карл Густавович вошел в кабинет. Самым любимым местом в доме был именно кабинет, где он ощущал себя невероятно комфортно.

Здесь, в окружении книг, поднимавшихся высокими стеллажами до самого потолка, он отгораживался от многих проблем, чувствуя себя по-настоящему счастливым. Была бы его воля, он перетащил бы с собой в Ригу кабинет, но единственное, что он мог себе сейчас позволить, так это прихватить из него пару книг, чтобы скрасить себе долгую дорогу.

Карл Густавович подошел к полке с книгами и после некоторого раздумья вытащил иллюстрированный том «Ювелирное дело России». Книга на все времена, и будет весьма полезной даже за тысячи километров от дома. Затем подошел к несгораемому шкафу, стоящему в самом углу кабинета, и, подобрав нужный код, отворил дверцу. На нижней полке сейфа стоял кожаный черный пузатый саквояж, изрядно затертый по бокам. Потемневшая деревянная ручка, как, собственно, и затертая по бокам кожа, выдавали истинный возраст дорожной сумки. Ей было уже без малого пятнадцать лет, но расставаться с ней Карл Густавович не спешил, он вообще не любил отказываться от полюбившихся вещей.

Саквояж был куплен накануне крупного заказа, осуществленного самодержцем Николаем II к рождению наследника Алексея. Тогда, кроме прочей утвари, кроватки и многих детских игрушек, с которыми должен был познакомиться младенец Алексей, он заказал еще небольшую корону, на которую пошло три десятка крупных бриллиантов. Этот саквояж ничем не отличался от тысяч других, с той лишь разницей, что в нем лежало ценностей почти на два миллиона золотых рублей.

Теперь не осталось российской короны, как не стало и самого царевича Алексея Николаевича.

Достав из шкафа саквояж, Карл Густавович щелкнул замками. Наверху в длинной коробочке лежало ожерелье, украшенное изумрудами, – последний заказ императрицы Александры Федоровны. Его тоже не удалось передать. Не удержавшись, Фаберже извлек из коробочки ожерелье и долго любовался игрой света, после чего столь же аккуратно уложил его обратно.

– Папа, ты уезжаешь? – услышал он за спиной голос сына, отвлекший его от печальных воспоминаний.

– Да… Еду сейчас. Ты должен будешь завершить за меня все дела, а когда все закончишь, приедешь ко мне в Ригу. Делать нам здесь больше нечего!

– Нужно как-то переправить драгоценности за границу, и я не знаю как…

– Понимаю, задача не из легких, но я уверен, что ты с ней справишься. Часть драгоценностей нужно распределить среди наших знакомых, пускай пока подержат у себя. Большевики не продержатся долго. А когда власть сменится, мы заберем их обратно.

– Хорошо, так и сделаю… Ты вот что, папа… Береги себя. Ты же знаешь, как мы все тебя любим.

– Да, я это знаю, – растрогался Карл Густавович. – А теперь мне пора идти.

С не присущей ему торопливостью он спустился по лестнице и быстрым шагом направился к двери. Неожиданно у самого порога остановился и вернулся к поотставшей супруге. Обняв Августу Богдановну, почувствовал, как его щеки, едва ли не разъедая кожу, обожгли женские слезы.

– Не плачь, дорогая, все будет хорошо…

– У меня дурное предчувствие.

– Забудь о нем. Все будет хорошо. – Отстранившись, Фаберже подошел к сыну и столь же крепко обнял его: – Все, пора! На улице прощаться не будем, пусть все думают, что я никуда не уезжаю…

Подняв саквояж, вдруг отчего-то потяжелевший, Карл Густавович распахнул дверь и шагнул в многоголосый шум улицы. Громыхая подвесками, промчался грузовик, груженный вооруженными красноармейцами. Частокол винтовок со штыками, устремленных к небу, неровно покачивался на всякой колдобине. С дальнего конца улицы прогремел лязг железа, сопровождаемый трескучим сигналом, – то проехал трамвай. Чеканя шаг, по краю дороги шагал отряд матросов, и ленточки неровно развевались, напоминая буруны на разволновавшемся море. Где-то вдали гулко ахнул винтовочный выстрел, ему отозвался другой, поглуше и потише – то револьверный. Раздался свисток, тотчас умолкнувший, а в соседней подворотне прозвучал громкий пьяный мужской смех.

Как все это не похоже на то, что происходило на Большой Морской всего-то год назад! Пальцы Фаберже невольно вцепились в деревянную ручку саквояжа.

И что самое удивительное: ни выстрелы, ни отчаянный женский крик никого не удивлял, к происходящему давно привыкли. Однажды Фаберже стал свидетелем трагической сцены, когда шесть красноармейцев расстреляли двух мужчин в дорогих сюртуках. Поставив арестованных у каменной стены, они по-деловому и как-то уж совсем привычно и без команды выстроились в шеренгу, а седьмой, в кожаном пальто, выглядевший немного постарше, коротко распорядился: «Пли!» Шесть выстрелов слились в один, спугнув с колокольни стаю голубей, и мужчины, сшибленные роем свинца, опрокинулись на стену. Что самое ужасное, прохожие отнеслись к произошедшему невозмутимо. Прозвучавший залп выглядел всего-то неотъемлемой частью суровых будней: к черным матросским бушлатам и серым солдатским шинелям, нежданно заполнившим весь город, и к трупам, лежащим на улице, привыкли поразительно быстро, воспринимая происходящие перемены с терпимостью, какая случается в затянувшееся осеннее ненастье. В момент выстрела с улицы раздавался беспечный девичий смех, и оттого трагичность происходящего воспринималась особенно остро.

Красноармейцы подошли к убитым, одобрительно закивали, как это делают люди, хорошо исполнившие работу, и, по-деловому закинув винтовки на плечи, направились в уличную сутолоку. А вскоре они и вовсе затерялись среди прохожих и серых шинелей, ставших неотъемлемой частью проходящего потока.

После того расстрела Фаберже несколько дней не мог прийти в себя, замкнулся, не желая делиться тяжелыми переживаниями. И домочадцам оставалось только гадать, что именно ввергло хозяина в столь глубокое уныние.

Протопав несколько шагов, Карл Густавович неожиданно повернулся и посмотрел на дом – великолепного и немого свидетеля его небывалого успеха: вряд ли в России отыщется другое имя, звучавшее громче, чем фамилия «Фаберже». Четырехэтажное, с огромными гранитными полуколоннами и готической заостренной крышей, здание было на целый этаж выше, чем у Петра Борисовича Овчинникова, его давнего приятеля и, пожалуй, единственного конкурента в ювелирном искусстве.

Надвинув поглубже на голову шляпу, Фаберже направился к стоящему автомобилю. Дело всей его жизни оставалось позади, молчаливо возвышаясь над улицей и спешащими прохожими. В новую неизвестную жизнь ювелир отправлялся налегке, прихватив с собой всего-то небольшой кожаный саквояж.

Распахнув для Фаберже дверцу пошире, секретарь произнес:

– Сейчас большевики очень бдительные, на границе обыскивают всех… Правда, обыскивать дипломатов и дипкурьеров не додумались даже они. Так что, надеюсь, с вашим багажом ничего не случится.

– Уверен, что это ненадолго, – нахмурившись, ответил Карл Густавович. – Скоро очередь дойдет и до дипломатов. Но у меня нет ничего с собой, – рассеянно добавил он, – только самое необходимое на первое время, да еще две пары сменного белья.

Мистер Дерик едва сдержался, чтобы не скривиться в усмешке. Старый Фаберже был известный мистификатор. Весь прошедший год дела у него шли не самым лучшим образом, а в последние дни он и вовсе закрыл свои магазины, но у старика, даже при самом скромном подсчете, оставалось не менее десяти миллионов рублей золотом, так что у него было чего вывезти за границу.

Устроившись в автомобиле, Карл Густавович положил на колени саквояж. Громко хлопнула затворяемая дверца. Секретарь посольства расположился на переднем сиденье. Машина, пыхнув черным дымом, тронулась.

– Карлуша! – неожиданно выбежала из парадного подъезда Августа Богдановна. – Ты забыл калоши!

Фаберже невольно обернулся. Некоторое время через окна была видна супруга, стоявшая у гранитной колонны, а потом она скрылась за неровным строем солдат, шагавших вдоль обочины.

Августа Богдановна проводила взглядом автомобиль, а когда тот затерялся вдали улицы среди грузовиков и многочисленных экипажей, вернулась в дом.

– Вот что, Петро, – произнес красноармеец лет двадцати пяти с крупными веснушками по всему лицу. – Ты здесь постой, а мне нужно отлучиться.

– Федя, куда ты? – удивленно протянул Петро. – А если товарищ Большаков подойдет, тогда что? Что я ему скажу?

– Говори, что отошел. Я ему потом сам все объясню, – произнес Федор и, забросив винтовку на плечо, зашагал по улице.

Глава 8. Былая возлюбленная

Путь от Большой Морской до Гороховой Федор преодолел едва ли не бегом. Возбужденный, раскрасневшийся, он без стука ввалился в кабинет Урицкого и с порога объявил:

– Уехал он, товарищ Урицкий!

– Кто уехал?

– Фаберже этот… Который ложки для фронта делал.

– Куда уехал? – насторожился Урицкий.

– Неведомо. К зданию автомобиль подъехал, и он…

– Какой автомобиль?

– В нем еще буржуи ездят, дипломаты…

– Так, продолжай.

– Ему дверцу секретарь посольства открыл. Он сел на заднее сиденье, машина и поехала, – напористо продолжал веснушчатый боец в шинели.

– Он попрощался? – спросил Урицкий.

– Не видел, – признался Федор. – Но, может, они дома попрощались.

– Все может быть, – в задумчивости протянул председатель петроградской ЧК. Урицкий выглядел мрачным. Со стороны могло показаться, что он чем-то недоволен, но в действительности именно таким образом он проявлял интерес к сказанному. – Федор, а с чего ты взял, что это дипломатическая машина? – наконец поинтересовался Моисей Соломонович.

– Ведь не в приходской школе учился, – почти обиделся Федор. – Номера на ней были дипломатические. Да и секретаря английского посольства я лично знаю. Правда, в этой шинели он меня не признал.

– Когда успел познакомиться?

– Когда от налетчиков британское посольство отбивали. Я в том отряде был.

– Помню, – кивнул Урицкий. – А ты случайно не слышал, о чем Фаберже разговаривал с секретарем? Подумай, это очень важно.

– Далековато было, – с сомнением протянул Федор. – Он спросил, что у него в саквояже, а Фаберже ответил, что смена белья.

– Конечно же, смена белья, что же еще может быть в саквояже, – усмехнулся Урицкий и сдержанно похвалил бойца: – А ты, молодец, справился. А какой именно у него был саквояж? Запомнил?

– Старенький такой, с деревянной ручкой, темно-серого цвета. Невыразительный. Обычно с такими чиновники ходят.

Урицкий в задумчивости прошелся по кабинету. «Все состояние в саквояже не унести, но зато в нем можно припрятать наиболее значимые ценности. Англичанам ничего не стоит наделить Фаберже статусом дипломата. Например, дипкурьера, и ювелир может спокойно пересечь границу».

– А может, его следует обыскать? – предложил Федор.

– Ты говоришь о секретаре посольства? Нам достаточно скандалов с дипломатами! Представляю, какой в Европе поднимется вой, когда они узнают, что большевики решили обыскать сотрудников миссии. Нужно относиться к международному праву с уважением. Это я тебе уже как юрист говорю, – серьезно произнес Урицкий. – Здесь предстоит действовать тоньше. – Моисей Соломонович вдруг поднялся и подошел к шкафу. Распахнув дверцу, вытащил темно-серый пузатый саквояж и спросил: – У Фаберже был такой же?

– В точности, – удивленно протянул Федор. – Правда, у вас немного поновее будет.

– Ничего удивительного, просто приобрел немного позже, в Вене, когда участвовал в социал-демократической конференции. Настоящая дорожная сумка из дорогой кожи. Уверяю тебя: такую вещицу могут позволить себе очень немногие. С тех самых пор с ним не расстаюсь. И вещи в нем перевозил, и листовки… Он мне славно послужил. Ладно, ступай и позови ко мне Большакова.

Красноармеец вышел. Еще через несколько минут в кабинет вошел Василий Большаков:

– Вызывали, Моисей Соломонович?

– Вызывал… – Урицкий вкратце рассказал содержание разговора с красноармейцем. – Как вы думаете, куда они могли поехать?

– Скорее всего, в Ивангород, там наша таможня и дорога через границу, – ответил Большаков. – А в Нарве немецкие войска, по условиям мирного договора скоро они должны отойти. Перешел мост – и уже в другой стране.

– Я тоже так думаю. Тем более до границы это самый короткий путь, каких-то сто сорок километров. – Моисей Соломонович поднял аппарат и несколько раз прокрутил ручку. – Барышня, вот что… Это с вами Урицкий говорит, соедините меня с заставой Ивангорода… Да, хорошо… Это Полуянов?.. Вот что, Спиридон Яковлевич, через несколько часов к вам подъедет Карл Фаберже, его нужно задержать под любым предлогом. Что с ним делать? Можете изолировать его и приставить к нему часовых, важно, чтобы он не ушел. С собой у него будет темно-серый саквояж из дорогой кожи. Этот саквояж у него следует отобрать и спрятать в сейф до особого распоряжения, а к сейфу приставить красноармейца. Вам все понятно? Тогда выполнять, и не забудьте доложить мне о его задержании. Вы лично отвечаете за все! – Урицкий с раздражением положил телефонную трубку на рычаг. – А для вас, товарищ Большаков, у меня будет особое задание, – поставил он на стол саквояж. – И еще… привезите мне эту Амалию Крибель в Петроград, очень интересно на нее посмотреть… Наверняка она может многое рассказать о семье Фаберже. Уверен, что это не последние его драгоценности, и мы должны знать, где он их может прятать, у каких родственников.

Перед самым Ивангородом мистер Дерик велел остановить автомобиль.

Впереди с небольшого холма хорошо просматривалась река Нарва, несущая мутные воды в Финский залив, по правому берегу возвышалась могучая крепость, сложенная крупным серым гранитом, по левую – город Нарва. Через реку на трех могучих опорах стоял каменный мост. Накрапывал небольшой дождик, оставляя на стеклах автомобиля крупные капли. Набухая, они скатывались вниз, будто слезы по щекам. По обе стороны от дороги чахла порыжевшая трава. Осени еще не было, но ее холодное дыхание ощущалось по прибитой дождем потемневшей воде. По серому небу проплывали облака, утюжившие стальной плитой невспаханное, поросшее сорняками поле и далекий смешанный лес, едва колыхавший густыми кронами. Дорога крепко раскисла, собирая в промоинах коричневую воду, а на буграх белыми гребнями проглядывал известняк, делая и без того неровную дорогу еще более трудной.

Частый дождь стучал по жестянке, принося в душу уныние. Возврата в прошлое не было, впереди ожидала неизвестность, и оттого существование казалось еще более безысходным. Именно через мост проходила граница между Германией, оккупировавшей Нарву, и Россией. Чаще всего этим мостом пользовались местные жители, имевшие немало родственников на противоположном берегу, а иногородние добирались транзитом на поезде по другому мосту и следовали далее. Перед входом на пешеходный мост стояла небольшая будка, где несли караул два красногвардейца с красными повязками на правом рукаве. Подняв воротники длинных шинелей без знаков различия, солдаты лениво мерили небольшую каменистую площадку перед мостом, которую загораживал длинный шлагбаум, тяжело нависнувший над дорогой. Карл Фаберже выжидательно посмотрел на мистера Дерика, выглядевшего серьезным. Сунув руку в карман, тот протянул ему паспорт:

– Вот ваши документы, английский паспорт. Теперь вы подданный Великобритании. Все формальности с нашей стороны улажены.

Карл Густавович бережно взял паспорт.

– Не ожидал… А если будет тщательная проверка?

– Вы нас недооцениваете. Вам не страшна даже самая тщательная проверка, ваши документы подписаны высшим должностным лицом государства. Это его личное право, кому предоставлять гражданство, а кому нет. В каком-то смысле мы с вами оба пострадавшие, – улыбнулся Дерик.

– Что вы имеете в виду?

– Ваши предки, кажется, были родом из Франции?

– Да, это так, – растерянно произнес Карл Густавович. – Мои предки были гугенотами. Во времена Людовика XV они бежали в Россию. У них отобрали гражданские права. Все браки и крещения были тогда признаны незаконными. А что оставалось делать моему прадеду, у которого было десять детей? Он покинул Францию…

– А я – ирландец, католик, нахожусь на службе у английского короля, – мягко улыбнулся Дерик и, показав взглядом на саквояж, спросил: – Полагаю, что в саквояже вы везете не только смену белья? – Заметив, что Фаберже нахмурился, добавил: – Только не нужно мне ничего говорить, вы ведь должны на что-то жить. В нынешнее время в Европе ценится только золото. Так что возьмите еще один документ, так, на всякий случай, – протянул он небольшой плотный конверт.

– А это что такое?

– В этом конверте охранная грамота вашего багажа. Отныне вы дипкурьер и пользуетесь дипломатическим иммунитетом, а ваши высокие полномочия подтверждаются курьерским листком. – Помолчав, он продолжил: – Не знаю, как это делается в России… К сожалению, за последнее время здесь очень много изменилось, и далеко не в лучшую сторону. Но власти стран, через которые следует курьер, обязаны оказывать ему всяческое содействие. Таковы нормы международного права.

– Содействие, говорите… Боюсь, что в России оно может не сработать, – обреченно махнул рукой Карл Фаберже. – В кутузку бы не посадили, и на том спасибо!

Мистер Дерик сдержанно улыбнулся. У русских своеобразное чувство юмора, а то, что Карл Фаберже русский, несмотря на значительные примеси немецкой и шведской кровей, он нисколько не сомневался. Ему нравился этот старик. Нужно быть по-настоящему мужественным человеком, чтобы столь едко шутить, когда вокруг рушится привычный мир.

– Куда вы потом направляетесь, господин Фаберже?

– Сначала в Нарву. Там живут родственники моей жены. На некоторое время остановлюсь у них, а потом в Ригу. Под Ригой у меня небольшое имение… а там будет видно. Мне бы только подальше от этих коммунистов, с их призывами ко всеобщему счастью, с их многочисленными революциями и переворотами.

– Я бы посоветовал вам уехать еще дальше. В скором времени и эти позиции займут большевики.

– Но ведь в Эстонии стоит Добровольческий корпус.

– Все так, но, боюсь, ему не удержаться. Эстония не будет держать под боком вооруженных людей.

– Я подумаю, – задумчиво проговорил Фаберже. – Мы с вами так долго вместе, что я к вам успел привыкнуть. Хотя, признаюсь откровенно, всегда недолюбливал британцев.

Секретарь неожиданно громко рассмеялся:

– Спасибо за откровенность. Вам не нужно оставаться в Риге. Вам непременно следует отправляться в Лондон. У вас типично английский юмор. – Повернувшись к шоферу, он произнес: – Джон, езжайте к таможне, проволочек быть не должно, уже все оформлено. А дальше возвращайтесь в Петроград, здесь у меня имеются кое-какие небольшие дела.

– Да, сэр.

– Уж не шпионить ли будете? – буркнул Карл Густавович.

– От вас ничего не утаишь… Мы с вами перейдем мост, а дальше наши пути разойдутся, возможно, навсегда.

Машина подъехала к небольшому одноэтажному каменному дому, стоящему у самого шлагбаума. Дождь почти прекратился, оставив о себе дурную память – глубокие грязные лужи на дороге.

Вперед вышел красноармеец и махнул рукой:

– Паспорта, пожалуйста.

– Возьмите, – протянул Карл Густавович паспорт.

– Господин Фаберже? – внимательно посмотрел на старика красноармеец.

– Он самый.

– Давайте пройдем в здание.

– А это зачем? – насторожился Карл Густавович.

– Обыкновенная процедура, нужно поставить в паспорт печати об отъезде.

– Это надолго? – беспокойно спросил Фаберже, предчувствуя недоброе.

– Всего-то на пару минут, обычно дипломатов не мучают ожиданием.

– Если только так, – кивнул Карл Густавович, беря с собой саквояж.

Мистер Дерик вышел из машины и, показав паспорт красноармейцу, стоящему у входа, произнес:

– Я британский дипломат, а этот человек, – показал он на подошедшего Фаберже, – дипкурьер нашей миссии. Вас что-то смущает?

– Пройдемте, пожалуйста, в помещение, господин Фаберже, – настойчиво приглашал красноармеец. – А вы, господин Дерик, можете отправляться по своим делам. Мы вас не задерживаем.

– Что значит, «отправляться»? А как же господин Фаберже?

– Господину Фаберже мы зададим несколько вопросов.

– Что-то я вас не совсем понимаю, – хмуро обронил Карл Густавович. – Объясните мне, что происходит? И почему я должен идти за вами?

– Послушайте, я никуда не пойду без господина Фаберже, – возмутился Дерик. – Это неуважение к британской короне, и я вынужден буду сообщить об инциденте британскому послу.

– В таком случае вы можете пойти с нами. Но мы обязаны переговорить с гражданином Фаберже. Проходите, – распахнул красноармеец дверь.

Помещение было тесноватым, с серыми унылыми стенами, в нем умещался небольшой стол, четыре стула и коротенький продавленный диван с протертой тканью, из которой во все стороны торчали нитки. За столом сидел черноволосый молодой мужчина (не более тридцати лет) в выцветшей гимнастерке. Небольшое грязноватое окно закрывала пестрая неряшливая тряпица, по всей видимости, служившая занавеской. В центре стола стояла пишущая машинка, из которой торчал пожелтевший лист бумаги.

– Вы присаживайтесь, гражданин Фаберже, – сказал черноволосый мужчина.

– Собственно, а кто вы такой? – с вызовом спросил Карл Густавович.

– Я уполномоченный ВЧК Полуянов Спиридон Яковлевич. А теперь позвольте полюбопытствовать, с какой именно целью вы покидаете пределы Российской Федерации?

– А разве я не могу направляться туда, куда мне заблагорассудится? Разве я совершил какое-то злодеяние? Может, я кого-то ограбил или убил?

Оперуполномоченный едва улыбнулся:

– Меня предупреждали, что вы не без юмора, но я никак не думал, что это настолько серьезно. Сейчас действует закон революционного времени, и мы можем задержать всякого, если того требуют обстоятельства дела. А теперь позвольте узнать, что у вас находится в саквояже?

– В нем мои личные вещи, – спокойно отреагировал Карл Фаберже.

– Вам нечего беспокоиться, если в нем действительно лежат личные вещи, – ледяным голосом проговорил уполномоченный.

– Что же тогда в нем, по-вашему?

– У нас есть информация, что в дорожном саквояже вы везете оружие! А теперь потрудитесь открыть саквояж!

– Что вы себе позволяете? – возмутился мистер Дерик. – Как вы относитесь к подданному Великобритании и дипкурьеру его королевского величества?! Кто вам позволил обыскивать дипломатическое лицо?! Я буду жаловаться! У вас возникнут большие неприятности! Завтра же… Нет, сегодня же об этом инциденте узнает премьер-министр!

– Позвольте взглянуть на британский паспорт гражданина Фаберже и предписание дипкурьера, – учтиво-холодным тоном потребовал уполномоченный.

– Документы забрал ваш сотрудник, – растерянно посмотрел Фаберже на красноармейца, стоящего у самых дверей.

– Да, документы у меня, – прошел красноармеец через комнату. – Возьмите, товарищ Полуянов, – положил он на стол паспорт с предписанием.

Уполномоченный остро посмотрел в нахмурившееся лицо Карла Густавовича. Внимательно пролистал паспорт. Хмыкнул каким-то своим мыслям и строго произнес:

– Однако быстро вы сориентировались, гражданин Фаберже. Даже паспорт успели себе оформить. Значит, вы утверждаете, что в этом саквояже личные вещи?

– Разумеется. Здесь смена белья.

– Ну что ж, господин Фаберже, не смею вас больше задерживать… Кажется, вы теперь гражданин Великобритании, – едко хмыкнул уполномоченный.

Выйдя из помещения, Фаберже с признательностью обратился к Дерику:

– Спасибо вам, мистер Дерик. Без вас я бы не справился.

– Это было несложно, к тому же в мои обязанности входит заступаться за граждан британской короны, – произнес Дерик, направляясь к машине. – Надеюсь, что все ваши неприятности останутся в прошлом, как только вы пересечете границу.

Водитель, открыв капот, с интересом изучал металлические внутренности автомобиля.

– Мистер Дерик, вы сделали для меня даже больше, чем я рассчитывал. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Пустое, господин Фаберже.

– Постойте, мистер Дерик. – Карл Густавович приостановился и вытащил из кармана пальто небольшую изумрудную брошь. – Возьмите… Она ваша!

Секретарь британского посольства удивленно посмотрел на старика и испуганно проговорил:

– Это не моя вещь.

– Она ваша.

– Уверяю вас, я ее не терял. У меня сроду не было таких дорогих вещей.

– Это мой подарок. Я настаиваю! Возьмите, если не хотите меня обидеть.

Мистер Дерик осторожно взял в тонкие холеные пальцы брошь, словно боялся обжечься. Некоторое время он просто взирал на изумрудную россыпь, бросавшую зеленоватый свет на его ладони.

– Мне сроду не приходилось держать в руках столь совершенного предмета, – наконец признался он. – Господин Фаберже, но ведь это…

– Давайте без всяких «но», – строго сказал Фаберже и надавил на пальцы Дерика, заставив их сжаться в кулак.

– Оно невероятно дорогое, на него я не заработаю даже за пять лет, – заметил секретарь, убирая брошь в карман. – Но все-таки я бы хотел заметить вам, господин Фаберже, не разбрасывайтесь столь неблагоразумно такими вещами. В городе очень неспокойно, вы можете многого лишиться.

Водитель, закрыв капот, стоял подле машины и задумчиво курил. Промозглый ветер досаждал и ему. Подняв высокий воротник, он то и дело поеживался и хмуро посматривал на секретаря, о чем-то разговаривающего с господином Фаберже.

– Да-да, конечно. Впредь я буду очень осторожен, – с облегчением проговорил Фаберже.

– Так вы будете переходить? Всего-то через реку…

– Я еще немного поброжу, – сказал Карл Фаберже. – Знаете, всегда хотел посмотреть крепость Ивангорода, да как-то все не находилось времени. Не думал, что случай может представиться таким образом. И потом, мне хотелось бы попрощаться с родиной.

– Ну, что ж, желаю вам благополучия. Главное, чтобы прощание с родиной не затянулось, это может быть опасно.

Мистер Дерик удобно устроился в кожаном кресле, и машина медленно тронулась. Поднявшись на крутой склон Девичьей горы к крепости, Карл Густавович невольно замер в изумлении. Даже сейчас фортификационные сооружения поражали своей мощью и размахом. Среди предков Фаберже было немало немцев, а некоторые из них штурмовали Ивангород. Возможно, где-то под камнями покоятся и их косточки.

Долгий час ювелир блуждал в одиночестве среди фортификационных сооружений, думая о чем-то своем. Потом спустился к реке, омывающей крепость с трех сторон, и, заложив руки за спину, долго всматривался в ее водовороты.

Неподалеку проживал его старинный приятель – барон Ротенберг, чьи предки приехали в Россию еще при Петре Первом, и Фаберже по узкой улице, выложенной брусчатником, направился к его дому. Неожиданно его окликнул женский голос, показавшийся ему знакомым. Обернувшись, он увидел Амалию Крибель.

– Амалия! – невольно воскликнул Карл Густавович. – Этого просто не может быть! Мне сказали, что вы арестованы, что вас сослали в Сибирь. Дайте же я вас обниму!

Он обнял женщину, которая когда-то была ему близка. Несмотря на все свои увлечения, как затяжные, так и мимолетные, по-настоящему он любил всего лишь трех женщин. Первой была его жена, родившая ему прекрасных четырех сыновей, которую он обожал по сию пору. Второй его женщиной была Мата Хари, красавица-балерина, женщина-загадка, скроенная из пламени, сумевшая докрасна раскалить его чувства и давшая ему возможность вновь почувствовать себя восторженным юношей. Третья женщина в его жизни – австрийка Амалия Крибель, танцовщица кафешантана, с которой он объездил всю Европу и о существовании которой знала даже его супруга. Нужно удивляться ее терпению и твердости характера – ведь Августа ни разу не упрекнула его в нарушении клятвы верности, произнесенной у алтаря много лет назад.

Сыновей мало занимали сердечные привязанности престарелого отца, больше их занимали необдуманные траты и милости, которыми он осыпал своих любовниц. Надо признать, что порой Амалия не чувствовала разницы между собственными сбережениями и состоянием Фаберже. Она выпрашивала у ювелира в дар замки, имения, словно речь шла о каких-то милых пустяках. И получала все, чего желала. Может, его страсть была сильна потому, что внешне она очень напоминала ему жену в молодости, а своим темпераментом мало чем уступала Мате Хари.

Несколько лет назад между ними произошла размолвка, после которой Амалия Крибель уехала в Тифлис, где вышла замуж за престарелого генерала, князя Цицианова. В какой-то момент Фаберже даже показалось, что их отношения прервались окончательно, но неожиданно в начале войны она напомнила о себе коротеньким письмом и попросила своего бывшего возлюбленного похлопотать, чтобы он помог ей перебраться в Петроград. После некоторого размышления Карл Густавович написал рекомендательное письмо в коллегию иностранных дел, выступив ее поручителем. И вскоре увидел ее в столице.

Правда, впоследствии ему было объявлено, что Амалия Крибель оказалась германской шпионкой, а сам он, как поручитель, угодил в щекотливое положение и некоторое время находился под подозрением как ее связной. Карла Густавовича несколько раз допрашивали в контрразведке, но, убедившись в непричастности к шпионажу, дело вскоре закрыли. А потом случился октябрьский переворот, и о его поручительстве забыли окончательно.

Некоторое время Карл Густавович пытался узнать о судьбе Амалии через своих влиятельных знакомых, и все в один голос говорили о том, что она была отправлена в Сибирь, где и сгинула.

И вот теперь столь неожиданная встреча!

– Господи, Карл! – Женщина едва коснулась ладонью, застегнутой в белую длинную перчатку, уголка глаз. Было заметно, что она невероятно растрогана. – Вы даже не представляете, как я рада вас видеть. Ведь я одна на всем белом свете и ни с кем не общаюсь. Мне не с кем даже поговорить, не то чтобы на кого-то опереться. – Она мягко положила свою ладонь на руку Фаберже. – А помните Париж… Лондон… Наши вечерние прогулки по Вене. Вы были так добры ко мне. – На глазах ее алмазными бусинками проступили слезы. – Как же все это далеко!

Карл Густавович выглядел умиленным.

– Я помню каждое мгновение, проведенное с вами. Вы даже не представляете, как я скучал без вас, как хотел увидеть вас вновь. И вот эта неожиданная встреча. Видно, Бог все-таки внял моим молитвам. До меня доходили ужасные новости, говорили о том, будто вас арестовали. Поверьте, я делал все возможное, чтобы разыскать вас и добиться справедливого решения.

– Да, действительно, у меня были некоторые неприятности. – Глаза женщины померкли, а потом вспыхнули прежним радужным блеском. – Вы можете не поверить, но меня обвиняли даже в шпионаже. Но потом, слава богу, во всем разобрались, и меня оставили в покое. А как вы оказались в Ивангороде? Собираетесь уехать за границу?

– Да, собираюсь… Знаете, возникли некоторые трудности с моим «Товариществом»… Нужно просто какое-то время переждать. Надеюсь, что вскоре все уладится и я вернусь на прежнее место. А вы как? Расскажите о себе!

– В Ивангороде я живу у своей тетки.

– Вот как? – изумился Карл Фаберже.

– Ведь я же вам говорила, что у меня здесь проживает родня. – Взяв его под руку, Амалия повела Фаберже от вокзальных построек в сторону небольшого тенистого сквера. – Когда вы собираетесь уезжать?

– Мои родственники живут через мост, в Нарве. Я уже получил разрешение на их посещение, – несколько рассеянно проговорил Карл Густавович… – Но как-то все не решаюсь.

– А мне нужно через час уезжать.

– Куда же?

– В Москву. Я уже взяла билет. Но у нас с вами целый час! Как это много и в то же время как мало, чтобы поговорить с вами, расспросить обо всем, дорогой вы мой человек! – прижалась Амалия к плечу Фаберже.

Карл Густавович невольно сглотнул и проговорил хрипловатым голосом, полным отчаяния:

– Ну почему? Почему же так получилось, что вы ушли от меня, там… в Петрограде! Вы даже не представляете, как я мучился и как мне вас не хватало!

– Давайте сядем с вами на ту скамеечку и обо всем переговорим. А лучше не нужно никаких слов. Я просто буду смотреть на вас и молчать.

Прошли в небольшой сквер, густо заросший акациями и каштанами, самую макушку которых желтым цветом тронула надвигающаяся осень. Устроившись на узкой скамейке с низенькой спинкой, спрятались среди кустов поредевшей сирени. Саквояж с драгоценностями Фаберже опустил на землю. Тонкие женские пальчики обвили его широкую ладонь, заставив сердце вновь застучать неровно, как это случалось в дни, которые они проводили вдвоем. Рядом с ним сидела тридцатилетняя женщина с красивым овальным лицом и чистой белой кожей. Слегка тяжеловатый подбородок не портил ее, лишь делал несколько серьезнее, высокий, открытый, без малейших морщин лоб придавал ее внешности еще большую выразительность. Одета Амалия была в темно-синий костюм. В правой руке держала длинный синий зонтик. Красивую ухоженную головку украшала широкополая черная шляпа с темно-синей атласной лентой, на крохотных ступнях ботинки с небольшими каблуками. Респектабельная дама, каковые за пределами Петрограда в последнее время встречались крайне редко.

– Я не могла, – произнесла она, отводя взгляд.

– Но почему? – в отчаянии воскликнул Карл Фаберже.

– Потому что… Я не хотела разбивать вашу семью. О нашей связи знали все ваши родственники. Меня осуждали ваши сыновья… Кто я для них? Обыкновенная танцовщица кафешантана, которая ведет ветреный образ жизни. А вас дома ждет добрая жена и хорошая мать ваших сыновей. И потом… Я стала получать письма с угрозами, что, если не расстанусь с вами, меня могут просто убить!

– Что за негодяй писал вам эти письма?! – в гневе воскликнул Карл Густавович.

– Я не знаю, – устало произнесла княгиня.

– Почему об этом вы мне не сказали раньше… когда мы с вами встречались в гостинице «Европейской»?

– Мне было непросто сообщить вам об этом. У вас и без того было очень много проблем.

– Да, это так…

Увлеченный разговором, Карл Густавович не заметил, как в сквер вошел мужчина лет тридцати, с лицом, побитым оспой, в легком коричневом пальто, такого же цвета низкой шляпе, и уверенно направился в их сторону.

– Боже, кого я вижу! – удивленно протянул он, обратившись к Амалии. – Сама мадемуазель Зюзи! Так вы живы? Что вы на меня так смотрите? Не узнаете? Неужели позабыли своего постоянного клиента? – Карл Фаберже удивленно смотрел на подошедшего. – Мне рассказывали, что большевики расстреляли три сотни проституток, среди них были и вы. Якобы они спаивают солдат. Какие глупости! У этих большевиков все как-то не по-человечески… Кому могли помешать эти чудные создания? Как я рад, что с вами ничего не случилось!

– Послушайте, вы, хам! Подите прочь! – вскочил со своего места Карл Густавович.

– Я ни на что не претендую, понимаю, это ваш новый клиент. Я вас начал даже забывать, – продолжал подошедший буравить Амалию острым взглядом. – Наверное, он платит вам очень большие деньги, если вы не замечаете его седой бороды. В свое время я платил вам сто рублей за два часа. Это считалось очень хорошей ценой. Ведь бордель был высшей категории, и к вам все время была очередь. Помните ту милую гостиную, где мне пришлось проводить часы в ожидании встреч с вами…

Карл Густавович замахнулся тростью, его лицо было перекошено от гнева:

– Если вы не уйдете прочь, я вас ударю!

Удивленно посмотрев на Фаберже, мужчина ответил:

– Прошу покорнейше меня извинить, кажется, я ошибся. Сходство просто невероятное, эта женщина ну в точности моя милая Зюзи…

– Вон! – вне себя от ярости, закричал Карл Фаберже.

Приподняв шляпу, мужчина быстрой походкой зашагал из сквера.

Карл Густавович обессиленно опустился на скамейку. За эти несколько минут он постарел лет на десять. Его худое лицо побелело и выглядело изможденным, руки, сжимавшие трость, слегка подрагивали.

– Каков наглец! Каков…

Амалия положила узкую ладонь на его пальцы:

– Бедный Карл… Успокойтесь… Вы единственный человек, который любил меня по-настоящему. – В глазах женщины застыли слезы. – Знаете, дорогой Карл, мне нужно уже идти.

– Уже?

– Да. Очень надеюсь с вами встретиться.

– Вы знаете, где меня искать.

Быстро поднявшись, Карл Фаберже поцеловал протянутую руку, а потом долго смотрел вслед удаляющейся женщине, вслушиваясь в хруст гальки, издаваемый подошвами ботинок. Потом поднял саквояж и направился к мосту.

Впереди его ждала Нарва.

Мужчина в легком коричневом пальто вышел из сквера и направился к машине, стоявшей в переулке. Распахнув заднюю дверцу, устроился в салоне и произнес:

– Он ничего не заметил.

– Да, ты молодец, – похвалил Большаков. – Настоящий артист. – Василий внимательно наблюдал за удаляющейся Амалией – завернув за угол, она окончательно скрылась из вида. – Вот что, Прокопий, давай езжай за ней, – повернулся он к водителю. – Не хватало еще бегать за этой кралей по всему городу!

– Понял, – охотно отозвался водитель и переключил скорость. – Никуда она от нас не денется!

Машина проехала вдоль запущенного сквера: разросшиеся ветки злобно стучали по кузову, били в лобовое стекло.

– Чтоб их!.. – невольно выругался Прокопий. – И ведь проехать-то негде, что за улицы такие!

Амалия ускоренным шагом двигалась по мощеной дороге. Длинная зауженная юбка сковывала шаг. Острые каблуки ботинок проваливались в рыхлый грунт.

– Куда же она так, голубка, торопится? – хмыкнул Большаков. – Неужели от нас удирает? Притормози! – Автомобиль остановился рядом со спешащей женщиной, и он коротко бросил: – В машину!

– Я сделала все, что вы хотели! Вы сказали, что отпустите меня.

– Мне что, тащить тебя за руку? – вышел Большаков из машины.

– Послушайте, мы с вами так не договаривались, он ведь мне поверил. Отпустите меня, – взмолилась Амалия. – Прошу вас!

– Мне бы не хотелось делать тебе больно, но ты меня вынуждаешь. Мы возвращаемся в Петербург, там тебе зададут пару вопросов, а потом можешь ехать куда тебе заблагорассудится.

– Это правда? – с надеждой спросила Амалия, подняв на Большакова испуганные глаза.

– Можешь мне поверить, сейчас и без тебя хлопот полно. Напишешь все, что знаешь о Фаберже, где он может прятать свои ценности, кому доверяет, и можешь проваливать куда хочешь! – Распахнув дверцу, Большаков скомандовал: – Садись!

Амалия Крибель, попридержав спадающую шляпку, села на заднее сиденье.

Глава 9. Иллюзионист Ванька Конек

1918 год, август, Ивангород

Ванька Конек, молодой белобрысый мужчина двадцати пяти неполных лет, принадлежал к известной цирковой фамилии, из которой вышло два десятка акробатов, с пяток рыжих клоунов, четыре укротителя тигров, три дрессировщика пуделей и один известный борец под псевдонимом Большой Добрыня. Но особенно семейство прославилось как иллюзионисты, имея к этому ремеслу генетическую предрасположенность. У каждого из них пальцы были настолько гибкими и чувствительными, что невольно создавалось впечатление, что их ладони напрочь лишены суставов. Столь же необыкновенно гибкими, словно закрепленными на каких-то волшебных шарнирах, были их локти и предплечья. Ванька Конек, спекулируя своей гуттаперчевостью, нередко солировал под сводами цирка, вызывая нешуточный восторг публики. Но более всего ему удавались карточные фокусы, в которых ему просто не было равных. Его отец, известный иллюзионист, передал сыну все свои секреты и накопленное мастерство, полагая, что тот укрепит славой родительскую фамилию. Однако сына тянуло совершенно в иную область – криминальную, в которой он преуспел еще в раннем возрасте, шаря по карманам публики, собравшейся у касс. При этом крал кошельки настолько искусно, что даже мог любезно разговаривать со своей жертвой. Сложно было сказать, что это было – невероятная игра его пальцев или гипнотические способности, но ни одна из жертв не могла заподозрить в милом обходительном юноше отпетого карманника.

Вскоре фокусы в цирке ему изрядно поднаскучили – отсутствовала должная острота, каковая непременно должна быть во время даже самой банальной кражи. Его душа требовала настоящего восторга, чтобы по кончикам пальцев пробежал колющий страх, заставляя быть еще более осторожным и внимательным. Ванька Конек крал просто потому, что ему это нравилось, потому что чувствовал к этому роду деятельности невероятные способности, если не сказать более – призвание.

Воровал, потому что не мог по-другому. С крадеными деньгами расставался охотно, безо всякого сожаления, раскидывая их едва ли не по сторонам, а потому приобрел славу человека щедрого, удачливого и склонного к разного рода куражам. Именно последняя черта его характера сыграла с ним злую шутку. Однажды, пребывая в крепком подпитии, он стащил у купца первой гильдии Ивана Митрохина стопку акций на сто тысяч рублей, половину из которых тотчас раздарил своим приятелям, а другую, из-за невозможности немедленно реализовать, засовывал понравившимся барышням в лифы и пускал на самокрутки.

Искусного карманника нашли уже через шесть часов после кражи. Впрочем, сделать это было нетрудно. Заглянув в первое же понравившееся заведение, Ванька Конек залез на стол и, подкидывая акции вверх, громко кричал:

– Все сюда! Озолочу!!

Полицейские взяли Ваньку без особого шума. Умаявшись и упившись, он, свернувшись калачиком в углу трактира, громко похрапывал и нелепо улыбался во сне каким-то своим безалаберным мыслям.

Окончательно Ваня проснулся только в каталажке. Белым пятном в памяти оставался как момент задержания, так и препровождение в кутузку. Он даже не помнил, в какой момент минувшего вечера ему поставили под глазом синяк и вывернули скулу. После суда, состоявшегося практически на следующий день, его препроводили в исправительное арестантское отделение, а еще через полтора года он был отпущен на свободу революционным комитетом. С тех самых пор Ванька Конек неизменно объявлял о том, что пострадал за коммунистические убеждения, и стал причислять себя к политическим узникам. А в красный угол, где прежде висела икона, повесил портрет Карла Маркса.

Второй раз его задержали уже в Ивангороде год спустя, когда он с группой жиганов, переодевшихся в красноармейские шинели, «реквизировал» ценности в домах «буржуев». Подъехавшие чекисты, не устраивая особых разбирательств, перестреляли во дворе дома половину бандитов, а другую препроводили в небольшой особняк, где размещалась местная ЧК. После недолгого допроса, выяснив, чем он занимался до октябрьского переворота, его заперли в узкой камере с небольшим окошком под самым потолком. Иногда по коридору раздавались шаги – это выводили очередного мученика, а потом во дворе громыхал слаженный залп. Ванька Конек всякий раз вздрагивал, когда слышал тяжеловатый шаг конвоиров, полагая, что в этот вечер они завернут в его камеру. Но всякий раз обходилось.

Сейчас тяжеловатые шаги конвоя остановились точно у порога его камеры. Ключ в замке провернулся – и дверь, скрипуче раздирая тишину, распахнулась. В камеру вошел высокий человек в кожаном пальто.

– Конек? – негромко спросил он.

От вошедшего человека веяло опасностью, как от крапленых карт.

– Он самый, – справившись со спазмом в горле, проговорил Иван.

– Я из петроградской ЧК. Большаков моя фамилия. Жить хочешь? – усмехнувшись, спросил человек в кожаном пальто.

– Хочу. – Конек хотел ответить потверже, но не получилось: на последнем слоге голос неожиданно сорвался на противный хрип.

Человек в черном кожаном пальто вытащил из кармана фотографию и показал ее Ивану:

– Этого старика не приходилось встречать?

– Что-то не припоминаю, – честно ответил Конек, перебирая всех тех, у кого когда-то вытянул кошелек. Но такого старика среди них не было, иначе бы запомнил, уж слишком породистым выглядело его лицо.

– А напрасно… Этот старик едва ли не самый богатый человек в России. Его зовут Карл Густавович Фаберже. Поставщик ювелирных изделий его императорского величества. – Спрятав обратно фотографию в карман, Василий твердо проговорил: – Ты должен помочь нам.

– Я со всей охотой, господа-товарищи, – с жаром отозвался Конек.

– Как выполнишь свое дело, обещаю, что жить будешь.

– Что я должен сделать?

– Этот старик держит при себе старый серый саквояж. Ты должен подменить этот саквояж на точно такой же, когда к нему подойдет мужчина в коротком коричневом пальто. Сумеешь?

Задание показалось невероятно легким. Конек невольно расплылся в довольной улыбке:

– У кого вы спрашиваете? У циркача? У фокусника? В цирке я еще и не такие вещи проделывал! Я женщин распиливал на две половины, а потом их заново сращивал, и они живыми оставались! А уж это для меня пара пустяков. Не переживайте, господин хороший, не разочарую. Вот только тут со мной недоразуменьице вышло, даже не знаю, почему меня в острог заперли. Я ведь всей душой за Советскую власть. Можно сказать, крови своей не жалел, когда ее в Петрограде устанавливал! В тюрьмах за политику сидел. Царский режим расшатывал, а меня в казематы заперли вместе с каким-то сбродом! За что, спрашивается? Вы бы, гражданин начальник, похлопотали, чтобы меня отсюда совсем выпустили, после того как я саквояж подменю.

– Хорошо, – согласился через паузу Большаков. – Если сделаешь все, как нужно, можешь убираться отсюда, к чертовой матери!

– Вот это я понимаю! Сразу видно, что настоящая власть пришла. Власть рабочих и крестьян, о своих гражданах печется. Так когда саквояжик-то подменить?

– Сейчас… Мы тебе покажем место, где будет гулять старик. Как подменишь саквояж, передашь его мне. И не думай сбежать, из города просто так не выйдешь. Мы будем за тобой следить.

– Разве же я не понимаю, – обиделся Ваня Конек. – Ко мне с добром… А я такое! Советская власть хоть и народная, но никакого баловства не потерпит. Значитца, как чемоданчик-то подменяю, так сразу к вам.

– Если все понял, тогда пошли!

Вышли из затхлой камеры, где в коридоре их поджидали еще два человека: один – в коротком осеннем коричневом пальто с побитым оспой лицом, другой – в офицерской шинели с отпоротыми погонами.

– Вперед пошел! – скомандовал чекист в кожаном пальто.

Иван в сопровождении молчаливой троицы бодро зашагал по гулкому коридору.

У входа стоял черный автомобиль. Чекист в кожаном пальто открыл заднюю дверь и коротко скомандовал:

– Устраивайся. Там саквояж лежит. Поставишь этот, заберешь другой.

– Понял.

Иван Конек протиснулся в машину. Следом сел человек в офицерской шинели. С другой стороны его тиснул рябой угрюмый мужчина в коричневом пальто. Чекист в кожанке расположился на переднем пассажирском сиденье. Иван невольно поежился, почувствовав себя в тесном плену.

Колеса машины затрещали по полоске оскольчатого зеленого диабаза. Издалека дорога походила на примятую траву, и только россыпь плагиоклазов, блестевших на твердой поверхности бусинками слез, указывала на то, что под ними камень. Покатили вдоль плетней и заборов по неширокой кривой улице к могучей крепости, зажатой с трех сторон невозмутимой холодной Нарвой. Остановились на спуске в узком безлюдном переулке. Сначала из машины косолапо выбрался красноармеец, затем вышел Иван, придавив каблуками россыпь дождевых капель с противоположной стороны высадился рябой. Чекист в кожаном пальто оказался порасторопнее – выскочил раньше всех и с неприязнью поглядывал на точно свинцом налитые тучи, нависшие отяжелевшим от воды брюхом над верхушками близлежащего леса.

– Как ни приеду в этот Ивангород, так все время какая-то непогода: то мокрый снег, то дождь, то какая-то сырость, как сейчас, – с раздражением произнес он. – Митрохин, ты, кажется, из местных? – обратился он к красноармейцу в офицерской шинели.

– Точно так, товарищ Большаков.

– Я что у тебя хотел спросить, здесь все время дождь идет?

– Частенько, – признался красноармеец, – все-таки Финский залив под боком. Бывает, так зарядит, что весь урожай на кусту сгниет.

– Непросто вам.

– Непросто, – согласился тот.

Конек переминался с ноги на ногу, держа в руках саквояж, казавшийся ему сейчас отчего-то невероятно неудобным. Такое впечатление, что товарищи чекисты напрочь позабыли о его существовании, и беременные дождем облака их занимали куда больше, чем дело, ради которого они выехали на окраину города.

Иван недовольно поморщился. Улочки были узенькими, перегороженными посеревшими заборами, из-за которых проглядывали стволы яблонь и налившиеся цветом гроздья рябин. «Особенно далеко не убежишь, сразу заберут, а то и пристрелят», – с тоской подумал Конек, скосив глаза на маузер чекиста.

– Как-то уж привык, – пожал плечами Митрохин, видно, тоже расположенный к неторопливому разговору. – Сейчас я в Петрограде живу, но там тоже сырость, мало чем отличается от здешней. Привык… Ежели переезжать куда-то посуше, скажем, в Москву, то этого дождичка мне будет не хватать.

– Так я пошел? – спросил рябой мужчина в коричневом пальто.

– Давай топай. – Чекист отбросил недокуренную папиросу и, повернувшись к Ивану, строго спросил: – Старика видишь? Вон того, в пальто? В одной руке саквояж, а в другой трость.

В конце улицы, опираясь на трость, брел высокий худощавый старик в синем пальто и низеньком котелке, из-под которого топорщились седые непокорные волосы. Иван тотчас узнал в нем человека с фотографии. Ступая по скользким темно-зеленым диабазовым булыжникам, он проявлял невероятную осторожность: сначала ставил трость, словно проверял камни на прочность – а не провалятся ли? – и только потом, основательно убедившись в надежности, совершал очередной робкий шаг. Внешне ничем не примечательный старик, каких в Петрограде только на одном Невском проспекте можно повстречать не один десяток. В нем не было ничего особенного, и уж тем более он не тянул на звание одного из самых богатых ювелиров России.

– Вижу.

– Как поменяешь саквояж, так сразу же сюда идешь.

– Можно у вас спросить?

– Что у тебя там? – недовольно буркнул чекист.

– А почему бы у него просто не отобрать этот саквояж, так сказать, без хлопот? Я так понимаю, что в его нынешнем положении ему просто некому будет пожаловаться.

– Ты правильно понимаешь, – усмехнулся чекист. – Буквально схватываешь все на лету. А может, тебе в ЧК пойти работать? Нам нужны толковые люди. – Видно, на лице Ивана он прочитал нечто особенное, потому что тотчас добавил: – Пошутил я, не напрягайся. Можно, конечно, и так… Только где гарантия, что за ним никто не наблюдает, а нам неприятности ни к чему. Сделаешь все по-тихому, ты же фокусник, и свободен! Как это у вас там? Вытащить из шляпы за уши кролика… А как он туда попал, никого интересовать не должно.

Старика вдруг неожиданно окликнула молодая элегантно одетая женщина в широкополой шляпе с темно-синей атласной лентой и длинным зонтиком в правой руке. Фаберже рассеянно обернулся и, заметив шагнувшую к нему даму, устремился навстречу, позабыв про мокрые скользкие камни, про возраст, про ботинки, выглядевшие старомодно и невероятно нелепо, и вообще про все на свете!

Старик и молодая женщина трогательно обнялись. Состоявшаяся встреча вполне могла бы напоминать встречу отца и дочери, если бы не нежность прикосновения. Некоторое время они о чем-то мило разговаривали, и старик, преисполненный участия, слегка поддерживал молодую даму за локоток. На изнуренном бременем времени лице можно было наблюдать настоящее довольство и бесноватые искорки, сверкавшие в запавших глазах, потемневших и ввалившихся от старости. Женщина осторожно высвободила свою узкую кисть, одетую в изящную лоснящуюся перчатку, из его когтистых пальцев и повела старика к скверу, где, возможно, и будет поставлена точка в их взаимоотношениях.

– Сейчас он рядом с женщиной. Фокус может не получиться.

– На женщину не обращай внимания, – серьезно произнес Большаков. – Она на твоей стороне. Вы действуете в паре, – показал он на рябого мужчину в коричневом пальто, приближавшегося к скверу. – Как только он заговорит, можешь приступать.

– Понял.

– Ну, чего стоишь? Двигай! И не забывай: никаких глупостей!

Ванька Конек приподнял воротник и, уткнув нос в жестковатый колючий ворс, зашагал по дороге, чувствуя тонкими подошвами туфель просыпанный гравий.

Старик с женщиной облюбовали для беседы небольшой пустынный сквер, расположившись на крохотной лавочке. Кусты, разросшиеся колюче и широко, прятали их от взглядов случайных прохожих. Спустившись со склона, Иван, слегка помахивая саквояжем и удивляясь его тяжести, направился в сторону сквера. Некоторое время он стоял у чугунной ограды, пытаясь разобрать содержание завязавшегося разговора, но обрывки фраз, приглушенные расстоянием и рассеянные многими ветками, не позволяли понять, что может связывать старика с привлекательной женщиной. Только его лицо, сосредоточенное и строгое, и сбивчивая взволнованная речь подсказывали, что их связывало нечто большее, чем шапочное знакомство.

Увлеченный беседой, Карл Фаберже даже не заметил, как к нему из-за спины, раздвинув ветки сирени, приблизился молодой худощавый мужчина. В какой-то момент Иван перехватил взгляд женщины и тотчас уяснил, что они союзники. Фаберже что-то с жаром говорил, ухватив обеими ладонями тонкие женские пальчики, затянутые в кожаные перчатки, будто бы в оковы. Темно-серый невзрачный саквояж, выглядевший брошенным, стоял у его ног и представлялся легкой добычей.

Женщина, явно подыгрывая подошедшему Ивану, слегка подалась вперед, вызвав у старика новый приступ восторга. Развернувшись на полкорпуса, Фаберже не мог видеть подкравшегося Ивана. Старик вообще ничего не видел, кроме глаз любимой женщины.

Быстрым шагом в сквер вошел мужчина в коричневом пальто.

– Боже, кого я вижу! – удивленно протянул он, обратившись к Амалии. – Сама мадмуазель Зюзи. Так вы живы? Чего вы на меня так смотрите? Не узнаете? Неужели вы позабыли своего постоянного клиента?..

Ванька Конек шагнул еще ближе. Неожиданно старик вскочил:

– Послушайте вы, хам! Подите прочь!

Наклонившись, Конек поставил свой саквояж рядом с ногами Фаберже и аккуратно поднял другой, столь же тяжелый. Молниеносно сунул руку в карман Фаберже и вытащил из него толстый бумажник, наполненный купюрами. Женщина продолжала поддерживать оживленную беседу, не желая замечать манипуляций вора. Фокус удался. Отступив назад на несколько шагов и моля, чтобы под ногами не скрипнула сухая ветка, Иван вошел в стену кустарника, прочно скрывшись за густыми ветками. Все произошло гораздо быстрее, чем он предполагал, – ювелир даже не повернул головы в его сторону, в полной уверенности, что саквояж стоит на прежнем месте. Стараясь не наступать на хрустящий гравий, Ванька Конек обошел насаждения и твердым шагом праздного человека зашагал по грунтовой дорожке к выходу из сквера.

Уже отдалившись на достаточно большое расстояние, он решил посмотреть, что такого находится в саквояже. Протопав до следующего переулка, подошел к потемневшей от сырости лавке, стоявшей под высокой липой, и, поставив на колени саквояж, открыл замок, звонко щелкнувший разбуженным металлом. Откинув кожаный верх, Иван невольно сглотнул: саквояж был набит драгоценностями, запрятанными в бархатные коробочки. Он аккуратно открыл одну из них и натолкнулся взором на сверкающие бриллианты, потом дрожащими руками раскрыл вторую…

Драгоценные изделия, аккуратно упакованные, смотрели на него отовсюду своими разноцветными глазами, поблескивали, заставляли радостно трепыхать сердце. Никогда прежде ему не доводилось видеть столь сильного зрелища. В какой-то момент Конек даже выпал из пространства, потеряв счет времени, позабыв о месте, в котором находился. Из блаженной задумчивости его вывел тяжелый громыхающий экипаж, окативший грязной волной его брюки. Непослушными, подрагивающими от возбуждения пальцами Ванька Конек защелкнул саквояж, понимая, что у него не хватит сил расстаться с драгоценным грузом. Сейчас самое главное – скрыться, где-то отсидеться, а потом под покровом ночи выскользнуть из города.

Вряд ли его кто обнаружит!

Лет семь назад ему приходилось бывать на гастролях в Ивангороде, тогда всех жителей он подивил своим фокусом – распиливание женщины, – подсмотренным у великого итальянского иллюзиониста Торрини, продемонстрировавшего свое искусство сто лет назад римскому папе Пию VII. После того вечера едва ли не каждая дама, с которой он знакомился, мечтала стать его ассистенткой. И вот с одной из таких барышень, мечтавших быть распиленной, Конек познакомился в фойе театра. Звали ее Ангелина. Она была страстной, увлеченной и, помнится, в минуты наивысшего сладострастия, срывая тонкий голос на отвратительный фальцет, безудержно вопила:

– Пили меня! Пили!..

В такие минуты он готов был сбегать в цирк за пилой и разрезать ее на две аккуратные красивые половины. Вряд ли она забыла совместные ночи, проведенные в полнейшем безумстве. Ангелина проживала всего-то в десяти минутах от сквера. Вот только бы она оказалась дома! Можно будет скоротать у нее несколько часов, а далее под покровом ночи исчезнуть из города навсегда, как и из ее жизни.

Иван быстрым шагом удалялся от сквера, чувствуя в правой руке приятную тяжесть, в которой было воплощение самых честолюбивых планов и самых дерзких желаний, в число которых входила и вилла в Монте-Карло, и дорогой «Роллс-Ройс» с откидным верхом. Предавшись мечтам, он не сразу заметил, как навстречу ему вышел человек в кожаном пальто. Приподняв саквояж, Ванька Конек проговорил, натянуто улыбнувшись:

– Вот, принес… Как и договаривались.

– Принес, говоришь? А почему же тогда ты в другую сторону топаешь, а? Может, скажешь, что заплутал и дорогу позабыл? – холодно спросил чекист.

– Так я же, это…

– Давай саквояж, – протянул Большаков руку.

– Пожалте… – покорно протянул саквояж Конек.

Чекист одобрительно хмыкнул, ощутив приятную тяжесть, и сказал:

– А теперь иди.

– Куда? – удивился Иван.

– Куда хочешь. Ты же свободный. Мы же так договаривались.

– Да… Ага… – энергично закивал Конек, все еще не веря в неожиданное освобождение. – Так я пойду?

– Ступай себе…

Ванька Конек затопал по брусчатке вниз, незаметно для себя все более убыстряя шаги и стараясь сдерживаться, чтобы не сбиться на откровенный бег. Когда до поворота оставалось всего-то с десяток метров, он вдруг почувствовал, как в спину ударило что-то невероятно сильное, заставив его споткнуться. Потеряв равновесие, Конек упал, выбросив вперед руки. Ругая себя за собственную неловкость, он хотел подняться, но вдруг почувствовал, что ноги сделались тяжелыми, неуклюжими и не желали подчиняться. Так бывает во сне, когда не можешь ступить и шагу, несмотря на все усилия. Приподняв голову, Иван вдруг ощутил боль, пронзившую каждую клетку его тела и не дававшую возможности пошевелиться. Вдруг он услышал неторопливую поступь приближающихся шагов. Грудную клетку сильно сжало, дыхание сперло, он открыл рот, чтобы насытить легкие живительным кислородом, но сил хватило ровно настолько, чтобы сделать всего-то маленький глоток. А потом он закрыл глаза, и его с головой укрыл мрак…

– Ловко ты его, – проговорил чекист.

– Не впервой… – усмехнулся красноармеец, привычно закинув винтовку за плечо.

– Сделай вот что… Оттащи его куда-нибудь во двор, – распорядился чекист. – Не валяться же ему здесь на улице. Чего людей пугать. А потом вывезете куда-нибудь на окраину кладбища и закопаете.

– Сделаем, – ответил красноармеец.

– Ладно, пойду я. Дел еще по горло!

Открыв дверцу подъехавшей машины, Большаков сел в салон и повернулся к Амалии, испуганно вжавшейся в кресло: – Ну, чего, барышня, не пугает наша компания?

– Не пугает, – негромко ответила женщина.

– Вот и славно.

Развернув машину, водитель стремительно въехал на склон, упругие подвески охотно отзывались на каждую неровность дороги, закованную в гранитный булыжник. Назад величественно поплыла средневековая крепость, позади оставалась и река, поросшая ивняком.

Уже отъехав на достаточно большое расстояние, Большаков сказал:

– Останови.

Водитель прижался к обочине.

Василий вышел из салона и, поставив саквояж на землю, открыл его. Саквояж был набит ювелирными украшениями, которые сделали бы честь любому царствующему дому. Среди них были диадемы, украшенные изумрудами, перстни с крупными бриллиантами, рубиновые ожерелья. В сравнении с этими изделиями даже пещера Аладдина выглядела всего лишь убогой лавкой старьевщика. Выбрав из саквояжа перстень с ярко-синим сапфиром, Большаков надел его на безымянный палец и подставил под солнечный луч. Крохотные молнии, растерянно поблуждав внутри камня, поломанными рассеивающимися линиями окрасили ладонь. Вдоволь налюбовавшись свечениями, Василий бережно стянул перстень с пальца и положил в глубокий карман пальто. Товарищи не поймут, если он начнет выставлять перстень напоказ. Затем так же в карман пальто перекочевало бриллиантовое ожерелье. Он вытащил еще три броши: одну комбинированную, на платиновом основании, украшенную чередованием изумрудов с бриллиантами, и две золотые, в одну из которых был вставлен крупный александрит, а в другую – большая благородная фиолетовая шпинель в окружении алмазных капелек. Содержимое саквояжа как будто бы даже не уменьшилось.

Распихав украшения по карманам, Василий аккуратно защелкнул саквояж. Забравшись в салон, он сказал:

– Трогай.

– Куда мы едем, товарищ Большаков? – спросил водитель.

– А у нас одна дорога, Прокопий. Давай в ЧК, на Гороховую, надо же определить дамочку на постой, а потом меня подкинешь по одному адресу. Человечка повидать надо.

– Понял, товарищ Большаков!

Прошло уже несколько часов, а Большаков не давал о себе знать. Спиридон Полуянов тоже не звонил, и это было странно. Не выдержав, Урицкий подошел к телефону и произнес:

– Барышня, соедините меня с уполномоченным Полуяновым.

Через минуту в трубке прозвучал знакомый голос:

– Слушаю.

– Здравствуй, Спиридон, ты чего не звонишь? Как там Фаберже?

– Я его отпустил, – спокойно сообщил Спиридон Полуянов.

– Что значит, отпустил? – невольно ахнул Урицкий. – Я же сказал, проверить его вещи. Этого требует революционное время.

– Товарищ Урицкий, у него был дипломатический паспорт, я просто не имел права… Дело могло закончиться международным скандалом, – оправдывался Полуянов.

– Вы меня плохо слышите, товарищ Полуянов? Может, вам не нравится место, куда поставила вас партия? Так мы это быстро поправим.

– Я все понял, товарищ Урицкий.

– Вот и славно. Только еще раз предупреждаю: все должно быть проделано в высшей степени деликатно. Вы меня хорошо понимаете?

– Да, товарищ Урицкий.

– Вот и славно. Жду ваших сообщений.

Полуянов положил трубку и хмуро посмотрел на заместителя.

– Как тебе это? Обыскать дипкурьера, и чтобы было в высшей степени дипломатично. Задал товарищ Урицкий мне задачу. На фронте оно как-то попроще было: знай круши себе вражину саблей направо и налево!

Неожиданно зазвонил телефон.

– Полуянов у аппарата.

– Карл Фаберже у пропускного пункта.

– У пропускного пункта?… Та-ак… Документы в порядке, знаю, сам подписывал… Скажи ему, что нужно немного обождать. Возникли некоторые формальности. Все! – Положив трубку, он подхватил шинель, висевшую на вешалке, и заторопился к выходу: – Ну, чего сидим? Выходим!

Расставшись с Амалией, Карл Фаберже неторопливо зашагал в сторону пропускного пункта. Из головы не выходил состоявшийся разговор и поспешные обещания. Нечаянная встреча и столь же стремительное расставание ранили неожиданно больно и оставили на его дряхлеющем сердце еще одну кровавую зарубку. Амалия была чуточку грустна, но оставалась по-прежнему молодой и привлекательной, что не скажешь про него, настоящую развалину, который едва ли не через силу передвигает ноги. Карла Густавовича пробирал холод при мысли о том, что это была их последняя встреча. Вряд ли их пути когда-нибудь пересекутся: им не суждено встретиться ни в России, ни тем более за границей, потому что четкого представления о том, чем он будет заниматься дальше, у него не имелось. В настоящее время он походил всего лишь на щепку от некогда огромного корабля, потерпевшего крушение: куда прибьет его волна, там и будет его дом на оставшийся срок.

В городе ему делать больше нечего. Оставалось лишь перейти мост, чтобы добраться до родственников в Нарве, где он может отыскать хотя бы нечто отдаленно напоминающее семейный угол.

Карл Густавович вышел к мосту, у которого стояли два красноармейца, и, показав предписание с паспортом, сказал:

– Надеюсь, сейчас все в порядке? Мне нужно перейти на ту сторону. Я – английский дипкурьер.

Красноармеец взял паспорт и, всматриваясь в проставленные печати, аккуратно перелистал страницы.

– Гражданин Фаберже? – с интересом спросил он.

– Да… Вас что-то настораживает?

Посмотрев на стоящего рядом красноармейца, молоденького, почти мальчика, с белыми бровями, сливающимися с мраморной кожей, часовой распорядился:

– Иди… Скажи, что тут гражданин Фаберже объявился.

– Слушаюсь, – охотно отозвался красноармеец и заторопился в двухэтажный домик.

– Это возмутительно! Я что-то вас не понимаю, гражданин красноармеец, в чем меня, собственно, подозревают? Ведь я дипкурьер, у меня дипломатический иммунитет, – с возмущением произнес Карл Фаберже. – Я буду жаловаться!

– Вам не стоит так нервничать, гражданин Фаберже. Сейчас все выяснится. Вам нужно немного потерпеть.

– Что ты будешь делать! Невозможно даже никого призвать к ответу. Вся законодательная система просто рухнула! А спросить не с кого!

– А нам ваша старая система не подходит, гражданин Фаберже, – нахмурился красноармеец. – Мы свою создаем, новую. В нашей политической системе кровопийцам не будет места. А всех буржуев и помещиков мы выбросим на свалку истории!

– Однако вы, смотрю, хорошо подкованы в политических вопросах, – погрустнев, ответил Карл Густавович, понимая, что вести долгие разговоры просто не имеет смысла. – А вот и начальство прибыло, – показал он на подъезжающую машину.

Дверца распахнулась, и из салона энергично вышел мужчина в офицерской шинели и фуражке, уверенным шагом направляясь к домику.

– Гражданин Полуянов, – сердито воскликнул Фаберже, – я никак не могу понять, что происходит? Паспортный контроль я проходил каких-то два часа назад. Неужели в стране произошло нечто кардинальное, что Советская власть решила отменить дипломатический иммунитет?

– Никто ничего не отменял, гражданин Фаберже. Но ваш случай особый. У нас имеется информация, что вы работаете на немецкую разведку.

– Что?! Это какая-то шутка?

– Отнюдь… А теперь позвольте взглянуть, что у вас в саквояже. Давайте мне его сюда. – Полуянов уверенно протянул руку.

– Это произвол, – угрюмо произнес Карл Густавович, еще сильнее вцепившись в ручку саквояжа. – Я буду жаловаться.

– Позвольте полюбопытствовать, кому жаловаться? – усмехнулся уполномоченный. – Своему покровителю Николаю II? Так мы его уже к стенке поставили. А других покровителей у вас не имеется. Если вы не отдадите саквояж добровольно, мы вынуждены будем применить силу. Не заставляйте нас идти на крайние меры.

– Я вам еще раз повторяю: в этом саквояже только сменное белье. Позвольте мне самому распоряжаться своими интимными вещами.

– Боец! – повернулся человек в офицерской шинели к красноармейцу, стоявшему рядом. – Забери у гражданина Фаберже саквояж для досмотра. А вам, гражданин Фаберже, я тоже, в свою очередь, обещаю большие неприятности.

– Это черт знает что! Возьмите! – воскликнул Карл Густавович, передавая саквояж Полуянову.

– Благодарю вас за понимание, гражданин Фаберже, – поставив саквояж на капот автомобиля, произнес тот. – Давайте посмотрим, что у вас там за бельишко. Небось Антанта снабжает!

Карл Фаберже, будто загипнотизированный, смотрел на расторопные руки человека в офицерской шинели, ловко справляющегося с замком.

– Что-то вы побледнели, гражданин Фаберже, – усмехнулся уполномоченный. – Может, вам лекаря позвать? Он неподалеку.

– Ничего, как-нибудь обойдусь, – произнес Карл Густавович, уперевшись тростью в булыжник.

Щелкнул замок, и уполномоченный приподнял верх саквояжа. Его лицо выразило неподдельное изумление, а крупные глаза округлились еще больше – саквояж до самого верха был забит какими-то грязными тряпками, завязанными в узлы. На самом дне лежало несколько железок, обеспечивающих саквояжу вес, а еще обломок кирпича… Единственное, чего в нем не было, так это ювелирных изделий.

– А вы артист, гражданин Фаберже, ловко меня провели. Вам только в театре выступать, – не скрывая досады, проговорил Полуянов, посмотрев на Фаберже, продолжавшего стоять с непроницаемым лицом. – Значит, говорите, смена белья? Ну-ну! Забирайте, господин Фаберже, – протянул он саквояж. – Это ваше! Можете спокойно переносить этот хлам через границу.

Карл Густавович взял саквояж. Закрыл его. В какой-то момент ему показалось, что жизнь его закончилась совсем.

– Благодарствую.

– А теперь позвольте узнать, зачем вам понадобился этот глуповатый розыгрыш?

– Вам этого не понять. Так я могу идти?

– Конечно. Ваши документы в порядке. Кажется, вы собирались в Нарву к своим родственникам?

– Именно так.

– Желаю вам удачной дороги.

– Вы думаете, что удача возможна? – едко хмыкнул Карл Густавович.

– Во всяком случае, нужно хотя бы надеяться на это, – отчего-то пожалел старика уполномоченный. За последние несколько минут тот ссутулился еще больше, взвалив на себя какой-то невидимый груз.

Шлагбаум поднялся, и Фаберже, сильно постаревший, потопал по гулкому мосту, слегка размахивая саквояжем. Уже пройдя большую часть пути, ювелир вдруг остановился и принялся смотреть на реку. Вода была мутная, коричневая, потревоженная недавно прошедшим дождем. На зыбкой поверхности небольшими корабликами, терпящими бедствие, проплывали промокшие коробки, листья, сорвавшиеся с деревьев, клочки бумаг, то погружавшиеся на глубину, а то вдруг, подхватываемые течением, неожиданно всплывавшие. Нестройным караваном, переворачиваясь с одного бока на другой, проплыли суковатые бревна. Чем-то они напоминали гигантских рыб, выплывающих на поверхность. Карл Фаберже теперь окончательно осознал, что обратного пути не будет. И эта река – не водораздел между правым берегом и левым, а межа, что прошла по его судьбе, оставив все прекрасное, что было в его жизни, по другую сторону, а там, куда он шел, его поджидали только одни руины.

Карл Густавович поднял над головой саквояж и с силой швырнул его в мутную воду. Раздался негромкий и какой-то глуховатый шлепок, и вода охотно поглотила в себя нежданный подарок, оставив на убегающей поверхности неровные расплывающиеся круги. Заложив руки за спину, Фаберже пошел дальше налегке.

Часть II. Семь чемоданов Фаберже

Глава 10. Мне нужно в театр

Перед деревянной дверью на Гороховой, 2, автомобиль остановился. Из машины, покорно склонив голову, вышла Амалия Крибель.

– Куда ее, товарищ Большаков? – спросил красноармеец, стоявший у дверей.

– Отведи в камеру… Ну, в такую, чтобы поприличнее, что ли…

Губы красноармейца разошлись в широкой улыбке:

– А у нас сейчас все приличные, упырей и не встретишь, одни графья да князья сидят. Потом, пара генералов есть, один министр, с пяток баронесс…

– Подходящая компания, – кивнул Василий Большаков и, повернувшись к хмурой Амалии, сказал: – Видишь, народ интеллигентный, не тронут.

– Вы обещали освободить меня, – напомнила женщина.

– Обещал… Чего стоишь? – прикрикнул он на часового. – В апартаменты даму! – И зашагал к машине. Расположившись рядом с водителем, скомандовал: – Давай на Большую Конюшенную. Оставишь меня. Обратно сам доберусь, не заблужусь!

На пересечении с Волынским переулком, там, где находился доходный дом Мельцера, Большаков велел остановиться. Подхватив саквояж, он вышел из машины и бодрым шагом направился к парадному подъезду, подле которого, невзирая на перемены, царящие в городе, продолжал стоять швейцар, подозрительно посматривая на всякого входящего. Большакова он знал, прекрасно был осведомлен, к кому тот направляется, а потому, не жалея спины, поклонился, как если бы отрабатывал щедрые чаевые.

Элеонора открыла сразу, едва он позвонил. В какой-то момент на ее лице отразилось разочарование, словно она ожидала увидеть кого-то другого, но, быстро справившись со смущением, произнесла:

– Проходи.

– Ты ждала кого-то другого? – спросил Василий, шагнув в квартиру. – А может, того хлыща, с которым я тебя видел у «Лондона»?

– Я не знаю, о ком ты говоришь. Тебе показалось.

– Ну-ну… Я вот в доску разбиваюсь, чтобы тебе угодить, а ты хахалей приваживаешь. Так, что ли?

– У меня никого нет. Можешь спросить у кого угодно, – прожгла она его холодным взглядом. – Если ты пришел меня в чем-то обвинять, так я тебя не держу.

Скрестив руки на груди, Элеонора в упор смотрела на Большакова. Такой женщине легче свернуть голову, чем перековать в свою веру. На Элеоноре был легкий длиннополый халат, отчего ее фигура выглядела еще выше. Полупрозрачная ткань выдавала секреты женского тела, почти не оставляя места для воображения. Рукава халата съехали на локти, обнажив белую кожу с родимым пятном. На длинной шее золотая цепочка с крохотным кулоном, хранившим какую-то тайну, – всякий раз, прежде чем оказаться в его объятиях, она снимала его с себя и, будто бы извиняясь перед кем-то, касалась узорчатой фарфоровой поверхности губами.

Поставив на стол саквояж, Большаков произнес:

– Я поговорил по поводу твоего Кутлера. Урицкий сказал, чтобы он катился на все четыре стороны.

– Слава богу! – На лице девушки отразилось неподдельное облегчение. – Он милый и совершенно безобидный человек.

– У него нашли письма, адресованные некой Ф.А. Вот, правда, отправить он их так и не успел. Ты случайно не знаешь, кто это такая? – в упор посмотрел он на Элеонору.

– Что было в этих письмах? – слегка натянутым голосом спросила Элеонора.

– Как давно тебя стало интересовать содержание чужих писем? – усмехнулся Большаков.

– Эти письма он писал мне, – негромко проговорила она. – Вот только у меня ничего с ним не было. Он просто был в меня безнадежно влюблен.

– А тот, у ресторана «Лондон»? Тоже один из безнадежно влюбленных?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отвернувшись, произнесла Элеонора.

– Смотри мне в глаза! Неужели тот любит тебя больше, чем я? Неужели он принесет тебе столько добра? – Большаков щелкнул замками саквояжа.

– Откуда у тебя это? – невольно выдохнула девушка.

– Фаберже поделился. Теперь это все наше! – Василий схватил ее за локти и умоляющим голосом сказал: – Только будь со мной, не уходи!

– Постой, – освободилась девушка от крепких пальцев, – это нужно куда-то припрятать. Если их найдут, то ни тебе, ни мне не жить!

– Эти драгоценности никто не ищет, – заверил Василий. – Для всех остальных они пропали! Ты хотела, чтобы я достал для тебя сокровища Фаберже, и они у тебя. Что ты мне скажешь?

Элеонора подняла бархатную коробочку с золотым тиснением именного знака дома Фаберже, открыла крохотный замочек.

– Я ведь пошутила… Боже, какая красота! – невольно ахнула она. – Это просто немыслимо!

На красной бархатной подушечке, собранное в три больших нити, сверкало бриллиантовое колье.

– Я не понимаю подобных шуток, если любимая женщина чего-то просит, то я непременно должен исполнить.

– Сколько же здесь всего?

– Не знаю, – честно признался Большаков. – Но очень много. Может быть, на два миллиона золотом, а может, и больше…

– Как же тебе это удалось раздобыть?

– Это неважно… Но не волнуйся, крови на них нет.

Элеонора закрыла коробочку и положила ее обратно в саквояж.

– Хорошо. Давай с тобой уедем… С такими деньгами мы будем желанными гостями в любой стране мира. Хочешь, поедем в Италию? В Ниццу!

– Ты это говоришь всерьез?

– Как никогда прежде.

– Раньше ты мне не говорила таких слов.

– То было раньше. За последнее время многое изменилось. В том числе и в отношениях между нами.

Василий Большаков крепко прижал к себе Элеонору – теперь она была мягкая, податливая, пластичная, как кусок глины. Из нее можно было вылепить все, что угодно.

– Все это я делал для тебя. А знаешь, давай уедем. У меня в Риге живут родственники, можно поехать к ним. Не будем тянуть время, давай завтра поедем!

– У меня завтра будут дела, – чуть помешкав с ответом, произнесла Элеонора. – Неужели ты думаешь, что мне не с кем проститься в родном городе? Лучше послезавтра, договорились?

– Хорошо, я тебя понимаю. Только никому ни слова о наших планах.

– Мог бы не говорить, я уже взрослая девочка.

Быстрые тонкие пальчики расстегнули его ворот, скользнули ниже, губы ткнулись ему в грудь и поползли ниже, оставляя влажный след.

– Как я по тебе соскучилась, – произнесла Элеонора, как выдохнув, – ты даже не представляешь…

Большаков пришел к Урицкому на следующий день и, стараясь не отводить взгляда, сообщил:

– Конек сумел спрятать где-то саквояж. А может, передал его своему сообщнику. Мы перерыли весь город, но пока так ничего и не нашли.

Начальник петроградской ЧК нахмурился:

– Вот что я вам скажу, товарищ Большаков. Речь идет об огромных деньгах. Если в ближайшее время вы не найдете этот саквояж… Боюсь, что у вас могут быть большие неприятности.

– Я вас понял, товарищ Урицкий, сделаю все возможное, чтобы найти пропавшие ценности.

– Уж постарайтесь. Что у вас там еще?

– Нужна ваша подпись, Моисей Соломонович, – положил Большаков на стол четыре листка бумаги, соединенных между собой большой толстой скрепкой.

– А это еще что такое?

– Это расстрельные списки контрреволюционеров, – ответил заместитель.

Моисей Урицкий внимательно вчитывался в каждую фамилию, все более хмурясь.

– По-вашему, это столь необходимая мера? А другого ничего нельзя было придумать?

– Этот вопрос уже согласован с товарищем Дзержинским. В последнее время контра все более поднимает голову. Если мы сейчас не предпримем решительных мер, то плодами революции воспользуются правые эсеры.

– Вы говорите, правые эсеры… А вот этот юноша, Владимир Перельцвейг, насколько мне известно, он из партии народных социалистов. И потом, он прекрасный поэт. Вы читали его стихи?

– Не довелось.

– А вот я читал. Они были опубликованы в «Известиях».

– К сожалению, Моисей Соломонович, даже поэты могут быть контрреволюционерами.

– Не слишком ли часто мы прибегаем к расстрелам?

– А вы думаете, что правые эсеры поступили бы с нами как-то иначе, если бы пришли к власти? Весьма сомневаюсь! Мы бы с вами были расстреляны первыми, а чтобы этого не случилось, мы просто обязаны их опередить.

– Я против расстрела этих людей.

– Их можно взять в заложники. Это хороший сдерживающий фактор против террора в отношении коммунистов.

– Хорошо, пусть будет так, – сдался Урицкий и поставил под списком подпись. – Но это только на крайний случай. Надеюсь, что до расстрела все-таки дело не дойдет. И еще вот что, возьмите людей и сходите завтра с обыском на Волынский переулок, восемь. К графу Левашову. Сам-то он съехал за границу, а вот его сынок здесь. Посмотрите, может быть, что-то у него и осталось.

Предстоящий обыск в Волынском переулке ничем не отличался от прочих двух десятков, проведенных за последний месяц. В квартире проживал отставной поручик царской армии, двадцатипятилетний граф Левашов. Судя по тому, что в его квартиру нередко заглядывали бывшие офицеры, он уже определился со своим дальнейшим выбором и только дожидался случая, чтобы сполна поквитаться за отнятое Советской властью огромное имение в Орловской губернии.

На всякий случай, кроме двух помощников, Василий Большаков для усиления захватил трех вооруженных красноармейцев.

Дом был добротный, с высокими окнами и большими витринами на первом этаже. Даже прошедший год, напрочь отбивший желание у дворников убираться во дворах, не сумел лишить его былого великолепия. Поднялись по гранитной лестнице на третий этаж и позвонили в дверь. Через минуту она широко распахнулась, и в проеме предстал молодой сухощавый человек с трехдневной щетиной. Лицо опухшее, какое бывает от долгого возлияния. Даже не удивившись гостям, он произнес:

– Господа чекисты, я так понимаю? Уж не на расстрел ли вы меня приглашаете? Так, может, дадите хотя бы в чистое бельишко переодеться, и я ваш!

Лицо хозяина Большакову показалось знакомым, вот только он никак не мог припомнить, где он его видел.

– Не паясничайте, гражданин Левашов!

– Хм… Значит, расстрел откладывается. Ну что ж, еще поживем. Так чем я могу вас порадовать?

– Мы к вам с обыском. – Большаков развернул бумагу перед его лицом: – Вот предписание!

– И вы полагаете, что я буду вам возражать? Мне думается, что вы могли бы обойтись и без предписания. Нынче не те времена, чтобы добиваться санкции прокурора. Прошу! – широко распахнул дверь Левашов.

Первым прошел Василий Большаков, цепким взглядом осматривая окружающую обстановку. Вполне аскетическая, какая встречается у людей, привыкших к самому необходимому и знавших, что в любую минуту могут съехать. На стенах много картин, среди них могли быть даже подлинники известных художников, но разве сейчас этим добром кого-то удивишь? Ими завалены все базары, куда ценнее по нынешним временам золото и ювелирные изделия.

Не обращая внимания на вошедших, бывший поручик поднял со стола бутылку «Смирновской» и налил в стакан до самых краев. Крепко выдохнув, он выпил ее в несколько глотков до капли и аппетитно захрустел большим ломтиком малосольного огурчика.

– Белоусов, приведи понятых, – посмотрел Большаков на рябого красноармейца.

– О-о, как поднаторела новая власть в экспроприациях! – восторженно протянул бывший поручик. – Стало быть, грабить вы меня будете при понятых. Официальнейшим образом. Похвально! Впрочем, я не возражаю, потому как грабить особо и нечего. Капиталов на службе у царя-батюшки не нажил и никого не экспроприировал.

Через несколько минут Белоусов привел мужчину лет пятидесяти, одетого по-домашнему чистенько, и маленькую щуплую женщину лет сорока. Пришедшие выглядели испуганно, словно их пригласили на расстрел.

– Показывайте, – произнес Большаков.

– Что показывать? – удивился поручик.

– Драгоценности, золото, серебро…

– Это, надо полагать, сейчас такой большевистский юмор? Как-то не могу к нему привыкнуть. – Осунувшееся лицо Левашова выражало неподдельное сожаление. – В наше время шутили как-то погалантнее. И откуда может быть золото у офицера, служившего честно России? Мне его никто не давал, а вот отбирать его и мародерствовать как-то не привык. Да-с!

– А тебе и не надо привыкать, контра, – произнес стоявший рядом рябой красноармеец, – показывай свое добро, что спрятал от трудового народа.

– Спокойнее, товарищи, разберемся, – вмешался Большаков. – Никуда он не денется, все отдаст, что было отнято у рабочих и крестьян. А теперь приступайте к обыску.

Чекисты разошлись по квартире и привычно, как это проделывали не однажды, принялись обстукивать стены. Красноармейцы дежурили у дверей. Василий Большаков прошелся по комнатам. Подле одной из стен, завешанных множеством фотографий в рамках, он остановился. В центре экспозиции располагалась фотография сурового вида генерала от инфантерии. По обе стороны от него тоже генеральские чины, видно, сыновья – один генерал-лейтенант, а другой генерал-майор. В аккуратной россыпи на стене висели прочие фотографии военных, уже не в столь значимых чинах: от поручика до полковника. И только где-то сбоку, едва ли не стыдливо, была помещена фотография немолодого человека с петлицами тайного советника. Хозяин квартиры принадлежал к семье потомственных военных, где традиции почитали. Вот только вряд ли отставному поручику удастся затмить славу своих боевитых предков.

Снисходительно усмехаясь, Левашов посматривал на чекистов, заглядывающих в каждый угол квартиры, и подливал себе водочки, неизменно закусывая ее огурчиком.

– Впечатляет? – неожиданно спросил он. И, не дожидаясь ответа, сказал: – Меня тоже… Позвольте представиться, – щелкнул он каблуками, – его сиятельство граф Левашов, поручик лейб-гвардии Измайловского полка, восьмое поколение военных Левашовых. Мой славный предок служил в гвардии еще при матушке Екатерине Великой… Хотя кому это нынче интересно, кроме нас с вами, не так ли? У Советской власти нынче другие приоритеты, ее, кроме Карла Маркса с революционным манифестом, ничего более не интересует. А может, хотите выпить? Вот так, по-простому, без всяких там хлебосолов, с огурчиками и селедочкой…

Большаков хотел процедить в ответ едкое, но тут его взгляд натолкнулся на темно-серый саквояж, тот самый, который он еще вчера передавал Элеоноре, с приметной царапиной подле застежек.

– Что это за саквояж? – спросил он глухим голосом, узнав в поручике того самого хлыща, с которым Элеонора выходила из ресторана под руку.

– Ах, это, – отмахнулся отставной поручик. – Дама одна принесла на хранение.

– Откройте!

– Не обессудьте, не могу, – неожиданно твердым голосом произнес граф Левашов. – Что мое – ради бога, делайте все, что хотите, но только не это.

– Открывай, кому сказано! – сделал шаг вперед Большаков, невольно ухватившись за маузер.

Проследив взглядом за его рукой, отставной поручик равнодушно произнес:

– Насколько я понимаю, вы хотите меня убить. Что ж, извольте, только прошу вас, стреляйте сразу в сердце, – ткнул он себя пальцем в грудь, – чтобы я не мучился. Вы даже не представляете, как мне все это обрыдло!

– Белоусов, – обратился Большаков к рябому чекисту, заглянувшему в комнату. – Взять саквояж!

Поручик поднялся и взял в руки саквояж.

– Господа, вам придется меня убить, но саквояж я вам не отдам. Неужели вы не понимаете, что мне передала его дама. Я поклялся честью офицера, что сохраню его.

– Мы не такие сентиментальные, – процедил Большаков. – Чего стоишь? Забрать у него саквояж!

Сделав решительный шаг, Белоусов остановился – прямо на него смотрело черное око взведенного револьвера.

– А ведь я пальну, – просто произнес Левашов. – Мне не впервой. Только тронь!

– Без глупостей, – произнес, холодея, Большаков. Пьяный хуже ненормального, расстреляет всю обойму и даже не икнет. – Убери пистолет.

Раздался громкий оружейный выстрел, наполнив комнату темным пороховым дымом, и Левашов дернулся, будто бы от сильного удара. Из ослабевших рук вывалился саквояж, звякнув металлическим содержимым, и неловко завалился на пузатый кожаный бок. Поручик сделал неловкий шажок, затем еще один столь же крохотный и тихим голосом проговорил:

– Никогда не думал, что она такая тяжелая… а ведь всего-то несколько граммов.

Его колени надломились сухими хворостинами, и поручик, грустно улыбнувшись каким-то своим невеселым мыслям, упал на пол.

Женщина громко вскрикнула. Крякнул сидевший неподвижно мужчина.

– Кто тебе принес саквояж? – подскочил к упавшему поручику Большаков. – Кто?! – тряс он его за плечи.

Губы поручика едва раздвинулись, и он прошептал:

– Подурить хотел… Скучно жить.

– Кто это?! Ее имя!

В какой-то момент лицо Левашова прояснилось, даже смерть, прятавшаяся у него внутри, как будто бы смутившись, отошла в сторонку.

– Кто она тебе?! Что у тебя с ней было?!

– Хочешь знать правду… Ты ее не получишь, – тихо и отчетливо произнес граф Левашов. – Пошел прочь… Дай помереть спокойно.

Его голова вдруг дернулась, тело напряглось, но через секунду поручик испустил последнее дыхание.

– Все, отошел. Жаль, не допросили как следует, – изрек стоявший рядом красноармеец. – Наверняка из той банды, что обысками занималась. Говорят, там баба какая-то еще была… Что теперь с ним?

– А что с ним делать? Теперь он никуда не денется, пускай полежит пока… Поторопился ты малость, братец, – укорил чекист рябого красноармейца.

– А вдруг бы пальнул? – растерянно произнес боец.

– Ладно, уже ничего не поделаешь… Белоусов, сейчас писать будешь.

– Хорошо, – устроился чекист за столом, раскрыв толстую тетрадь в коричневом кожаном переплете.

– К нему кто-нибудь приходил? – спросил Большаков у женщины.

– Молодые люди приходили, – поспешно заговорила она. – Кто такие, не знаю, они ведь не представляются.

– Дамы у него были?

– Приходила одна барышня, вся видная из себя такая. На актрису похожа.

– Ясно… Понятые, – Василий поднял саквояж и поставил его на стол рядом с недопитой бутылкой, – подойдите сюда.

Женщина, вздохнув, уверенно подошла к столу. Мужчина, боязливо протиснувшись между двумя чекистами, встал рядом с ней. Выглядел он виновато, словно ощущал ответственность за происходящее.

– Сейчас перед вами мы откроем саквояж. Все, что вы увидите, будет занесено в протокол. – Щелкнув замками саквояжа, Большаков широко распахнул его. Сверху лежала темно-зеленая рубашка. Он отложил ее в сторону. Под ней еще одна, синего цвета, изрядно помятая. – Однако наш покойничек любил одеваться, – заметил Василий, продолжая осмотр. Подняв брюки, он почувствовал под материей какое-то уплотнение. Сунув руку в карман, вытащил два билета с сопроводительной бумагой. Первый билет был на Левашова Константина Ивановича, а второй на Феклу Ильиничну Абросимову. – Наш покойничек, оказывается, завтра уезжать собирался. И куда же это интересно? Ага, в Ивангород, поближе к границе… Не довелось бедняге. – Под брюками вдруг показались знакомые коробочки, приодетые в бархатную кожу. – А теперь прошу внимания, товарищи понятые. И смотрите сюда. – Василий открыл первую коробку, небольшую, всего-то в пол-ладони шириной. – Жемчужное ожерелье… Длина нитки сорок сантиметров. – Достал следующую коробочку: – Брошь длиной восемь сантиметров с двенадцатью камнями темно-зеленого цвета. Предположительно изумруды…

Обыск в квартире занял четыре часа.

– Что делать с этим саквояжем? – спросил Белоусов у Большакова.

– Отнесем товарищу Урицкому. Он сам знает, что с этим делать. Машина у входа?

– Да.

– Думаю, что он сейчас на Гороховой, – бросил Большаков и, подняв саквояж, направился к двери.

Моисей Урицкий действительно оказался в своем кабинете.

– Как прошел обыск?

– Удачно. Вот, – поставил Василий на стол саквояж. – Тот самый саквояж с драгоценностями Фаберже. Хотел вывезти с собой за границу. Искали в одном месте, а он вот где объявился.

– Значит, нашелся… А я было подумал… Что ж, очень хорошо. Опять вы оказались на высоте. – Щелкнув замками саквояжа, он широко распахнул его. Открывая коробочки, Урицкий долго рассматривал содержимое, перебирал драгоценности пальцами. Наконец захлопнув саквояж, протянул: – Впечатляет. Давайте положим драгоценности в сейф, а там решим, что с ними делать. Нужно будет посоветоваться с товарищами. А вы молодец, товарищ Большаков, хорошо поработали.

Открыв утренний выпуск «Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов», Урицкий невольно нахмурился: на первой же странице, рядом с декретом об отмене частной собственности на недвижимость в городах, был опубликован расстрельный список из двадцати двух фамилий, где под шестнадцатым номером значился Владимир Перельцвейг, бывший студент и модный городской поэт. А ниже было напечатано сообщение о том, что заложники расстреляны в ответ на убийство правыми эсерами большевика, рабочего Путиловского завода Громуши Петра Сергеевича.

Урицкий тотчас поднял телефонную трубку и потребовал, чтобы его соединили с Большаковым.

– Что там у вас происходит? – едва ли не срываясь на крик, спросил он.

– Я вас не совсем понимаю, о чем вы, Моисей Соломонович? – услышал председатель ЧК удивленный голос Большакова.

– А я вот о чем, почему о расстреле заложников я узнаю не от вас лично, а из газет?

– Ах, вот вы о чем… Я еще не успел доложить, а потом, ведь вы сами поставили подпись под этим списком. Это наша реакция на убийство еще одного коммуниста. По нашим данным, его убили правые эсеры.

– Как был убит этот рабочий?

– Его нашли с пробитой головой в подворотне.

– А вы уверены, что это заговор правых эсеров, а не обычная бытовая драка, какая случается на улице? Вам может показаться странным, но я лично знаю этого рабочего и удивляюсь, почему ему не проломили голову раньше. Он был весьма задиристым малым, особенно когда бывал нетрезвым. Если человек ищет на свою голову неприятности, рано или поздно он их обязательно находит. Разве было какое-то расследование? Был суд? Заложников просто расстреляли, без какого-то бы то ни было судебного разбирательства. Вот что я вам скажу, Василий: отныне каждый расстрел вы должны будете согласовывать лично со мной. Каждого заложника! Слышите, каждого! И чтобы никакого самоуправства!

– Да, товарищ Урицкий.

Председатель петроградской ЧК в сердцах швырнул трубку. Что за практика такая – брать в заложники представителей интеллигенции, буржуазии, морить их подолгу в тюрьмах и терпеливо дожидаться случая, когда в пьяной драке большевики проломают друг другу голову, чтобы потом всех задержанных интеллигентов и аристократов пустить в расход?

Моисей Урицкий почувствовал, что разволновался всерьез. Некоторых из расстрелянных он знал лично, о других просто слышал, вот только никак не предполагал, что через какой-то год вынужден будет считать их не только идейными противниками, но и врагами установившейся власти.

Трескуче прозвенел телефонный звонок. Председатель петроградской ЧК поднял трубку и громко произнес:

– Урицкий на проводе!

– Ты за это поплатишься, злодей! – яростно выкрикнул кто-то в телефонную трубку. – Все твои расстрельные списки тебе еще боком выйдут.

Ответить Урицкий не успел – в трубку ударили короткие гудки. Моисей Соломонович прокрутил дважды ручку и, услышав мягкий женский голос, попросил:

– С кем это вы меня соединили?

– Звонили из здания Совета народных депутатов, – произнес растерянный голос. А что-нибудь не так, товарищ Урицкий?

– Ничего, – буркнул Моисей Соломонович, – сам разберусь, – и положил трубку.

Вновь зазвонил телефон.

– Слушаю, – произнес Урицкий.

– Это ЧК? – послышался вкрадчивый голос.

– Именно так.

– Я по поводу Карла Фаберже, ювелира. Хотел вам сообщить, что в его сейфе находятся семь чемоданов драгоценностей. А этот факт он от властей тщательно скрывает.

– Вы уверены в этом?

– Как же мне не быть в этом уверенным, если я работаю у него в «Товариществе».

– А какой ваш интерес?

– Я хотел бы получить вознаграждение за свою информацию.

– Назовите свое имя.

– Главный бухгалтер товарищества Отто Бауэр.

– Мы будем иметь в виду. – Урицкий положил трубку.

В комнату неслышно вошел секретарь.

– Товарищ Урицкий, вы попросили вызвать вам машину, – и, заметив некоторую растерянность председателя ЧК, добавил: – Вы собирались в Министерство иностранных дел.

– Да, действительно, хорошо, что напомнили, а то просто вылетело из головы. Замотался тут совсем. Сейчас спускаюсь.

Секретарь вышел так же неслышно, как и вошел. Моисей Урицкий вытащил из стола папку, на которой большими буквами было написано «ДЕЛО ФАБЕРЖЕ», взял чистый листок и убористо написал: «Саквояж с драгоценностями Карла Фаберже отнес в Министерство иностранных дел. У Карла Фаберже осталось еще семь чемоданов с ювелирными изделиями. Проверить!» Положив листок в папку, он крепко завязал ее тесемками. Достав из-под стола серый саквояж, открыл его, вытащил алмазное колье, два изумрудных браслета, хмыкнул, полюбовавшись игрой света, и, открыв сейф, положил украшения на верхнюю полку.

На нервный звонок дверь открыла встревоженная Элеонора.

– Господи, напугал, – прижала она руки к груди. – Что-нибудь случилось?

– Случилось, – хмуро обронил Большаков и, слегка отстранив женщину, прошел в комнату. – Не ждала?

– Мы с тобой договорились встретиться завтра, – растерянно произнесла Элеонора.

– Завтра, говоришь, – зло процедил Василий. – А сегодня ты собиралась съезжать из Петрограда со своим хахалем. Как его там? Его сиятельство Левашов, так, что ли? Или я чего-то путаю?

Побледневшая Элеонора буравила Василия строгим взглядом.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – холодно произнесла она.

– Ты меня что, за дурня деревенского держишь? – выкрикнул Большаков. – А это тогда что, по-твоему? – швырнул он на стол два билета. – Они на твое имя и на этого Левашова.

Лицо Элеоноры болезненно дрогнуло. В какой-то момент Василию показалось, что она не выдержит и заголосит в голос по-бабьи. Но нет, дворянская кровь победила. Она сильнее сжала губы и твердым голосом спросила:

– Что с ним?

– На пулю напоролся… А ты что думаешь, мы смотреть будем, когда под носом револьверами размахивают? А про бриллиантики, что я тебе добыл, ты уже не спрашиваешь? Думала прихватить сокровища и с хахалем за границу смыться, а вот не вышло!

– Пошел вон, – тихо процедила Элеонора.

– Что ты там шепчешь?

– Я говорю, пошел вон, чтобы я тебя больше не видела в моем доме!

– Барышня, ты со мной не шали, – строго сказал Большаков, погрозив для убедительности пальцем. – У меня ведь тоже нервы, и они могут не выдержать.

– Может, ты и меня хочешь пристрелить? Тогда стреляй! – подалась вперед Элеонора, распахнув блузку. – Вот сюда!

Его взгляд невольно скользнул по высокой красивой груди, во впадинке тоненькой синей ниточкой протягивалась пульсирующая жилка, и Большаков, взирая прямо на нее, мерно отсчитывающую удары, понял, что готов простить ей любую измену.

– Ну что ты со мной делаешь, – простонал он в отчаянии. – Зачем же ты так? Ты же знаешь, что я не могу без тебя. Ну, скажи, чем он лучше меня? Если хочешь, я стану таким, как он.

– Ты не станешь… Он был великолепным любовником. – Элеонора оставалась прежней, но вместе с тем в ее внешности что-то незримо переменилось. Вроде бы и голос все тот же, только смотрела она с откровенной неприязнью, и по слегка углубившейся черточке между бровей Василий понял, что она окончательно совладала с собой. – И где же саквояж?

– В его квартире мы должны были провести обыск… Я не знал о нем, а вот когда нашел саквояж, тогда все понял. Саквояж пришлось отдать в ЧК Урицкому, он был занесен в протокол.

– Вот оно что, значит, ты по-прежнему нищий? – Радужка глаз неожиданным образом потемнела. – Хочешь заполучить такую женщину, как я, не истратив при этом ни копейки? Полагаешь, что ваши агитплакаты могут заменить мне дорогие платья и меха? Изволь понять! Я из другого теста.

– Элеонора, постой, не торопись, я сделаю что ты хочешь… Ты будешь иметь все, что пожелаешь. Дай только время.

– Я не намерена долго ждать, не хотелось бы гнить где-нибудь в подвалах твоего ЧК. У тебя месяц, я уезжаю за границу, с тобой или без тебя… А сейчас уходи, мне нужно в театр.

Несмотря на август, в Петрограде было прохладно. Уже который день шел дождь, остужая город. А ветер, тянувший с Финского залива, был столь холодным, что пронизывал до самых костей. Не самое подходящее время, чтобы болеть, следует укутаться потеплее. Одевшись в теплое пальто и натянув на самые уши кожаную фуражку, Моисей Соломонович поднял саквояж и скорым шагом вышел из кабинета.

«Мерседес-Бенц», поджидавший его у крыльца, был нарядного белого цвета с кожаным салоном внутри и деревянными вставками в подлокотниках, на сиденьях для пущего удобства имелись подушечки, их можно было положить под голову или просто на них прилечь. Это был один из двенадцати автомобилей, купленных Николаем II незадолго до войны с Германией. Поговаривали, что именно этот автомобиль принадлежал императрице.

Устроившись на переднем сиденье, Урицкий весело спросил у водителя:

– Как дела, Прокопий?

– Все без изменений, товарищ Урицкий, – довольно улыбнулся водитель. – Еще не женился.

– Ну, ничего, у тебя вся жизнь впереди! Езжай давай!

– Куда ехать, Моисей Соломонович?

– На Дворцовую площадь, к Министерству иностранных дел.

Откинув занавеску, Большаков увидел вышедшего из здания Урицкого.

Председатель петроградской ЧК сел на переднее сиденье и, поставив себе на колени саквояж, закрыл дверцу. Машина тронулась, заставив потесниться на обочине группу вооруженных солдат.

Крутанув ручку телефонного аппарата, Большаков поднял трубку:

– Барышня, соедините меня с секретариатом Министерства иностранных дел. – А когда в ответ прозвучал негромкий глуховатый голос, сказал: – Он выехал. Скоро будет, – и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Три часа назад на коллегию иностранных дел прибыл товарищ Троцкий и изъявил желание после совещания встретиться с Урицким. О теме беседы Урицкий догадывался, еще вчера вечером ему под большим секретом передали черновой вариант документа, составленный Троцким и Дзержинским, в котором говорилось о том, что председатель петроградской ЧК проявляет излишнюю мягкотелость к врагам революции. Некоторые из этих строчек он помнил наизусть:

«Ввиду грозного момента и исключительных обстоятельств вынесены следующие постановления… Предложить ЦК партии отозвать т. Урицкого с поста председателя петроградской Чрезвычайной комиссии и заменить его более стойким и решительным товарищем, способным твердо и непреклонно провести тактику беспощадного пресечения и борьбы с враждебными элементами, губящими Советскую власть и революцию».

Вот так, и никак иначе!

Предстояли неприятные разговоры, и Урицкий чувствовал некоторую нервозность.

В раздумьях дорога показалась недолгой. «Мерседес-Бенц» остановился точно перед парадным подъездом. На улице накрапывал небольшой дождь.

– Может, вам помочь с саквояжем? – предложил Прокопий.

– Ничего, как-нибудь справлюсь сам.

Слегка поежившись, Моисей Соломонович уверенно выбрался из автомобиля и раскачивающейся походкой направился к дверям Министерства иностранных дел. Поздоровавшись со знакомыми, он пропустил в распахнутую дверь женщину и только после этого вошел сам. Отряхнув с воротника капли дождя, пересек просторный холл и направился к лифту, где уже стоял тучный швейцар лет пятидесяти.

– Вам на какой этаж, Моисей Соломонович? – поинтересовался он.

Ответить Урицкий не успел. Неожиданно от стены отделился молодой человек лет двадцати пяти и, подняв руку с пистолетом, пошел прямо на Урицкого, нервно приговаривая:

– Вы должны умереть! Вы должны умереть!

Урицкий завороженно застыл. Тонкая рука юноши была некрепкой – пистолет, вытянутый на длину руки, шатало из стороны в сторону. Прежде чем Урицкий что-то успел ответить, раздался выстрел, наполнив помещение пороховыми газами. Голова Урицкого дернулась назад, как случается при сильном ударе, и он рухнул на кафельный пол, далеко в сторону отбросив саквояж.

Молодой человек ошалело посмотрел по сторонам, на швейцара, открывшего от ужаса рот, и закричал:

– Это не я! Это не я!

Размахивая пистолетом, он бросился на улицу и, подхватив стоявший у обочины велосипед, выехал с Дворцовой площади.

– Держите его! – запоздало закричал швейцар, выскочивший на улицу. – Он убил товарища Урицкого!

Вокруг лежавшего Урицкого скапливался народ.

– Надо позвать врача… Где тут врач!

Председатель петроградской ЧК лежал распростертым, слегка согнув колени, словно хотел убежать от возможного преследователя. Кожаная фуражка валялась далеко в стороне, в трех метрах, завалившись на бок, лежал саквояж. Никто из присутствующих не обратил внимания на скуластого человека в галифе и в синей солдатской шинели. Постояв немного подле неподвижного тела, он поднял бесхозный саквояж и вышел из здания.

Глава 11. Интеллигентнейшие люди

К завтраку швейцарский посол Эдвард Одье готовился всегда тщательно (для него это был своеобразный ритуал), будто его ожидала не чашка бразильского кофе (правда, весьма вкусного), а, по крайней мере, торжественный выход в Императорский театр. Надушенный, набриалиненный до неприличия, он торжественно, со снисходительной улыбкой на полных губах, буквально вплывал в столовую, подходил к хозяйке дома Августе Богдановне и, взяв ее за руки, поочередно целовал в правую и левую ладонь, после чего устраивался за стол, где его поджидали тонко нарезанная ветчина, паюсная икра, наложенная небольшой горкой, сливочное крестьянское масло, аккуратно нарезанный хлеб и сдобные маковые булочки, до которых господин Одье был невероятно охоч.

В этот раз за столом повисло какое-то тягучее молчание, растопить которое не смогла даже история, рассказанная послом о его первой любви: он был безответно влюблен в свою соседку Гретхэн, вышедшую замуж за пастуха, потому что тот очень красиво играл на свирели. Через много лет, оказавшись в родных местах, он неожиданно услышал от Гретхэн признание, что девушка тоже его любила, но не осмеливалась признаться в своих чувствах. Гретхэн была по-своему счастлива, у них родилось два мальчика и одна девочка, но вот только она частенько вспоминала их вечерние прогулки. От той наивной девочки с золотыми волосами остались лишь большие карие глаза. Она сильно изменилась, поправилась, что поделаешь, время не щадит даже самых пригожих женщин.

Рассказанная история выжала лишь печальную улыбку хозяйки дома, сдержанно заметившей:

– В своих чувствах нужно признаваться немедленно, иначе потом может быть поздно.

– Возможно, вы правы, – согласился посол и, пригубив горячий кофе, прикрыл от удовольствия глаза. Все-таки кофе в этом доме готовили отменный, ничем не хуже, чем в его родной Швейцарии. – Увы, это так. Жизнь, она не останавливается…

– А вы знаете, ведь большевики после убийства Урицкого объявили красный террор, – вдруг неожиданно проговорил Евгений Фаберже.

– Террор, говорите? – неподдельно изумился швейцарский посол. – Очень странно слышать. Что же тогда было до сегодняшнего дня?

– По всей видимости, всего лишь цветочки. Мне известно, что в первый же день убийства Урицкого в Петрограде было расстреляно девятьсот человек! И как вы думаете, что это за люди? Какие-то преступники? Ничего подобного! Идейные противники большевиков: кадеты, меньшевики, эсеры. Образованнейшие, интеллигентнейшие люди! Судя по тому, как разворачиваются дела в России, завтрашний день ничего хорошего не обещает.

Посол сделал еще один глоток. Вывести его из равновесия могла, наверное, только Царь-пушка, бабахнувшая под самым ухом.

– Интересно, а кто придумал эту практику с заложниками?

– Ну уж точно не царское правительство.

– Боюсь, что вы правы. И кто же убил Урицкого?

– Говорят, поэт Леонид Каннегисер… Довольно известный в Петрограде. Но вся эта история весьма темная.

– Есть какие-то сомнения в его виновности? – Посол отставил чашку и с интересом посмотрел на Евгения.

Августа Богдановна редко принимала участие в беседах за завтраком, политика ее не интересовала. Единственное, что ее всерьез беспокоило, так это возросшая преступность. Ходить по улицам стало небезопасно.

– У меня есть знакомые, работающие в ЧК, – неопределенно произнес Евгений Фаберже. – Они утверждают, что прямых доказательств против него не имеется. Известно только, что он действительно находился в фойе, его опознал швейцар, но, скорее всего, стрелял кто-то другой. Правда, этот бедный юноша признался, что имел намерение выстрелить. Но стрелять и иметь намерение – это совершенно разные вещи. Когда прозвучал выстрел, он просто выскочил из здания с пистолетом в руке. Представляю, что это за стрелок, который позабыл его даже спрятать и бежал по многолюдной улице, размахивал револьвером, как каким-то флагом, привлекая к себе внимание. Потом он забежал в какую-то квартиру, накинул поверх плеч висевшее в прихожей чужое пальто и таким образом попытался скрыться в толпе на Невском, но его тотчас узнали. Думаю, что дело куда тоньше и сложнее, чем нам его представили.

Августа Богдановна только охала и качала головой. В последнее время выстрелы в Петрограде были обычным делом, но очень хотелось верить, что их дом так и останется островком спокойствия среди бушующего и разгневанного мира.

О краже саквояжа Карл Густавович написал, как только покинул Нарву. Было еще два письма, из которых становилось понятно, что некоторое время он жил в загородном поместье, а потом перебрался в Ригу. Родственники отписали, что Карл Густавович очень подавлен и не желает отвечать ни на какие вопросы. От сердечного живого человека, каковым они его знали, осталась лишь пожелтевшая от старости сморщенная оболочка.

– Как дела у Карла Густавовича? – спросил Одье.

Сделав над собой заметное усилие, Августа Богдановна попыталась улыбнуться:

– У него все хорошо. Некоторое время он гостил у наших родственников в Нарве, но сейчас переехал в Ригу.

– Уверен, что у него и дальше все будет прекрасно.

– А какие у вас планы на сегодняшний день? – спросил Евгений Фаберже, стараясь направить разговор в другое русло.

Одье сдержанно улыбнулся. По большому счету, на ближайшие несколько дней у него не было особых планов. Вчера вечером он получил секретное предписание о том, что должен сворачивать швейцарскую миссию. В ближайшие дни Швейцария официально должна будет заявить российскому правительству о разрыве дипломатических отношений. Причем это будет второй разрыв за последний год, первый произошел сразу после октябрьского переворота, наделав в международной среде немало шума. Однако дипломатические связи благодаря усилиям большевиков и личным заверениям Ленина вскоре были восстановлены. И вот теперь намечался второй разрыв и, судя по всему, куда более долговременный: отныне российское правительство не несло ответственности за жизнь сотрудников дипломатических миссий.

В какой-то момент Эдвард Одье хотел рассказать о намечающемся дипломатическом кризисе, но потом передумал.

– Особых планов у меня нет, – протянул он неопределенно. – Правда, не исключаю, что вскоре меня вызовут в Швейцарию… по служебным надобностям. Так что я буду понемногу готовиться. А теперь позвольте мне откланяться. – Сняв с груди салфетку, он аккуратно положил ее на край стола. – Нужно идти. Дела!

Василий Большаков вышел из здания петроградской ЧК и направился в сторону доходного дома Орлова-Давыдова. Остановившись на углу, он незаметно осмотрелся и зашагал к небольшому тенистому скверу, расположенному в глубине двора. Едва он расположился на скамейке, как к нему тотчас подошел худощавый, с благородной сединой на висках, человек в галифе и сел рядом.

– За вами никого не было? – негромко спросил он.

– Товарищ Кошелев, вы забываете, все-таки я служу в ЧК.

– Как говорится, береженого Бог бережет.

– Я это учту… Вы принесли? – посмотрел Большаков в тощее скуластое лицо собеседника, побитое глубокими оспинами.

– С собой. – Сунув руку в карман, Кошелев вытащил из него небольшую темную тряпицу, в которую аккуратно были завернуты какие-то небольшие предметы, и протянул их Большакову: – Возьмите, это ваше.

– Что это? – недовольно спросил Василий.

– То, о чем мы договаривались, – спокойно, но твердо ответил человек в галифе.

– Вы хотите сказать, это все, что осталось от саквояжа Фаберже?

– Вы рассчитывали получить половину ценностей?

– Совсем нет, но уж никак не думал, что это будут какие-то крохи! В саквояже было золота на несколько миллионов рублей!

– Вы думаете, что все эти драгоценности я забрал себе? – Большаков благоразумно промолчал. – Они пойдут на важное дело. И вы должны быть благодарны, что мы подумали о вас и поощрили.

Развернув тряпицу, Василий увидел три изумрудные броши, одно алмазное колье и два сапфировых браслета. В мягкой коробочке лежал кулон с александритом. Негусто, но выбирать не приходится. Аккуратно сложив лоскуты тряпицы, он положил драгоценности в карман, почувствовав приятную тяжесть. Конечно, это совсем не то, на что он рассчитывал, но, во всяком случае, лучше, чем ничего.

– Пугаете, значит?

– Никто вас не пугает, но предупреждают, – слегка нахмурившись, обронил человек в галифе.

– А кто в таком случае за вас все эти дыры латать будет, если не я? Дело с поэтом Леонидом Каннегисером шито белыми нитками. Достаточно лишь копнуть поглубже, и станет ясно, что не он застрелил Урицкого.

– Вот за это мы вас и ценим, – добродушно улыбнулся Кошелев. – Все прошло гораздо лучше, чем мы предполагали. Уходить вам из ЧК пока не следует, вы будете нашими глазами и ушами, и докладывайте о каждом шаге Бокия. Он весьма опасен!

– Понял, товарищ Кошелев.

– Не нужно забывать, что сейчас за сокровищами Фаберже начнется самая настоящая охота. Мы должны контролировать ситуацию. Фаберже не из тех людей, что расстаются со своими деньгами, вы должны подготовить операцию по изъятию у них остальных ценностей. У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Кое-что имеется, – подумав, ответил Большаков.

– Вот и отлично. Держите нас в курсе дела.

– Хорошо.

– И еще вот что, товарищ Троцкий благодарит вас за службу.

– Постараюсь оправдать его доверие.

– Я передам ему ваши слова. А теперь мне нужно идти. Служба.

Не прощаясь, человек в галифе поднялся и быстрой походкой заторопился по улице.

Бокий Глеб Иванович вошел в кабинет Моисея Урицкого. Новый председатель петроградской ЧК был человеком худощавым, резким в движениях, с весьма подвижной мимикой. Слегка полноватые красивые губы всегда были готовы расположить к себе собеседника добродушной улыбкой. Серые глаза, пронзительные, внимательные, смотрели зорко и излучали участие. Безупречно одетый, с синим галстуком под тугим воротником, он походил на учителя гимназии, случайно оказавшегося среди красноармейцев и матросов, расхаживающих по зданию с оружием. Впрочем, он и был из семьи потомственных интеллигентов, принадлежал к старинному дворянскому роду, упомянутому еще Иваном Грозным в письме к Курбскому. Его прадед был известный русский математик, а отец – действительный статский советник и профессор университета, так что ему было на кого равняться. Но в революцию он пришел совершенно закономерно, о чем свидетельствовали двенадцать арестов, полтора года, проведенных в одиночной камере, двадцать лет большевистского подполья. Поэтому мало кто удивился, увидев его худощавую фигуру во вновь сформированном органе, Чрезвычайной комиссии. А его навыки конспирации и подполья значительно помогли организовать созданное учреждение.

Со дня смерти Моисея Соломоновича прошло три дня, но ощущение было таковым, что тот едва вышел из кабинета и через минуту должен вернуться за свой небольшой стол с широким резным стулом, поставленным подле. На столе в деловом порядке были разложены стопки бумаг. На многих листках сделаны пометки с восклицательными знаками: «Пересмотреть!», «Уверен, что дело непростое», «Выяснить обстоятельства», «Освободить для дальнейшего разбирательства». У ножки стола стояла корзина для бумаг, заполненная до самого верха скомканными исписанными листками. На двух стульях, стоявших впритык, неровно лежали папки с затертыми краями, а на спинку одного из них был небрежно брошен полосатый шарф. По большому счету, кабинет выглядел как некое место пребывания интеллигента, не привыкшего вникать в такие тонкости, как порядок. На окнах висели темно-коричневые портьеры с рисунками, видно, оставшиеся от прежних хозяев, а то, что сначала он принял за орнамент, в действительности оказалось гербом Российской империи. У всякого входящего столь тесное переплетение карающего меча революции с символами царской власти должно было вызывать чувство недоумения.

И вот теперь кабинет Урицкого вместе со всем его содержанием переходил к нему, как к заместителю председателя петроградской ЧК. Глеб Бокий сел на стул председателя и положил руки на стол. В работе должно быть все удобно и рационально, а значит, мелочей существовать не может. Один из ящиков стола был слегка выдвинут, и через небольшую щель просматривались уголовные дела. Надо будет ознакомиться с ними со всеми подробнее, чтобы быть в курсе всех проводимых операций. Пожалуй, следует начать с приоткрытого ящика.

Выдвинув его, Глеб Иванович достал папку, на которой крупными буквами было написано «Дело Фаберже». Довольно странно. Сам он ничего не слышал об этом деле, хотя являлся заместителем председателя петроградской ЧК. Впрочем, все дело в конспирации, которую он сам же и навязал: все отделы работали автономно, не зная, чем занимаются коллеги за стенкой. У председателя и заместителя был четко очерченный круг обязанностей, и каждый из них контактировал со своими агентами и оперативниками, о существовании которых не догадывалось даже ближайшее окружение. Вместе с уполномоченными Урицкий лично участвовал в наиболее важных делах. Возможно, «Дело Фаберже» было именно таковым. Видно, Урицкий не счел нужным делиться соображениями по этому поводу. Что ж, теперь об этом его не спросишь. Предстоит вникать самому.

Развязав папку, Глеб Иванович вытащил из нее несколько листочков, исписанных убористым красивым почерком Урицкого, и чем дальше он вчитывался в содержание, тем серьезнее становилось его лицо. Из текста следовало, что Карл Фаберже, прикрываясь дипломатическим иммунитетом, попытался в простом темно-сером саквояже вывезти из Петрограда драгоценностей почти на два миллиона рублей золотом. Здесь же в папке лежала опись драгоценностей, где указывались бриллианты в каратах, и если сложить все эти сотые в граммы, то число вывезенных бриллиантов с легкостью переваливало за пару килограммов! И это не говоря про оправы, состоящие из золота и платины. Весьма ощутимая цифра! Из дела следовало, что саквояж был доставлен в ЧК Василием Большаковым и в день убийства Моисея Урицкого, по договоренности с правительством, должен быть передан в Министерство иностранных дел. Вот только нестыковка заключалась в том, что рядом с трупом Урицкого саквояжа не обнаружили.

Сунув папку обратно в ящик стола, Бокий увидел в углу связку ключей.

Подняв их, тут же определил, какой от кабинета, а какой от дома, третий, с большим количеством насечек, от сейфа, занимавшего целый угол кабинета. Глеб Иванович подошел к несгораемому шкафу и, сунув ключ в замочную скважину, дважды повернул его. Где-то в толще бронированного металла что-то прошуршало, а потом подталкиваемая пружиной дверца, щелкнув, приоткрылась.

То, что он увидел в сейфе, было для Бокия полной неожиданностью: на верхней полке лежало изумрудное колье и несколько золотых колец. Вернувшись к столу, Глеб Иванович достал папку и, вытащив из нее описание драгоценностей, сравнил с увиденным. Колье он отыскал под номером «147», где приводилось подробнейшее описание каждого вставленного в платиновую оправу камня, с указанием его размера, цвета и прозрачности. На одну загадку стало меньше.

Положив опись на место, Глеб Бокий закрыл сейф и поднял трубку:

– Василий, я у тебя вот что хотел спросить… Ты ведь привез саквояж товарищу Урицкому?

– Так точно, товарищ Бокий, – энергично откликнулся Большаков. – Мы его обнаружили у одного белого офицера. Что-то случилось?

– Случилось… Ты можешь вспомнить, у товарища Урицкого в день его убийства был при себе саквояж?

– Мы с ним встречались за час до его отъезда на Дворцовую площадь. Могу сказать совершенно точно, что он его взял с собой. А в чем дело, товарищ Бокий?

– В чем дело… Пропал этот саквояж! Что ж, будем искать дальше. Сколько у этого Фаберже может быть драгоценностей?

– По нашим источникам, не менее чем на восемь миллионов рублей золотом.

– Хм… Весьма привлекательная цифра. Особенно сейчас, когда у нас казна пуста. И где у него хранятся ценности?

– В сейфе. Специалисты говорят, что этот сейф один из самых надежных в России.

– Сейчас в доме Фаберже швейцарская дипломатическая миссия?

– Да, это так.

– Ладно, что-нибудь придумаем.

Пробыв в Нарве сутки, Карл Густавович отъехал на следующий день в тихое местечко Мудули, где у него было большое поместье, а потом, помаявшись без дела, уехал в Ригу (по его словам, подальше от большевиков), в свою шестикомнатную квартиру с отдельным входом, совсем недалеко от Ратушной площади. Сейчас в ней проживала его дальняя родственница Элизабет, которая с приездом хозяина брала на себя обязанности кухарки и прислуги. Карл Густавович в быту был неприхотлив, а потому не донимал родственницу повышенными требованиями. Невероятный аккуратист, он требовал от нее одного: главное, чтобы все вещи в комнатах находились на своих местах и содержались в надлежащей чистоте.

Впрочем, замечаний ей делать не приходилось – она была девушкой опрятной, чистоплотной и всякую пылинку воспринимала едва ли не как личное оскорбление. Так что Карл Фаберже чувствовал себя в ее обществе если уж не как дома, то, по крайней мере, уютно.

Фронт проходил вблизи от города, поэтому нередко можно было слышать раскаты, доносившиеся через Даугаву, и оставалось лишь креститься, чтобы снаряды не падали на голову. В сейфе рижской квартиры у Фаберже оставались кое-какие накопления, позволявшие если не жировать, то проживать вполне достойно. Во всяком случае, редкий день, когда Карл Густавович обходился без молока.

За последний месяц он трижды отправлял весточки домой: первый раз это случилось в Нарве, когда он написал коротенькое письмо, сообщив о том, что саквояж с драгоценностями украден, во второй раз – в имении, и в третий – на прошлой неделе.

Нынешнее письмо будет четвертым. Его он писал персонально супруге.

Послание получилось длинным и весьма пространным. В нем в который уже раз он благодарил Бога за то, что все эти годы Августа Богдановна была рядом с ним. В очередной раз взгрустнув, подробно расписал злоключения, выдавшиеся на его долю, сознательно пропустив сцену встречи со своей приятельницей. Ответ пришел неожиданно быстро, по почте. Оставалось только удивляться способностям почтовой службы доставлять письмо адресату в условиях войны. Письмо было объемным, на несколько страниц убористого текста. Августа Богдановна просила мужа беречь себя и особенно не печалиться об утраченном, слава Господу, что все живы-здоровы и кое-что припасено на черный день. А еще наказала выслать фотографию, чтобы она могла удостовериться в том, что с ним все в порядке.

Карл Густавович облачился в выходной костюм, надвинул на уши широкополую шляпу и вышел на улицу. На первом этаже здания находилось фотоателье «Зильбер и сыновья», где он в более спокойные времена бывал частым гостем. Нередко именно в этом фотоателье они предпочитали фотографироваться в преддверии каких-то семейных торжеств. В этот раз Карл Густавович был один. Странно, но ателье работало в прежнем режиме, как будто прифронтовая полоса находилась в сотнях километров от Риги.

Заметно постаревший фотограф Нахман Шмуэльевич был радушен настолько, насколько позволяло эхо близких разрывов.

Фаберже вошел в распахнутую дверь.

– Если бы вы знали, Карл Густавович, как я рад вас видеть в своем фотоателье! Как вы уехали, так просто не стало настоящих клиентов. Весь город словно вымер! Я стал уже подумывать, что время семейной фотографии закончились. Сейчас все больше фотографируются на паспорта.

– В этот раз семейной фотографии не будет, – угрюмо проговорил ювелир.

– Отчего так? Неужели ваша супруга Августа Богдановна приболела?

– Нет, слава богу, все здоровы. Просто… просто в Ригу я прибыл пока один. Мое семейство подъедет немного позже.

– Понимаю вас, – охотно поддакнул Нахман Шмуэльевич. – А знаете, как вы уехали из России, то там почти не осталось порядочных людей. – Вздохнув, он добавил: – А про остальных даже не знаю, что и сказать. Как они там будут жить дальше? Каким образом вас сфотографировать?

– В полный рост, – ответил Карл Густавович. Вытащив из нагрудного кармана белый платок, он завязал уголок в узел и аккуратно вправил его обратно таким образом, чтобы просматривался узелок. – Пожалуй, вот так…

– Вы полагаете, это будет красиво? – удивленно спросил старый фотограф.

– Я полагаю, что это будет правильно.

– Странно, прежде я никогда не замечал подобной моды. Вы будете первым, кто завязывает платок в узелок.

– Уверен, что и последним, – с горечью обронил Карл Густавович. – Я нищий… Этот узелок – скорбь по потерянному состоянию.

– Ах, вот оно что, – сочувственно покачал головой фотограф.

– Ну, чего же мы тянем, снимайте!

– Хм… Возможно, вы и правы. А теперь положите обе ладони на рукоять трости. Вот так… Поднимите немного подбородок, а то, знаете, у меня тут неважный свет. До войны он был куда ярче, чем теперь, уверяю вас. – Спрятавшись под черную материю, он что-то поколдовал, а потом, вынырнув слегка растрепанным, произнес: – А теперь прошу вас не шевелиться! – И уверенно снял крышку с объектива. – Когда вам нужны фотографии, Карл Густавович?

– Чем раньше, тем лучше. Иначе моя жена просто сойдет с ума.

– Уверяю вас, ей не придется долго ждать. Можете зайти завтра в это же самое время.

Поблагодарив, Фаберже покинул ателье.

Подошедший дипкурьер, коренастый молодой человек с мускулистыми красивыми руками, протянул Эдварду Одье письмо, отправленное канцелярией президента, и тотчас удалился. Отрезав уголок конверта ножницами, посол вытащил послание и, прочитав его, невольно нахмурился. На сворачивание дипломатической миссии президент отводил ему полтора месяца. В течение этого времени должны быть уничтожены все секретные документы, а швейцарские граждане, а их в Санкт-Петербурге оставалось несколько десятков, должны быть препровождены на родину.

Задача была не из легких.

Эдвард Одье подошел к полыхающему камину и швырнул в него письмо. Некоторое время он наблюдал за тем, как красноватые языки пламени жадно поедают плотные листы, а потом, позвонив в колокольчик, вызвал секретаря.

– Вот что, Анри, принесите мне бумаги проекта «С».

– Хорошо, господин посол, – охотно отозвался секретарь.

Неожиданно прозвенел телефонный звонок.

– Слушаю, – поднял трубку Эдвард Одье.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Кто это?

– Денди.

– Приходите, я распоряжусь, чтобы вас пропустили.

Через несколько минут Анри вернулся, держа в руках четыре объемные папки. После октябрьского переворота в Петрограде действовал целый клубок военных разведок, особенно преуспевала британская, у которой в недавнем прошлом были серьезные связи с царствующим домом, позже она активно сотрудничала с Временным правительством, а вот теперь активно искала тропинки в сформированное правительство большевиков. Швейцария тоже не оставалась в стороне и на территории России имела собственные интересы.

Проект «С» начался три года назад и заключался в том, чтобы на территории России сформировать агентурную сеть из высокопоставленных служащих, которых в дальнейшем можно будет использовать в качестве агентов влияния.

Некоторые эсеры и большевики были завербованы еще в эмиграции и за прошедшие годы поднялись весьма высоко по карьерной лестнице. Среди них были и такие, что работали в Министерстве иностранных дел и в аппарате Чрезвычайной комиссии. Эти папки следовало уничтожить в первую очередь, потому что сразу после отъезда миссии здание захватят большевики. С собой их тоже не потащишь, слишком велик риск.

Положив папки с досье агентов перед камином, Одье развязал одну из них. С небольшой контрастной фотографии на него смотрел молодой человек тридцати пяти лет под партийным псевдонимом Мещера, в действительности его звали Виталий Кошелев. На нем был элегантный костюм, поверх светлой рубашки повязан темный полосатый галстук, завязанный большим узлом, высокая шляпа с небольшими полями чуть наклонена в сторону, начищенные ботинки отражали лучики света. Именно таковым он предстал в Берне, когда его завербовала швейцарская контрразведка. Сейчас он служил в Министерстве иностранных дел на одном из ключевых постов. Весьма полезный человек. Потенциал у него велик, вне всякого сомнения, он будет расти и дальше. Без сожаления Эдвард Одье швырнул листки в камин, и, охваченные яростным пламенем, они тотчас превратились в пепел.

Секретарь с удивлением посматривал на посла, сжигавшего секретные материалы. Видно, дела швейцарской миссии в России настолько скверны, что тот решил освободиться от столь ценного груза.

Раскрыв следующую папку, Одье увидел на фотографии светловолосого молодого мужчину лет тридцати, которого звали Василий Большаков. Подпольная кличка Денди, доставшаяся ему за умение элегантно одеваться. Еще совсем недавно он входил в боевую группу эсеров, а после удачного ограбления банка в Киеве уехал в Швейцарию, где с ним состоялся первый контакт. Быстрой вербовке поспособствовало его желание к разгульной и легкой жизни. Контрразведка делала на него ставку, полагая, что при смене режима тот займет один из ключевых постов. И не ошиблась – его деятельная раскрепощенная натура отыскала себя в ЧК. Помедлив, Эдвард Одье швырнул и эту папку в огонь.

– Ты что-то хотел сообщить, Анри? – хмыкнул посол, глянув на застывшего в изумлении секретаря.

– Да, господин Одье… – растерянно произнес секретарь. – К вам господин Большаков. Прикажете его не пускать?

– Нет, пусть заходит.

Через несколько минут без предварительного стука в дверь в кабинет вошел Василий Большаков. Он был в точности таким, как на сгоревшей фотографии, если не считать того, что за последний год малость прибавил в весе, а в черные волосы длинными нитями вкралась седина. Вот только вместо элегантного серого костюма, в котором он предпочитал расхаживать по улицам Берна, на нем была кожаная коричневая куртка, делавшая его официальнее и строже. Глядя на его острый, будто клинок, взгляд, трудно было подумать, что в Швейцарии большую часть времени он проводил не в изучении марксистских трудов, а в элитных борделях, оставляя о себе добрую память щедрого клиента.

– Вы почти не изменились, – произнес Одье, пожимая руку вошедшему. – Такое ощущение, что время течет мимо вас.

– Это не так… Просто желания, что осаждали меня в молодости, значительно притупились. – Слегка улыбнувшись, Василий стал еще более похож на того бесшабашного революционера, каким когда-то заявлялся в публичный дом.

– Зато вы теперь можете всецело сосредоточиться на революционной работе, – серьезно произнес посол, стараясь поглубже запрятать сарказм.

– А вы, оказывается, язва, – скривился Большаков. – Ну да ладно, собственно, я не для этого прибыл. – Показав взглядом на груду пепла в камине, спросил: – Уж не уезжать ли вы собираетесь?

Свою службу Эдвард Одье начинал в контрразведке, и конспиративная работа научила его проницательности. Вопрос был задан по существу. Оставалось слепить соответствующую физиономию и заверить посетителя в обратном.

– В дипломатической службе много черновой работы. Есть документы, которые нужно уничтожить лично. У вас какое-то дело?

– Да. Вы по-прежнему проживаете в особняке Фаберже?

– Да… Теперь там швейцарская миссия.

– Я вас хочу предупредить: бандитам стало известно, что в своем бронированном сейфе Фаберже хранит драгоценности на очень большую сумму. Намечается ограбление его «Товарищества». Я пришел вас предупредить.

– Даже так! – невольно ахнул Эдвард Одье. – И вы никак не можете этому воспрепятствовать?

– Вы, кажется, не до конца меня понимаете, если бы я имел возможность, то уже сделал бы это. Существуют обстоятельства, которые сильнее меня. Знаете, может, вам покажутся странными мои слова, но я бы хотел прожить долго и счастливо. А если я начну вмешиваться не в свои дела, все может закончиться для меня весьма трагически.

– Кажется, теперь я вас понимаю… Что же это за страна такая, даже дипломатический статус не может уберечь от произвола! И что же вы мне посоветуете?

– Я бы посоветовал вам поберечься.

– Я спрашиваю о ценностях, что находятся под защитой швейцарской миссии.

– Здесь я вам не советчик, решать вам… А мне пора идти…

Василий Большаков вышел из кабинета, оставив после себя тяжелый запах дегтя. Помнится, в прежние времена от него пахло французским парфюмом.

Новость ошарашила. На какое-то время она просто вывела Эдварда Одье из душевного равновесия. Пытаясь успокоиться, он длительное время ходил по кабинету, заложив руки за спину, а когда решение созрело, накинул на плечи легкий черный плащ, как раз к надвигающейся непогоде, сняв с крючка шляпу, вышел на улицу и сел в стоящую у входа машину.

– Куда прикажете ехать, господин посол? – живо поинтересовался водитель, повернув ключ зажигания.

– Давай к норвежскому посольству! – отозвался Эдвард Одье.

– Понял, – ответил шофер и, повернув руль, выехал на дорогу.

В этот час в городе было особенно много вооруженных людей. Многочисленные патрули с красными повязками на рукавах бдительно посматривали по сторонам. Солдаты топали нестройными колоннами, разбивая подковками брусчатку мостовых. На грузовиках, уперев штыки в небо, скученно разъезжали солдаты. Проехало несколько легковых автомобилей, на подножках которых тоже стояли солдаты, пристроив трехлинейки на загнутые в высокую дугу крылья автомобилей. Едва ли не с каждой подворотни тянуло бедой, жженым порохом, и возникало ощущение непоправимости и всеобщей обреченности. Лица у красноармейцев были серьезными, будто они намеревались исполнить команду «Пли!». Внутри у Эдварда Одье невольно все замерло, когда они проезжали мимо очередной солдатской колонны.

Ничего, добрались. Даже ни разу не тормознули. Водитель остановился перед роскошным четырехэтажным зданием, где на флагштоке колыхался государственный флаг Норвегии.

– Мне к военному атташе господину Квислингу, – сказал он вышедшему охраннику.

– Пожалуйста, господин Одье, – ответил тот, широко распахнув перед важным гостем дверь.

Военный атташе Норвегии Видкун Квислинг принял швейцарского посла в своем кабинете. Это был крупный мужчина тридцати лет со светлыми, почти пшеничными, аккуратно уложенными на правый пробор волосами. На широких плечах светло-коричневый военный френч с мягким отложенным воротником, невероятно подходивший к его крупной фигуре. Через открытый ворот была видна светлая рубашка с галстуком, повязанная небольшим узлом. Весь его суровый облик, как скалы фьордов, излучал уверенность и силу. Именно таковым и должен выглядеть настоящий викинг.

Семья, в которой родился Видкун Квислинг, принадлежала к наиболее почетной и уважаемой в Норвегии: его отец был известным писателем и являлся специалистом по истории церкви, мать тоже не чуралась прогресса и слыла образованнейшей женщиной. Казалось, что само рождение предопределило ему дипломатическую службу. Видкун блестяще окончил латинскую школу, после которой поступил в школу военную и по окончании ее был признан лучшим учеником за всю историю. А вскоре в звании майора был направлен в Россию в качестве военного атташе.

Эдвард Одье не однажды пересекался с Квислингом по служебным надобностям и находил в его лице веселого собеседника и хорошего товарища. Были все основания полагать, что он не откажет и в этот раз. Хотя в его характере имелся один значительный минус – в силу каких-то причин он весьма симпатизировал большевикам.

Увидев вошедшего Одье, Квислинг поднялся со своего места и шагнул навстречу.

– Господин швейцарский посол! Как я рад! Нечасто вы балуете нас своими визитами. Располагайтесь, – показал он на свободный стул. – Чувствуйте себя как дома, но в то же время не забывайте, что находитесь на территории чужого государства. Ха-ха!

Эдвард Одье лишь едва разлепил губы:

– Я всегда знал, что у вас отменное чувство юмора, господин военный атташе.

– У вас какое-то дело или вы решили выпить на пару со мной кофе? Знаете, мне доставили великолепные зерна из Бразилии! Уверен, вы не разочаруетесь.

– Оставим кофе на потом… Я к вам по необходимости, господин Квислинг. Мне доподлинно стало известно, что на швейцарскую миссию будет совершено разбойное нападение, и мне бы хотелось припрятать секретную документацию… и кое-какие ценные вещи. Вот я и решил обратиться к вам на правах старого друга.

– А говорите, что у вас нет никакого чувство юмора, – произнес военный атташе. – Расположить швейцарские вещи на территории Норвегии? Я всегда считал, что Швейцария – нейтральная страна, а вы, оказывается, сколачиваете военный блок! Против кого собираетесь воевать, господин посол?

– Последний раз наша страна воевала под Лейпцигом в октябре 1813 года, – поморщился Одье.

– Кажется, вам тогда не повезло, Швейцария была на стороне Наполеона и оказалась разбитой.

– Именно так. Поэтому мы не собираемся повторять прежних ошибок. Так я убедил вас?

– Сдаюсь! Убедили! – поднял руки атташе. – Дело настолько серьезно?

– Более чем.

– В чем будет груз?

– В чемоданах. Будет двенадцать чемоданов.

– Немало. – Задумавшись, Квислинг продолжил: – Нужно в таком случае выделить вам отдельное помещение. У меня есть на примете такая комната. Но с людьми, увы, проблема! Охранять ваши чемоданы будет некому. Может, у вас кто-то есть на примете?

– Я найду людей, – тотчас откликнулся Эдвард Одье.

– В связи с этим у меня один вопрос. Ваши люди будут вооружены?

– Разумеется, ведь им предстоит охранять ценности.

– Они случайно не думают захватить власть в нашем посольстве? – серьезно спросил военный атташе. – И не станут организовывать переворот в моем ведомстве, а то, знаете ли, как бывает… У меня могут быть неприятности.

– Вам не стоит беспокоиться, дружище, все будет в порядке.

– Так когда мне ожидать вас с чемоданами?

Эдвард Одье вытащил из накладного кармана серебряные брикеты и, щелкнув крышкой, сказал:

– Полагаю, что часа через три я буду у вас.

Норвежское посольство Эдвард Одье покидал в хорошем расположении духа. Все складывалось именно так, как он планировал. Осталось только подыскать охрану для чемоданов, и дело будет выполнено.

Покинув здание швейцарской дипмиссии, Большаков завернул за угол и подошел к стоявшему автомобилю:

– Вот что, Прокопий. Сейчас из парадной должен выйти господин Одье, проследишь за ним. Важно знать, куда он направится. А я пешком пройдусь до Гороховой.

– Понял, товарищ Большаков. Не подведу.

– Потом доложишь. Уверен, что они начнут вывозить ценности.

Автомобиль швейцарского посла возвращался на Большую Морскую, невероятно оживленную в этот час. От обилия шинелей и бескозырок просто рябило в глазах. Казалось, что весь город переоделся в военную форму. Возле дома Фаберже толкался военный люд, и у Эдварда Одье от дурного предчувствия невольно сжалось в груди. В какой-то момент ему даже показалось, что они собираются брать штурмом швейцарское посольство, но худшие опасения не оправдались. Из-за поворота к стоявшим шумно подкатили грузовики, и солдаты, дружно покидав самокрутки, поспешно загрузились в кузов.

Одье вышел из машины и заторопился к подъезду, у которого его поджидал швейцар.

– Господин посол, к вам студенты, – произнес он, распахивая перед ним дверь.

– Какие еще студенты? – недоуменно произнес Одье, посмотрев на добродушнейшего слугу. Он уже десять лет находился в России, и эта служба не прошла для него бесследно: так же, как и подавляющее большинство русских швейцаров, он носил огромную бороду, которая, казалось, произрастала у него буквально с макушки. А вместе с бородой приобрел и не свойственную ему прежде величественность.

– Швейцарские, господин Одье. Ходят слухи, что в ближайшее время в Петрограде будет жарко…

– Что еще говорят?

– Что посольство закроют. Вот они и хотели бы отправиться в Цюрих ближайшим поездом.

– Сейчас мест нет. Честно говоря, даже не знаю, как им помочь. Придется подождать.

– Они просят вашего содействия.

– Ну, что ж, – приободрился посол от пришедшей мысли, – пойдемте глянем на этих студентов.

Передав швейцару плащ и трость, Одье прошел в гостиную. С кожаного дивана при его появлении поднялись два высоких юноши примерно одного возраста, с едва пробивающейся щетиной на скуластых худых лицах. Один был ярко выраженный блондин с белесыми бровями, другой же, напротив, брюнет с большими выразительными глазами, как у летучей мыши.

– У вас ко мне какие-то дела, господа? – приветливо улыбнулся посол.

– Да, господин посол, – ответил брюнет слегка простуженным голосом. – Мы бы хотели уехать в Швейцарию. В последнее время в Петрограде очень неспокойно.

– Как вас зовут, позвольте полюбопытствовать?

– Меня зовут Мариус, – сказал блондин.

– А меня Рихард.

Эдвард Одье глубоко задумался.

– Так вот, господа студенты… Я, со своей стороны, сделаю все возможное, чтобы вернуть вас на родину, хотя сделать это в ближайшее время будет крайне непросто. – Невольно обратив внимание на то, как губы студентов досадливо сжались в прямую жесткую линию, продолжил: – Но я могу вам кое-что предложить… Если вы примите мое предложение, то отправитесь в Швейцарию одними из первых.

За окнами прозвучали два пистолетных выстрела, за ними, поглуше, три винтовочных. Но в целом все привычно, в нынешнее время жителей Петербурга мало чем удивишь.

Один из студентов покосился на зашторенное окно и спросил:

– Что мы должны сделать?

– В городе, как вы изволили сказать, сейчас крайне неспокойно. У меня есть серьезные основания полагать, что на дипломатическую миссию, где я сейчас проживаю, должен быть совершен налет. Часть своих вещей я намереваюсь перевести в норвежское посольство. Мне требуются два человека, которые могли бы охранять вещи миссии ближайшие два-три дня, пока все не успокоится. – Заметив в глазах студентов некоторую растерянность, посол поспешно добавил: – Поймите меня правильно, господа, я совершенно не настаиваю, но в противном случае, вам придется надолго задержаться в Петрограде.

Студенты переглянулись, принимая трудное решение. После чего тот, который был постарше, произнес:

– Хорошо, господин посол. Мы согласны.

– Прекрасно.

– Скажите, что нам следует делать?

– Для начала помочь перевезти вещи в норвежское посольство, грузовик уже стоит у входа. Спускайтесь пока на первый этаж, я сейчас подойду.

Эдвард Одье прошел по пустынному коридору и остановился напротив кабинета Евгения Фаберже. Где-то на верхних этажах здания раздавался равномерный стук, какой бывает при ударе молотка о камень. Наверняка какой-то усердный ваятель освобождал чашу, спрятанную в куске яшмы. Люди искусства – особенный народ, они не умеют сидеть без работы, несмотря на то что «Товарищество» закрылось, лихолетье все равно служило им питательной средой для вдохновения.

Неожиданно дверь открылась и в коридор шагнул Евгений Фаберже.

– Э-э, господин Фаберже…

– Вы ко мне? – удивленно спросил Евгений Карлович.

– К вам. Дело в том, что мне нужно перевезти кое-какие вещи, и я бы хотел попросить вашего разрешения. Ведь почти все мои ценные вещи находятся в бронированном сейфе.

– Ах, вот оно что… Сейчас сейф находится под напряжением… Что ж, подождите секунду.

Евгений вернулся в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Где-то в его кабинете находилась секретная кнопка, обесточивавшая сейф. Через минуту дверь открылась вновь и он предложил:

– Давайте я вас провожу.

– Это было бы любезно с вашей стороны. У вас ведь ключ с собой? – спросил Одье, направляясь быстрым шагом по коридору.

– Теперь он у меня всегда с собой. Ношу, как талисман. Я помогу открыть вам внешний замок. Как закрыть дверь, вы знаете сами. – Приостановившись, Евгений внимательно посмотрел на посла: – Хотя чего это я вам говорю… Ведь все здание, включая то, что находится в сейфе, принадлежит дипломатической миссии. Вы должны быть заинтересованы в сохранности вещей куда больше, чем я.

– Вы совершенно правы, у вас не должно быть повода для беспокойства.

– Вы, швейцарцы, известны не только своей пунктуальностью, но еще и крепостью своих банков.

Быстрым шагом они спустились на первый этаж, где их поджидали два студента. Перехватив удивленный взгляд Евгения Фаберже, посол поспешно пояснил:

– Это швейцарские студенты. Они помогут мне перетащить вещи.

– Это как вам будет угодно, господин посол, – с некоторым облегчением произнес Евгений.

По мраморным лестницам спустились на девятиметровую глубину, где размещался бронированный сейф, выкрашенный в светло-зеленый цвет. Он практически сливался со стенами, и только колесо, торчавшее в центре двери, указывало на его наличие.

– Евгений Карлович, – шагнул вперед охранник.

– Все в порядке, Герасим, – отмахнулся Фаберже. – Я отключил сигнализацию. Сейчас господин посол вынесет свои вещи, а потом закроет дверь.

– Хорошо, Евгений Карлович. Я вам говорил, что у моей супруги сегодня день рождения, обещал подойти пораньше…

– Да, да, я помню. Вот разберемся с этим делом, а потом можешь идти. Я пришлю замену.

Евгений Фаберже уверенно взялся за колесо на двери: повернул сначала по часовой стрелке, потом, утопив его в глубине металла, крутанул в противоположную сторону. В толщине двери, открывшись, щелкнул язычок кодового замка.

– Доставайте ключи, – повернулся он к послу.

– Да, конечно. – Эдвард Одье вытащил ключи и вставил их в замочную скважину. Замок мелодично отворился.

– У вас так хорошо получается, словно вы всю жизнь провели в хранилище, – улыбнулся Евгений.

– Я же из Цюриха, а у нас каждый швейцарец немного банкир.

– Тогда я спокоен. Как говорится, не забудьте закрыть за собой дверь. Если у вас возникнут какие-то вопросы, я буду в своем кабинете.

– Хорошо, господин Фаберже.

Евгений Карлович быстро поднялся по лестнице и скрылся в коридоре. Бронированный сейф вспыхнул ярким светом, осветив замкнутое пространство. Вдоль металлических стен стояли большие чемоданы, громоздкие ящики с документами.

– Вытаскивайте чемоданы, ящики – и в машину! – поторопил Эдвард Одье, повернувшись к застывшим студентам.

– Все?

– Это на полчаса работы, – ответил посол. – Я вам помогу. У входа стоит грузовик, загружайте в него.

– Все понятно. Берем вот этот, – сказал брюнет, показав на верхний ящик, стоявший у самого входа.

Дружно подхватили с обеих сторон запечатанный ящик и понесли к выходу. Эдвард Одье поднял чемодан.

– Господин Одье, мне нужно предупредить господина Фаберже, что вы собираетесь перенести его чемоданы, – произнес охранник.

– Послушайте, вы бы лучше занялись своим делом, я отвечаю за все, что находится в этом доме. В том числе, и за чемоданы. Кстати, в том числе и за вас. Вы меня хорошо поняли?

– Понял, господин посол.

– Вот и прекрасно! Так что не будем понапрасну тревожить господина Фаберже. У него сейчас и без этого полно хлопот. Ну, чего стоите? – прикрикнул Одье на спустившегося секретаря. – Возьмите вот этот небольшой чемодан и несите в грузовик. Ваша комплекция вполне это позволяет.

– Можно попросить слуг, – неожиданно воспротивился секретарь.

– Давайте не будем привлекать посторонних лиц. Чем меньше людей будут знать о перевозке документов, тем лучше.

– Все понял. – Подняв один из чемоданов, секретарь невольно хмыкнул. – Пожалуй, таким тяжелым может быть только золото.

Прижимая чемодан к объемному животу, он осторожно поднимался по ступеням и вдруг подумал, что будет весьма потешно, если он расколотит чемодан с драгоценностями прямо на ступеньках здания.

Переговорив с Большаковым, Прокопий подогнал автомобиль к зданию, стоявшему напротив «Товарищества Фаберже», и поднялся на второй этаж, где находилась оперативная квартира. Полгода назад в ней размещался стоматологический кабинет и квартира. Хозяина вместе с домочадцами выселили, как только ЧК стала интересоваться «Товариществом Фаберже». Через большие окна квартиры было видно, как к парадному входу «Товарищества» подъехал грузовик с посольскими номерами, а еще через полчаса двое молодых людей приволокли к машине объемный ящик. Открыв борт грузовика, они установили его на деревянное дно. Даже через улицу можно было слышать шарканье, когда они придвинули его к самой кабине. Водитель, выйдя из машины, наблюдал за стараниями молодых людей, не собираясь им чем-то помочь. Он с наслаждением курил, а на его суховатом лице была такая сладость, что за глубокую затяжку ядовитого дыма он готов был отдать все сокровища мира.

Все получалось именно так, как и говорил товарищ Большаков. Трудно сказать, на какие именно рычаги он нажимал, но грузовая машина прибыла именно в назначенный час. Подняв трубку, Прокопий произнес:

– Соедините меня с товарищем Большаковым.

Через минуту раздался ровный, почти равнодушный голос заместителя ЧК:

– Слушаю.

– Подъехала грузовая машина, так, как вы и говорили.

– Хорошо, – прозвучал все тот же равнодушный голос. – Продолжай наблюдение за этой контрой. Потом доложишь.

– Есть! – отозвался Прокопий.

В революцию Прокопий Буцаев пришел значительно раньше, чем большинство его ровесников, позанимавших сейчас ключевые позиции.

Родился он в семье зажиточного казанского купца, надеявшегося, что со временем его единственный сын станет наследником значительного кожевенного производства. Все изменилось враз, когда любимая девушка уговорила его посетить марксистский кружок. Возможно, что подобное посещение впоследствии воспринималось бы им, как ничем не примечательный эпизод его жизни, который выветрился из его памяти, если б не нагрянувшие жандармы. Прокопия вместе с остальными молодыми людьми арестовали и препроводили в пересыльную тюрьму, откуда по ходатайству отца, сделавшего весьма существенное пожертвование городу, был отпущен.

Большинство его сверстников после задержания шарахались от революционных идей как черт от ладана, он же, наоборот, лишь только получил надлежащую прививку и вскоре тайно эмигрировал в Германию, где получил настоящую революционную закалку, откуда впоследствии вышел подготовленным бомбистом.

Вернулся Прокопий в Петроград сразу после Февральской революции, объявившей амнистию политическим заключенным, и вскоре примкнул к большевикам, набиравшим силу. Именно Василий Большаков, знавший Прокопия по иммиграции, позвал его в петроградскую ЧК, и Буцаев, ни секунды не сомневаясь, принял предложение.

Из «Товарищества Фаберже» стали выносить чемоданы и небольшие ящики. Судя по тому, как у носильщиков подкашивались ноги, груз был весьма тяжелый. Еще через полчаса он был погружен в машину. Двое сопровождающих, одетых в студенческие френчи, заняли место в кузове, посол разместился в кабине, и машина тронулась. Прокопий Буцаев быстро сбежал вниз и, прыгнув в автомобиль, поехал за грузовиком.

Глава 12. Налет на посольство

Грузовик подъехал к норвежскому посольству, у входа их встречал военный атташе, облаченный в военный френч песочного цвета. Широко улыбнувшись, он вытащил из кармана часы и громко сказал вышедшему из кабины Эдварду Одье:

– Узнаю знаменитую швейцарскую пунктуальность. Вы приехали ровно через три часа! Похвально, господин посол. Что ж, прошу! – распахнул он дверь перед гостем. – Надеюсь, что в нашей миссии вам будет не только надежно, но и уютно.

Студенты, схватив винтовки, боевито повыпрыгивали из кузова и, взяв по объемному чемодану, бодро зашагали в распахнутые двери. Когда весь груз был перенесен в помещение, военный атташе Норвегии напутствовал новоиспеченную охрану:

– Никому не открывать, а если кто-то будет вламываться, можно позвонить по телефону, – показал он на громадный черный аппарат, стоявший прямо в середине стола. – Рядом милицейский участок, так что приедут быстро. – Посмотрев на часы, озабоченно заметил: – Однако как быстро течет время в государственных делах. Едва пришел на службу, а уже надо уходить.

– Я могу вас подвезти, – сказал Одье, кивнув на грузовик.

– Мне недалеко, Эдвард, пройдусь пешком. Авось не застрелят. Ха-ха!

Уверенной походкой профессионального военного атташе зашагал по длинному коридору, терзая дубовый паркет металлическими подковками.

Эдвард Одье никогда не думал, что оружие может столь разительно изменить облик человека. Молодые люди, как и прежде, были одеты в студенческие мундиры (с золочеными пуговицами в два ряда и со скрещенными молоточками в петлицах), отмененные еще с год назад большевистским правительством, но при этом молодые добродушные лица приобрели должную суровость, какая бывает только у людей с ружьями. Эдварду Одье хотелось верить, что они изменились не только внешне, но и подготовились к предстоящему караулу психологически.

Из «Товарищества Фаберже» было вынесено двенадцать чемоданов, семь из которых принадлежали семье Фаберже. От прочих вещей они отличались тугой желтой кожей и именными клеймами.

Эдвард Одье велел поставить их немного в стороне от остальных.

– Вы не только раньше уедете, но я вам еще и неплохо заплачу за службу, чтобы дорога не показалась вам утомительной. А теперь закройте дверь и никого не впускайте.

– Хорошо, господин посол, – отозвался студент с глазами летучей мыши. – Можете не беспокоиться, мы сделаем все, что нужно.

– Вам приходилось стрелять из ружья, Рихард?

– Мой отец – опытный охотник. Я его часто сопровождал.

– А у нас дома большая ферма, – откликнулся блондин. – Без ружья в хозяйстве никак нельзя.

– Вижу, вы настоящие воины. Считайте, что эта ваша ферма и лес… Если кто-то из вас в критический момент вдруг окажется нерешительным, хочу напомнить, что разницы между человеком и кабаном нет никакой… Хотя, впрочем, имеется… Кабана убить значительно труднее. Я навещу вас завтра утром. В шкафу можете взять кофе. Он великолепный. – Приподняв шляпу, Эдвард Одье вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь и крикнув напоследок: – Не забудьте закрыть за мной дверь на ключ!

– Я вас провожу, господин Одье, – произнес блондин с бесцветными ресницами, направляясь следом.

Постукивая по мраморным ступеням металлическим наконечником трости, посол спустился в широкий вестибюль. Остановился у самых дверей и, задвинув на лоб шляпу, шагнул в прохладу улицы.

Вернувшись в комнату, Мариус увидел, что Рихард уже разливает кофе в небольшие чашки. Здесь же на небольших тарелочках лежали сладкие кренделя с маком. Дежурство протекало в благоприятном режиме. Приятно было осознавать, что каждый прожитый час так или иначе приближал их к родной Швейцарии.

Ночь наступила незаметно, сразу с включением электрических фонарей. Стеклянный колпак, слегка покачиваясь под порывами ветра, бросал длинные дрожащие тени на фасады зданий, поломанными желтыми полосами ложился на землю, укрывая собравшийся по углам мусор. Улица выглядела безлюдной, не считая небольших групп патрулей, ощущавших себя в прифронтовом городе настоящими хозяевами. Лишь иной раз можно было увидеть торопливого прохожего, явно убегающего от возможных неприятностей. Вдалеке прозвучало несколько беспорядочных выстрелов, а потом в городе вновь установилась гнетущая тишина, которую приятно было пережидать за толстыми стеклами посольства.

Неожиданно со стороны двора в окно кто-то сильно стукнул. Потом, столь же громко, еще раз. Мариус поднял винтовку и, осторожно приблизившись к окну, отодвинул занавеску. Его встретила глубокая темень. Еще один хлесткий удар в стекло, и Мариус невольно улыбнулся собственным страхам. Тополь, разросшийся у самого окна, колотил ветками по раме.

– Лучше выпей кофе, – усмехнулся Рихард, – тогда не будут мерещиться всякие страхи.

Оба они заканчивали выпускной курс в Горном институте Императрицы Екатерины II, переименованном год назад в Петроградский горный институт. Однако события последних двух лет значительно отодвинули учебу. Занятия прекратились, большая часть преподавателей разъехалась кто куда, и единственное, что оставалось в их положении, так это завершить учебу в Швейцарии. В какой-то степени уезжать из Петрограда было жаль. Россия с ее бескрайними просторами представляла собой превосходный полигон для полевых исследований. И в европейской части России не оставалось уголка, в котором бы они не побывали. Особенно впечатляющими оказались Изумрудные копи у Мариинского прииска: гнезда с изумрудами были настолько обширными, что их можно было просто выносить ведрами. В Швейцарии такого богатства не встре-тишь.

Мариус вырос в семье потомственных сыроваров. Казалось, его судьба была предопределена, и ему так же, как и его прадедам, варившим сыр не одно столетие, суждено заниматься тем же. Но однажды, побывав в кабинете минералогии в Цюрихе, он решил посвятить свою жизнь исследованию кристаллов. И неожиданно для всех избрал местом учебы Россию, славившуюся своими месторождениями.

Рихард, напротив, принадлежал к потомственным рудознатцам, чьи предки на протяжении многих веков добывали в верховьях Роны каменную соль. Так что неудивительно, что он решил продолжить учебу в России, считавшейся крупнейшей сырьевой базой.

Последующие шесть лет они проучились вместе и нередко сопровождали Карпинского в его полевых работах. Правда, последний год значительно подорвал их добрые впечатления от России, которые они ежегодно увозили с собой в Швейцарию. В этот раз они отправлялись на родину не на каникулы, а навсегда.

– День был длинный, – проговорил Мариус, – нужно ложиться спать. Господин посол все предусмотрел: здесь даже тахта есть.

Разместились на короткой тахте. Не особо вольготно, но пару ночей скоротать можно. Тахта была скрипучая, древняя, наверняка бывшая в эксплуатации еще со времен Рамзеса Второго. Торчавшие пружины изрядно истерзали бок, прежде чем каждый из них отыскал приемлемое положение. Неожиданно в глубине здания послышался звон разбитого стекла, а потом раздались торопливые шаги.

– Поднимайся, – вскочил Мариус. – В здании кто-то есть.

Набросив тужурку на плечи, Рихард метнулся к прислоненному к стене карабину. Дверь широко распахнулась и в проеме предстали двое мужчин, вооруженных револьверами.

– Встать к стене! – крикнул один из них, молодой, немногим более тридцати лет, в коричневой кожаной куртке, перетянутой широким ремнем.

Студенты послушно подошли к стене.

Второй был небольшого росточка, но крепкий, с грубоватым, гладко выбритым лицом.

– Где чемоданы Фаберже? – спросил высокий.

– Мы ничего не знаем, – испуганно ответил Мариус, поглядывая на наган, раскачивающийся у его лица. От вороненого короткого ствола потягивало застоявшейся тухлятиной, и он почувствовал дурноту, подступающую к самому горлу. – Мы всего лишь охрана. Нас просто поставили сюда и ничего не объяснили.

– Вот что, начни с тех рыжих чемоданов, – сказал высокий своему напарнику.

Охотно кивнув, тот подошел к одному из чемоданов и довольно хмыкнул:

– На них клеймо Фаберже. Те самые!

– Тащи на выход!

Приподняв чемодан, невысокий заметил:

– Тяжелые, как бы ручка не отвалилась.

Человек в кожаной куртке перевел взгляд на напарника. Теперь ствол пистолета смотрел немного в сторону. Понимая, что другой возможности может не представиться, Мариус с силой ударил долговязого по предплечью, выбивая пистолет. Наган с глухим стуком отлетел в дальний угол комнаты, другой рукой он ударил его под скулу, опрокинув на пол.

– А, контра! – яростно выкрикнул щуплый и, вскинув руку с пистолетом, дважды надавил на курок. Мариус дернулся, шагнул назад и, опершись о стену, медленно сполз на пол, оставляя на ярко-зеленой краске подтеки крови.

С пола поднялся первый налетчик и наставил пистолет на Рихарда.

– Нет! Нет! – пытался тот заслониться руками от направленного револьвера.

Из ствола полыхнуло ярко-белое пламя. Пуля, пробив ладони, шаркнула по голове, брызнув костными осколками, и смачно влепилась в стену, выбив кусок кирпичной кладки. В помещении запахло жженым порохом. Рихард свалился на пол и, скрючившись, громко застонал, пачкая кровью дубовый паркет.

Человек в кожаной куртке подхватил чемодан и поволок его к выходу. Щуплый подошел к раненому и удовлетворенно хмыкнул.

– Чего стоишь?! Иди сюда! Помогай! – раздраженно выкрикнул высокий налетчик, подхватив один из чемоданов.

Наклонившись, худой наслаждался страхом, исходившим от перепуганного студента. В этот момент глаза раненого были величиной с блюдце, смерть была неказистой, от нее тянуло дегтем и потом. Щуплый выставил руку и нажал на курок. Раздался сухой щелчок. Осечка.

– Тебе повезло. Живи!

Сунув револьвер в карман, он с готовностью ухватил второй чемодан. Распахивая закрывшуюся дверь, зацепил угол чемодана, и крышка отомкнулась, вывалив содержимое на пол. Зачарованно, позабыв обо всем на свете, сухопарый наблюдал за рассыпавшимися драгоценностями. Потом поспешно сгреб их обратно в чемодан, а золотое кольцо, закатившееся в угол, сунул в карман.

– Где ты там? – прозвучал недовольный голос.

– Иду уже!

Рихард попробовал подняться. Тяжело! Окружающие предметы расплывались, будто бы в тумане. Они то неожиданно отдалялись, а то вдруг стремительно приближались, и тогда он мог рассмотреть каждую деталь. Под чьей-то тяжелой поступью в коридоре скрипнула половица, потом еще разок, столь же продолжительно. Рихард повернулся на бок, пытаясь вытащить из кармана пистолет, но пробитая ладонь не слушалась, принося невыносимые страдания при малейшем движении. Нужно достать пистолет и разрядить обойму в налетчиков, но голову вдруг сжало в стальные тиски, и, уже не в силах противостоять зарождающейся боли, он сомкнул глаза и тотчас впал в беспамятство.

Очнулся Рихард оттого, что кто-то очень назойливо стучал в окно. Он увидел, что на улице уже день, а ветки липы, видно, пытаясь добудиться до его сознания, хлестали по стеклу. Мариус лежал рядом с широко открытыми глазами. В Швейцарию ему не вернуться. Из двадцати чемоданов в комнате оставалось только шесть. Они лежали у стены с откинутыми крышками, бесстыдно подставляя на обозрение свое поруганное бумажное нутро. С трудом поднявшись, Рихард вышел из комнаты и увидел, что дверь в посольство распахнута. Поддаваясь на порывы ветра, она слегка поскрипывала на петлях, словно злорадствуя. Шатающейся походкой он вернулся в комнату. Невероятно раскалывалась голова. Руки продолжали кровоточить, оставляя на полу багровые кляксы. Рихард опустился на стол и, превозмогая боль, прокрутил дважды ручку аппарата, потом кровоточащей ладонью поднял трубку и стал ждать.

– Тридцать первый оператор, – объявил мягкий женский голос.

– Соедините меня с полицией, – проговорил Рихард, стараясь придать своему голосу твердости. Ему казалось, что говорил он громко, но в действительности едва шевелил языком.

– Как вы сказали? Повторите… Вас не слышно.

Рихард набрал в легкие побольше воздуха и с шумом выдохнул. На какое-то время в голове наступило просветление. Отступила даже боль, сдавливавшая виски, и, собрав остатки сил, он заговорил вновь:

– Соедините… меня… с полицией. Я звоню из норвежского посольства… На него совершен налет…

– Минуту… – Еще через несколько секунд раздался щелчок и громкий голос проговорил:

– Бокий у аппарата! Что у вас там? – Голос принадлежал человеку волевому, наделенному немалой властью.

– Ограблено… норвежское посольство… Есть убитый.

В следующую секунду силы оставили его, телефонная трубка, вдруг сделавшись неподъемной, выскользнула из покалеченной ладони и громко ударилась об пол. Прикрыв глаза, Рихард вдруг почувствовал, что под ногами разверзлась пропасть с бездонным зевом. Стараясь не расшибиться о далекую черную твердь, он медленно сполз на пол.

На пересечении Большой Конюшенной и Волынского переулка Большаков произнес:

– Останови!

Прокопий потянул за вожжи, заставив коня остановиться.

– Все хотел спросить, откуда ты такой экипаж раздобыл?

– В моем доме промышленник один живет, так я ему сказал, если не даст свою карету, я заберу его в ЧК.

– И он поверил?

– А куда же ему деться?

– Ты, оказывается, шутник, – хмыкнул Большаков.

– Есть такое дело, товарищ Большаков. Так что мы делать будем с этими чемоданами, сдадим в Министерство финансов?

– Кретин, ты, Прокопий, так ничего и не понял? – вздохнул Большаков. – Мы только что совершили налет на дипломатическую миссию. То, что мы сделали, никак не оправдывается революционной необходимостью, и завтра нас будут искать по всему Петрограду. А послезавтра уже по всей России. И знаешь, что с нами будет, когда узнают, что мы украли восемь миллионов золотом? – Буцаев сидел неподвижно, со страхом взирая на Большакова. – Нас просто расстреляют в подвале без суда и следствия, как тех, кого мы сами вчера расстреливали.

– Но я же действовал по вашему приказу, товарищ Большаков, – оторопело проговорил Прокопий, – вы же сами из петроградской ЧК. Вы же, как-никак, заместитель самого товарища Бокия!

– Все верно… Заместитель. А только осточертело мне все это. Хочется пожить по-человечески, и нет у меня уверенности, что через месяц меня не расстреляют, как тех самых заложников. Разуверился я во всем! Устал!

– И что же мне теперь делать?

– А разве я тебе не говорил? Сейчас быстро идешь в гараж, требуешь машину для товарища Большакова и едешь на ней к Московской заставе, а я тебя там жду. Тебе все понятно?

– Да. А если… не приеду?

– Ну, брат, – разочарованно протянул Василий, – тогда у тебя нет никакого шанса выжить. Если тебя не расстреляют чекисты, это сделаю я. Причем на законном основании. Скажу, что это ты ограбил норвежское посольство. Ты меня хорошо понял?

– Да.

– И смотри, чтобы без глупостей. Даю тебе час! Ровно через час ты должен быть на месте.

– Хорошо, товарищ Большаков, – произнес, вылезая, Буцаев. – Я буду. А вы куда?

– У меня тут недалеко одно дело имеется.

Прокопий едва ли не бегом заторопился по улице по направлению к гаражу. Привязав лошадь к столбу, Большаков быстро поднялся по лестнице и позвонил в знакомую дверь. В комнате долго никто не отзывался, он хотел было позвонить еще раз, как услышал за дверьми приближающиеся шаги.

– Кто там? – прозвучал встревоженный голос Элеоноры.

– Это я, – сказал Большаков, – открывай!

Прошло несколько долгих секунд, в течение которых Элеонора решала, как следует поступить с ночным гостем, и, выбрав наиболее благоразумное решение, отперла два замка.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, приоткрывая дверь.

– У нас все в порядке, – сказал Большаков, быстро проходя в квартиру.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хотела быть богатой? Так? Вот сейчас ты самая богатая женщина Петрограда, быстро собирайся и едем со мной, у меня нет времени, внизу стоит карета, в которой восемь миллионов рублей золотом.

– Ты шутишь! – ахнула Элеонора.

– Какие могут быть шутки! Посмотри в окно, там стоит карета, в ней чемоданы с драгоценностями Фаберже.

Элеонора подошла к окну.

– Действительно, там стоит карета…

– Бери пальто и выходи на улицу! У нас нет времени, нужно проехать заставу, пока ее не перекрыли.

– Тут, кажется, говорили о каких-то деньгах? – услышал Большаков за спиной мужской голос.

Обернувшись, он увидел молодого подтянутого мужчину, по всей видимости, офицера. В правой руке удобно размещался браунинг, смотревший точно в центр груди.

– Советую вам не дергаться… Я не промахнусь… А ведь ты меня чуть не пристрелил, большевичок, когда мы в квартире были. Узнал? То-то же.

Встреча с этим молодым мужчиной произошла дней десять назад, во время операции по пресечению незаконной реквизиции на Лиговском проспекте. Отряд чекистов, выехавший на квартиру, уничтожил сопротивлявшихся бандитов, а одного из них, оказавшегося красноармейцем, всерьез верившим, что экспроприация проходит на законном основании, арестовал. Старшим у бандитов был молодой офицер, с которым Большаков столкнулся во дворе дома. Тот оказался невероятно расторопным, и выпущенные Большаковым три пули, только добавили ему прыти, не задев.

– Что же за жизнь такая скотская… – покачал головой Василий. – Сколько же у тебя мужичков-то? Еще одного на погост не унесли, а ты уже с другим шашни завела.

– Советую вам не хамить даме.

– Переиграла ты меня… Ну, чего медлишь, стреляй!

– Василий, это не то, что ты думаешь, это мой брат… Его сейчас ищут, ему надо спрятаться. Опусти пистолет, Николай.

– Фенечка, а ты уверена, что я правильно поступлю? Он ведь большевик!

– Он уже не большевик, если украл для меня восемь миллионов золотом.

– Ну-ну, чего только не сделаешь для любимой женщины. Вот только я мало верю в подобную лирику. Ты действительно хочешь, чтобы он поехал с нами?

– Да, я этого хочу.

– Целоваться не полезу, к большевичкам у меня личные счеты, но пистолет уберу. – Николай спрятал браунинг в карман. – Берете меня в свою компанию?

– Послушай, Василий, у Николая большие связи за границей. Он переводил на ту сторону немало людей, без него мы не сможем вырваться.

– Брат, значит… Хорошо, пусть едет. – Большаков выглянул на улицу. Карета стояла на прежнем месте. – Только собирайтесь быстрее, я буду внизу.

Ждать пришлось недолго: он едва докурил папиросу, как в глубине подъезда послышался цокот женских каблучков. Дверь распахнулась и из парадной выпорхнула Элеонора, а за ней, обремененный небольшой сумкой, шел Николай.

– Уж не золото ли, что ты у буржуев реквизировал? – ехидно усмехнулся Василий.

– А ты очень проницательный, большевик, но делал я это исключительно для дела. Надеюсь, что оно еще пригодится Белому движению.

– Ну-ну… Давайте в экипаж, – распахнул перед Элеонорой дверцу Василий.

Слегка приподняв длинное платье, она уверенно шагнула по ступенькам и удивленно произнесла:

– Тут даже присесть негде, все заставлено чемоданами. И все это изделия Фаберже?

Ответить Большаков не успел: из-за угла вышли четверо солдат с красными повязками на рукаве, вооруженные карабинами, и двинулись прямо к ним. Николай тоже заметил приближающихся солдат, без спешки поставил сумку и сунул руку в карман.

– Спокойно, – негромко проговорил Василий, – говорить буду я.

Солдаты приблизились вплотную, а потом один из них, коренастый, с хитроватым и недоверчивым прищуром, очевидно, старший в этой группе, представился:

– Боец революционного патруля Митрохин. Предъявите ваши документы.

– Пожалуйста, товарищ Митрохин… Заместитель председателя петроградской ЧК Большаков, – извлек Василий из кармана мандат.

Старший патруля изучающе посмотрел на Большакова, потом раскрыл мандат и внимательно прочитал.

– Пожалуйста, товарищ Большаков, – вернул он документ Василию. – Слышать о вас приходилось, а вот вижу впервые.

Василий бережно положил мандат в нагрудный карман.

– Все правильно, товарищи, должна быть революционная бдительность. Контра не дремлет, поэтому расслабляться нам негоже.

– Больно экипаж у вас загружен, – показал старший на чемоданы, стоявшие в три ряда. – Переезжать, что ли, куда надумали?

– Да, товарищ Митрохин, переезжаем, – подтвердил Василий и, показав на Элеонору, спрятавшуюся в глубине экипажа, добавил: – Сестра попросила помочь.

– Вам бы грузовичок надо бы, а то рессоры могут не выдержать.

– Не хотел никого беспокоить, а гараж сейчас закрыт.

– Что же это вы, товарищ Большаков, ночью-то переезжаете? – продолжал допытываться старший патруля. – Уж больно время неподходящее выбрали.

Рядом со старшим стоял еще один, пощуплее и помоложе, и недоверчиво косился на Николая, классовым чутьем угадав в нем «белую кость». Двое других бойцов, как будто бы невзначай, отступили на расстояние удара штыком.

– А я его и не выбирал, – как можно дружелюбнее проговорил Василий, распознав за показным равнодушием неприветливые взгляды. – Как освободился, так сразу к сестре подъехал. Если удастся поспать хотя бы часа три, будет хорошо!

– Вы бы побереглись, товарищ Большаков, – примирительно произнес старший революционного патруля Митрохин. – Сейчас в городе банды зверствуют.

– Ничего, как-нибудь выберемся, – пообещал Большаков и, постучав широкой ладонью по деревянной кобуре маузера, добавил: – С нами боевой товарищ, он не подведет. Чего стоим? – повернулся он к Николаю. – Залезай! Нужно еще загружаться, а потом мне на службу торопиться. – Тот молча кивнул и, забравшись в экипаж, закрыл за собой двери. – Будьте здоровы, товарищи! – Отвязав поводья, Большаков уверенно расположился на козлах и поторопил застоявшуюся лошадь: – Пошла, старая!

До Московской заставы добрались без происшествий. Два раза им попадались патрули, но, заметив на козлах человека в кожаной куртке, теряли к карете интерес и топали далее по каким-то своим революционным надобностям.

Сразу за каменными доходными домами показались крепкие срубы с длинными белыми трубами, за которыми вдоль дороги тянулись огороды, разбитые волнистыми плетнями на неровные заросшие многоугольники. Подле одного из них стоял грузовик, освещая фарами дерево близ обочины.

– Приехали! – объявил Большаков, натянув поводья. Лошадь покорно встала.

Из кабины грузовика выскочил Прокопий и торопливо проговорил:

– А я уж начал переживать, товарищ Большаков. Время-то революционное, мало ли что могло случиться.

– Ничего, все в порядке. – Заметив, с какой настороженностью тот посмотрел на вышедшего Николая, Василий поспешил успокоить помошника: – Это наш человек, из ЧК. Давай вот что сделаем, просмотрим все чемоданы. Если есть что-то ценное, забираем и складываем в машину, а если ничего нет, выбросим в эту кучу и подожжем, – показал он на свалку мусора близ дороги.

– Хорошо, товарищ Большаков.

Вооружившись фомкой, Василий вскрывал ящики. И только убедившись, что в них не было ничего, кроме исписанных бумаг и деловой переписки, распоряжался:

– В мусор!

Не заботясь о целостности кожи, он поддевал заточенным металлом крышки чемоданов и заглядывал вовнутрь. Чемоданы, заполненные драгоценностями, стягивал дополнительно для крепости тесьмой, другие, распухшие от бумаг, небрежно отставлял в сторону.

В предрассветный час прохожих было немного, редкий из них поглядывал на людей, опустошавших чемоданы. Мало ли какие дела могут быть у них на мусорной куче?

– Сколько получилось чемоданов? – спросил он у Николая.

– Семь.

– Немало, – констатировал Большаков. Подхватив последний чемодан с драгоценностями, аккуратно положил его на заднее сиденье машины. – Вот что, Прокопий, забирай экипаж и возвращайся обратно.

– А как быть с машиной?

– Я сам поведу.

– Товарищ Большаков, а что мне сказать, когда спросят, где машина? – недоуменно произнес Прокопий.

В какой-то момент, терзаемый сомнениями, Василий хотел решить все одним разом, и только близкое присутствие заставы, проглядывающей из темноты, удержало его от опрометчивого шага.

– Скажешь… что я подъеду немного позже. Ну, чего стоим? Загружаемся! Ты вот что, Николай, давай полезай наверх, присмотришь за грузом.

– Как скажете, товарищ Большаков, – серьезно отозвался Николай.

Элеонора устроилась рядом на пассажирском сиденье. Василий завел двигатель, и тот, громко затарахтев, потащил грузовик по неровной полоске дороги.

Застава предстала двумя огромными заостренными обелисками, на гранях которых просматривалась красочная лепнина из сцен баталий прошлых столетий. Прежде на самой вершине заставных столбов возвышались старорежимные двуглавые орлы, стремящиеся в небо, теперь же, лишенные символов, они выглядели срубленными стволами. Подле заставы приютилась каменная сторожка, через небольшое оконце которой пробивался тусклый свет, бросая расплывающийся желтый квадрат на грунтовую дорогу. У шлагбаума, разделившего узкую длинную полоску на две неровные части, с равнодушным видом стояли трое красноармейцев. Предусмотрительно остановившись, Василий показал одному из них удостоверение. Внимательно прочитав его, тот уважительно спросил:

– А что у вас в кузове лежит, товарищ Большаков?

– Это архивы ЧК. Срочно перевозим их в Москву.

– А родственников у вас, часом, под Полтавой не имеется? Фамилия шибко знакомая.

– Не имеется, товарищ, – хмуро обронил Большаков. – Еще вопросы будут?

– Проезжайте… Будьте осторожны. Орудуют банды.

– Ничего, как-нибудь справимся, – приободрившись, ответил Василий.

Грузовик, пошарив впереди себя темное упругое пространство лучами фар, двинулся по узкой дороге. Проехав полкилометра, Большаков остановился у легкового автомобиля, загородившего дорогу. Из салона вышел человек в длинном кожаном пальто и в кожаной кепке и небрежно оперся о распахнутую дверцу.

– Кажется, приехали, – произнес он.

– Что это за машина? – выглянул из кузова Николай.

– Я сейчас выйду, а вы дайте слово, что не сдвинетесь с места.

– Что случилось?

– Ничего… Я сам все решу.

– А если пойдет что-нибудь не так?

– Если пойдет что-нибудь не так… Тогда бросайте все и бегите отсюда. Лес рядом, можно укрыться.

– Такой расклад меня не устраивает, большевичок, я буду отстреливаться, – вытащил браунинг Николай.

– От этих людей нам не спрятаться, легче откупиться. Дай мне два чемодана.

– А не многовато ли за откуп? Хватило бы и пары горстей.

– Того, что останется, нам хватит по гроб жизни.

– Ну, смотри, большевичок, – передал Николай чемоданы.

Взяв их, Василий зашагал к остановившемуся автомобилю.

– Как прошло? – спросил человек в кожаном пальто и такой же кожаной кепке.

– Все в порядке, товарищ Кошелев. Мы здесь ни при чем, уверен, думают, что это дело рук налетчиков.

– Хорошо, если так. Со своей стороны мы организуем прикрытие. Почему только два чемодана? Их должно быть семь.

– Остальные находятся в кузове. С ними человек, который помогал мне в этом деле. Он не в курсе, чемоданы не отдаст.

– Тогда его надо убить. Идите выполняйте! Я подожду.

– Отсюда недалеко застава. Выстрелы могут услышать, пришлют солдат, начнут рыскать по всей округе, свидетели нам не нужны.

– В кабине, кажется, женщина?

– Да, – как можно более равнодушно произнес Василий.

– Хм, пожалуй, ты прав. Убивать придется двоих. Но свидетели нам не нужны… – после минутной паузы произнес человек в кожаном пальто. Подняв чемоданы, он затолкал их в салон на заднее сиденье. – Дело провернул удачно, жди повышения. Чтобы разобраться со всеми этими чемоданами, даю тебе ровно три часа. Хватит?

– Вполне.

– Я буду ждать тебя на заставе. – Кошелев юркнул в салон и громко захлопнул за собой дверь. Машина медленно тронулась.

Большаков вернулся к грузовику. Даже после того как в воздухе рассеялись последние звуки удаляющегося автомобиля, на душе не стало спокойнее. Безопаснее? Может, самую чуточку.

– Ну, и как прошло?

– Пока не знаю.

– Послушай, большевичок, я у тебя спросить хотел, каково это – расставаться с двумя пудами драгоценностей? Не жалко?

Не ответив, Большаков захлопнул дверцу, и грузовик, нервно загудев, затрясся по ухабам.

Об ограблении норвежского посольства Глеб Бокий немедленно доложил в Москву, откуда тотчас была отправлена короткая депеша, каждая строчка которой, даже несмотря на сухой текст, была пропитана революционным максимализмом и требованием к немедленному принятию самых жестких мер. Глядя на полученную телеграмму, заверенную лично Дзержинским, хотелось вытянуться во весь рост и взять под козырек.

Первое, что сделал Бокий после прочтения телеграммы, так это призвал старорежимных спецов уголовного розыска, в силу каких-то внутренних убеждений продолжавших служить новой России. Надо отдать сыщикам должное – их профессионализм приносил результаты даже, казалось бы, в самых безнадежных и запутанных делах.

Оперативную группу возглавлял крепкий, с хмурым взглядом, сыскарь по фамилии Селиверстов, который едва ли не поименно знал всех питерских преступников. Его маленькая, коротко стриженная белобрысая голова вмещала целый кладезь уголовных знаний, включая биографии «уркачей», их специализацию, статьи, по которым они сидели, и прочие важные детали их уголовной карьеры, нередко позволявшие решить исход дела.

В норвежское посольство Селиверстов зашел не сразу: потоптавшись перед входом, он принялся рассматривать едва различимые следы на брусчатке.

– Что скажете? – не выдержал долгого молчания Бокий. Текст телеграммы (короткие и звучные слова, как револьверные выстрелы) забыть не удавалось. Это было его первое серьезное дело в должности председателя петроградской ЧК, и от того, насколько благополучно оно завершится, будет зависеть его дальнейшая судьба. Один только вид суховатого, подвижного и весьма энергичного Глеба Бокия внушал окружающим трепет и заставлял людей работать с удвоенной энергией.

На кого не действовала его кипучая, требующая немедленных действий натура, так это на старорежимного сыскаря, по внешнему виду полнейшего меланхолика. Даже на резковатые вопросы Бокия он отвечал не сразу, а после значительной паузы. Не изменил он себе и в этот раз, вытащив из портсигара сигарету, он долго разминал ее, словно хотел отыскать среди крупинок табака подходящее слово. Потом, запалив, глубоко затянулся, пустив серое полупрозрачное облачко дыма на растерзание сильного ветра. Еще некоторое время одухотворенно взирал в пасмурневшие воды Мойки и неожиданно бодрым и громким голосом произнес:

– К посольству подъехал экипаж… Быстро загрузили чемоданы и так же мгновенно скрылись. Действовали умело, быстро, нагло, я бы даже сказал, остроумно. Как будто знали, что их никто не задержит.

– Почему вы решили, что экипаж?

– А гляньте сюда… Следы на брусчатке свежие. Такие могут быть только от тяжелого экипажа. Видно, кучер резко осадил лошадку перед крыльцом, вот следы от резины и остались…

– Есть надежда ее отыскать?

– Будет трудновато. Сейчас и кареты, и пролетки без номеров разъезжают, не то что в прежние времена… Кто же такой мелочью заниматься будет, когда вокруг революции бушуют!

– Они где-то здесь, в Петрограде.

– Не думаю, – отрицательно покачал головой сыскарь. – Посольские чемоданы – слишком приметный груз. Такие просто так не выбросишь. А если выбросишь, то это будет очень серьезной уликой, они могут навести на след. Их можно только сжечь, чтобы уничтожить. А это опять хлопоты. Скорее всего, они куда-то съехали… Вот только вопрос, куда именно? Нужно будет как следует порасспрашивать.

– Надежды есть?

– Конечно же, есть. Не бывает так, чтобы произошло ограбление и никто их не заметил. У них ведь есть круг знакомых, друзей, подружек, через которых обязательно произойдет утечка информации. Весь вопрос во времени… А судя по вашему сосредоточенному лицу, результатов от вас ждут немедленно.

– Да, это так, – согласился Бокий.

– Что ж, следовательно, нужно работать в еще более усиленном режиме. – Докурив папиросу, сыщик не стал бросать ее под ноги. Беспомощно повертелся, пытаясь отыскать поблизости урну и, не увидев таковой, направился в противоположный конец здания, где стояла чугунная урна в виде каски немецкого солдата. Бросать окурки в такую каску – одно удовольствие. Вернувшись, он предложил: – Что ж, давайте вернемся на место, посмотрим более детально, что там произошло.

У входа в здание их встретил вальяжный атташе Норвегии господин Видкун Квислинг. Огромный, как гранитный бастион, он возвышался над прохожими на целую голову, вызывая восхищение у всякого, кто видел столь величественное творение природы. Его крупная фигура с коротко стриженной головой выглядела вырубленной из монолита скальной породы. Весьма представительный экземпляр. Настоящий викинг, выбравшийся из холодных каменистых фьордов.

– Вы к нам, господа? – произнес военный атташе неожиданно приветливо. И уже несколько строже, подчеркивая официальность момента, представился: – Военный атташе Норвегии Видкун Квислинг.

Военная форма ладно облегала широкие плечи. Его вообще трудно было представить в штатском, китель шел ему столь же органично, как фьорды к Норвежскому морю.

– Да… Мы расследуем ограбление и убийство.

– Пройдемте, господа, – предложил военный атташе бравым голосом, широко распахивая дверь, словно приглашал не на место преступления, а звал на торжественный ужин. – Кто бы мог подумать, что такое может произойти. – Говорил он с сильным акцентом, но четко выговаривая каждое слово, как это делает генерал перед строем новобранцев. – Еще вчера они были живы, и вот…

Прошли в здание следом за военным атташе – первым Глеб Бокий, за ним, немного поотстав, Селиверстов.

Комната, где произошло убийство и ограбление, была небольшой, с двумя узкими, длинными, как бойницы, окнами, поднимавшимися к самому потолку. На паркетном полу из черного и желтого дерева, выложенного в какой-то сложный геометрический рисунок, лежали два человека. Первый, зажав рану на животе, покоился подле стены, уперев неподвижный взор в противоположную стену. В его угасших глазах угадывалась какая-то застывшая мысль. Вот только посиневшие, плотно сжатые губы мешали облечь ее в звуковую форму.

Другой лежал на спине у самого стола, раскинув руки в стороны. Окровавленные ладони покоились на полу, будто кто-то, глумясь, вбил их в пол. Телефонный аппарат перевернут, и трубка, мерно раскачиваясь на шнуре, издавала короткие гудки.

Глеб Бокий подошел к столу и, подняв аппарат, положил на него трубку.

– Выходит, именно этот человек сообщил нам об ограблении. Жаль… Не удалось переговорить с этим юношей. Так что вы можете сказать? Вы были последний, кто их видел?

– Именно так. Вчера днем ко мне приходил швейцарский посол, господин Одье. Он попросил, чтобы я разместил в посольстве его чемоданы с документами… Я согласился. С ним были эти юноши, приставленные для охраны груза.

– В швейцарской дипмиссии не нашлось места для чемоданов? – удивленно заметил сыщик.

– Место было, но господин посол уверил, что на швейцарскую дипмиссию собираются совершить налет, а в нашем посольстве грузу будет безопаснее. – Атташе покачал головой и печально добавил: – Кто полагал, что так может произойти… Ведь совсем еще молодые люди…

– А откуда у него взялась такая информация, что на дипмиссию собирались нападать?

– Я не спрашивал… У нас это не принято… У каждого свои источники информации. Если говорил, значит, на то были основания.

– В здании никого больше не было?

– Был еще охранник, но он находился во флигеле и ничего не слышал… Именно он сообщил мне, что посольство ограблено.

Глеб Бокий все более хмурился. Ситуация складывалась куда серьезнее, чем он предполагал. Теперь в конфликт втянуто не одно, а два посольства: норвежское и швейцарское, да еще с убийством иностранных граждан. Едва в прессе умолкли разговоры по поводу нападения на британское посольство, а тут новый, куда более грандиозный скандал. Можно не сомневаться, что уже завтра все европейские газеты будут рассказывать об очередных злодеяниях большевиков.

– Стало быть, вы не знаете, что хранилось в чемоданах швейцарского посла? – спросил Селиверстов.

– Не знаю.

– Видно, там лежало нечто такое, что представляло интерес для налетчиков, из-за чего они пошли даже на убийство.

– Не имею ни малейшего понятия, – пожал плечами военный атташе. – Хотя между нашими посольствами весьма дружеские отношения, но это не дает оснований вмешиваться в дела друг друга.

Неожиданно на полу что-то сверкнуло. Наклонившись, Селиверстов поднял золотую серьгу с небольшим бриллиантом. А это здесь откуда? Неужели среди налетчиков была женщина? Аккуратно рассмотрев украшение, он сказал эксперту, сидевшему за столом:

– Запротоколируй.

Эксперт взял серьгу и положил ее на стол. После чего открыл большую папку и принялся писать: «В комнате на полу обнаружена серьга из золотого металла, предположительно золото…»

Сыщик прошелся по комнате, всматриваясь в следы, оставленные на паркете. Вытащил измерительную ленту и замерил длину шага. Подошел к разбитому косяку и ковырнул его пальцем. Неодобрительно покачал головой. По его унылому лицу трудно было понять, что именно он переживает, только глаза вспыхивали ярким светом, какой можно наблюдать лишь у гончих, натолкнувшихся на желанный заячий след. Поперечные морщины на лбу, следы долгих раздумий и прожитых десятилетий, то углублялись, и тогда становилось понятно, что его натруженный мозг буравит какое-то невеселое соображение, а то вдруг разглаживались, и тогда казалось, что он близок к разгадке.

– Позвольте полюбопытствовать, а как сюда попали преступники?

– С той стороны здания они выдавили стекло. Хотите посмотреть?

– Конечно.

Стараясь не наступать на подтеки крови, вышли из комнаты и, миновав короткий коридор, зашагали к противоположной стороне здания.

– Вот это стекло… Через это окно они и проникли.

– И что вы думаете по этому делу? – спросил Бокий у Селиверстова.

– Типичное ограбление. За свою жизнь на подобные ограбления я насмотрелся предостаточно. Не знаю, что там было в чемоданах у господина посла, но могу с полной уверенностью утверждать, что в них было нечто ценное. Иначе какой смысл идти на такой большой риск?

– И что же там было, по-вашему?

– Например, это могли быть какие-то драгоценности. Но что-то сложно представить, чтобы у господина посла могла набраться целая дюжина чемоданов с ценностями. В самом деле, он же не Рокфеллер! Но то, что за этими чемоданами велось наблюдение, вне всякого сомнения. Налетчиков не остановили даже двери посольства, ведь они не могли не знать, что после международного скандала поиски преступников будут вестись в усиленном режиме. Ограбление произошло в самом центре города, где едва ли не на каждой улице патрули. Совсем рядом штаб революции! А они грабят! Действовали нагло, дерзко.

– Надо ехать в швейцарскую миссию, – высказался Глеб Бокий. – Пусть нам объяснят, что у них хранилось в этих чемоданах.

– Разумно.

Вышли из посольства. Военный атташе, вышедший проводить гостей, застыл у входа впечатляющим монументом. Когда Бокий с Селиверстовым разместились в салоне автомобиля, арматура, скреплявшая его тело в крепкий каркас, как-то вдруг неожиданно пообмякла, потеряв угловатые черты, и он косолапо зашагал к парадному входу.

В дверь звонить не пришлось. Из здания швейцарской миссии, некогда принадлежавшей «Обществу служащих Товарищества Фаберже», высоко задрав горделивую кудлатую голову, вышел швейцар. Опасливо покосился на черный автомобиль, на подножке которого, по-хозяйски расположившись, покуривал солдат, крепко сжимая в руке длиннющую винтовку.

От вышедших из автомобиля людей, в особенности от человека в кожаной куртке, чье крепкое туловище стягивал широкий ремень из толстой кожи, потягивало нешуточной опасностью. За последние несколько месяцев он успел понять истину: с представителями новой власти следовало говорить пообходительнее, а потому, разлепив губы в любезности, швейцар произнес, стараясь максимально смягчить немецкий акцент:

– Фы к кому, господа?

– Мы из петроградской ЧК. Нам нужно поговорить с господином Одье. Он ведь здесь проживает?

– У фас назначен с ним фстреча, господа? Фы записан на прием?

Случись подобное в более цивилизованной стране, он просто спровадил бы наглецов с порога, пригрозив международным скандалом, а тут приходится напрягать затвердевшую с годами мимику и старательно делать вид, что более желанных гостей не доводилось встречать за всю свою жизнь. Начальник ЧК Бокий нахмурился. Его не на шутку начинал раздражать этот ряженый толстяк, невесть чему радовавшийся, и оставалось подобрать только подходящий повод, чтобы стянуть его за бороду прямо на тротуар. Но представители посольства, даже если это ряженые шуты, лица неприкосновенные.

– Не записаны. Мы к нему с сюрпризом… неприятным, – плотно сомкнул челюсти Бокий, поправив ремень, обтягивающий кожаную куртку. Лицо швейцара страдальчески вытянулось, а остатки волос на плешивой голове в молчаливом смятении поднялись редеющим частоколом. – Так что доложи. Немедленно! Мы из ЧК!

– Прашу фас, господа, – потеснился швейцар, впуская в здание малосимпатичных людей.

Бокий уверенно шагнул в распахнутую дверь, за ним, чуть поотстав, вошел Селиверстов. Глебу Ивановичу и раньше приходилось бывать в «Товариществе Фаберже», поводов для этого находилось предостаточно: сначала, чтобы познакомиться с известным ювелиром, затем для того, чтобы защитить его от разгула преступности, и вот сейчас он явился сюда, чтобы заявить о пропаже швейцарских чемоданов. Всякий раз его удивляло богатое убранство здания. Собственно, оно всецело соответствовало впечатляющему фасаду: было ярким, запоминающимся, с невероятным вкусом, какой невозможно выработать, он достается при рождении, как талант или призвание.

Стоявшие в углу мраморные статуи и ажурный потолок с лепниной из парящих ангелов, украшенные сусальным золотом, произвели на него особенное впечатление. Столь богатое убранство можно было наблюдать только во дворцах немецких курфюрстов. Проживать в таком здании могли лишь необыкновенные люди. Единственный, кто не вписывался в картину кричащей роскоши, был суетливый швейцар, нелепо скаливший лошадиные зубы. Поблескивая вспотевшей лысиной, он ушел, а прическа, вконец растрепавшаяся, сделала его похожим на грустного клоуна.

Заложив руки за спину, Глеб Бокий по-хозяйски прохаживался вдоль стен, рассматривая лепнину, украшенную сусальным золотом, античные фигуры, стоявшие по углам, ажурные потолки, на которых у самого свода расположились медные ангелы. «Пришло время, чтобы до основания встряхнуть это буржуазное гнездышко, а лучше – вдарить по нему натруженной мозолистой ладонью трудового пролетариата, чтоб это благолепие разлетелось во все стороны жирными ошметками», – хищно улыбнулся он про себя.

Вот только с кого начать? Бокий в надежде повернулся и натолкнулся взглядом на торжественно вышедшего швейцара, который под его взором как будто бы скукожился вдвое.

– Господьин посол ждет фас, – робко произнес он. – Пасфольте, я прафошу фас. – И, не дожидаясь ответа, торопливо зашагал в глубину здания.

Швейцар остановился перед высокой дверью из черного дерева с большой ручкой и, негромко постучав узловатыми костяшками по гладкой деревянной поверхности, толкнул дверь, пропуская посуровевших чекистов.

Посол вышел из-за стола и, протянув руку, направился к гостям, широко улыбаясь:

– Надеюсь, вы меня пришли не арестовывать, а то знаете ли… Я не готов! Даже вещей не собрал.

– У вас отменное чувство юмора, – ответил Бокий, пожимая полноватую мягкую ладонь, словно лишенную всякой мускулатуры. – Мы к вам по-другому вопросу.

– Так в чем дело, господа? Я вас внимательно слушаю.

– Вы вчера перевозили свои чемоданы в норвежское посольство? – спросил Бокий, внимательно всматриваясь в дрогнувшее лицо Эдварда Одье.

Оно выражало крайнюю степень изумления. Брови поднялись, отодвинув на периферию лба длинные морщины.

– Браво! Я, конечно, подозревал, что русская полиция работает хорошо, но никак не думал, что настолько! Ведь перевоз чемоданов осуществлялся в полнейшей тайне.

– Могу вам сказать, что норвежское посольство сегодня было ограблено, преступники вынесли и ваши чемоданы.

– Что?! – невольно вырвалось у Одье. – Как «вынесли»?

– Очень просто, как это обычно бывает у налетчиков. Проникли через окно с внутренней стороны здания, пристрелили двух охранников и вытащили вещи на улицу, где их уже поджидал экипаж.

– Боже мой, что же я скажу родителям этих мальчиков? Ведь это же я поставил их охранять имущество дипмиссии.

– А теперь ответьте, господин Одье, что такого ценного было в ваших чемоданах, если преступники пошли на такой риск?

– В них были документы…

– Неужели вы думаете, что я вам поверю? – хмыкнул Бокий. – В этих чемоданах лежало золото? Драгоценности? Ведь так? – Посол подавленно молчал. – Как же я смогу вам помочь, если вы не говорите, что в них было.

– Хорошо… В семи чемоданах были драгоценности, в других – деловые бумаги, переписка государственного характера, отчеты, письма… Вряд ли она будет представлять для бандитов какой-то интерес.

– Семь чемоданов… Весьма солидно даже для швейцарского посольства. Если ювелирные изделия вы измеряете в чемоданах.

– На какую сумму вы их оцениваете? – вмешался в разговор Селиверстов.

– Примерно на восемь миллионов рублей золотом.

– Что?!

– Именно так. Восемь миллионов рублей золотом.

– Сумма немалая… У вас имеется опись драгоценностей? Поймите меня правильно: счет идет на часы, завтра уже может быть поздно.

– Эти чемоданы принадлежат не мне, – убито произнес посол.

– Вот как? – удивился Бокий. – Тогда кому же?

– Они принадлежат «Товариществу Фаберже».

– Вот даже как. Не ожидал… А мне говорили, что у семейства Фаберже имеется бронированный сейф, какого нет ни в одном банке России. Он вам так доверяет, что решил передать на хранение все свое состояние? Очень рискованный шаг. Семья Фаберже не производит впечатления сумасшедших.

– Все не так, как вы думаете, накануне мне сообщили о том, что «Товарищество Фаберже» будет ограблено, и, чтобы спасти его имущество, я принял решение перевести его в норвежское посольство и поставил при чемоданах двух вооруженных охранников. Я посчитал, что этого вполне достаточно. Кто мог подумать, что преступники отважатся напасть на посольство, тем более в самом центре города? Боже, что я скажу их родителям, ведь это обыкновенные студенты!

– Что за человек вас предупредил?

– Я не имею права говорить, – твердо посмотрел Одье на Бокия. – Это один из моих агентов.

– Что ж, пусть будет так… Выходит, что господин Фаберже даже не знает, что вы вывезли драгоценности из его дома?

– Это так, – выдавил из себя посол.

– Удивительная складывается ситуация. – Бокий поднялся. – Как бы там ни было, но мне нужна опись украденных драгоценностей.

– Она у меня имеется. – Эдвард Одье подошел к сейфу и открыл его длинным ключом. Порывшись среди бумаг, сложенных в несколько аккуратных папок, он вытащил листы, отпечатанные на машинке и скрепленные большой толстой скрепкой. – Возьмите.

Полистав документ, Бокий внимательно вчитывался в список драгоценностей, составлявших почти двадцать страниц. Перелистывая перечень, он невольно подумал о том, что в украденных чемоданах были собраны все сокровища мира. Смущала лишь цифра, стоявшая в конце листа, – всего-то сто тысяч рублей.

– Хм… Я что-то не совсем понимаю. Вы сказали, что драгоценностей на восемь миллионов рублей золотом…

– Все правильно: Так как я поселился у господина Фаберже, то между нами было заключено джентльменское соглашение, что сумма будет значительно меньше. Поймите меня правильно: мы, швейцарцы, не можем просто так заниматься благотворительностью, и если дом передается в наше пользование, то передаются в пользование и вещи, включая драгоценности. Мы несем за них ответственность. А за хранение чужих вещей в нашем доме мы должны брать определенную плату…

– Понимаю, – перебил посла Бокий, – для господина Фаберже отдавать плату за аренду – гораздо выгоднее со ста тысяч рублей, чем с восьми миллионов рублей золотом! Что ж, в таком случае мне нужно немедленно поговорить с господином Фаберже и прояснить ситуацию.

– Позвольте мне сделать это самому, – произнес Одье. Посмотрев на часы, добавил: – Тем более сейчас завтрак, лучшего времени может не представиться.

– Понимаю, – усмехнулся Глеб Бокий, – хотите испортить господину Фаберже аппетит на целый день… Хотя полагаю, что целым днем тут не обойтись. Не каждый день приходится терять состояние. Ну, что ж, идите, я пока побуду здесь. Уверен, что Евгений Карлович захочет со мной встретиться.

Эдвард Одье вышел из кабинета и направился в столовую. Через приоткрытую дверь благоухал только что сваренный кофе, щекоча ноздри, что способствовало аппетиту. Раздавались веселые звонкие звуки утреннего чаепития, какие бывают от касания металлической ложки о края блюдечка или размешивания ею сахара в чашке.

Чаепитие в доме Фаберже было настоящим ритуалом и задавало настроение на весь день. У Евгения Карловича неизменно находилась к завтраку пара смешных историй, которые значительно поднимали градус общего настроения. И сейчас слышался его громкий голос, заставивший даже матушку, весьма сдержанную женщину, дважды весело рассмеяться.

Обстановка в столовой, если не знать хорошо семью Фаберже, выглядела беспечной. Оружейные выстрелы, даже если они раздавались под самым окном, казались весьма далекими, не имеющими никакого отношения к благополучию дома. Жизнь в его роскошных стенах протекала столь же благопристойно, как и много лет назад. Но Эдварду Одье было известно, что это не так. От прежнего благополучия семьи Фаберже остался лишь броский фасад. Процветание, столь долго сопутствующее известной фамилии, значительно потускнело, как случается со старой монетой. А семейное дело, огромный крейсер, точнее, целая флотилия, со многими филиалами как в России, так и за рубежом, будто наскочив на всем ходу на коварно торчащие рифы, уже с хрустом ободрала днище. И то, когда семейное дело рухнет на дно, было вопросом ближайшего будущего.

Эдвард Одье приостановился у двери, почувствовав некоторое волнение.

Попытался справиться со своим лицом, неожиданно напрягшимся, шагнул в столовую и невольно сглотнул подступивший к горлу ком.

Аромат от свежесваренного кофе был настолько плотным и глубоким, что буквально застилал глаза. У него невольно возникало ощущение, что он преодолевает дымовую завесу. Именно так и должен пахнуть настоящий достаток – сладковатым шоколадным вкусом.

В центре стола, там, где еще совсем недавно сидел хозяин дома Карл Густавович, на высоком резном кресле, напоминавшем трон египетского императора, теперь расположился Евгений Карлович, его старший сын и основной наследник. Видно, привыкший к радостям жизни, он вкушал двойное удовольствие: попивал крепко заваренный кофе и при этом покуривал толстую сигару, выдыхая темно-серый плотный дым к ажурному потолку, расписанному на тему древнегреческих пиров.

– Проходите, господин Одье. Мы вас давно ждем, – приветливо пригласила Августа Богдановна, – что-то вы сегодня припозднились. Аннушка, налей господину послу кофе.

Изобразив довольствие и при этом ощущая невероятную неловкость, Эдвард Одье устроился на своем месте, что было определено ему в день переезда, на точно таком же императорском стуле, как у Евгения Карловича, и взял предложенную чашку кофе, заклубившуюся ароматным туманом.

– А знаете, у нас есть новость от Карла, – поделилась Августа Богдановна своей радостью. – Он написал, что у него все хорошо. Сейчас он проживает в Риге и просил за него не беспокоиться. Даже выслал фотографию, хотите взглянуть?

– Да, конечно, хотел бы, – неожиданно для себя ответил согласием Эдвард.

На какое-то время он позабыл даже о чекистах, расположившихся в его кабинете. Подняв со стула старомодный ридикюль, украшенный жемчугом, Августа Богдановна извлекла из него небольшую ретушированную фотографию в простенькой деревянной рамке, с которой сурово смотрел хозяин дома Карл Фаберже. С момента их последней встречи он весьма постарел, словно прошел не месяц, а целое десятилетие. Его лицо выглядело высохшим, отчего запавшие глаза казались значительно больше, чем были на самом деле. Кожа на скулах натянулась, придавая ему болезненный вид. И сам он выглядел удрученным и невероятно усталым. Из наружного кармашка сюртука выглядывал белый платок, конец которого был завязан в небольшой тугой узелок. Что это? Небрежность, столь не свойственная Карлу Густавовичу, или какой-то тайный посыл своему семейству?

Эдвард Одье бережно вернул фотографию и наконец решился приступить в разговору:

– Я хотел вам сказать…

Но Августа Богдановна, не замечая унылой физиономии посла, перебила его:

– В письме он передавал вам привет и очень благодарит за то, что вы для нас сделали.

К Одье вразвалочку подошел черный упитанный кот с лоснящейся большой головой. Выпрашивая со стола лакомство, он неприлично высоко задрал хвост и потерся толстым боком о его брюки. Посол, не терпевший фамильярности даже со стороны животных, осторожно отодвинул кота ногой. Вся комната и само здание были незримо наполнены присутствием Карла Фаберже, хотя пошел второй месяц, как он съехал из Петрограда. Казалось, что своей любезно-аристократической улыбкой он посматривает на них из каждого угла. Короткий диван, стоявший в углу столовой, где он любил выкурить сигарету после обеда, еще помнил изгибы его тела, а на небольшой синей стеклянной подставке лежал его любимый длинный мундштук, сделанный из горного хрусталя.

– А вы знаете, что было ограблено норвежское посольство? – неожиданно спросил Евгений Карлович.

– Знаю, – угрюмо ответил Одье и твердым взглядом посмотрел на нынешнего хозяина дома. – Во время нападения были убиты два швейцарских студента, они охраняли документы дипмиссии. Я их знал…

– Бедняги, – сочувственно вздохнул Евгений Фаберже.

– Из норвежского посольства было вынесено четырнадцать чемоданов, принадлежавших посольству Швейцарии. Семь чемоданов… принадлежали дому Фаберже, – отважился Эдвард Одье на признание.

– Что-то я вас не совсем понимаю, господин Одье, что значит «дому Фаберже»? – спросил Евгений Карлович с тревогой в голосе. – У нас с норвежской дипломатической миссией нет никаких контактов. Мы там ничего не оставляли.

– Это я распорядился отнести семь ваших чемоданов в норвежское посольство, – четко выговаривая каждое слово, произнес посол. – Мне поступила информация, что на ваш дом будет совершен налет. И я, втайне ото всех, чтобы спасти ваше состояние, принял решение перенести его в норвежское посольство. Для охраны чемоданов я даже оставил двух человек. Но налетчики не пожалели этих бедных мальчиков.

Некоторое время в столовой стояло гнетущее молчание.

– Вы хотите сказать, что те чемоданы, которые мы доверили вам… они украдены бандитами? – наконец нашел подходящие слова Евгений Карлович.

– Именно так.

– Вы хотите сказать, что теперь мы нищие? Что мы лишились всего нашего состояния?

– Поймите, я хотел сделать как лучше…

– Вы перенесли чемоданы в тот час, когда я помогал открыть вам дверь?

– Именно так… Кто знал, что так может случиться.

– Почему же в таком случае вы даже не спросили у нас разрешения на перенос чемоданов? Мы наверняка были бы против! Боже мой! – невольно схватился за голову Евгений Карлович. – Это окончательно убьет отца. Я даже не знаю, как ему сообщить об этом. Хотя лучше, чтобы он узнал обо всем как можно позже… Нужно предпринять какие-то меры, нужно вызвать полицию… Или как там ее… милицию!

– Уже позвонили, господин Фаберже. Ограблением посольства занимается ЧК.

– И где же они, почему я их не вижу?

– Они находятся в моем кабинете и хотят поговорить с вами.

– В вашем кабинете… Хм… И вы считаете, что после всего того, что произошло с нашим состоянием, вы можете называть место вашего пребывания своим кабинетом? – Евгений вытащил из стола папку с бумагами и произнес: – Пойдемте.

– Господин Фаберже, со своей стороны, я сделаю все возможное, чтобы разыскать ваши драгоценности. Могу подтвердить письменно, что они были похищены в норвежском посольстве. Все-таки я являюсь официальным представителем Швейцарии и гарантировал сохранность вашего вклада, – едва поспевал Эдвард Одье за Евгением Фаберже.

– Не только гарантировали, но еще брали деньги за их хранение.

– Если все-таки не удастся отыскать ценности, правительство Швейцарии компенсирует утраченную сумму. Ведь оно выступило гарантом.

– Мы очень на это надеемся.

Лицо Евгения Карловича скривилось от боли. Что делать, он не знал. Такое трудно было даже представить, но наверняка даже в такой сложнейшей ситуации отец сумел бы отыскать выход. Надо что-то придумать!

– Знаете, после этого случая я не имею права оставаться в вашем доме.

– Это как вам будет угодно.

Эдвард Одье хотел добавить что-то еще, но Евгений Карлович распахнул дверь и вошел в кабинет, который несколько минут назад принадлежал послу Швейцарии.

Уже отъехав на достаточно большое расстояние, когда заставные столбы проглотила линия горизонта, а дорога сузилась от подступившего к обочине леса, Николай постучал по крыше кабины. Грузовик остановился.

– Что там? – выглянул Большаков.

– Понемногу разворачивайся и езжай в сторону Пскова.

– Это еще зачем?

– Оттуда будем переходить границу. Сейчас в Пскове формируется Особый псковский Добровольческий корпус под командованием моего сослуживца – ротмистра Владимира Германовича фон Розенберга. Вот уж кто большевичков не любит! Напрошусь в его корпус, думаю, он не откажет в моем желании умереть за Россию.

– Непросто будет проехать, распутица.

– Придется постараться. Распутицу объезжай, не хватало еще застрять. Не на себе же тащить чемоданы с золотом.

– Но как мы перейдет границу с ценностями?

– Два чемодана придется спрятать, а три возьмем с собой. Очень хочется верить, что большевички ненадолго, вот тогда мы вернемся и заберем остальное. Так ведь, сестричка?

– Так, Николай.

– Большевичок, чего ты меня все глазами сверлишь? Неужели думаешь, что я с Феклой сговорился? Мы ведь теперь с тобой одна семья.

– И где же мы зароем ценности?

– В нашем фамильном имении. Оно отсюда недалеко. Под клумбой и зароем. Сейчас там как раз никого нет. А остальное возьмем с собой. Каждый по чемодану.

– Ты уверен, что мы перейдем границу?

– Можешь не сомневаться. Но за это придется заплатить. Село Юрьевское знаешь?

– Знаю.

– Вот езжай туда. Там наша усадьба.

– Понял, – захлопнул Большаков дверцу, и машина, развернувшись, покатила в другую сторону.

Кресло было невероятно удобным, а бархатная обшивка обволакивала его тело, доставляя наивысший комфорт. В какой-то момент Бокий осознал, что ему просто не хочется подниматься с этого кресла. Приятная нега расползалась по всему телу, способствуя безделью. Иное дело – твердый деревянный стул, с торчащими из сиденья гвоздями, буквально толкающими к самым активным действиям.

Селиверстов садиться не стал, похоже, за время сыскной работы он успел насладиться подобной роскошью, а потому предпочел расхаживать по кабинету и рассматривать статуэтки, во множестве расставленные на полках и тумбочках. Особенно приглянулась ему фигурка из лазурита – амазонка с мечом. Некоторое время он ходил вокруг нее, одобрительно хмыкая, а потом, взяв в руки, произнес:

– Тяжелая. – Затем аккуратно поставил на место.

Вошел молодой мужчина, более ранняя копия престарелого Карла Фаберже.

– Евгений Карлович Фаберже, – представился он. – Вы к нам по поводу ограбления?

Во внимательных глазах Бокия промелькнуло нечто похожее на сочувствие: никогда прежде ему не приходилось разговаривать с людьми, лишившимися в одночасье многих миллионов. Даже недвижимость, которая еще каких-то полгода назад ценилась весьма высоко, в настоящее время по декрету Совнаркома была национализирована и передана государству, а сам Фаберже пребывал в собственном доме на правах квартиросъемщика.

– Да, сегодня было ограблено норвежское посольство, и, как выяснилось, в нем находилось семь ваших чемоданов с ювелирными изделиями. У вас имеется опись этих изделий? – по-деловому спросил Бокий.

– Разумеется, – устало откликнулся Евгений Карлович. Он уже осознавал, что крах семейного бизнеса по-хозяйски распахнул двери особняка, по-барски расположился в его комнатах. И не стоит рассчитывать на чудо. – Вот, возьмите, – протянул он папку. – Здесь полный перечень ювелирных изделий.

Глеб Бокий, привыкший вникать во все тщательно и без торопливости, принялся перелистывать листки, его губы слегка подрагивали и поджимались, словно он перечитывал не скучную опись, а чувственную художественную литературу. Даже в нетерпении пролистал несколько страниц, чтобы взглянуть, чем все-таки закончится захватывающее действо. Наконец Бокий оторвался от чтения и бледно-голубыми глазами внимательно посмотрел на разволновавшегося Евгения Карло-вича:

– Впечатляющий список.

– Да… Это так, – сдержанно согласился Фаберже. – В этих чемоданах все наше состояние.

– Состояние, говорите… А вот только я одного не могу понять: под описью стоит цифра в сто тысяч рублей. Так? Но даже при самом беглом просмотре цифры будут значительно больше. Не менее семи-восьми миллионов рублей золотом.

Лицо Евгения Карловича болезненно сморщилось, обозначив в середине щек длинные кривые морщины. При первом знакомстве он напоминал юношу-переростка с длинными нитями седых волос, проходящими от макушки к вискам. Но сейчас было понятно, что это не так: в действительности перед ним был уже немолодой человек, изрядно побитый судьбой, сгорбившийся под тяжестью утраты. В этой жизни более всего ему хотелось покоя.

Чего, увы, отыскать уже не суждено.

– Но… но мы полагали, что так будет лучше.

– Сумма указана, больше этой суммы вы вряд ли получите. – Испив до капли растерянность Фаберже, Бокий произнес: – Вижу, что вы со мной не до конца откровенны, гражданин Фаберже. А ведь сумма ценностей потянет на многие миллионы. Сколько же здесь описанных предметов? Ага, две тысячи шестьсот тридцать четыре! Взять хотя бы этот папиросник из цветного золота с сапфировой застежкой… Здесь написана цена… Всего-то десять рублей! Полагаю, что такая вещь стоит не менее двух с половиной тысяч рублей! А вот это ожерелье из изумруда… Неужели его стоимость всего-то сто рублей! Вы кого обманываете? Полагаю, что вы чего-то недоговариваете или просто обманываете Советскую власть. Вы читали декрет за номером тридцать семь?

– Вы уж меня извините, но всех ваших декретов не упомнишь, – угрюмо буркнул Евгений Карлович, осознавая, сколь стремительно падает надежда отыскать хоть что-нибудь из пропавшего. – Вы их печете, как блины в Масленицу!

– А я вам напомню… Советские граждане немедленно должны сообщить о всех своих драгоценностях в органы ЧК. Так что мы будем разыскивать не ваше, господин Фаберже, а то, что вы утаили от Советской власти.

– Позвольте заметить, в этих чемоданах также были ценности людей, которые мне доверились.

Положив опись в портфель, Бокий поднялся и произнес напоследок:

– Мы будем держать вас в курсе расследования, гражданин Фаберже. А теперь позвольте откланяться, у нас много дел.

Оставшись в одиночестве, Евгений Карлович опустился на стул. После непродолжительного стука дверь приоткрылась и в комнату, смутившись, вошел Левушка.

– Чего тебе?

– Из Москвы к вам от Александра Карловича, вашего братца, депеша пришла.

– Давай сюда, – уныло произнес Евгений Фаберже, уверенный, что ничего хорошего ждать не приходится.

Левушка отдал конверт. Распечатав его, Евгений Карлович быстро прочитал и, скомкав, швырнул в мусорную корзину.

Глава 13. Личность налетчика

Объявление, данное Селиверстовым в газеты, вскоре принесло плоды. На следующий день в уголовный розыск постучался немолодой сутулый человек с рыжеватыми пышными усами и трехдневной седой щетиной на впалых щеках.

– Я по объявлению о налетчиках, – произнес он, выкладывая на стол газету «Северная коммуна». – Вот здесь напечатано…

Сыщик равнодушно посмотрел на вошедшего. За прошедшие сутки к нему обратилось не менее двадцати граждан, и, судя по их рассказам, преступники должны были одновременно выезжать через все заставы города, прихватив с собой по полудюжине чемоданов. В действительности «свидетелей» интересовало только объявленное вознаграждение, а потому каждый из них нес откровенную нелепицу, чем только еще более запутывал розыск. Проверять подобную информацию уже не хватало ни сил, ни личного состава. Так что вошедший мужчина воспринимался Селиверстовым всего-то как обыкновенный искатель легких денег.

– Садитесь, – уныло предложил сыскарь.

Гость осторожно присел на краешек стула:

– Благодарствую.

– Как вас зовут?

– Кагарманов Петр Иванович.

– Так что вы видели, Петр Иванович?

– Вы там про экипаж писали и про чемоданы…

– Именно так.

– Так я видел их… И экипаж, и чемоданы…

Примерно так свой рассказ начинали все двадцать посетителей, отчего-то уверовавших, что в следующую минуту он должен выделить им обещанные пять тысяч рублей.

– Что вы видели? Как к посольству подъехал экипаж?

– Нет.

Селиверстов поскучнел.

– Тогда что?

– Как они из экипажа чемоданы выгружали, открывали их, лишнее в мусорку бросали, а то, что нужно было, в грузовик загружали. Я как-то сразу смекнул, что это именно те, что посольство ограбили. Ежели не так, к чему им тогда такие фортеля выделывать?

Это было нечто новенькое.

– И что же они бросали?

– Бумаги какие-то, – пожал плечами свидетель.

– Сколько их было?

– Трое. Один совсем молодой, другой – худой и тонкий, по всему видать, из бывших офицериков, а вот третий у них за главного. Это было сразу заметно. В машине, кажись, еще женщина сидела. Когда бумаги из чемоданов покидали, так молодой сел в экипаж и обратно в город поехал, офицерик в кузов запрыгнул к чемоданам, а этот старшой за руль сел, и грузовик дальше покатил.

– Куда же они поехали? – немного волнуясь, спросил Селиверстов.

– В сторону Московской заставы, – уверенно ответил Петр Иванович.

Это вполне походило на правду. Оставалось задать следующий вопрос:

– Значит, вы говорите, были чемоданы?

– Были.

– И какого же они были цвета?

– Серые.

– А может, вы помните какие-то отличительные признаки на этих чемоданах? – спросил сыскарь, почувствовав некоторое возбуждение.

– Помню, что чемоданы добротные были – уверенно заявил свидетель. – Такой хорошо бы в хозяйстве иметь.

– А кроме того, что они добротные, можете еще что-нибудь сказать о них? Может, царапины на них какие-то были или отметки на поверхности. Может, буквы были нарисованы?

– Буквы? – Мужчина на минуту задумался. – Точно! Были буквы.

– И что же это были за буквы?

– Две буквы были. Кожа-то на чемоданах серая, а вот буквы темно-коричневые. Это я сразу приметил. Крупные буквы «К» и «Ф».

В опубликованной заметке не сообщалось о том, что чемоданы принадлежали «Товариществу Фаберже», сказать о них мог только тот человек, который их действительно видел собственными глазами.

– Та-ак, – протянул сыскарь. – И где были проставлены эти буквы?

– В правом верхнем углу, – уверенно произнес свидетель. – Я еще подумал тогда, что же это за странные знаки. Я малость подслеповат… А когда очки надел, так сразу разобрал.

– Во сколько это было? – спросил Селиверстов.

– Светало уже, – ответил Петр Иванович, поправив на крупном пористом носу круглые очки. – У меня как раз смена закончилась, я истопником в депо работаю.

Петроград уже год находился в прифронтовой полосе: на улицах усилилось патрулирование, а выехать из него в ночное время было практически невозможно, разве что по специальному разрешению.

– И что, их не задержали на заставе? – невольно удивился Селиверстов.

Дело с ограблением норвежского посольства ему с самого начала показалось довольно непростым, и вот теперь оно все более запутывалось, дополнялось неприятными и малопонятными деталями.

– Нет… Старший-то ихний показал какой-то документ часовому, вот машину и пропустили. Шлагбаум поднялся, и машина проехала, – как-то буднично сообщил мужчина. – Мне даже показалось, что он вытянулся перед ним, как перед большим начальством.

– Вы его хорошо рассмотрели?

– Кого?

– Того, старшего.

– А как же! Сначала смотрел, когда они в мусор бумажки бросали, а потом глядел, когда они у заставы остановились. Мой-то дом как раз в той стороне будет. Я мимо них проходил…

– Расскажите подробнее, как он выглядел?

Задумавшись на секунду, Петр Иванович заговорил:

– Молодой, лет тридцать… Высокий такой…

– А какое лицо? Худой? Толстый? – торопил Селиверстов.

– Худой.

– Он был с усами, с бородой?

– Нет. Гладко выбрит. Это точно!

– Как одет? Да не тяните же вы! Мне клещами, что ли, из вас слова тянуть?

– Сразу оно как-то и не припомнишь, – малость замялся Петр Иванович. – Помню, что куртка на нем кожаная была. Ботинки черные, обмотки тоже черные.

– Во что он был одет? – торопил сыскарь.

– Рубаха была темного цвета, – приободрился свидетель. – Это я точно помню.

– Ладно, хорошо… Он без шапки был? Или все-таки что-то было? Папаха? Фуражка?

– Папаха на нем была, серая, барашковая. А из-под нее черные вьющиеся волосы вылезали.

Селиверстов едва кивнул: это уже кое-что.

– Та-ак… Значит, они сначала выгрузили из экипажа чемоданы и сложили их в грузовик…

– Точно так. Только лишнее они выбросили.

– Куда же это они выбросили? – нахмурился сыскарь. Медлительный свидетель его раздражал.

– Там ведь мусорка была. Я ведь уже говорил… – удивленно протянул свидетель. – Некоторые чемоданы они открывали, просматривали, а потом на свалку сбрасывали. А этот высокий в серой папахе подошел к бумагам и зажигалочкой подпалил. Зажигалка у него знатная, трофейная. «Лимонка» французская, я ее сразу узнал, она яйцеобразная, рифленая с большими насечками. Ее бросать хорошо, в руке она хорошо сидит… Вы там про вознаграждение писали. Подходит?

– Сейчас поедете с нами. Покажете, где это место, – поднялся сыскарь, подхватив с вешалки пальто. – А потом и о вознаграждении поговорим!

Некоторое время Евгений Карлович сидел неподвижно, пытаясь осознать произошедшее. Еще каких-то несколько дней назад он считался весьма состоятельным человеком, с оптимизмом заглядывал в будущее, полагая, что на новом месте, где-нибудь в Париже или в Лондоне, восстановит утраченные позиции и займется тем, что у него получалось лучше всего и к чему он ощущал подлинное призвание – изготовление ювелирных изделий. Большую часть талантливейшего коллектива удалось сохранить: большинство мастеров оставались с ним, меньшая часть перебралась за границу и ожидали его распоряжений, чтобы вновь заняться любимым делом. Но теперь Фаберже понимал, что мечтаниям не суждено исполниться.

Все рухнуло в одночасье. Самое скверное – быть похороненным под обломками собственных иллюзий. Теперь он нищий и мало чем отличается от горничных, убирающих комнаты его дома.

Гнетущую тишину прервал телефонный звонок. Подняв трубку, Фаберже выдавил:

– Слушаю.

– Евгений Карлович, скажите, что все это неправда! Что ограбление вашего дома – всего лишь сплетни базарных торговок! Умоляю вас! – Евгений Фаберже узнал голос Эдварда Модестовича, отдавшего ему на хранение свои ценности. – Мы тут с Константином Леонидовичем не знаем что и думать.

– Это правда, – обреченно признался Евгений Фаберже. – Нас ограбили… Вынесли все, что у меня было. В том числе драгоценности людей, доверившихся мне… В целом на сумму около восьми с половиной миллионов рублей золотом.

– Боже мой, боже мой… – простонал на том конце провода Эдвард Модестович.

– К сожалению, я не могу вам помочь или хотя бы компенсировать часть ваших потерь, потому что я сам сделался нищим… Хотите услышать утешение? Его нет. Можно ли вообще подобрать такие слова? Меня бы самого кто утешил.

– Но ведь этим делом занимается ЧК, они наверняка что-нибудь отыщут! – цеплялся Эдвард Модестович за последнюю надежду.

– Не тешьте себя иллюзиями, Эдвард Модестович. Даже если они и найдут что-то, я не уверен, что нам из этого что-нибудь перепадет. Наши ценности они отчего-то считают своей собственностью.

– Ведь Советская власть…

– Извините, мне трудно говорить… Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. Я вам позвоню, когда появятся хоть какие-то новости. – Не дожидаясь ответа, Евгений положил трубку.

В кабинет неслышно вошла Августа Богдановна и попыталась успокоить сына:

– Ну, чего же ты, Женя. Может, все еще и образуется. Ведь нам же обещали помочь. Ищут!

Евгений Карлович обхватил ладонь матери обеими руками, притронулся к ним пересохшими губами и произнес:

– Уже ничего не будет так, как прежде… Мы разорены. Нам уже никогда не вернуть того, что мы потеряли. Нужно сохранить хотя бы крохи из того, что у нас еще имеется.

– Но у нас есть филиал в Москве, – негромко напомнила она.

– Матушка, его уже нет… Я тебе не хотел говорить, пришла телеграмма от Саши… Он сообщил, что на Московский филиал уже наложили арест. Мы не можем взять оттуда ни гроша! Ни одной броши!

– Неужели у нас ничего не осталось? – растерянно проговорила Августа Богдановна. Родившаяся в достатке и привыкшая с малолетства к роскоши, она даже не могла предположить, что может быть как-то по-другому. Будущность виделась ужасной.

– Есть только крохи… Они находятся в самых разных местах. Я сам не в курсе всего этого. Но об этом знает Отто Бауэр. Где он сейчас?

– У себя в кабинете.

Решительно поднявшись, Евгений Карлович зашагал по длинной ковровой дорожке, заглушавшей его скорый шаг.

Отто Бауэр, главный бухгалтер «Товарищества», сидел за своим столом в широком черном кресле и что-то писал на листке бумаги. Увидев вошедшего Евгения Карловича, он поднялся.

– Даже не знаю, как вас утешить. Евгений Карлович… У меня просто нет слов. Но, может, все еще образуется, делом занимается лучший сыщик Петрограда. Я наводил о нем справки…

– Я уже слышал сегодня подобные слова, очень хотелось бы верить… Хотя мы уже никогда не сумеем восстановить «Товарищество» в прежнем виде.

– Боюсь, что вы правы.

– Вы не могли бы мне сказать, чем мы располагаем на сегодняшний день? Что еще осталось?

– Как раз этим я сейчас и занимаюсь. Вы мне поручили ликвидировать дела «Товарищества» в Петрограде…

– Думаю, вам придется заняться ликвидацией и в Москве. Я получил депешу, что все наши драгоценности арестованы…

– Ах, вот как…

– Но кое-что еще имеется в личных сейфах, в закладах, в бумагах, так что вам нужно будет все это подсчитать. Как вы думаете, сколько мы еще можем наскрести?

Отто Бауэр на минуту задумался.

– Я сейчас не могу прямо так сразу сказать… Но полагаю, – полистал он толстую тетрадь, – что осталось где-то на двести пятьдесят тысяч рублей. Конечно, оставшиеся ценности трудно сравнить с теми, что увез с собой Карл Густавович, и с теми, что находились в норвежском посольстве… Но среди тех, что остались, тоже имеются весьма достойные вещи. Взять хотя бы бриллиантовую диадему, сделанную еще Михаилом Перхином…

– Да, я в курсе, – перебил его Евгений Карлович. – А вы не могли бы в целом вкратце обрисовать ситуацию?

– Извольте… Имеется около сотни золотых колец. Три десятка перстней с драгоценными камнями, несколько десятков платиновых кулонов, дюжина весьма неплохих ожерелий, много серебряных браслетов. Есть золотые монеты царской чеканки… Даже, я бы сказал, весьма-весьма! И это только то, что я держу в памяти. Но более точно могу вам сказать попозже.

– Где они находятся?

– Одни драгоценности хранятся в сейфе художественной студии. Другие в дворовых корпусах мастеров, некоторая их часть лежит в несгораемых шкафах, в банках, да и просто в частных коллекциях. Есть и такие, которые мы сдавали в аренду…

– Все эти драгоценности нужно собрать и поместить в бронированный сейф! – распорядился Евгений Карлович.

– Хорошо. Сегодня же займусь этим, – охотно отозвался бухгалтер.

– Собрать все строго по списку, не упускать из внимания ни одной вещи!

– Хорошо, Евгений Карлович.

Выехали к Московской заставе, находившейся на окраине города. Со всех сторон поднимались купеческие дома старинной постройки с огромными приусадебными участками, чей путь в бесконечность прерывали разросшиеся деревья с ветвистыми кронами. Из Петрограда уходила хорошо наезженная дорога, чей бег прерывал шлагбаум, тяжело нависший над серой утрамбованной полоской дороги.

Метрах в ста от заставы располагалась свалка, состоящая из груды битого кирпича, отяжелевших от грязи бумаг, старой одежды, вышедшей из употребления еще до Мамаева нашествия, покореженного войной металла, обрывков кожи, ремней, поломанных колес, разбитых телег и многого всего того, что для любителя старины могло бы представлять определенный интерес.

– Это именно та свалка, Петр Иванович? – спросил сыскарь, показав на груды слежавшейся бумаги, безжалостно подпорченной огнем и недавним ливнем.

– Она самая. Вот сюда они и сбрасывали.

– Останови! – распорядился Селиверстов. Шофер надавил на тормоз, и они вышли из машины. – А теперь будем искать.

– Что именно? – спросил молодой оперативник в студенческой шинели.

– Бумаги, акты, документы! Все, что связано как-то с «Товариществом Фаберже». Они не могли сгореть дотла. Все понятно?

– Вроде бы, – без энтузиазма отозвался бывший студент.

– А если так, тогда за работу! – Показывая пример, Селиверстов подобрал несколько листков бумаги, перепачканных грязью. Тщательно отряхнув, он принялся перелистывать, вчитываясь в абзацы, размазанные недавним ливнем, после чего разочарованно отшвырнул их в сторону и вновь поднял скрепленные листки, столь же перемазанные.

Рядом, переворачивая спрессованный мусор, трудился бывший студент Императорского университета, не особенно заботясь о чистоте своих штанов.

– Тщательнее, – предупреждал сыскарь, – что-то должно быть.

Селиверстов и сам толком не знал, что же они тут ищут, но интуиция, выработанная долгими годами в уголовном розыске, подсказывала – зацепка к тайне находится всего лишь на расстоянии вытянутой руки.

Водитель, не разделявший энтузиазма сыщиков, открыв капот, с воодушевлением копался в металлических внутренностях двигателя, выискивая какие-то механические болячки, известные лишь одному автомобильному богу. Он недовольно качал головой, что-то невнятно бормотал, назойливо постукивал длинными ключами по металлическому чреву и, судя по сморщенному лицу, самолично готов был оттащить машину на свалку.

Уже было разобрано несколько десятков килограммов макулатуры, у каждого на ботинках налипло по полпуда грязи, а разгадка была столь же далека, как и два часа назад. Не было ни одной бумаги, указывающей на принадлежность к дому Фаберже. Похоже, что на далекую Московскую заставу свозили мусор со всего Петрограда. В спрессованных бумажных кучах находились рецепты врачей, справки о прерывании беременности, обрывки из домовой книги. Был даже отчет Министерства финансов Временного правительства. И тут внимание сыщика привлекла плотная белая бумага со швейцарским гербом. А это что еще такое? Каким образом официальные бумаги швейцарского посольства оказались на городской свалке?

Дипломатические посольства крепко стерегли от Советской власти свои секреты и сжигали накопившиеся ненужные бумаги в каминах дипмиссии. Здесь же они лежали поверх прочих бумаг, выделяясь разве что плотной структурой. Их было много, написанные на немецком языке, они носили явно деловой характер.

Подняв один из листков, Селиверстов внимательно вчитывался в готические буквы, выведенные педантичными швейцарскими пальцами. После прочтения нескольких строк он понял, что это именно то, из-за чего они сюда явились. Это был черновик письма, отправленного президенту Швейцарии, в котором посол жаловался на военного атташе, использовавшего помещение дипмиссии в качестве военного склада. Фаберже, сам того не ведая, оказался втянутым в сложную политическую игру, в результате которой свои последние дни мог провести в подвалах ЧК.

Отряхнув бумагу от грязи, Селиверстов аккуратно сложил ее вчетверо и сунул во внутренний карман шинели.

– Кажется, я нашел то, что нужно, – произнес он. – В машину!

Бывший студент с готовностью отошел от мусорной кучи.

– Что-то важное? – спросил он у сыщика, по лицу которого невозможно было понять значимость находки.

– Да, кое-что имеется… – неопределенно ответил тот, не желая вдаваться в подробности, и, захлопнув за собой дверцу кабины, прервал разговор.

Подъехали к заставе. Молчаливой. Унылой. Всего-то два года назад она была одной из самых оживленных городских артерий. Теперь от нее оставался лишь узенький дорожный ручеек, едва протискивающийся между сторожевой будкой и заставным столбом.

Погода была прохладная, с задиристым ветром, беспрестанно норовившим сорвать с головы картуз и распахнуть полы шинели. А потому бойцы, кучковавшиеся близ сторожки, стояли в длинных синих шинелях и барашковых серых шляпах и беспрестанно курили, отвернув от задиристого ветра лица с длинными кривыми цигарками, стиснутыми в крепких челюстях.

В толпе стоявших бойцов Селиверстов тотчас выделил старшего по едва уловимым приметам. Вроде бы и одет был так же, как остальные, ростом и статью не выделялся, но вот движения, напрочь лишенные всякой суеты, отличались некоторой грацией и степенностью обстрелянного вояки, а когда он вдруг начинал говорить, его слушали с подчеркнутым вниманием.

Слегка потеснив бойцов, следователь обратился прямо к нему, вдруг глянувшему на него пронзительно. В сознании бойца, испытанного передовой, уже сложились представления о собеседнике, а опыт, позволивший сохранить солдатское достоинство и выбраться живым из империалистической передряги, верно подсказал линию поведения.

Селиверстов вытащил мандат с наклеенной на нем фотографией, напечатанный на обыкновенной машинке и заверенный расплывшейся фиолетовой печатью, коротко представился:

– Начальник уголовного розыска Селиверстов. Вы здесь главный?

В ответ красноармеец лишь сдержанно кашлянул в кулак. В серых, будто бы нарисованных порохом, глазах промелькнуло нечто похожее на снисхождение. При нынешней власти уголовный розыск занимает не самое высокое положение, что позволяло старому вояке выдержать должную паузу, а потом спросить с подчеркнутым равнодушием:

– А в чем дело, товарищ?

Последнее слово было сказано со значением. Окопный солдат безошибочно угадал в нем «благородие» и, теша собственное самолюбие, поставил его на одну планку с окопными солдатами: теперь мы на равных, ваше благородие! Время ваше уплыло.

– Дело в том, что мы ищем преступника, – постарался как можно мягче улыбнуться Селиверстов. – Вчера он проезжал на грузовике через вашу заставу.

– Просто так через нашу заставу не проедешь, товарищ, – со значением ответил старший. – Революционное время нынче, учитывать нужно. Для этого документ должен быть подходящий.

Стоявшие рядом бойцы, не принимавшие участия в разговоре, охотно закивали. Верилось, что через такой кордон из унылых революционных физиономий не проберется даже сам черт.

– Я так и полагал… Этот человек проехал через заставу на грузовике на рассвете.

– Была такая машина. А как он выглядел?

– Молодой, лет тридцати, может, помоложе… Высокого роста, худой, гладко выбритый, – заговорил Селиверстов, стараясь не упускать даже мелочи. – В кожаной куртке, в синих галифе. Рубаха на нем темная, серая барашковая шапка, волосы черные, длинные, вьющиеся.

– Именно он и был, – кивнул начальник заставы. – Вот только он документики правильные представил.

– И что за документы?

– Что в петроградской ЧК служит. Разве такого задержишь?

– В ЧК? – изумился Селиверстов. – А фамилию его случайно не запомнили?

– И фамилию его запомнил. Большаков! Такая фамилия у моего зятя. Я у него еще спросил, под Полтавой, случаем, родственников у него нет? Он на меня только хмуро посмотрел и сел в машину. Сурьезный товарищ!

– А что он вез?

– Чемоданы какие-то. В кузове еще товарищ его был. По всему видать, из «благородий». Я их за версту чую!

– Значит, вы его чемоданы не досматривали?

– А кто ж позволит-то? Вот вы бы сами стали обыскивать ЧК? – И, разглядев, что лоб Селиверстова покрылся испариной, поучительно заметил: – Вот и я не стал смотреть. Себе дороже!

С заставы следовало уходить, Селиверстов узнал все, что ему надо было. Однако ощущение какой-то недоговоренности, как будто упустил что-то важное, не отпускало его.

– Женщина с ними была? – спросил сыскарь.

– Женщина? – как-то удивленно протянул начальник заставы, с интересом глядя на Селиверстова. – Точно! Была женщина! Из дворянок! Эдакая краля! – И пренебрежительно добавил: – Когда я документики полистывал, так она взглядом мне классовое презрение высказывала. У меня аж мурашки по шее пробежали.

– А не заметили, может, у нее с этим Большаковым что-то было?

– Да как тут заметить, чудак ты человек! – искренне удивился старший заставы. – Он ведь ее не на коленях держал!

– Тоже верно… А может, они взглядами какими-то многозначительными обменивались? Может, говорили что-нибудь? – продолжал наседать сыскарь, чувствуя, что приблизился к разгадке еще на один шажок.

– Я этим изыскам не обучен, – хмуро обронил начальник заставы. – Кто же его разберет, какой был взгляд? Значительный или не очень. Это господа должны гадать, а мое дело контру высматривать!

– Все так, товарищ, – охотно согласился Селиверстов.

– Если какие-то будут вопросы, так дайте знать, мы все время здесь.

– Бдительность проявляете? – серьезно спросил следователь.

– Проявляем, товарищ, – без улыбки ответил начальник заставы. – Без нее никак нельзя. Сейчас контра голову подняла. Вот ей шею и надо открутить. Кто же открутит, ежели не мы!

К селу Юрьевскому подъехали ранним утром, когда тишину уже тревожил скрип колес проезжавших телег, лай разбуженных собак и ненавязчивый колокольный звон. Усадьба Абросимовых была разбита, сожжена и выглядела на фоне березовой рощи глубокой тенью. Лишь подъехав ближе, можно было понять, насколько она разорена: окна чернели провалами, крыльцо поломано, а через сбитую штукатурку проступали красными заплатками ряды кирпичей. Из усадьбы было вынесено все, что возможно, а двор, прежде ухоженный, с красивыми гравийными дорожками, теперь был покрыт битыми кирпичами и мелким стеклом.

– Куда? – спросил Большаков, остановившись во дворе.

– Езжай к дому для прислуги, – сказал Николай, махнув рукой на одноэтажное строение.

Подъехав, он увидел, что здание скрывает небольшой дворик с клумбой, разбитой в самом центре. Спрыгнув с кузова, Николай сказал:

– Вот здесь мы и спрячем. – Стащив с кузова два чемодана, он отнес их к клумбе, усеянной высохшими многолетними цветами, потом отправился к деревянной пристройке и вернулся с двумя лопатами в руках.

– Не поверишь, единственное, что осталось в этом доме. Все перетаскали! Я уж даже и не обижаюсь, быдло по-другому не умеет. – Воткнув одну лопату в клумбу, бросил Большакову: – Роем здесь, в центре!

– Господи, как давно я здесь не была, – вышла из машины Фекла. – Кажется, что это было совершенно в другой жизни.

– Так оно и есть, сестренка, – сказал Николай, вгрызаясь в землю. – Тогда мы были богаты, были дворяне, а теперь только за одну принадлежность к благородному сословию большевички ставят к стенке!

Василий Большаков сосредоточенно копал мягкую землю.

– А ты не знаешь, что стало с Костиком? – спросила вдруг Фекла.

– Это с сыном нашей горничной, что ли? – хмыкнул Николай, приостановившись.

– Да.

– Возглавляет Комитет бедноты, – произнес он, спрыгнув в яму. На самый край полетели комья темно-коричневой глины. – К нему лучше не попадаться, с потрохами сожрет. Ну что, кажись, вырыли. А теперь можно и чемоданчики похоронить. Все равно нам все их до границы не унести. А как вернемся, так отроем. Значит, два оставляем, остается каждому по одному.

– Держи, – протянул чемодан Василий.

Николай аккуратно положил его на дно ямы. Следом взял другой, столь же тяжелый, уложил и его.

– Все! Теперь они никуда не денутся, – вылез он из ямы. – Ну, чего стоим? Засыпаем! Так что, сестричка, можешь бросить горсть земли на свои сокровища…

Комья глины бабахали по крышкам чемоданов. Еще через пять минут на месте их захоронения образовался небольшой холмик, который Николай аккуратно выровнял, придав ему вид первоначальной клумбы.

– Чемоданы наши нам нужно…

– Вот только не надо никаких речей, – неожиданно перебил Николай. – Отложим панихиду до более благоприятного времени, а сейчас надо как можно быстрее уезжать.

– Чемоданы нам нужно поменять, – хмыкнул Василий, – на другие. Не такие броские, что ли.

– А это мысль, – согласился Николай. – Тут на выселках старьевщица одна живет, вот у нее и купим.

Большаков сел за руль. Подождал, пока Элеонора расположится рядом, а Николай заберется в кузов, и только после этого отжал сцепление.

– Все, поехали.

Не желая быть узнанным, Николай прятал лицо в воротник шинели. Элеонора, завидев кого-то из знакомых, отворачивалась в сторону, и только Василий, озабоченный тем, чтобы не увязнуть в глубоких, раскисших промоинах, был всецело сосредоточен на дороге.

Хозяйкой небольшого хутора оказалась тощая желчная старуха, Василий купил у нее четыре чемодана. Осмотрев покупку, Николай едко процедил сквозь зубы:

– А ведь эти чемоданы-то наши, папенькой еще купленные. Вот что значит чернь!

Стараясь не отвлекаться на слепящий блеск драгоценных камней, аккуратно переложили изделия в старые чемоданы. Тот самый случай, когда красоту не скроешь, невольно казалось, что золотое сияние прожигает толстую потемневшую кожу старых чемоданов.

– Теперь они не нужны. – Размахнувшись, Большаков один за другим забросил пустые чемоданы Фаберже в кусты.

– Жаль, хорошая вещь, – с грустью протянул Николай. – Достанется какому-то олуху, который ни хрена не смыслит в красоте. Будет складывать в чемоданы Фаберже какие-нибудь проржавленные гвозди.

Не ответив, Василий молча сел в кабину и завел двигатель.

Последующий день Отто Бауэр провел в хлопотах: подбивал баланс оставшимся ювелирным изделиям. Как выяснилось, их оказалось не столь уж и мало – две сотни единиц. Среди них были даже изделия, заказанные прежде императрицей, которые она так и не успела выкупить: два бриллиантовых браслета и одна подвеска из крупного, величиной с фундук, изумруда. А также заказы Николая II – бриллиантовые запонки и сапфировый зажим для галстука.

Каждому из изделий он давал инвентарный номер и заносил в реестр. Будучи неплохим оценщиком, выставлял стоимость изделия в предвоенных ценах. Затем аккуратно укладывал драгоценности в коробочки и относил в бронированный сейф.

Прослужив в доме Фаберже почти двадцать лет и обладая дотошностью, Бауэр любил, чтобы все его многочисленное хозяйство было разложено по полочкам, тщательным образом отсортировано, а бумаги при строгом учете драгоценностей находились в идеальном порядке.

Евгений Фаберже, занятый делами по закрытию фирмы, не однажды наведывался в его кабинет и предоставлял расписки должников, наказывая связаться немедленно. Отто Бауэр, не смея ослушаться, созванивался, уговаривал, порой угрожал, но добивался своего – драгоценности возвращались к хозяину. К концу дня была оценена и описана последняя вещь, и бухгалтер, не без гордости взглянув на огромные папки, возвышающиеся над столом, довольно вздохнул. Оставалось только узнать, что же Евгений Карлович намерен делать с остатками фамильного состояния.

Вскоре появился Евгений Карлович.

Взглянув на три небольших коробки и один ящичек, поставленные друг на друга вдоль бронированной стены, нахмурился. Оставалась всего-то горстка от некогда огромного состояния. Открыв одну из коробок, Евгений Фаберже внимательно всмотрелся в брелоки, лежавшие на красных подушечках. Ни один мастер из семейства Фаберже не чахнул над златом, для них это был всего лишь обыкновенный товар, который можно выгодно продать, чтобы потом, расширив производство, купить еще благородного материала и сделать что-то лучше прежнего. На его лице читалась только горечь. Аккуратно прикрыв картонную крышку, он защелкнул ее декоративным замком. Затем поднял ящичек, сделанный из десяти пород дерева, представлявший настоящее произведение искусства. В нем лежала дюжина папиросников, украшенных сапфирами и александритами. Весьма тонкая работа. Оставалось лишь порадоваться за человека, которому достанется подобная роскошь…

Евгений Карлович переходил от одной коробки к другой, разглядывал каждое изделие, словно хотел навсегда запомнить каждое из них, и по тому, как менялось его лицо, было понятно, что думами он где-то в прошлом, в золотом веке империи Фаберже.

– Вижу, вы хорошо уложили, – наконец произнес Евгений Карлович, закрывая последнюю коробку. – Остались еще драгоценности?

Отто Бауэр отчего-то смутился, но строгий взгляд выдержал уверенно:

– Да, кое-что имеется… Примерно на сто тысяч рублей. Но взять их в ближайшее время невозможно. Купец Измайлов съехал из города, должен вернуться через неделю, а Петр Кирпичников, – назвал он давнего друга Карла Густавовича, университетского профессора, – в настоящее время в клинике.

Евгений Карлович рассеянно кивнул. По крохам набиралось не так уж и мало. Во всяком случае, этих денег хватало бы на то, чтобы пережить нахлынувшее ненастье, а там, возможно, все и образуется. У него и самого было с пяток адресов, куда он отдал полсотни изделий. Так что если в ближайшее время удастся их вернуть, сумма набирается значительная.

– Хорошо, – сказал Евгений Карлович, слегка приободрившись, – только никуда не уходите, вы мне можете еще понадобиться.

– Всецело в вашем распоряжении, Евгений Карлович, – с некоторым облегчением проговорил главный бухгалтер.

– Сейчас мы отнесем все это в сейф и не станем его открывать ни при каких обстоятельствах, – хмуро напомнил Евгений Карлович. – Это единственное, что у нас осталось.

– Я вас хорошо понимаю, – сдержанно ответил Бауэр.

После того как они отнесли драгоценности в сейф, Евгений Карлович вернулся в кабинет и поставил лифт-сейф под высокое напряжение.

– Значит, вы нашли эти документы в мусорной куче? – перелистав бумаги, спросил Глеб Бокий, мрачно глядя на начальника уголовного розыска.

Селиверстов сидел в дальнем конце стола и напряженно молчал, пока председатель петроградской ЧК перелистывал документы, и чем больше он вчитывался в напечатанные страницы, тем смурнее становился. Слабый электрический свет, падающий на впалые щеки, придавал его коже сероватый оттенок.

Бумаги были в высшей степени интересные. Из них следовало, что швейцарская дипмиссия, включая посла Эдварда Одье, втянута в контрреволюционный эсеровский заговор. При этом швейцарцы оказались столь любезными, что даже предоставили мятежникам помещение для хранения оружия.

Интересно, знает ли об этом семейство Фаберже? А может, он сам и финансирует контрреволюционное восстание?

– Именно так, – с готовностью ответил сыскарь. – Честно говоря, я рассчитывал отыскать там нечто другое… А оно вот как обернулось.

– А что там с ограблением норвежского посольства? Удалось что-нибудь выяснить?

В шинели с чужого плеча, вжав голову в плечи, Селиверстов напоминал нахохлившегося задиристого воробья.

– Вот как раз в связи с этим я к вам и хотел обратиться, – встрепенулся он. – Нам удалось выяснить личность человека, совершившего налет на норвежское посольство.

– И кто же это?

– Это Василий Большаков.

– Что?! – невольно ахнул Глеб Бокий.

– Именно так. Он предъявил начальнику заставы свой мандат.

– Но бандиты могли украсть у него удостоверение.

– По описанию он точно подходит под Большакова. А кроме того, его сейчас нигде нет в городе. Я узнавал.

– Вот оно что… С ним был водитель… как его…

– Прокопий, – подсказал Селиверстов.

– Да, Прокопий. Где он?

– Сейчас в камере. Я его задержал… Говорит, что ничего не знает о делах Большакова.

– Что ж, все может быть… Дежурный! – громко выкрикнул Бокий. – И когда в комнату вошел красноармеец, распорядился: – Давай тащи мне сюда этого Прокопия!

Еще через несколько минут в комнату привели Прокопия. Лицо разбитое: лоб поцарапан, бровь рассечена, а на губе грубым рубцом запеклась кровь.

– Товарищ Бокий, я ни в чем не виноват, это товарищ…

– Вот что я тебе хочу сказать, Прокопий, – прервал его председатель петроградской ЧК. – У меня нет времени вести с тобой поучительные беседы. Драгоценности ты должен вернуть. Возьмешь с собой четверых бойцов.

– Так где же мне их найти, товарищ Бокий! – в отчаянии воскликнул Прокопий.

– Думаю, они далеко не уехали, они где-то здесь, у Петрограда, будут проходить через границу. Посмотри у Финского залива. Вернешь ценности – встанешь в строй. А не вернешь… Пеняй на себя. Твою мать и двух твоих сестер мы возьмем в заложники. На всякий случай… Даю тебе три дня. Не прибудешь в срок… мы их расстреляем. Тебе все понятно?

– Да, – прошептал Прокопий.

– А теперь действуй!

Прокопий ушел, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Немедленно выдвигаемся к дому Фаберже! – распорядился председатель петроградской ЧК.

– В его доме дипломатическая миссия, – неуверенно предупредил Селиверстов. – Может произойти скандал.

Тряхнув стопкой прочитанных бумаг, Глеб Бокий задал встречный вопрос:

– Вы думаете, я буду сидеть на месте после того, что прочитал?

Начальник уголовного розыска решил не спорить. Его фигура как-то перекособочилась, шинель на узких плечах некрасиво затопорщилась, воротник завернулся.

– Совсем нет, – несколько растерянно произнес он.

– Пока мы будем здесь дожидаться, эта контра нас всех на фонарных столбах перевешает! И потом, после октябрьского переворота нам уже бояться нечего. Все, выходим!

Глава 14. Задержан до особого распоряжения

К дому двадцать четыре по Большой Морской улице, где размещалось «Товарищество Фаберже», подъехали на двух машинах: грузовой, ощетинившейся многими штыками сидевших на ней красноармейцев, и легковой, в которой разместились Глеб Бокий и Селиверстов. Остановились точно перед парадным входом, у которого с важностью генерала прохаживался швейцар. Увидев выпрыгивающих с грузовика бойцов, неспешно и без робости шагнул навстречу.

– Стесь дипломатищеская миссия, господа.

– А это мы сейчас проверим. – Глеб Бокий вышел из машины и, вырвав из кобуры маузер, громко произнес: – А ну, прочь с дороги, контра!

Швейцар что-то пробормотал на чужом языке и в страхе попятился. Глеб Иванович рванул на себя дверь, поддавшуюся неожиданно легко, и уверенно прошел в гостиную.

– Куда?! Куда?! – вышел им навстречу человек в смокинге. – Господа, вы что-то напутали! Это дипломатическая швейцарская миссия!

Отставая от Бокия на два шага, спешили солдаты, отбивая по гранитным ступеням рваную враждебную дробь.

– Кто здесь за главного? – спросил Бокий, строго посмотрев на мужчину в смокинге.

– Я – посол швейцарской миссии Эдвард Одье, если вам угодно, – произнес мужчина, слегка наклонив голову.

Глеб Иванович с интересом всмотрелся в крупного дородного мужчину лет сорока пяти, с небольшим брюшком и намечающимся вторым подбородком. Вспомнились бумаги, обнаруженные в мусорной куче за его подписью, округлой, как шар. Чем-то готическая закорючка напоминала самого Эдварда Одье, если присмотреться к ней повнимательнее, можно было при небольшой фантазии рассмотреть в ней голову с отвислыми щеками.

Однако в мужестве швейцарцу не откажешь. Темные брови, сведенные к переносице, смотрели жестко и неуступчиво. Его не волновала собственная судьба, и за просторный холл, вдруг сделавшийся невероятно тесным от присутствия многих бойцов, он собирался биться, как за берега Женевского озера, захваченного неприятелем. Просто так такую глыбину не обойти. Вот разве что убить его… Следует избегать эксцессов, не тот случай, чтобы ссориться с международным капитализмом.

Глеб Иванович приосанился, отчего тотчас увеличился в росте, и заговорил, придавая своему голосу должную официальность:

– Я председатель петроградской ЧК Бокий. У нас есть информация, что в вашей дипмиссии левые эсеры спрятали большую партию оружия.

– Это какое-то недоразумение!

– Мы должны проверить.

Дипломат поднял оплывающий подбородок, отчего стал выглядеть еще более высокомерно. Так международный капитал, раздобревший на эксплуатации трудящихся, посматривает на обескровленный в революционных боях российский рубль. Посла не смущали обступившие бойцы, как-то угрожающе позвякивающие железом, закаленным в битвах с империализмом. Со стороны могло показаться, что красногвардейцы взяли его в плен и только дожидаются команды, чтобы нанизать его тучное тело на острие заточенных штыков.

– Это невозможно, – холодно проговорил посол, в голосе которого ощущался холод Альп. – У нас нет никакого оружия. И потом, по международному праву территория дипломатической миссии считается территорией этого государства! Мы вас не звали! – Его голос все более крепчал, он уже перехватил инициативу: – Как вы сюда вошли? У вас будут…

– Обыскать дом! – прервал посла Бокий. – Не пропускать ни одной комнаты!

– Есть!

Бойцы уверенно, тренированные многими экспроприациями, разошлись по комнатам, оставив посла и Бокия мериться враждебными взглядами.

– Господа, что здесь происходит? – спросил Евгений Фаберже, вышедший в холл. Он был одет в синий сюртук и такого же цвета брюки. Его лицо выглядело растерянным и никак не сочеталось с вальяжными и плавными движениями, какие бывают лишь у настоящих хозяев. Скопировать их невозможно. Это уже порода, характер. Каких-то два года назад перед таким господином ломали шапку, а сейчас можно, уперев руки в бока, усмехнуться прямо в лицо. – Я – хозяин дома Евгений Карлович Фаберже.

– Мы ищем оружие, – ответил Глеб Бокий.

Движения рук у Фаберже замедленные, как у дирижера в оркестровой яме, а в глазах, расширенных, будто бы царские червонцы, откровенное смятение.

– Но это какая-то ошибка, – проговорил он растерянно. – Мы всегда были лояльны к новой власти. И ничего противозаконного…

Глеб Иванович, уже не слушая его, прошагал мимо.

– Ты, ты и ты… – указал он на солдат, стоявших рядом. – По этому коридору! – махнул в сторону красной ковровой дорожки, убегавшей в глубину здания. – Не пропускать ни одной комнаты! А вы, – повернулся он к трем солдатам, – на второй этаж! Остальные – на третий и четвертый! – Неожиданно Бокий остановился и обратился к Евгению Фаберже, одиноко стоявшему в центре просторного помещения и обескураженно посматривающему по сторонам: – Да, кстати, а где тут ваш знаменитый бронированный сейф?

– Сейф? – переспросил Евгений. – Но теперь он не принадлежит мне.

– Позвольте заметить, – выступил вперед Эдвард Одье. – Этот сейф – собственность швейцарской дипмиссии.

– Вот как? Я хочу познакомиться с его содержимым, и незамедлительно.

– Но ведь…

– Мне поторопить вас штыками, или вы все-таки сами покажете? – хмыкнул Глеб Бокий.

– Как вам будет угодно, – сдался Фаберже. – Прошу за мной, господа… Или, кажется, сейчас это обращение не в моде… товарищи!

Быстрой походкой он направился к шахте лифта. Нажав на кнопку, прислушался к гулу металла, раздававшегося откуда-то из подвалов здания, затем в толще стены прозвучал лязг тросов, и тяжелый сейф, поднявшийся из глубины, остановился на первом этаже, сверкнув бронированным металлом.

– Пожалуйста, теперь он ваш, – указал Евгений Карлович на подъехавший лифт. Делайте с ним что хотите!

– Мне нужен ключ, – строго сказал Глеб Бокий.

– Вы спрашивали про сейф, я вам его предоставил. Сигнализация тоже отключена… Но вот ключа у меня не имеется… Видите ли, в чем дело, ключ находится у моего батюшки, но сейчас он в Риге. Вам придется ждать его возвращения, если хотите попасть внутрь.

– Вы хотите сказать, что у вас нет запасного ключа?

Повернувшись к подошедшему Отто Бауэру, Фаберже спросил:

– Отто Францевич, может, у вас имеется запасной ключ?

– Э-э, – растерянно промямлил главный бухгалтер, – понимаете, какое дело… ничем не могу помочь. Это не совсем в моей компетенции. Э-э… Дело в том, что произошел сбой в цифровом коде, нужен мастер, который разбирается в бронированных сейфах. А таких мастеров в настоящее время в Петрограде не имеется. Они или за границей, или просто разбежались кто куда.

– С огнем играете, господин Фаберже, – нахмурился Бокий. – Ладно, попробуем без вас разобраться. Грунин! – подозвал он красноармейца, стоявшего, опершись плечом о колонну.

– Да, товарищ Бокий!

– У тебя в машине отыщется что-нибудь тяжелое?

– Пару кирпичей найду, в кузове лежат, – секунду подумав, ответил боец.

– А что-нибудь металлическое будет?

– Труба есть. Никак не могу в гараж передать.

– А что-нибудь поудобнее, чем труба, будет? – продолжал допытываться председатель петроградской ЧК. – Что-то вроде молотка?

– Кувалда будет! – обрадованно объявил Грунин.

– Вот это то, что нужно! – расплылся в довольной улыбке Глеб Бокий. – Настоящее орудие пролетариата. Неси сюда!

– Понял! – воскликнул красноармеец и заторопился к выходу.

Бокий подошел к сейфу, притронулся подушечками пальцев к металлической прохладной поверхности. Добротная немецкая сталь, лишенная малейших изъянов: ни выступов, ни шероховатостей. Проем закрывали две смыкающиеся двери. В закрытом состоянии они образовывали лишь тонкую линию, в которую невозможно было просунуть даже лист бумаги. Немного ниже находилась небольшая замочная скважина, незаметная на темном металлическом фоне. На уровне груди вмонтирован цифровой замок с небольшой крышечкой. И не было даже мысли, как открыть столь безупречную конструкцию.

Слегка запыхавшись, подскочил Грунин.

– Принес, товарищ Бокий! – приподнял он тяжеленную кувалду: квадратный громоздкий кусок железа, с приваренной к нему толстенной трубой. Судя по вмятостям на металле и выщербленной поверхности, жизнь кувалды была наполнена приключениями и бесконечными поединками с твердью. Теперь на ее долю выпадало очередное испытание, возможно, самое сложное.

– Бей сюда! – показал Глеб Бокий на стык между дверьми.

– Так прямо и бить? – удивленно спросил красноармеец, смерив взглядом сейф. Лифт-сейф выглядел добротно, богато, как и всякая вещь в этом доме. Колотить столь изысканный предмет показалось ему святотатством.

– Что тебя смущает? – недовольно спросил Глеб Бокий. – Чем сильнее будешь колотить, тем лучше. Дай сюда, я покажу, как нужно.

Взяв кувалду, он поудобнее перехватил металлическую рукоять и со всего размаха ударил по бронированной двери. Сейф тряхнуло, звонкий гул прокатился по этажам и отголосками эха забрался в самые отдаленные уголки здания. Кувалда, будто бы живая, отскочила от бронированной поверхности, едва не задев беспечно стоявшего рядом красноармейца. Следующий удар, столь же сильный, вновь откликнулся по всему зданию, но бронированный сейф будто бы врос в шахту лифта, не желая поддаваться принуждению.

– Вы бы поосторожнее, – серьезно посоветовал Евгений Фаберже, стоявший на безопасном расстоянии. – Кувалда может отскочить и серьезно вас поранить.

– Ничего, разберусь, – буркнул Бокий, вновь поднимая кувалду.

Примерившись, он ударил точно между дверей, но бронированный металл, будто оскорбившись, оттолкнул от себя два пуда железа, заставив собравшихся невольно отстраниться.

– Что здесь происходит? – послышался взволнованный женский голос.

Повернувшись, Глеб Бокий увидел шагавшую к ним высокую пожилую даму. Даже старость не могла лишить ее прирожденной элегантности. Естественную худобу подчеркивало длинное узкое платье, перетянутое в талии широким ремнем. Низкую увядшую грудь украшало длинное ожерелье с крупным жемчугом, заигравшее матовым светом на фоне вспыхнувших электрических лампочек. Пепельные с проседью волосы собраны сбоку в высокую башню с большой изумрудной заколкой. Во всем ее облике было столько изящества и грации, какие передаются только предками. На каждой клетке ее сморщенного лица были отражены следы глубокого увядания. Кожа на скулах пообветшала, собралась в тоненькую сеточку, но даже через старческое одряхление были видны следы былой красоты.

– Матушка, все в порядке. Ты только не беспокойся, – произнес Евгений Карлович, взяв ее руки в свои ладони. – Эти господа нам немного помогают. У нас разладился замок, и они оказались столь любезны, что пришли на помощь.

– Это правда? – строго посмотрела Августа Богдановна на Бокия, продолжавшего держать обеими руками тяжелую кувалду.

Старушка чем-то напоминала Глебу Ивановичу собственную мать: уверенный голос, горделивый поворот головы, взгляд прямой, как у классной дамы, после которого даже самый решительный боец испытывает робость.

– Ну-у, – слегка замешкался он и, поймав выразительный, взывавший к помощи взор Евгения Фаберже, продолжил: – Да… Мы решили помочь… Кувалда в этом деле – самое верное средство.

– Знаете, от вас столько шума. Вы не могли бы стучать как-нибудь потише? – неодобрительно покачала головой женщина.

– Попробуем…

– Вы переполошили всю прислугу.

– Знаете, мадам… – попытался возмутиться Бокий, но, натолкнувшись неожиданно на твердый взгляд Евгения Фаберже, смешался: – Мы будем стараться.

– Матушка, я вас провожу.

Августа Богдановна не сдавалась. Кажется, что она всерьез собралась сделать выволочку вошедшим. Строго посмотрев на солдат, стоявших в холле, произнесла:

– Вы бы, господа, хоть ноги бы вытирали. На улице слякоть! Натоптано по всей гостиной… И потом, этот деготь, – неодобрительно покачала она головой, – у меня даже в горле запершило. – Вскинув красивую увядающую голову, она зашагала по коридору.

– Видал? – обратился Глеб Бокий к солдату, стоявшему рядом. – Такую взбучку мне сделала. Честно говоря, я прямо оробел. Гимназистом себя почувствовал.

Главный бухгалтер, скуповатый на проявление эмоций, разлепил губы, показав желтоватые крупные зубы:

– Августа Богдановна, она такая, во всем порядок любит.

– Вот вы двое, – протянул Бокий кувалду бойцам, – колотите дверь, пока она не откроется. Все понятно?

– Так точно, товарищ Бокий!

– Вот и славно.

– Товарищ Бокий, – выкрикнул с лестницы подбежавший боец. – Нашли!

– Чего нашли?

– Оружие нашли! В двух больших ящиках.

– Нашли, говоришь? – со зловещей интонацией переспросил Глеб Иванович. – Пойдем… Посмотрим, что вы там отыскали. – И быстро повернулся к послу: – Значит, вы говорите, что здание принадлежит дипмиссии?

– Именно так, – слегка наклонив голову, холодно проговорил Одье.

– Стало быть, вы отвечаете за все, что в нем находится?

– Кхм… Не хочу сказать, что за все… Здание очень большое, его просто так не осмотришь…

– От кого же это вы собираетесь отстреливаться, господин посол?

– Я могу не знать обо всех вещах, которые в нем находятся.

– Вот давайте и посмотрим.

Зашагали на второй этаж по толстой зеленой ковровой дорожке. Резкий и порывистый в движениях Бокий контрастировал с Эдвардом Одье, заметно медлительным и оттого казавшимся невероятно важным. Свернули в ближайшую комнату, выглядевшую в сравнении с другими невероятно аскетичной. Из роскоши были лишь небольшие милые фигурки из поделочного камня, стоявшие на тумбочках по углам, да вот еще настольная лампа с широким темно-зеленым тканевым абажуром.

– И где оружие? – обвел комнату долгим взглядом Глеб Иванович.

– Вот здесь оно, в кладовой, товарищ Бокий.

Глеб Иванович прошел за шкаф и в тесной кладовой комнате увидел два ящика, в каких обычно перетаскивают оружие. У верхнего ящика одна доска была сломана, и из него задиристо проглядывал граненый штык.

– Чей это кабинет? – строго спросил он. – Ваш?

– Не имею понятия, – отрезал Эдвард Одье.

– Видно, со всем этим придется разбираться. И с вами тоже, – нахмурился Бокий.

– Вы забываете, господин председатель, что я дипломат, лицо неприкосновенное.

– Это не мешает вышвырнуть вас отсюда!

Выбили верхнюю крышку. В ящике лежало аккуратно сложенное оружие. Винтовки были не новые, с военной биографией, но сохранились в прекрасном состоянии. Небольшое помещение наполнилось запахом оружейного масла.

С первого этажа продолжали раздаваться размеренные удары. На какое-то время они затихали, и подкрадывалась мысль, что сейф взломан, и здание погрузится в желаемую тишину, но потом звуки звучали вновь, будоража здание от подвала до самой крыши. Сильные удары пробивались через двойные рамы на улицу, заставляли прохожих недоуменно вскидывать головы, дальними отголосками добирались до Дворцовой площади. Со стороны могло показаться, что какой-то особо ретивый работник решил выкорчевать здание из фундамента, но оно упорно сопротивлялось насилию.

Заложив руки за спину, швейцарский посол вышел из кабинета. Невесело хмыкнув в удаляющуюся спину, Бокий произнес:

– Оружие отнести в машину! Провести обыск по всей форме. А всю эту роскошь, – поднял он с тумбочки лазурную статуэтку, – изъять!

– Но позвольте, – подался вперед Евгений Карлович, – это даже не драгоценности, а поделки!

– Вот мы и разберемся что к чему… У нас есть свои оценщики. А с вами, господин Фаберже, и с вашей матушкой у нас будет разговор особый. Было объявлено сдавать оружие, однако вы не только не сдали, но устроили в здании настоящий оружейный склад. До особого распоряжения вы не должны покидать Петроград. Вам все понятно?

– Да, – глухо проговорил Евгений Карлович.

У Московской заставы Прокопий остановился и подробно расспросил о Большакове. Начальник патруля лишь едко хмыкнул, а потом переспросил:

– Ты второй, кто о нем спрашивает… Значит, говоришь, что контра?

– Так оно и есть.

– Ишь ты, а ведь и не скажешь. Даже меня провел… Документик показывал, кожанкой своей новенькой поскрипывал.

– Куда он мог поехать?

– А я тебе вот что хочу сказать, дорогой товарищ, нынче для всей этой контры одна дорога. В Псков! Добровольческий корпус из бывших офицериков собирается. Только ты поспешил бы, уйти могут.

– Грузимся, товарищи, – распорядился Прокопий, поторопив бойцов, покуривающих цигарки.

В течение следующего дня проехали Сиверское и Плюссу, где бойцы на заставах, узнав по фотографии Большакова, уверенно показывали направление, в котором двинулся грузовик. У села Стуругова их машина крепко влипла в распутицу, задержавшись на долгих три часа. И когда темень стала поджимать, решили переночевать в небольшом селении Выселки, состоявшем из полусотни изб.

Проехали по чернеющему в ночи селу, стараясь отыскать подходящее место для постоя, и тут у одного из дворов Прокопий заметил грузовую машину.

– Она, – проговорил он. – Догнали сволочей, а я уж думал, что и не доберемся. – Заглушив мотор, он выпрыгнул на землю. В кузове, ожидая команды, сидели бойцы. – Вот что, товарищи, они вот в этом доме, – показал Прокопий на окошко, в котором тускло коптила лампа. Как я зайду, следом за мной. Оружие держать наготове!

Стараясь не шуметь, бойцы повыпрыгивали из кузова. Гуртом встали у крыльца, а Прокопий ударом ноги вышиб дверь, выдернув из косяка длинную щепу. В глубине избы упал опрокинутый стул, и он, дважды пальнув в потолок, заорал, надрывая легкие:

– Лежать!!

Следом, барабаня каблуками по опрокинутой двери, в избу ринулись бойцы. В комнате за небольшим столом сидели Большаков с Николаем и молодая женщина. Старик с широкой седой бородой, видно, хозяин избы, вжался в кованый сундук и испуганно приговаривал:

– Батюшки святы, батюшки святы…

– Вижу, не ожидал, товарищ Большаков… Разоружить, – приказал Прокопий.

Двое бойцов подошли к сидевшим:

– Руки подняли, контра!

Большаков с мужчиной подняли руки. Простучав по карманам, вытащили у Василия два нагана, у молодого мужчины, по всей видимости, офицера, браунинг и деловито рассовали себе по карманам.

– Ловко ты меня, товарищ Большаков. А теперь скажи, где чемоданы?

– Позвольте узнать, товарищи, о каких чемоданах идет речь? – простовато поинтересовался молодой мужчина.

– Ваньку валяешь, – хмыкнул Прокопий. – Только Советская власть баловства не любит. Считаю до трех, если не отдашь, пристрелим, а чемоданчики эти мы все равно найдем.

– Постойте, – примирительно выставил вперед руки Николай. – Вижу, несмотря на молодость, вы весьма серьезные люди. Нам неприятности ни к чему. Давайте сделаем так, вы идете своей дорогой, а мы идем своей. Я вам сейчас достану чемоданы, они за шторкой, – показал он на русскую печь, занимавшую едва ли не половину горницы.

– Только не дури, – наставил на него револьвер Прокопий. – Буду стрелять.

– Зачем мне неприятности, товарищи, – пожал плечами офицерик. – Забирайте все, что вам принадлежит по праву. – И, откинув занавеску, показал на четыре чемодана, стоявших рядком.

– Никанор, – сказал Прокопий одному из бойцов, – оттаскивай чемоданы к машине.

– Слушаюсь, – бодро отозвался боец и, взяв два чемодана, вышел из горницы.

Вскоре вернулся и так же бодро подхватил еще два чемодана.

– А тяжелые, – невесело буркнул он, выходя из комнаты. – Что там, золото, что ли?

– Угадал, товарищ, золото… А вы не хотите разве глянуть? – спросил офицерик у Прокопия. – Может, мы вас обманываем. Вот привезете вы чемоданчики на Гороховую, а там обломки кирпичей. Конфуз большой выйдет!

Предложение показалось Прокопию дельным.

– Никанор, открой чемодан, что в нем лежит? Может, господа офицеры шуткуют.

– Да какие могут быть шутки с Советской властью?

– Ключики извольте.

– А вот ключиков у нас нет.

– Ничего, так откроем.

Никанор поставил чемодан на стол, поднял с пола кочергу и, просунув заостренный конец между крышкой и коробом, принялся взламывать. Хрустнуло крепкое дерево, и офицерик, обхватив девушку и Большакова, крикнул, придавив их к полу:

– Ложись!

Прозвучавший взрыв вышел волной через небольшое оконце, разметав по полу колючие стекла, швырнул стол в стену, разбросав в стороны поломанные ножки, ворох металлических осколков ударил в печь, разрушив угол, крыша просела, просыпав на лежащих какой-то мусор.

Некоторое время было тихо, в комнате плотной стеной повисла коричневая пыль. Затем у самой двери раздался чей-то продолжительный стон.

– Господи, что это было? – произнесла Элеонора.

– Граната, – отозвался Большаков, – твой братец в чемодан заложил. Только когда успел?

– Было время, как чувствовал. В нашем отечестве нужно быть ко всему готовым, – сказал Николай, приподнимаясь. – Ладно, что живые, если бы не эта печь, так нас бы осколками посекло.

– Братцы, не слышу я ни хрена, – простонал со своего места дедок, – о чем вы там толкуете.

– Живой, значит, – хмыкнул Большаков. – Это у тебя, дедуля, контузия.

– Чего хату-то разрушили? – пробасил дедок. – Мороз скоро ударит, а у меня кровля с прорехой, – показал он на сдвинутые венцы, через которые просматривался разросшийся куст.

– Хорошо, что хоть живой, дед, а ты о хате печешься.

– Вы вот уедете, а мне избу править надобно. Силы-то уже не те…

– Тряпками заткнешь, дедуля, – посоветовал Николай, перешагивая через неподвижно лежащего Прокопия. Через рваную шинель обильно сочилась кровь. Вдруг он открыл глаза и застонал. – А наш большевичок-то, кажись, того… живой… – усмехнулся Николай. – Может, тебя добить? Хотя не надо, сам сдохнешь.

Большаков помог подняться Элеоноре, отряхнув с пол пальто кирпичную крошку. У выбитой двери лежали два трупа: первый, выброшенный взрывной волной, распластался на животе, выставив вперед руки в проем, второй – на спине, с заброшенной назад головой, широко распахнутые глаза смотрели точнехонько на обвалившийся угол печи. На крыльце сидел четвертый и, постанывая, раскачивался из стороны в сторону. Этот уже не боец!

– Где пятый? – спросил Николай, подобрав валявшийся браунинг. – Он где-то должен быть здесь. Стоять, зараза! – наставил он ствол на мелькнувшую во дворе тень.

– Только не стреляйте! – крикнул совсем молоденький боец, подняв руки. – Я здесь ни при чем!

– Шлепнуть бы тебя, большевистская зараза! Ну да ладно, живи!

Из хаты вышел Большаков, сжимая в руках винтовку.

– Прошу вас, – попятился боец. – Только не убивайте!

– Да заткнись! Кто водитель?

– Я.

– Это машина из гаража ЧК, так?

– Да.

Василий Большаков подошел к машине и проколол штыком колеса.

– Теперь ты отсюда долго не уедешь, – процедил он и отшвырнул винтовку в сторону. – Все, загружаемся.

Вынесли из избы чемоданы и аккуратно уложили в кузове рядком. Николай, прячась от порывов колючего ветра, поднял воротник и устроился в кузове рядом с ними на небольшой лавке.

Уже отъехали на достаточное расстояние, как бабахнул выстрел. Выпущенная пуля шаркнула по жестяной крыше автомобиля.

– Ты живой? – спросил Большаков, приоткрыв дверцу.

– Живой, – откликнулся Николай. – Совсем рядом прошла, зараза! Надо было пристрелить этого гаденыша! На поражение бьет! Ладно, трогай давай… Не до того!

Грузовик дернулся и вновь покатил по проселочной дороге.

Обыск в доме Фаберже продолжался до глубокой ночи. В охотничьем зале отыскалось еще три ружья, первые два были кремневые, раритетные, привезенные Карлом Фаберже из Пруссии, а третье, инкрустированное белоснежной эмалью, – подарок царя Николая Александровича. Чекист, проводивший обыск, покрутил в руках дорогую изящную вещицу, а потом уложил ее в запыленный мешок, в котором уже постукивало с десяток изъятых статуэток. Евгению Карловичу хотелось предупредить, чтобы с ружьем обращались особенно бережно, ведь даже его приклад состоял из десятка ценнейших пород дерева, но он раздумал – теперь эта вещь вряд ли ему послужит.

После ухода чекистов внутри Фаберже произошло какое-то опустошение. Да и сам дом, всегда такой уютный и располагающий, от нежданного враждебного вторжения как-то сразу поблек, сделался чужим и продолжал хранить запах едкого пота и грязных шинелей. Комнаты, лишившись множества милых украшений в виде статуэток, резных фигурок, китайских ваз и шкатулок, выглядели оскверненными. Хорошо, что не сняли портьеры на окнах (могло и такое произойти: материал дорогой, изготовленный на заказ, такого даже в Зимнем дворце не встретишь), за ними можно спрятаться от навалившейся трагедии.

Бронированный сейф не поддался. Продержался молодцом. На его стальной полированной поверхности оставались лишь небольшие щербины и вмятины. Но особо радоваться не стоило, в следующий раз новая власть заявится куда более подготовленной – с инструментами, сверлами – и непременно его вскроет, даже если для этого придется колотить целую неделю. Свое фиаско чекисты тоже не простят, и нет гарантии, что в следующий раз они сами не пополнят списки заложников.

На Евгения Фаберже накатила полнейшая безысходность, что делать дальше, он не знал. От подступившей напасти никуда не спрячешься. Даже его собственный дом был национализирован – в любую минуту новая власть могла приказать ему освободить помещение. И тогда только на улицу!

Раздался робкий стук в дверь.

– Входите, – растерянно произнес Евгений Карлович.

В кабинет вошел друг Евгения по гимназии Аркадий Старыгин.

– Аркаша? – невольно подивился Евгений Карлович.

– Он самый, Женя.

Следовало прижать друга к груди, похлопать по крепким плечам, но Евгений Фаберже, внутренне опустошенный, лишь протянул руку и тепло улыбнулся, ощутив крепкое пожатие.

– В моей жизни кое-что изменилось…

– Я в курсе всего, что произошло, – перебил его Аркаша. – Но я пришел не посочувствовать. Дело гораздо серьезнее… От вас все равно не отстанут. Вам нужно бежать!

Евгений Карлович выглядел растерянным. Подобная мысль посещала его в последние дни все чаще, вот только он никак не думал, что, высказанная вслух, она может прозвучать приговором.

– Бежать… Но куда?

– В Финляндию. Я уже договорился, – горячо заверил Аркадий. – Через Финский залив.

– Но я не готов, у меня еще много дел. Я не успел отдать распоряжения.

– Все ваши распоряжения будут бессмысленны, если вас самих не станет.

– Но ведь…

– В час ночи подъедет машина. Она отвезет вас в Морской порт, а уже оттуда мой человек перевезет вас на другой берег. Там вас тоже встретят, не беспокойтесь.

– Мы не можем покинуть Петроград, – растерянно произнес Евгений Карлович, опустившись на стул, – нам запретили. Мы дали расписку.

– Женя, о какой расписке может идти речь, когда вам угрожает смерть! Именно поэтому вы должны уезжать немедленно! Причем втайне. Когда будете уходить из дома, постарайтесь одеться так, чтобы вас никто не узнал. Старые вещи, шапка, все что угодно! Предупреждаю: никаких чемоданов или сумок.

– Но как в таком случае…

– Покидать Петроград лучше всего налегке.

– Дай мне хотя бы два часа, – взмолился Фаберже. – Нужно подготовить матушку, отдать последние распоряжения.

– Хорошо. Я подъеду за вами в три часа ночи. Но только умоляю вас, будьте готовы! Все очень серьезно! И никаких вещей. В городе много патрулей, налетчиков, бандитов разных мастей. Машину могут остановить, обыскать, отнять все, что у вас есть. И будет хорошо, если вас отпустят. Обычно свидетелей они не оставляют.

– Кажется, я тебя понял, – обреченно проговорил Евгений Карлович.

– Мне нужно уходить. Я к вам вырвался на свой страх и риск. Меня не должно быть здесь.

– Понимаю, я сделаю все, что нужно.

Аркадий ушел так же внезапно, как и пришел. Евгений Карлович нажал на звонок. Через несколько минут пришел Отто Бауэр.

– Отто Францевич, у меня к вам будет серьезное дело, давайте с вами спустимся вниз… Нужно забрать из сейфа все драгоценности.

– Я вам как раз хотел предложить то же самое, ведь большевики непременно придут и заберут остальное.

Отключив в сейфе напряжение, Фаберже вышел в холл и, нажав кнопку, вызвал лифт-сейф. Внизу напряженно заработали моторы, сейф остановился на втором этаже, как раз напротив кабинета Евгения Карловича.

– Заносим все драгоценности в мой кабинет!

– Может, пригласить слуг?

– Не нужно никого беспокоить. Мы сами справимся.

Евгений Карлович решительно набрал цифровой код, а потом открыл замок ключом. Дверцы послушно разошлись в стороны, впустив Фаберже в лифт-сейф, где стояли коробки с небольшими ящиками, аккуратно сложенными вдоль стен.

– Давайте побыстрее, у нас нет времени, – произнес он и, взяв в руки коробки, заторопился в свой кабинет.

– Да, да, конечно, – запричитал Отто Францевич, поднимая небольшой ящичек. – Вы хотите их припрятать? – удивленно спросил он, когда драгоценности были перенесены. – Но как? Их очень много!

– Это уже моя забота… Мне бы хотелось, чтобы вы мне в этом помогли. Я не буду скрывать от вас, но я бы хотел с матушкой на некоторое время отъехать из Петрограда.

– Евгений Карлович, можете всецело мною располагать, – охотно отозвался главный бухгалтер.

– За долгие годы вы доказали дому Фаберже свою преданность. Кому доверять, как не вам. – Евгений Карлович открыл коробку. – Здесь тридцать два пакета…

– Да, мы с вами вместе составляли опись, она лежит в вашем сейфе…

– Все так, – перебил Фаберже. – Вы как-то говорили, что у вас на таможне работает племянник.

– Да, верно. Он сказал, что я могу к нему обратиться в случае необходимости.

– Вы могли бы мне помочь?

– Все, что угодно.

– Мне бы хотелось, чтобы вы забрали эту коробку и привезли ее в мою усадьбу Мудули под Ригой.

– Евгений Карлович, я все исполню. Но что вы будете делать с остальными драгоценностями?

– Придумаю что-нибудь. А сейчас идите к себе.

– Я вас понял.

– Давайте не будем с вами прощаться, очень надеюсь на скорую встречу.

Кивнув, Отто Францевич вышел из кабинета. Оставшись один, Фаберже открыл следующую коробку, где лежали плотно уложенные пакеты с золотыми монетами. Отодвинув небольшой шкаф, стоявший в самом углу, он вытащил из стены два кирпича и аккуратно уложил в проем восемь пакетов. После чего так же осторожно задвинул кирпичи и припер тайник шкафом. Подняв со стола блокнот, написал в нем красным карандашом: «Кабинет – 8».

Взяв чемодан, Евгений Карлович уверенно зашагал в подвал. Здесь в одном из помещений был оборудован тайник, о котором знал только Карл Фаберже и его сыновья. Открыв одну из комнат своим ключом, он прошел в аскетически оборудованную мастерскую, встал на стул, стоявший в самом углу. Отодвинув решетку вентиляции, нащупал металлическую небольшую дверцу и, открыв ее ключом, бережно уложил в тайник золотые монеты, несколько платиновых браслетов с бриллиантами, два ожерелья и пять изумрудных колец. Так же осторожно прикрыл дверцу и вышел из подвала.

– Может, вам помочь, Евгений Карлович? – спросил подошедший охранник.

– Помочь, говорите, – остановился Фаберже. – Пожалуй что сможете. – Открыв коробку, он вытащил из него пять оставшихся пакетов. – В них золотые монеты, браслеты, колье. Герасим, спрячьте их, пожалуйста, где-нибудь у себя. Уверен, что большевики не останутся надолго. Мне нужно будет съехать на некоторое время… А потом, когда я вернусь… передадите их мне.

Охранник выглядел растерянным. Не такую помощь он хотел предложить: иное дело – поднести чемодан, придержать дверь, на худой конец, сбегать в противоположный конец города с каким-то поручением. А тут драгоценности…

– Или у вас другие планы?

– Я имел в виду нечто иное, – нерешительно взял пакеты верный охранник.

– Мне не требуется сейчас другой помощи. И еще вот что… можете идти домой. Охранять больше нечего.

Вернувшись в свой кабинет, Евгений Карлович вытащил блокнот и, перевернув страницу, записал: «Герас. – 5П, 20ЗМ, 5И, 3Б», что означало, пять пакетов с двадцатью золотыми монетами, пятью изумрудными браслетами и тремя бриллиантовыми колье.

Открыв ящик, Фаберже вытащил из него десять пакетов и аккуратно разложил на столе. В дверь, прервав его одиночество, негромко постучали.

– Входите, – откликнулся Евгений Карлович.

Это была Грэтхен Георгиевна, экономка, проработавшая в семье Фаберже без малого двадцать лет. Старая дева, посвятившая семье Фаберже всю свою жизнь. Евгений Карлович помнил ее совсем юной, когда она впервые перешагнула порог их дома. Хрупкая, с круглыми щечками, она вызывала умиление у всякого, кто ее видел. Время отняло у нее юношескую непосредственность и обаяние, как и уничтожило румянец на ее щеках. Чего оно не сумело сделать, так это расправиться с ее привлекательностью. Разумеется, она стала старше, но не сделалась грубее, скорее превратилась из робкой девочки в уверенную, сильную и привлекательную женщину, знавшую себе цену. Как-то однажды Грэтхен обмолвилась о том, что принадлежала к древнему роду немецких рыцарей, со временем обмельчавших настолько, что некоторым из них и вовсе было неловко добавлять к своей фамилии титул. Грэтхен была достойна куда лучшей судьбы, а уж милого семейного счастья, так это наверняка. Однако как-то не сложилось, а потому она передала всю свою нежность многочисленным внукам Карла Густавовича.

Ее чудный характер с годами не зачерствел, а, наоборот, сделался еще мягче, и чужую боль она воспринимала как свою собственную. От нее не могло укрыться, что в последние дни Евгений Карлович ходил сам не свой. Дело, которому семья Фаберже служила три поколения, было разрушено до основания в течение последнего года.

– Может, хотите чаю? – спросила она, ободряюще улыбнувшись.

– Нет, не нужно… Я сейчас занят.

– В последнее время вы очень озабочены. Может, я вам могу как-то помочь?

В этом была вся Грэтхен, участливая, добрая. Она всегда была готова прийти на помощь.

– Я справлюсь сам, – несколько растерянно произнес Евгений Карлович. – Хотя постойте… – остановил он шагнувшую к двери женщину.

– Да, Евгений Карлович.

– У меня к вам будет одна просьба…

– Конечно, Евгений Карлович, что желаете?

– Вы могли бы припрятать у себя вот эти изделия? – пододвинул он к ней пакеты, лежавшие на столе. На лице экономки застыл немой ужас. Предупреждая возможный вопрос, Фаберже быстро продолжил: – Признаюсь, я в скором времени ненадолго отъеду в усадьбу, хотелось бы, чтобы за ними кто-то присмотрел… А потом я у вас их заберу. Вы не возражаете?

Трепет понемногу сменился растерянностью, а потом красивые, аккуратно подведенные бледно-красной помадой губы разошлись в кроткой улыбке:

– Вы так считаете?

– Да, Грэтхен, считаю, – уверенно ответил Евгений Фаберже. – Вы нас очень обяжете, если сохраните все эти ценности.

– Не сомневайтесь, я сделаю все, как вы желаете, – ответила экономка.

Евгений Карлович аккуратно уложил небольшие пакеты на дно неприметной холщовой сумки.

– Вот так будет получше.

– Так я пойду?

– Ступайте.

Времени до отъезда оставалось всего-то два с половиной часа, а позаботиться удалось всего лишь о половине из оставшихся изделий. Нужно будет передать часть драгоценностей Сергею Бызову, содиректору петроградского отделения, еще можно распределить по надежным мастерам, но большую часть придется запрятать в кладке дома.

Взяв с собой коробку с драгоценностями, Евгений Карлович направился в библиотеку – здесь, среди многих фолиантов, лучшего места для сокровищ и не отыскать. Подтащив стремянку, он вытащил несколько книг, за которыми находилось вентиляционное окно, и осторожно потянул на себя решетку. Внутри размещалась небольшая ниша. Аккуратно сложив пакеты, он снова закрепил металлическую решетку и задвинул стеллаж.

Спустившись вниз, внимательно осмотрел пол. Где-то в углу под буковым паркетом должен находиться тайник (Карл Густавович был весьма предусмотрителен, когда при ремонте дома велел сделать несколько схронов). Сразу его не заметишь. У самой стены плашки паркета были немного пошире, но определить разницу можно было в том случае, если внимательно всмотреться.

Достав из стола клещи, Фаберже аккуратно подцепил гвоздь и вытянул его наружу, после чего приподнял сколоченный между собой паркет. Внизу находилась крышка под цвет бетона. Аккуратно приподнял ее. Внутри каменной кладки был неглубокий тайник, всего-то пятнадцать сантиметров высотой. Евгений Карлович бережно уложил в него драгоценности, после чего установил крышку на место.

Аркадий подъехал ровно в три часа ночи, как и обещал. Ночной Петроград казался вымершим. Лишь в отдельных окнах далекими маяками полыхал свет. Он прошел в прихожую, где его уже поджидали Евгений Карлович с матерью. Глянув в растерянное лицо Августы Богдановны, Аркаша предупредил:

– На Финском заливе сейчас ветер, будет холодно. Вы бы надели что-нибудь потеплее.

– Может, шубу?

– Вот только не надо никаких дорогих шуб. Это может привлечь внимание.

Посмотрев на мать, Евгений Карлович произнес:

– Я возьму твое коричневое пальто с меховым воротником.

– Это то, что нужно.

Через минуту Евгений Фаберже вернулся с темным пальто, перекинутым через руку.

– Может, присядем на дорожку? – предложил Аркадий. – Кто знает, как там обернется.

Евгений Карлович отрицательно покачал головой:

– Лучше не надо. Это не изгнание. Мы едем ненадолго и скоро все вернемся домой.

– Тогда пойдемте.

Вышли в промозглую ночь. По асфальту стелилась легкая поземка. Подхваченный порывом ветра, Евгений Карлович вышел следом за матерью. У парадного подъезда с выключенными фарами черным сугробом возвышался автомобиль.

– Располагайтесь, – распахнул Аркадий заднюю дверь.

Августа Богдановна разместилась на заднем сиденье, аккуратно подобрав длинные полы пальто. Евгений Карлович плюхнулся рядом, сильно качнув автомобиль. Захлопнув распахнутую заднюю дверцу, Аркадий устроился в водительском кресле.

– Надеюсь, что доедем без приключений.

Фары вспыхнули, осветив дальний угол здания, расплывшийся желтым светом. Машина, хищно заурчав, покатила по темному проспекту. Уже перед въездом в Невскую губу навстречу вышли три человека в солдатских зеленых шинелях, вооруженные винтовками. Наставив оружие, они потребовали остановиться.

– Спокойно, – проговорил Аркадий, притормаживая, – говорить буду я. Вы просто сидите.

– Это надолго? – беспокойно спросила Августа Богдановна.

– Надеюсь, что нет.

Остановив машину, Аркадий терпеливо подождал подошедшего солдата с красной повязкой на правой руке. Приоткрыв дверцу, приветливо спросил:

– В чем дело, товарищ?

– Кто таков? – смерил Аркадия хищным взглядом красноармеец.

– А ты разве не знаешь, кому принадлежит эта машина? – строгим голосом спросил Аркадий.

– На ней не написано.

– А надо знать… Она из гаража петроградской ЧК.

Подошли еще два красноармейца. Их обветренные лица тронули нехорошие улыбки, заставившие Аркадия посуроветь. Красноармеец, повернувшись к подошедшим бойцам, бодро объявил:

– Сиреня, глянь-ка на него… Мы тут чекиста задержали. – И уже зло, показав в оскале крепкие молодые зубы, выдавил: – А ну, вылазь из машины! Кому сказано!

Схватив с сиденья револьвер, Аркадий отправил первую пулю прямо в открытый рот говорившего, а вторую – в стоявшего за ним. Нажав на газ, ударил крылом машины третьего солдата, отошедшего на обочину. Раздался звук прогнувшегося металла, потом громкий вскрик: солдат, откинув от себя винтовку, повалился на смерзшийся грунт.

Машина, набирая скорость, устремилась по улице. Бабахнул выстрел. Ему вслед револьверный, уже поглуше.

– Кто это? – в ужасе воскликнула Августа Богдановна.

Из переулка выскочил матрос в бушлате, ленточки бескозырки завязаны под острым подбородком. Размахивая маузером, он что-то отчаянно кричал.

– Проклятье! – невольно выругался Аркадий и, объехав матроса, вырулил в переулок.

Раздался выстрел. Выпущенная пуля, пробив стекло, брызнула колючей крошкой.

– Кто же это такие? – продолжала удивляться Августа Богдановна.

– Кто их разберет сейчас! – отозвался Аркадий. – Может, анархисты.

Добрались до Финского залива. На черной мерцающей поверхности подле причала раскачивалось небольшое моторное суденышко. Тишина стояла необыкновенная. Ночь на Финском заливе не казалась такой уж жутковатой. Через рваную дымку облаков проглядывала мертвенно-бледная луна, бросая серебристый свет на взволнованную поверхность.

– Мы приехали, – объявил Аркадий.

Распахнув заднюю дверцу, он помог выйти из машины Августе Богдановне. С другой стороны, тряхнув распахнутыми полами, выбрался Евгений Карлович.

– Матушка, давай я тебе помогу.

– Ничего, справлюсь как-нибудь сама.

Из рубки показался полнеющий немолодой мужчина в распахнутом бушлате.

– Парамоныч, ты готов? – спросил Аркадий. – Принимай гостей!

– А что я? – пробасил старикан простуженным голосом. – Я всегда за здрасте!

– Головой мне за них отвечаешь! Ты меня понял? – строго произнес Аркадий, не оценив жизнерадостной интонации капитана.

– Как не понять? Голова-то у всех одна, чай, не казенная.

Августа Богдановна, поддерживаемая сыном, спустилась по ступеням прямо к катеру. Следом сошел Аркадий. Остановившись на гранитном краешке, он некоторое время вслушивался в шорох волн, думал о чем-то своем.

– Не знаю, когда нам удастся в следующий раз встретиться, но на всякий случай прощай! – Широко распахнув объятия, он прижал к себе Евгения Карловича.

– Спасибо тебе. Не знаю, как бы для нас сложилось… – Фаберже не договорил, лишь обреченно махнул рукой, все было ясно и без того. – Как воры какие-то бежим, а ведь ничего не украли. Наоборот, нас обчистили, как липку.

– Отдать швартовы! – выкрикнул из рубки капитан.

– Есть отдать швартовы!

Аркадий отцепил канат от тумбы и бросил его на палубу. Катер громко затарахтел, тревожа ночь. Под кормой заклубилась и поднялась волна, оттолкнув судно от каменного берега. Некоторое время Аркадий смотрел на удаляющийся катерок, который все более забирала чернота. Вскоре, проглоченный сумраком, катерок растворился, оставив после себя вибрирующий звук, а когда и он рассеялся в толще расстояния, Аркадий швырнул недокуренную папиросу под ноги и заторопился к оставленной машине.

Ближе к полудню подъехали к Карамышеву, где при германских частях было создано русское комендантское управление под командованием ротмистра Каширского. В комендатуре встретили тепло.

– Хотите записаться в Особый псковский Добровольческий корпус, господа? – спросил ротмистр.

Николай посмотрел на Большакова, вдруг неожиданно отвернувшегося:

– Пожалуй, я один…

– Это как вам будет угодно, – легко согласился Каширский. – Никого не принуждаем. На то он и Добровольческий корпус. Вы у нас сегодня сорок седьмым будете. Как, простите, вас зовут?

– А что, вы даже документы не посмотрите? – хмыкнул Николай.

– Какой же вам резон лукавить? – искренне удивился ротмистр. – Ведь на смерть же идете…

– Тоже верно. Тогда пишите, – ротмистр охотно макнул перо в чернильницу, – поручик Первого уланского Санкт-Петербургского генерал-фельдмаршала князя Меншикова полка Николай Петрович Абросимов. Полк расформирован в мае месяце этого года.

– Уж не сынок ли вы Петра Павловича Абросимова будете? – удивленно посмотрел ротмистр на Николая.

– Точно так.

– Вот оно как… А я ведь десять лет назад под началом вашего батюшки в полку служил. Он потом ушел, а я остался.

– А что с полком-то стало?

Ротмистр вздохнул:

– Последние годы мы под Киевом стояли, а как новая власть пришла, то наш полк был распущен в селе Святошине по причине нежелания украинизироваться. И вот теперь мы здесь. За великую Россию воевать будем! Я вас записал, пойдете служить под командованием Владимира Германовича фон Розенберга.

– Что за народ прибывает?

– Состав в основном офицерский.

– Что ж, буду рад умереть под его началом. Позвольте вопрос задать, а что же вы при немцах-то? Непатриотично получается…

– Да не при немцах, – хмыкнул ротмистр. – Они сейчас уходят, а землю должны большевикам передать, вот мы ее и будем защищать.

– Тогда понятно. Позвольте проститься с сестрой.

– Ну, конечно!

Вышли на крыльцо.

– Василий… Два чемодана я забираю, ты уж не обессудь. Если я России не помогу, тогда кто же ей, бедной, поможет? На благое дело пойдут побрякушки.

– Бери, – просто произнес Большаков, указав на чемоданы. – А нам с Элеонорой и этого хватит.

– Да не Элеонора она, а Фекла! А так… Спасибо за сестру. Береги ее.

Подняв два чемодана, Николай вернулся в дом. Большаков постоял немного на крыльце, затем подхватил оставшийся чемодан и поспешно зашагал к грузовику.

– Тебе не страшно… Фекла? – спросил он у сидевшей в кабине женщины.

– С тобой мне ничего не страшно, – произнесла барышня, прижавшись к его плечу.

Машина тронулась, оставляя на востоке Россию.

Эпилог

В феврале 1920 года по договору Эстонии с большевиками Северо-Западная армия была расформирована, превратившись в массу беженцев.

Теперь Россия для Белой гвардии была закрыта, и только немногие могли понимать, что это навсегда. Одним из таких был Николай Абросимов. Запершись в гостиничном номере, он застрелился, оставив на столе коротенькую записку: «Господа, простите. Не могу иначе».

Василий с Феклой некоторое время проживали в Латвии, откуда перебрались в Париж. Большая часть ценностей была распродана за бесценок в послевоенный экономический кризис, а на оставшиеся средства они приобрели небольшой домик под Версалем, где тихо прожили всю жизнь, воспитывая двух сыновей и дочь.

Семья Фаберже, оказавшись в эмиграции, осталась практически без средств к существованию. Карл Густавович доживал последние дни в Лозанне почти в нищете. Последний год он очень болел, хандрил и не желал разговаривать даже с женой и сыновьями. За три месяца до своей кончины Карл Густавович выехал в Берн, чтобы хлопотать о компенсации за утраченные драгоценности. Из поездки он вернулся еще более удрученным и на расспросы сыновей отвечал единственное:

– Нет, это не жизнь.

Получить компенсацию от швейцарской дипломатической миссии семейству Фаберже не удалось. Одной из главных причин являлось то, что они не были швейцарскими гражданами.

Карл Густавович умер в сентябре 1920 года. Перед смертью он попросил сигарету и, докурив ее до конца, смежил глаза. После смерти Карла Густавовича заботы о семье легли на плечи старшего сына, Евгения Фаберже. В Париже он открыл ювелирную мастерскую по починке драгоценностей, но денег едва хватало, чтобы прокормить семью.

В 1925 году, когда стало ясно, что рассчитывать на возвращение в Россию не стоит, Евгений Карлович попытался вернуть припрятанные ценности. Однако большая часть их была утрачена, другая – разграблена и откровенно украдена, а то немногое, что удалось переправить через границу, было поделено между многочисленными родственниками.

Главный бухгалтер товарищества Отто Бауэр, занимавшийся ликвидацией дел фирмы в Петрограде и в Москве, бежал из России в 1923 году. Доверенных пакетов он не вернул, сославшись на то, что они были отобраны чекистами, что не помешало ему на деньги «Товарищества» купить огромную усадьбу в Мудули.

Семейство Фаберже обратилось за помощью к латвийским властям, и после двухнедельного ареста бывший бухгалтер вернул лишь часть ценностей.

Амалия Крибель была осуждена в 1918 году и сослана под Красноярск, где ее следы теряются.

Выйдя на пенсию, господин Эдвард Одье любил рассказывать о забавном старике Карле Густавовиче Фаберже и его гостеприимном семействе, но всегда уходил от вопроса о судьбе драгоценностей ювелира.

Видкун Квислинг всегда охотно вспоминал тот случай, когда однажды предоставил здание миссии под хранение драгоценностей Фаберже. С 1942 по 1945 год он был министром-президентом Норвегии и активно сотрудничал с фашистским немецким режимом. Квислинг был арестован 9 мая 1945 года в собственном особняке в Осло. В тюрьме он заявлял, что считает себя мучеником за великую Норвегию. Квислинг был обвинен в государственной измене и расстрелян.

Значительная часть сокровищ Фаберже была реквизирована в 1919 году, когда началась повальная охота за сотрудниками фирмы. Из документов отдела бесхозного имущества Петросовета следует, что только в мае 1919 года отыскалось более двухсот кладов, большая часть из которых выпадает на семейство Фаберже. Наиболее значимый клад отыскался в селе Юрьевском.

Аркадий Старыгин, обвиненный в связях с английской разведкой, в июне 1937 года был арестован и осужден на десять лет без права переписки.

На аукционах «Сотбис» и «Кристис» в разные годы выставлялись предметы из пропавшего саквояжа Фаберже и семи чемоданов с драгоценностями. Так, например, в 1995 году на аукционе «Сотбис» был выставлен папиросник из двухцветного золота с сапфировой застежкой с едва различимым инвентарным номером. Как выяснилось, данный папиросник вместе с прочими драгоценностями находился в саквояже Фаберже. А в 2001 году на аукционе «Кристис» выставлялись сразу три вещи по описи, находившиеся в одном из семи чемоданов: изумрудное колье с платиновой застежкой (некогда заказанное царицей Александрой Федоровной), бриллиантовые запонки и золотой медальон с александритом. Ни продавца, ни покупателя отыскать не удалось. Неудивительно, аукционные дома умеют хранить имена своих клиентов.

Content

Евгений Сухов
Ограбить Императора

Часть I. Саквояж Фаберже

Глава 1. Нежданные клиенты

Глава 2. Я – женщина сговорчивая

Глава 3. Мы сворачиваем дело

Глава 4. Плеть, висящая на стене

Глава 5. Поставьте в духовку осетра

Глава 6. Что нынче делается!

Глава 7. Королевское предложение

Глава 8. Былая возлюбленная

Глава 9. Иллюзионист Ванька Конек

Часть II. Семь чемоданов Фаберже

Глава 10. Мне нужно в театр

Глава 11. Интеллигентнейшие люди

Глава 12. Налет на посольство

Глава 13. Личность налетчика

Глава 14. Задержан до особого распоряжения

Эпилог