Ю. О. Липовский

Самоцветное ожерелье Гоби

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Ответственный редактор Р. А. Хасин

Рецензент В. В. Буканов

От автора

Эта книга — увлекательное путешествие в мир самоцветов, которые на протяжении долгой своей истории будоражат человеческое воображение гармонией форм, яркими красками, замечательными свойствами и тайнами, еще не раскрытыми до конца. С самоцветами — этими вечными цветами Земли — связано немало интересных историй, легенд, сказаний и народных поверий. Их удивительные свойства нашли широкое применение в быту, науке и технике. Они использовались для лечения в тибетской и китайской медицине, индийские астрологи принимали во внимание самоцветные камни при составлении гороскопов, прорицатели «считывали» с кристаллов информацию и предсказывали будущее, а йоги «впитывали» биоэнергию камня. Обо всем этом и о многом другом, связанном с камнем, пойдет речь впереди. Самоцветы не только прекрасные, но и чрезвычайно редкие творения природы, которые встречаются в ограниченных количествах и в немногих регионах нашей планеты.

Богата самоцветами и соседняя с нами Монголия. На мою долю выпало большое счастье — за шесть с лишним лет объехать огромную территорию этой страны и вместе с монгольскими геологами участвовать в увлекательном поиске многих самоцветов. Неизгладимое впечатление произвела на меня пустыня Гоби — настоящий рай для любителей камня, охотников и туристов. Это сокровенное место Земли, где еще можно встретить памятники древних культур, найти уникальные захоронения динозавров, встретить стада диких животных, отыскать самые разнообразные полезные ископаемые, а среди них — яркие и неповторимые самоцветы. Разбросанные щедрой рукой Природы по всей Гоби, россыпи самоцветов протянулись огромной дугой с востока на запад, образуя самоцветное ожерелье ярких и экзотических камней — цветных агатов, сердолика, сапфирина, окаменелого дерева, «белого коралла», граната-альмандина, кошачьего глаза и многих других. Многоликая и удивительно красивая Гоби широко отворила свои самоцветные кладовые геологам, проложившим в ней далеко не простые и памятные маршруты. Неоценимую помощь геологам в поисках самоцветов оказывали монгольские кочевники-араты, у которых европейцам еще предстоит многое позаимствовать. От общения с ними, а также с буддийскими монахами-ламами, китайскими мастерами-экстрасенсами я узнал много занимательного и поучительного не только о камнях, но и в области тибетской медицины, астрологии и биолокации.

Путешествуя по Монголии и встречаясь с различными людьми, я не раз был свидетелем разумного и удивительно бережливого отношения человека к природе, соблюдавшего великий нравственный принцип, родившийся на Востоке: «В природе уже заложено все — и красота, и разумность, и целесообразность. Нужно только увидеть это и понять. Не изменять или переделывать, а только выявить то, что в ней заложено». В этом смысле Монгольская Гоби — один из немногих на нашей планете уголков нетронутой человеком первозданной природы, где лиловые, как на полотнах Н. Рериха, цепи холмов тают в прозрачной синеве неба.

Итак, читатель, мы предлагаем окунуться в мир самоцветного камня и вслед за автором отправиться за самоцветами в высокогорную пустыню Гоби, встретиться там с интересными людьми и полюбоваться необычайно своеобразной, суровой и неповторимой красотой этого края. И если Вы готовы к этому, то по обычаю гостеприимных гобийских кочевников мы скажем: «Морилон ормуу!» («Добро пожаловать!»).

Окаменелые цветы пустыни

«С этим камнем связано старинное поверье о том, что он прогоняет злых духов и способствует развитию внутренней энергии человека»

Из индийского трактата о камне

Первая встреча с монгольским чудом

На фоне желтых сухих песков четко вырисовывались многоярусные контуры белоснежной пагоды, уходящей в голубую полоску воды. Храм на берегу озера в пустыне! Такую картину, казалось, может создать мираж или болезненное воображение путника, исступленного испепеляющим пожаром жажды. Однако эту картину я увидел в камне — полированном срезе цветного агата.

Рядом с агатом «Пагода» лежали столь же диковинные агаты янтарно-желтого, оранжевого, рубиновокрасного, сиреневого, зеленого и других цветов, сложно сочетающихся между собой и создающих какие-то фантастические картины, подобные творениям Чюрлениса. Чудодейственная сила природы, дополненная воображением человека, создала в камне волнующееся море с белыми барашками волн, гряды сиреневых сопок, позолоченные осенью деревья, морское дно с зарослями зеленых водорослей или веточками розовых кораллов. В одном из срезов открылись руины древней крепости с зияющими в ее стенах бойницами, а в других появились изображения бегущего оленя, недремлющей совы и затаившегося перед прыжком тигра.

Наряду с картинными агатами встречались камни со сравнительно простым волнисто-полосчатым рисунком, с яркими и четкими полосами красного, коричневого, желтого и голубовато-синего цвета. И каждый срез камня открывал свою неповторимую и неожиданную для взора картину, созданную одним и тем же непревзойденным художником — Природой.

Это каменное великолепие я увидел в минералогической лаборатории Геолого-разведочного треста «Цветные камни» в Москве. Агаты были аккуратно разложены здесь на длинном столе и все значились под одним номером. Судя по всему, они представляли собой единую пробу с какого-то неведомого мне месторождения.

— Откуда это чудо? — приходя в себя от изумления, спросил я минералогов Е. Ф. Зитту и Л. С. Путолову, исследовавших необычную пробу агатов.

— Это чудо мы получили из Монголии, — улыбнулась Путолова. — Его прислал нам для оценки наш бывший главный геолог Борис Берман. Он второй год работает в Монголии, организовал там при Министерстве геологии специальную партию «Цветные камни» — почти как в нашем тресте, только масштабом поменьше. Однако они уже сумели открыть там немало интересных самоцветов, о которых мы раньше ничего не знали. К нам уже поступило несколько проб монгольских самоцветов — сердолика, лиственита, окаменелого дерева и теперь вот проба агата. И все это из одного и того же района Монголии — пустыни Гоби. Самоцветы из пустыни — это разве не чудо!? — закончила Путолова с присущей ей эмоциональностью.

— А как называется это месторождение агатов? — полюбопытствовал я.

— О-о, название у него тоже интересное, — улыбнулась Людмила Степановна. — Его называют «Их-Джаргалан», что по-монгольски, кажется, означает «Большое счастье».

— Э-эх, нам бы такое счастье, — мечтательно произнес кто-то из присутствовавших в комнате геологов, выражая этим общее мнение.

— Ну и какую оценку вы дали монгольскому агату? — поинтересовались мы у минералогов.

— Конечно, самую высокую! — вступила в разговор Е. Ф. Зитта. — В нашем цехе из этого материала изготовили около 20 кабошонов, они необычайно хороши, абсолютно бездефектны и принимают высшую зеркальную полировку. Мы настоятельно рекомендуем монгольский агат ювелирной промышленности. Что же касается пейзажных агатов, вроде увиденной Вами «Пагоды», то это прекрасный коллекционный материал. Надо сказать, что это месторождение уникальное по качеству и многообразию агатов — мы нашли в пробе все известные разновидности агатов и практически все цвета, кроме, конечно, черного.

— Но черного агата вообще нет в природе! — категорически заявила Путолова. — Это ошибочное представление, которое, к сожалению, получило распространение в литературе, где можно встретить такие выражения, как «черные, как агат, глаза», «печатки из черного агата» и т. п.

— А может все же есть черный агат на этом самом монгольском месторождении? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Для этого нужно совсем немного — найти черный агат, — улыбнулась Людмила Степановна. — Как говорится: ищите и обрящете!

Что и говорить, монгольские агаты из великой и таинственной Гоби произвели на меня неизгладимое впечатление. Они заслонили собой все до сих пор виденные мной агаты Тимана, Урала, Казахстана и Закавказья. И вместе с красотой агата из далекой Монголии в память врезалось это интригующее название «Их-Джаргалан» — «Большое счастье». Мог ли я думать тогда, что, спустя четыре года, окажусь в Монголии и побываю на всех ее чудо-месторождениях. По счастливой случайности я приехал работать в ту самую геологическую партию «Цветные камни» (по-монгольски она называлась «Унгут чулуу»), основанную в 1968 г. Б. И. Берманом, которая занималась поисками, разведкой и добычей самоцветов в республике.

Эта специализированная организация находилась в самом центре монгольской столицы, где занимала большое благоустроенное помещение в угловом доме, выходящем на центральную магистраль Улан-Батора — проспект Мира.

Основной персонал партии размещался в большой комнате и состоял из ее дарги (начальника) С. Мунхтогтоха, старшего геолога Т. Намсарая, начальника отряда З. Томурсуха и молодых техников-геологов Дамбы и Олзвоя.

Еще при первом знакомстве мое внимание привлекла огромная, во всю стену, геологическая карта Монголии, отражавшая результаты работ этой небольшой партии. Карта пестрела маленькими аккуратно приклеенными к ней квадратиками, треугольниками и кружками. На всех значках, отражавших три основные группы самоцветов (ювелирные, ювелирно-поделочные и поделочные), была поставлена нумерация, а некоторые из них (месторождения или перспективные проявления) были обведены цветной тушью. Я насчитал свыше 70 таких значков — столько проявлений и месторождений было изучено этим небольшим, но исключительно трудолюбивым коллективом.

Рис. 1. Схема размещения основных месторождений самоцветов на территории Гоби.

1 — Далан-Джаргалан (агат), 2 — Их-Джаргалан (агат), 3 — Далан-Туру (агат), 4 — Гашуун (сапфирин), 5 — Ундурийн-Буц (родонит), 6 — Оют-Хар (лиственит), 7 — Алаг-Уул (окаменелое дерево), 8 — Эрдэнэ-Цогт (окаменелое дерево), 9 — Барингийское (карнеол), 10 — Хуцын-Булаг («белый коралл»), 11 — Баян-Далай (нефритоподобный змеевик), 12 — Их-Шанхай (агальматолит), 13 — Эрдэнэ (агальматолит), 14 — Алтан-Худук (гранат-альмандин), 15 — Унгуц-Толгойт (пушкинит)

За четыре полевых сезона (с начала создания) партия «Цветные камни» собрала неплохой геологический урожай. Глядя на карту, нетрудно было заметить, что абсолютное большинство значков, которыми были отмечены месторождения, группировалось в южных районах Монголии — на территории Гоби. Здесь, судя по всему, находился новый перспективный район, изобилующий самыми разнообразными самоцветами. В Гоби-Алтае, например, было открыто первое месторождение ювелирного камня — малиново-красного граната-альмандина. Затем в Гоби были открыты рубиново-красный карнеол, янтарно-желтый агальматолит, зеленый лиственит, нефритоподобный змеевик и другие самоцветы. Но самый большой успех выпал на долю монгольского агата, лучше которого трудно сыскать. В Восточной Гоби, неподалеку от курорта Далан-Туру, было открыто уже упомянутое выше месторождение «Их-Джаргалан», вполне оправдавшее свое название. Вскоре геологи партии «Цветные камни» открыли в том же районе еще одно аналогичное месторождение «Далан-Джаргалан», а затем проявление серо-белого агата «Далан-Туру», россыпи золотисто-оранжевых и каштановых агатов «Их-Хэт» и «Убур-Улан», лимонно-желтых агатов «Бумбар», пестроцветного агата «Хамар-Ховур» и другие. В Южной Гоби сотрудниками партии — геологом Т. Намсараем и советским консультантом С. В. Юровым — было открыто уникальное Барингийское месторождение карнеола. Все открытые геологами агатовые месторождения располагались на значительной площади, образуя своеобразное агатовое ожерелье, — от Восточной до Юго-Западной Гоби. В той же самоцветной полосе среди песков Гоби были найдены и целые россыпи обломков окаменелого дерева разнообразной окраски, местами напоминающего агат (рис. 1).

Разумеется, мне первым делом хотелось увидеть образцы монгольского агата, и сотрудники партии «Цветные камни» показали мне свой музей. Он размещался в соседнем помещении, наиболее просторном и оборудованном специальными застекленными витринами и стендами. Здесь можно было увидеть все самоцветы, привезенные партией «Цветные камни» более чем с 70 месторождений Монголии. Помимо образцов были выставлены разнообразные изделия из самоцветов — полированные пластины, броши, кулоны, кабошоны, фигурки животных, выточенные из мягкого камня. Все это было изготовлено в небольшом камнерезном цехе партии умелыми руками его молодых мастеров. Экспозиция, со вкусом размещенная и оформленная, была хорошо освещена, а к некоторым экспонатам для пущего эффекта была подведена боковая, дополнительная, подсветка, так что камни сверкали и завораживали взор.

И вот здесь, в этом маленьком геологическом музее, я вновь встретился с уже знакомыми мне монгольскими самоцветами, впервые увиденными мной четыре года назад в Москве. Вот они! Та же форма, то же многообразие красок, те же необычайные рисунки и картины, застывшие в камне. Их нельзя было спутать ни с чем другим, и я произнес давно знакомое мне слово — Их-Джаргалан!

— Откуда Вы это знаете? — удивился Мой гид — старший геолог Т. Намсарай, невысокий, сухощавый, с широко раскрытыми умными глазами на бледном продолговатом лице.

И тогда я рассказал ему о московском тресте «Цветные камни», о пробе монгольского агата, исследовавшейся там, и о том впечатлении, какое она произвела тогда на всех нас.

— Ах вот оно что! — улыбнулся Намсарай. — Значит, Вы встретились со старыми знакомыми! Скоро, однако, Вы увидите это чудо в родной стихии: агатами Их-Джаргалана заинтересовалась наша местная промышленность, и мы уже получили заявку на поставку нескольких тонн разноцветных агатов. Осенью поедем добывать!

Хобби старого генерала

Созданный при партии «Цветные камни» музей пользовался популярностью не только у специалистов. Его посещали араты и представители творческой интеллигенции, школьники и просто любители камня. Сюда приходили не просто «поглазеть» на диковинки и «красивости», а соприкоснуться с миром прекрасного, увидеть одухотворенную красоту в застывшем камне.

Как-то раз к нам заглянул седой монгольский генерал в полной форме с лампасами и длинной колодкой орденских лент на груди. Он дотошно осмотрел музей и отдельные образцы самоцветов, а затем прошел в камнерезный цех, где долго наблюдал за работой молодых мастеров Сумдари и Батсуха. С этого дня генерал стал довольно частым гостем в партии «Цветные камни».

Что же привлекало профессионального военного в нашей работе? Разговор с ним, однако, не получался, он лишь молча кивал в ответ на мое звонкое приветствие и неодобрительно косился на мою рыжую бороду. Однажды, уже уходя, он обронил мимоходом несколько слов о том, что кое-кто, наверное, считает Монголию дикой страной, где можно не бриться.

Стрела была выпущена в меня, и я ее отразил, сказав, что ношу бороду и у себя дома, в Союзе, и даже, будучи бородатым, женился.

— Ну да! С бородой он женился!? — воскликнул недоверчиво генерал, обводя взглядом присутствовавших. — Так я и поверил.

— А фотографии Вы поверите? — ухватился я за единственный спасительный шанс.

— Этому я еще смогу поверить! — бросил генерал и, кивнув на прощание, пошел к выходу.

Думать было нечего — пришлось срочно писать домой и просить, чтобы выслали из семейного альбома фотографию невесты и жениха с бородой.

Вскоре фотография была получена и в качестве доказательства вручена генералу. Он надел роговые очки, долго разглядывал фотографию и, наконец, потеплевшим голосом произнес: — Ну ладно! Доказал все же! А вот скажи, как ты относишься к бодогу[1] из тарбагана?

Я ответил, что тарбаганом лакомиться мне еще не доводилось, но при первой возможности я отведаю эту пищу настоящих мужчин.

Генералу мой ответ понравился.

— Очень хорошо, — сказал он. — Приглашу в гости на тарбагана, как только представится случай, а сейчас расскажи мне о камнях.

Лед недоверия был сломан, и между нами установились теплые, дружеские отношения. Генерал заглядывал к нам довольно часто.

Как выяснилось, он находился в отставке, время свободное у него было, к тому же и жил он неподалеку.

Как-то раз пришел он с полной сумкой камней — оранжево-красных сердоликов, собранных, по его словам, во время отдыха в Восточно-Гобийском аймаке. Камешки были отменные, и мы ими заинтересовались. Генерал же с профессиональной точностью отметил на топографической карте место своей находки.

Однажды перед началом беседы он вынул из кармана хургу — излюбленную монгольскую табакерку — и протянул ее мне. Это был флакончик, вырезанный из камня, свободно умещавшийся в кулаке. Снаружи он был украшен тонкой резьбой — изображением священной змеи, символизирующей год восточного календаря. Следуя монгольскому этикету, я принял ее и открыл коралловый колпачок с прикрепленной к нему латунной ложечкой. Захватив ею щепотку душистого табака, я положил его на большой палец левой руки и стал нюхать поочередно сначала правой, а потом левой ноздрей. Изрядно нанюхавшись табака и прочихавшись во всю силу легких, я вернул генералу его табакерку, обратив внимание на камень, из которого она была сделана.

— Дза! — смеясь похлопал меня по плечу генерал.

— А вот теперь скажи, геолог, из какого камня сделана эта штука? Мне говорят, что и камень, и работа — все китайское. Так ли это?

Вопрос был, как говорится, на засыпку, ошибиться было нельзя.

Розово-красный цилиндрический колпачок был сделан из коралла, весьма почитаемого в Монголии и поступавшего сюда из Китая. А вот сам флакончик был выточен из агата, в котором застыло желто-зеленое море с грядами пенящихся волн, надвинувшихся на черную полоску берега. И снова мне показалось что-то знакомое, уже виденное ранее в камне, из которого была сделана генеральская табакерка. Да, это агат! Я узнал тебя, агат Их-Джаргалана!

— Их-Джаргалан! Это точно! — подтвердил своим глухим баритоном дарга Мунхтогтох, один из первооткрывателей этого месторождения.

— О-о! Прекрасно! — воскликнул генерал. — Мне очень приятно держать в руках табакерку из родного камня. Ведь я уроженец Гоби! А теперь приглашаю всех вас к себе — посмотреть остальные мои табакерки.

Вскоре визит состоялся.

В небольшой скромно обставленной квартире генерала самым примечательным оказались табакерки, лежавшие на одной из полок книжного шкафа. Это была настоящая маленькая коллекция табакерок самых разных размеров — от миниатюрных женских до весьма крупных, размером до 10 см. Все они имели форму флакончиков со спокойными простыми линиями, подчеркивавшими естественную красоту камня, из которого они были выточены. На наружных поверхностях двенадцати табакерок, стоявших отдельно, отчетливо проглядывали резные рельефные изображения двенадцати животных, соответствующих двенадцатилетнему циклу монгольского бытового календаря. На других табакерках был изображен криволинейный геометрический узор — излюбленный монгольский знак улзий (счастье) в окружении лепестков лотоса, символизирующих благородство мыслей и поступков человека. Ярко выраженные национальный орнамент и символика убедительно свидетельствовали о том, что это создание старых искусных дарханов,[2] один из замечательных видов прикладного народного искусства.

Коллекция была интересна и в отношении подбора исходного материала — самоцветов. В основном это был унгут мана — цветной агат, однотонный или пестро-окрашенный халцедон. Были табакерки также из сравнительно мягкого золотисто-желтого поделочного камня — манаха (агальматолита), зеленого толигора (змеевика) и белого гантига (мрамора). Все камни, за исключением неизменных коралловых колпачков, были монгольского происхождения, более того, по заверению Мунхтогтоха все они были из гобийских месторождений.

Мое внимание привлекла своей необычностью отдельно стоявшая табакерка: в резко изогнутых, как бы вздыбившихся, коричневых полосах и пятнах на буро-желтом фоне было что-то звериное, казалось, что это тигр, замерший перед прыжком.

— Это халтар мана, излюбленный монгольский агат, — поймав мой взгляд, заметил Мунхтогтох.

— Этот «тигровый агат» тоже из Гоби, с месторождения «Далан-Джаргалан» — соседа Их-Джаргалана.

— Эту табакерку, — сказал проникновенно генерал, — я пронес через две войны. Она была со мной на Халхин-Голе в тридцать девятом, с ней я прошел со своими кавалеристами памятный путь через Гоби в Хинган. Вы видите на табакерке голову тигра? А я родился в год тигра, стало быть, это мой камень — талисман!

Но не только табакерки интересовали генерала; на полках и письменном столе стояли обычные необработанные камни — агатовые жеоды, «каравай» базальтовой лавы, штуф белого мрамора и многое другое.

Да, генерал любил камень. Камень будил в нем воспоминания, отвлекал от нерадостных мыслей и помогал забыть на время о ноющих ранах и натруженном сердце.

— Завидую я вам, ребята, — сказал генерал.

— Хорошая у вас профессия — интересная, нужная людям и самая «неутомимая» — ведь вы всю жизнь работаете на природе и черпаете у нее силу. А я вот заточен здесь, в каменном мешке, — врачи не выпускают на волю. Но ничего, немного вот подлечусь, окрепну и сбегу в степь. Нет для монгола большей радости, чем конь и степь. В привольной степи, сев на любимого скакуна, монгол меняется на глазах: исчезают его спокойствие и медлительность, разом вскипает в нем кровь предков — лихих воинов. И он весь отдается безудержной гонке навстречу бьющему в лицо ветру, навстречу своей радости или гибели — все равно! У нас в народе говорят, что лучше умереть на скаку, чем жевать свой пенсион в стойле.

…Через несколько месяцев, наполненных напряженной экспедиционной работой и яркими впечатлениями, мы возвратились с «крыши Монголии», Хангая, на свою базу — в Улан-Батор.

Город встретил нас ярким, но холодным солнцем и чистым бодрящим горным воздухом. Приветливо зеленели лиственницы на склонах священной горы Богдо-Ула, но кое-где уже проглядывали багряно-желтые краски наступившей осени.

Осень в монгольской столице была дивной, но она прошла мимо нас, занятых подготовкой к предстоящей поездке в теплые края — в Гоби.

В день отъезда на нашей базе появился генерал, как всегда гладко выбритый и в полной парадной форме.

— Счастливого вам пути, геологи! — напутствовал он нас. — И, как говорили в старину кочевники, пусть ваш конь выберет самый верный путь!

Пожимая на прощание крепкую жилистую руку старого ветерана, я спросил его: «Что Вам привезти из Гоби?».

— Дза! — воскликнул он. — Привези веточку караганы или золотого дерева. Нет, лучше всего — чулууны цэцэг — окаменелые цветы. Так с детства мы называли разноцветные камешки, ими щедро усеяна наша Говь. Скоро сам увидишь!

Вот это и есть Гоби

Все дальше и дальше на юг уводила нас бегущая змейкой грунтовая дорога. Остались позади изумрудные сопки Хэнтэя и голубой Керулен. Впереди расстилалась бескрайняя, усеянная камнями равнина с редким стелющимся по дымчато-желтой земле кустарником. По ее краям тянулись цепочки сине-фиолетовых сопок, таявших в прозрачной синеве неба. Солнце еще только всходило и окрашивало вершины сопок ярким палевым цветом, как на полотнах Рериха. Изредка на склонах гор мелькали отары овец, а у их подножий белели стайки юрт — и снова нас окутывал безлюдный и необъятный простор. Вот и сбылась моя мечта: я находился в великой и загадочной Гоби!

Сейчас, спустя много лет, если меня расспрашивают о Монголии, о том, что мне больше запомнилось в ней, я почему-то сразу вспоминаю Гоби. Это всегда озадачивает непосвященного: неужели в Монголии нет ничего лучше пустыни? Ведь с пустыней обычно ассоциируются безжизненная равнина, раскаленные пески, исступляющая жажда и тревога перед неизвестностью. При слове «пустыня» на память обычно приходят Сахара или Мохаве в Калифорнии со зловещей Долиной Смерти с рекордной жарой в 57°. Да и наши Каракумы далеко не подарок природы — перед глазами сразу встают неизменные барханы, унылая цепочка верблюдов, затаившиеся в песках змеи и прочая нечисть.

Иное дело Гоби! Она мало похожа на все известные в мире пустыни. Да и можно ли вообще называть пустыней эту каменистую высокогорную равнину, приподнятую на высоту 1200 м над уровнем моря? Нет, Гоби — не безжизненная пустыня, в ней почти нет песков и много камня — это и плоские хребты, и одиночные причудливой формы скалы, и каменные россыпи. А местами Гоби похожа на травянистую степь с удобными пастбищами для скота или на саванну с рощами ветвистых коренастых и твердых, как камень, деревьев — хайлясов. В этих безлюдных первозданных районах Гоби до сих пор бродят бесчисленные стада диких животных — джейранов, горных баранов-архаров, горных козлов — янгиров и куланов.

В Монголии немало красивых мест, природа ее исключительно щедра и разнообразна, и все же самое сильное, самое яркое впечатление оставляет именно Гоби. Монголы называют ее иначе — Говь. И под этим коротким и звучным, как летящая стрела, словом они подразумевают полупустынную степь. Учитывая же многоликость этой великой полупустыни Азии, для полной характеристики составляющих ее участков они добавляют к слову «Говь» второе определяющее название. Так появились на картах Южная, Восточная, Черная, Палевая Говь и многие другие — всего монголы выделяют 33 разные Гоби.

Наша машина без устали накручивала километры по черной щебнистой равнине. Вокруг уже не было ни куста, ни травинки — один только черный колючий базальтовый щебень, гулко стрелявший в поддон машины.

Открывшийся передо мной дикий и безжизненный ландшафт мог бы показаться тоскливым и, возможно, даже зловещим, если бы не дорога. А дорога в Гоби особая: она пульсировала в казавшейся мертвой земле, словно живой ручеек, куда-то уводила в сторону и неожиданно вливалась в другую дорогу. Дороги, как ручейки, то сходились в единое русло, то снова разбегались в разные стороны, не встречая на своем пути никаких преград. И от этих пульсирующих дорог земля не казалась больше безжизненной. Дорога ободряла душу, она наполняла ее ожиданием чего-то неизведанного, каких-то чудес, с которыми всегда встречаешься в путешествиях.

И вот оно, первое чудо: прямо перед нами на фоне ослепительно яркого лазурно-синего неба возникли резко очерченные контуры полуразрушенных храмов и крепостных стен. Что это, мираж или развалины древнего Хара-Хото?[3]

Шофер Дашвандан, жизнерадостный и лихой, как монгольский всадник, резко сворачивает в сторону. Еще немного и мы подъезжаем к руинам, оказавшимися причудливыми останцами горных пород, разрушенных природой и временем.

Останавливаемся в тени коричневых скал и разомлевшие от духоты и многочасовой езды выходим из машины. И сразу же погружаемся в необычную тишину, нарушаемую лишь порывами свежего и упругого ветра, который приятно освежает лицо, смягчая изнуряющую жару. От сказочного великолепия шоколадно-коричневых причудливых скал, свежего ветра и прозрачной синевы неба исходит какая-то удивительная сила первозданной красоты и гармонии.

— Вот это и есть Говь! Хар Говь! (Черная Говь!), — пояснил, обращаясь ко мне, молодой монгольский геолог Тумур. — У нас раньше в народе ходила поговорка: «Лучше родиться быком в Хангае, чем человеком в Гоби». Дело, конечно, вкуса, но лично я доволен, что родился именно здесь, в Гоби, — добавил он, пряча белоснежную улыбку под черной щетинкой усов.

Сын арата из Южной Гоби, выпускник Иркутского политехнического института, Тумур стал геологом и уже в этом качестве вернулся к привычной кочевой жизни.

Укрывшись в тени базальтовой скалы, мы с жадностью пили из нагревшихся за день алюминиевых фляжек теплую чуть солоноватую воду. Она не утоляла жажду, нестерпимо хотелось пить, а до ближайшего худука — колодца — было еще около 100 км.

— Дзугэр! (Ничего!) — весело воскликнул Тумур.

— Зато мы попали в настоящий геологический рай, сейчас сами в этом убедитесь!

Тумур оказался прав: едва мы отошли от тенистых скал, как наткнулись на небольшую ложбину, вытянутую в направлении дороги. На ее колючей поверхности, усеянной черным базальтовым щебнем, полыхали огненным жаром ярко-красные, как степные жарки, камешки. Вот они, чулууны цэцэг, — каменные цветы пустыни, вспомнил я слова генерала. Хвала природе! Справедливо говорят, что она щедра, хитра, но не злонамеренна. Измельчив в щебень отдельные сопки и даже целые хребты базальтов, вечные труженики природы — солнце, вода и ветер — высвободили из материнских пород заключенные в них бледные миндалины агатов. И вот, оказавшись на поверхности, в россыпях, агаты, как плоды, налились под солнцем соками, и произошло чудо: бледные, словно недозрелые, камешки расцвели всеми цветами радуги. Они возродились в своем новом наивысшем качестве — стали замечательными самоцветами.

Забыв про жару и мучившую жажду, мы облазили вдоль и поперек россыпь, наполняя брезентовые пробные мешки красными агатами. Уходить не хотелось, но Тумур успокоил: «Кочевка у нас еще только начинается. А самое интересное, как в сказке, впереди!».

Теперь наш путь лежал в Восточную Гоби — на самое замечательное месторождение агатов «Их-Джаргалан».

Их-Джаргалан

Любовь монголов к унгут чулуу — цветному камню — уходит в глубину веков. Во все времена территория Монголии была областью традиционной старательской добычи цветных камней. Это нашло отражение в первую очередь в обилии древних выработок в местах нахождения тех или иных самоцветов. Такие старательские копи сохранились на месторождениях горного хрусталя «Горихо» и «Дзун-Баин» в Хэнтэйских горах, где добывались морионы для изготовления дымчатых очков и прекрасные золотисто-желтые топазы.

Любовь к самоцветам и поиски их нашли отражение и в многочисленных географических названиях гор, долин, местностей, таких как «Оюу-Толгой» («Бирюзовая гора», или «Бирюзовая макушка»), «Эрденэтийн-Обо» («Драгоценное обо»), «Биндер-Сомон» («Берилловый поселок»), «Хувт-Хундэй» («Янтарная долина», названная так благодаря находкам янтароподобного благородного змеевика) и многие другие.

Особым почетом у монголов пользовались камни четырех цветов: голубого, красного, желтого и белого Выразителями этой цветовой символики соответственно являлись бирюза и лазурит, красный коралл и гранат, янтарь и желтый халцедон, жемчуг.

Из этих и многих других самоцветов искусные дарханы изготовляли различные украшения и предметы быта. Некоторые камни имели определенное символическое значение в ритуальных обрядах. Так, например, шарики из лазурита, красного коралла или сердолика на головном уборе указывали в старину место его владельца на иерархической лестнице. Предметом гордости каждого любителя табака в Монголии являются уже неоднократно упоминавшаяся нами табакерка — флакончик из агата, а также мундштуки из белого нефрита или желто-коричневого тигрового агата.

Откуда же добывались самоцветы, и в частности агат, старателями? Большая часть ювелирно-поделочного сырья добывалась из гобийских месторождений, где скопления самоцветов представлены многочисленными и легкодоступными для отработки россыпями. Особенно богатой оказалась Восточная Гоби с агатовыми месторождениями «Их-Джаргалан», «Далан-Джаргалан», «Далан-Туру» и многими другими. Главным объектом старательской добычи издавна являлся несравненный Их-Джаргалан.

После победы Народной революции в 1921 г. и возрождения старого народного промысла на Их-Джаргалане возобновились эпизодические сборы агатов. Они проводились бригадой улан-баторского камнеобрабатывающего цеха промкооперации, руководимой известным знатоком и энтузиастом монгольского камня мастером Чойнзоном. Из многокрасочного агата Их-Джаргалана мастера из промкооперации изготавливали табакерки и мундштуки, бусы и кабошоны, пользующиеся большим спросом у населения.

А затем наступили годы забвения монгольского камня, когда ему не уделялось почти никакого внимания. Но, как утверждали монгольские астрологи, все сущее находится в круге вечного возвращения и все повторяется, как циклы лунного календаря. Но вот замкнулся круг, и вновь пришел черед монгольского цветного камня: в конце 60-х годов в стране назрела проблема развития национальной ювелирной и камнеобрабатывающей промышленности. И тогда перед созданной при Министерстве топливно-энергетической промышленности и геологии МНР специализированной партией «Цветные камни» была поставлена задача: в сжатые сроки найти месторождения самоцветов и начать их разработку. Вот тогда и стали «вспоминать» все забытые в лихолетье месторождения, стали собирать сведения и заявки о находках от местного населения, бросили клич среди геологов: искать попутно самоцветы!

Одним из первых откликнулся на этот призыв ленинградский геолог Герман Иванович Степанов. Проходя маршрутами по Восточной Гоби, он случайно наткнулся на россыпи Их-Джаргалана. За плечами бывалого полевика был немалый опыт экспедиционной работы на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке; в студенческие годы он побывал в Крыму, вблизи Коктебеля. Там, на пляжах карадагского побережья, он часами собирал окатанную и отшлифованную морской волной гальку розово-красных сердоликов и агатов. Это место, да и сами «коктебельские камешки» были действительно замечательными. Но то, что он встретил в Гоби, потрясло его: здесь на ровной щебенистой поверхности полыхали, словно зажженные горячим гобийским солнцем, оранжево-красные, лиловые, янтарно-желтые и зеленые агаты. Их было великое множество, или, как говорят монголы, тумэн («тьма»), а сама россыпь доходила до горизонта, до гряды холмов.

Испытывая сладкое и трепетное волнение первопроходца, Степанов опустился на колени и стал с восхищением разглядывать и собирать камешки. Вначале он еще как-то пытался сортировать собранный материал по качеству, цвету и рисунку, но потом махнул рукой и наполнил каменным дивом свой рюкзак. Добравшись до полевой стоянки геологов, Степанов с первой же оказией доставил собранную им пробу агатов с Их-Джаргалана в Улан-Батор и передал ее в партию «Цветные камни».

В тот же сезон геологи-самоцветчики «застолбили» Их-Джаргалан и, спустя год, провели на нем первую разведку и опытную добычу.

С тех пор прошло несколько лет. И вот теперь моя мечта была близка к осуществлению: мы ехали на Их-Джаргалан добывать агаты. После короткой остановки у гобийского курорта Далан-Туру с его целебными источниками-аршанами мы незаметно подъехали к Их-Джаргалану. Машина остановилась, и я вышел наружу.

Синея, у горизонта виднелась гряда холмов, а вплотную к ним подступала безмолвная каменистая равнина, словно сотканная из отдельных лоскутков каких-то неземных фиолетовых, красных, черных, шоколадно-коричневых цветов. Местами среди этого разноликого базальтового щебня торчали стоймя или подпирали друг друга геометрически правильные плиты, похожие на древние могильники. Кое-где возвышались, как дозорные башни, коричневые скалы; временами раздавался треск обрушавшихся камней, а затем снова воцарялась полнейшая тишина.

— Ну как, впечатляет? — поинтересовался у меня Тумур. — Погодите, еще не то увидите! Идемте на россыпь — она между теми двумя горками, — махнул он рукой.

И, пока наши спутники — техники и рабочие — разбивали полевой лагерь, мы с Тумуром отправились на россыпь.

Месторождение «Их-Джаргалан» находилось между двумя базальтовыми холмами, разделенными широкой ложбиной, по которой проходила грунтовая дорога. С запада и востока агатовая россыпь ограничивалась широкими и сухими руслами. Размеры россыпи были внушительны и составляли в плане около 2 на 1.5 км. По происхождению это была типичная элювиальная (остаточная) россыпь, связанная с древней корой выветривания агатоносных базальтов верхнемелового возраста. Из разрушенных природой и временем агатоносных пород ливневые дожди и талые воды вымыли рыхлую глиноподобную массу, в результате чего миндалины агата скопились вблизи места своего первоначального залегания.

В мировой практике агатовые россыпи, связанные с древними корами выветривания, известны в Бразилии, Уругвае, Индии. Теперь этот важнейший источник ювелирно-поделочного и технического сырья пополнялся гобийскими месторождениями Монголии.

Солнце стояло в зените, и в чистом сухом воздухе пустыни четко фокусировался каждый элемент россыпи, каждый ее камешек. Агатовые миндалины лежали на поверхности кучно, местами вытягиваясь в полосы и образуя гирлянды. Наибольшая концентрация их приходилась на склоны холмов, наименьшая — на центр ложбины. Миндалины имели большей частью округлую форму и бугорчатую наружную поверхность, размеры их колебались от 3 до 15 см в поперечнике. Часть агатового материала была представлена обломками миндалин. Содержание агата в россыпи было значительным и местами достигало 5—10 кг на 1 м^2.

Каких только агатов не было в россыпи Их-Джаргалана! Природа щедро выплеснула в эту уникальную россыпь, казалось, все известные и описанные в литературе разновидности агатов, добавив к ним еще свои — гобийские. Здесь были уже знакомые мне пестроцветные пейзажные агаты, кораллово-красные карнеолагаты, гемагаты с кроваво-красными пятнами гематита и знаменитые моховики желтого, зеленого и красного цвета с включениями, напоминающими застывший мох, кустарник или водоросли. Особого внимания заслуживали агаты плоскопараллельного строения с разноцветными полосами — издавна известные ониксы (от греческого «оникс» — ноготь).

Именно ониксы явились тем благодатным материалом, из которого еще в античную эпоху создавались разные рельефные изображения на камне — камеи. Всемирной известностью пользуется знаменитая камея Гонзага размером 15X11 см, вырезанная из трехслойного сардоникса в III в. до н. э. в Александрии. Эта удивительная камея с не менее удивительной историей хранится в Эрмитаже — крупнейшей в мире сокровищнице резных камней-гемм, насчитывающей около 20 тыс. камей и инталий.

Агат «Пагода». Восточная Гоби. Месторождение «Их-Джаргалан». 1:2.[4]

Агат «Дракон». Восточная Гоби. Месторождение «Их-Джаргалан». 1:2.

Разноцветные агаты. Восточная Гоби. Месторождение «Их-Джаргалан». 1:2.

Среди ониксов Их-Джаргалана встречались все известные их разновидности: сардониксы (буро-коричневые и белые слои), карнеолониксы (красные и белые слои), церахитовые ониксы (медово-желтые и белые слои), арабские ониксы (черные и белые слои) и халцедониксы (серые и белые слои).

Ониксы сменялись однотонными агатами с различного рода пятнами окислов железа — красными, бурыми, желтыми и розовыми, которые в срезах дают оригинальный крапчатый и звездчатый рисунок.

Реже встречались агаты сложного рисунка, обусловленного сочетанием многочисленных концентрически-зональных фигур, являющихся сечением канальцев, в которых шло отложение кремнезема. Такой агат у многих народов получил название очкового и глазчатого (по-монгольски — «нудэт мана»).

Весьма редко встречался излюбленный монголами тигровый агат — «халтар мана», заставивший меня сразу вспомнить о генеральской табакерке.

Встречался в россыпи и такой экзотический материал, как агатовидный кремень и окаменелое дерево.

Агатовидный кремень (по-монгольски — «чунчугноров») весьма ценился монголами за золотисто-желтый цвет (желтый цвет — символ ламаизма, разновидности буддизма). Чунчугноров весьма декоративен: в его окраске преобладают ярко-желтые и оранжево-желтые тона. Рисунок образуется пятнами и радиально расходящимися полосами из голубовато-серого халцедона и красных окислов железа. Такой рисунок как нельзя лучше отражает природу Гоби: в нем среди желтых песков можно увидеть озера, высохшие русла, базальтовые скалы. В тонких сколах камень слегка просвечивает, а при обработке принимает высшую зеркальную полировку. Бесспорно, «ламский камень» заслуживал самого пристального внимания, ибо мог использоваться для изготовления национальных украшений и сувениров.

Окаменелое дерево встречалось гораздо реже, чем агатовидный кремень, и было представлено в виде уплощенных обломков — «дощечек» размером до 10–15 см по длине, образовавшихся при раскалывании стволов по волокнистости древесины. Последняя почти полностью была замещена халцедоном. Судя по всему, древесина росших некогда здесь деревьев полностью выгорела под воздействием горячего вулканического дыхания, и минеральное вещество заполнило образовавшиеся при этом пустоты.

На какую глубину распространялся продуктивный агатоносный слой? Этот вопрос сразу же озадачил геологов-самоцветчиков, ибо от этого зависели масштабы месторождения «Их-Джаргалан», его запасы и в конечном итоге — будущее. Пройденная на россыпи разведочная сеть горных выработок — шурфов и магистральных канав — позволила ответить на этот вопрос и объективно оценить запасы месторождения.

Как оказалось, Их-Джаргалан является типично поверхностной россыпью. На глубине 30–40 см от поверхности в рыхлой глиноподобной массе (кора выветривания базальтов) были обнаружены гнезда и отдельные миндалины бледно-желтого и слабо-сиреневого агата, который на еще большей глубине переходил в бесцветный агат.

Аналогичное явление мне уже приходилось наблюдать на Урале, на Шайтанском месторождении агата-переливта. А в Забайкалье, на реке Тулдун, В. И. Финько, изучавший там халцедон, доказал вторичный характер его окраски, возникшей на поверхности, в россыпи.

Аналогичное поверхностное окрашивание было подмечено и американцем Гербертом Дэйком в сердолике западных штатов. Он связывает буро-красную окраску халцедона в россыпях с длительным нагреванием его солнцем, а также с воздействием ультрафиолетового излучения — оно вызывает дегидратацию халцедона, сопровождающуюся переходом пигментирующего железа из гидроокиси в окись.

Такое же вторичное прокрашивание происходило, по-видимому, и в агатах Их-Джаргалана. Именно в россыпях бесцветные, «незрелые» в материнских породах агатовые миндалины впитывали в себя лучи солнца и жар раскаленных песков Гоби. И, «налившись» соками и теплом, они «дозревали» до ярких и сочных, как южные плоды, камней.

Несмотря на поверхностный характер россыпи Их-Джаргалана, ее запасы были значительны вследствие большой концентрации агата на поверхности, а также его высокого качества.

Две недели, проведенные на Их-Джаргалане, прошли довольно быстро. Мы добыли нужное количество агатов для промышленности, включая ювелирно-поделочное сырье, мелкие камешки для голтовки и весьма декоративный коллекционный материал.

Сбылась моя мечта: я увидел на Их-Джаргалане, казалось, все известные мне разновидности агатов — все, кроме черного. Я поведал об этом Тумуру, сказав, что наши минералоги и знатоки сомневаются в его существовании в природе.

— Ладно! — сразу завелся импульсивный и горячий Тумур. — Мы им докажем, что он есть!

И, собрав свою команду, он вместе с ней стал снова обшаривать россыпь, но черного агата в ней так и не встретилось, и я уже примирился с мыслью, что черного агата нет и не будет. Но в день отъезда Их-Джаргалан все же не обманул мои надежды: Тумур, победно улыбаясь, принес на ладони три черных камешка. Да, это был он, агат густого смоляно-черного цвета, в котором едва проглядывали тонкие изогнутые полосы. Но больше всего меня поразил один агат: на черном фоне алели красным пламенем пятна, словно искорки, вырвавшиеся из костра в ночи.

— Ну вот! — радовался вместе со мной Тумур. — Я же говорил: в Гоби, как в Греции, все есть!

После Их-Джаргалана мы побывали на другом месторождении Восточной Гоби — Далан-Джаргалане, где обследовали несколько более мелких агатовых россыпей.

Далан-Джаргалан («Великое счастье») был известен уже давно и тоже отрабатывался артелью промкооперации, руководимой мастером Чойнзоном. Этот старейший энтузиаст и знаток монгольского камня рекомендовал Далан-Джаргалан партии «Цветные камни», показал россыпь на месте и напутствовал геологов добрыми пожеланиями. А здесь без сомнения было еще одно агатовое чудо с большим многообразием природного сырья высокого качества.

Чем же был примечателен Далан-Джаргалан? Перед моим взором предстала обычная гряда шоколадно-коричневых холмов с плоскими вершинами, где обнажались агатоносные миндалекаменные базальты. Сама россыпь охватывала склоны холмов и широкую, примыкающую к ним долину площадью около 2 км^2. Россыпь четко вырисовывалась на поверхности поразительным многоцветием халцедона, одной из разновидностей которого является агат. Каких только камней здесь не было!

Особенно часто встречался золотисто-желтый или оранжевый агат с прерывистыми буро-коричневыми и черными полосами, создающими подобие тигровой шкуры. Реже находили опаловидный, хорошо просвечивающий нежно-розовый агат цвета пера фламинго (для агата это вообще необыкновенно редкая разновидность). Встречался и буро-красный сердоликовый агат, иногда с мелкими жеодами в центре и мелкими щеточками горного хрусталя. Были здесь и однотонный сердолик и буро-коричневый сардер. Находили и уже знакомый мне агатовидный кремень многоцветной окраски, в котором удивительно сочетались желтый, зеленый, красный, коричневый, фиолетовый и многие другие цвета, создававшие самые причудливые рисунки. И сразу возникли в памяти лучшие образцы знаменитых пейзажных яшм Урала.

Бусы из разноцветных агатов.

Агатовидные кремни Далан-Джаргалана получили в свое время высокую оценку специалистов Московского треста «Цветные камни». Учитывая уникальность этого вида сырья, было рекомендовано внедрить его в ювелирное производство для изготовления кабошонов, плоских вставок, брошей и кулонов.

Среди многоликого халцедона встречалось и окаменелое дерево. Наряду с мелкими обломками неправильной формы изредка находили уплощенные обломки — «дощечки», а в отдельных случаях и целые «агатовые поленья». Они представляли собой типичные псевдоморфозы халцедона по ископаемому дереву, в котором древесина была полностью замещена минералами кремнезема — халцедоном (агатом) и кварцем. Образование таких необычных агатов, возникших по органическим остаткам, несомненно было связано с вулканической деятельностью.

Однако к этому мы еще вернемся при описании россыпей окаменелого дерева, а сейчас хочется сказать несколько слов о любопытных особенностях монгольских месторождений агата. Во-первых, все они представлены поверхностными элювиальными (остаточными) россыпями, образовавшимися за счет разрушения агатоносных миндалекаменных базальтов. Во-вторых, восхищавшая всех нас окраска агатов (и других разновидностей халцедона) была вторичной и возникла на поверхности. В результате длительного прогревания и воздействия интенсивного ультрафиолетового излучения, что вполне соответствует природным условиям Гоби, происходила дегидратация халцедона, сопровождавшаяся переходом содержащегося в нем железа из гидроокиси в окись.

С глубиной — в коре выветривания материнских пород — степень окрашивания резко уменьшается: всего в 0.2–0.3 м от поверхности мы находили сердолики с тонкой (2–5 мм) буровато-красной корочкой и белой, как у редиса, сердцевиной. На поверхности же в россыпях окраска халцедона была яркой и интенсивной и распространялась на весь объем камня. Этим монгольский агат выгодно отличался от своего индийского «собрата» из знаменитого месторождения «Раджпипла». Индийские агаты, несмотря на высокую декоративность, имеют один минус: недостаточно яркую окраску, из-за чего индусы постоянно их облагораживали — долго выдерживали на воздухе или прокаливали. В Монголии все это сделала сама природа — жаркое солнце и раскаленная земля Гоби.

И еще одна — чисто геологическая — особенность гобийских месторождений агата: пространственно и генетически они связаны с формацией андезито-базальтов верхнего мела. Лавовые покровы этих пород устилают в Гоби громадные площади, но далеко не все они агатоносны.

Уже при первом знакомстве с россыпями мы обратили внимание на их характерную округлую или эллипсовидную форму в плане. Не отражает ли это морфологию материнских пород и если да, то каких именно?

Ответ был найден при проходке разведочных выработок на россыпях — канав и шурфов. Как оказалось, россыпи представляют собой верхнюю (разрушенную) часть пористых, как губка, миндалекаменных базальтов с минерализованными газовыми пустотами — агатовыми миндалинами. Эти агатоносные породы прорывали покровы андезито-базальтов, образуя трубообразные вулканические тела — некки. Как правило, агатоносные некки и сопутствующие им россыпи четко увязывались с крупными разломами земной коры, которые хорошо просматривались на аэроснимках.

Итак, вероятнее всего агатовые поля в Гоби возникали в локальных вулканических центрах — некках, через которые на поверхность выплескивалась кипящая, насыщенная газовыми пузырями лава.

О многом могла поведать и сама форма агатовых миндалин, выполнявших газовые пустоты в застывшей лаве.

Миндалины агата из гобийских россыпей часто имеют конусовидную форму, что свидетельствует об определенной скорости течения и относительной подвижности лавы. У наиболее крупных миндалин агата наблюдалась вдавленная форма «дна», подобная дну бутылки; миндалины с плоским «дном» почти всегда оказывались ониксами с плоскопараллельными слоями.

Дни, проведенные на агатовом чуде Монголии, пронеслись стремительно, подобно гобийскому ветру. Было собрано несколько тонн разноцветных агатов, но несметное их число еще осталось «загорать» под палящими лучами пустынного солнца.

Работа с агатами была завершена, можно было готовиться к новому путешествию за самоцветами. Оставалось лишь дождаться возвращения нашей поисковой группы, работавшей в 5—10 км от Их-Джаргалана. Утром мы послали за ними машину и в ожидании ее возвращения подводили итоги, попивая душистый и хмельной монгольский кумыс — айраг.

Монголы очень любят, почитают и гордятся своим национальным напитком. Однако точно неведомо, когда и где зародился этот воистину волшебный напиток. По свидетельству античного историка Геродота, кочевники Причерноморья пили кобылье молоко, приготовленное особым способом. Любопытное описание воздействия кумыса оставил в своих мемуарах французский путешественник Гильом Рубрук, побывавший в XIII в. в краю монголов: «Проводник дал нам немного „космоса“. Испив его, я сильно вспотел от страха и новизны. Но все же он показался мне очень вкусным. Напиток этот щиплет язык, как терпкое вино, оставляет вкус миндального молока, и внутри вас разливается очень приятное ощущение. Слабые головы от него пьянеют». К этому можно добавить, что кумыс кроме приятного ощущения и поднятия тонуса обладает к тому же лечебными свойствами. А готовят его монголы как из кобыльего молока (в степных районах), так и из верблюжьего молока (в Гоби). Рецептов приготовления кумыса много, в каждом кочевье знают и хранят свой способ, уверовав, что их кумыс самый лучший в аймаке.

Машина вернулась только к концу дня. Подкатив почти вплотную, ГАЗ-66 остановился, и из него выскочил водитель, страшно возбужденный. Он был один, наших товарищей с ним не было. Мы сразу погрустнели, заподозрив что-то недоброе. Но, глядя на веселое круглое лицо Дашвандана, на его маленькую подвижную фигурку в длинном халате, я успокоился.

— Как там дела у Буяна? — поинтересовался я.

— Во! — быстро отреагировал Дашвандан, подняв кверху большой палец.

— Что же они не приехали с тобой?

— Э-э! Буян просил передать: он нашел то, что искал! — выдохнул разом Дашвандан.

— Неужели Буян нашел голубой халцедон!? — воскликнули мы, разом вскочив со своих мест и наступая на Дашвандана.

— Нашел, еще как нашел! Чтоб я лопнул, если не так! — ликовал Дашвандан. — По-нашему это цэнхэр мана (голубой халцедон). Буян называл его еще по-другому, по-латыни, но я мертвым языкам не обучен.

— Наверное, сапфирин?

— Во-во! Сапфирин! Да вот он и сам, — спохватился Дашвандан, доставая из-за пояса конусовидную миндалину голубого халцедона. — А что касается Буяна, то он остался там, на голубых камнях, — закончил Дашвандан и выжидающе посмотрел на нас.

— Дза! Явна! (Едем!) — вырвалось у нас, и, захватив флягу с кумысом, мы ринулись к машине.

Солнце уже клонилось к горизонту, и оранжевокрасные языки небесного пожара лизали агатовые сопки. Мы ехали навстречу горящему солнцу, туда, где за дальними холмами укрывались голубые россыпи сапфирина.

Сапфирин — камень радости

Но покинем на время просторы Гоби и начнем распутывать клубок событий, связанных с историей открытия монгольского сапфирина.

В середине 70-х годов в Монголии бурными темпами шло строительство в Улан-Баторе, Дархане и других городах республики. Строились жилые дома, общественные здания, создавались различные монументальные сооружения, разбивались сады и парки. И, естественно, возникла острая потребность в облицовочном и декоративном материале — природном камне для облицовки зданий и оформления внутренних интерьеров. Идея была не нова: ведь каменные одежды даруют городам неповторимый облик и долговечность и, подобно книгам, рассказывают о времени и людях, создавших их.

И вот потребовались не только граниты и мрамор, но и декоративные цветные камни. В один из дней дарга партии «Цветные камни» Мунхтогтох получил от министерства ответственное задание: добыть в течение сезона всю цветовую гамму поделочных камней — халцедон-агат, окаменелое дерево, яшму, мрамор, лиственит и другие. Весь этот пестрый декоративный материал был необходим для отделки интерьеров строившегося в Улан-Баторе первого в стране Дворца бракосочетания. Художники-монументалисты, работавшие над эскизами мозаичных панно из цветных камней, сотрудничали с нами, подбирая необходимый для панно материал. Они дали «добро» на агаты, лиственит, родонит и другие самоцветы. Однако наряду с этими известными и уже апробированными в отделочных работах камнями запросили ярко-голубой камень, желательно с просвечиваемостью и не очень мелкий. «Понимаете, — говорил один из монгольских художников, — камень должен быть по цвету, как хадак.[5] Мы, монголы, любим голубой цвет — цвет нашего неба, который символизирует верность и постоянство. Неужели в стране голубого неба, как издавна называли Монголию, не родилось голубого камня? Вот вы, геологи, и найдите голубой камень, ну а мы в свою очередь воплотим его в каменных картинах — панно. Договорились?».

Это настоятельное пожелание нас озадачило. В самом деле, где найти такой голубой камень? Правда, монголы по праву гордились своей бирюзой с медномолибденового месторождения «Эрденэтийн-Обо» («Гора сокровищ»), но это был драгоценный и очень редкий самоцвет, использующийся в ювелирных украшениях в сочетании с золотом и серебром. Нам же нужен был камень поделочный.

В старинных монгольских изделиях мне приходилось видеть и другой почитаемый монголами камень — лазурит, о котором поэт П.Бадарч вдохновенно писал: «Небо твое — лазурит, голубой минерал, сосредоточивший воздуха чистого цвет». Но своего лазурита в «стране голубого неба» не было — он доставлялся сюда через Китай из далеких бадахшанских копей Афганистана.

И вот тогда, раздумывая о голубом камне, мы, наконец, вспомнили про голубой халцедон. Он более известен как сапфирин, и в этом названии отражается его благородный цвет, сходный с цветом драгоценного синего сапфира.

Наряду с сардониксом и сердоликом голубой халцедон-сапфирин был одним из самых любимых камней в античную эпоху. Именно в этих трех камнях проявилось непревзойденное мастерство древнегреческих резчиков по камню при создании ими бессмертных камей. На нежно-голубом чистом, как южное небо, сапфирине древнегреческий мастер вырезал летящую цаплю. Эта камея восхищает всех удивительной динамикой изображения, какой-то раскованностью и радостным восприятием полета.

Незатейливы сюжеты античных камей, хранящихся в Эрмитаже: изображения богов и богинь, людей и животных, священных жуков-скарабеев. И, с трепетом разглядывая камеи, часто видишь все тот же синеватый сапфирин, который в древности привозили из Африки. А был ли известен сапфирин в России, с которой Монголия связана общностью геологического строения, развития и истории?

По свидетельству академика А. Е. Ферсмана, сапфирин был достаточно хорошо известен. В его трудах мы находим такие строки: «В России наиболее ценными считались молочно-синие сорта, называемые сапфирином, особенно замечательные из долины Урулюнгуя. В больших вставках, обточенные в форме юги (удлиненные таблитчатые камни), они очень красивы; большая часть их сбывалась в Китай».

Итак, местонахождение российского сапфирина названо: р. Урулюнгуй (левый приток Аргуни) в Восточном Забайкалье — пограничный с Монголией район верховьев и среднего течения Аргуни. По данным А. Е. Ферсмана, этот район был известен своими сапфиринами, сердоликами, агатами-ониксами еще с начала XVIII столетия. Именно сюда, в этот богатый самоцветами край, направлялись за камнями-самоцветами посланцы Петергофской и Колыванской гранильных фабрик, и эпизодическая добыча самоцветов продолжалась до конца прошлого века.

Происхождение этих самоцветов однозначно: все они генетически и пространственно связаны с излияниями миндалекаменных базальтов. Как отмечает А. Е. Ферсман, «огромная область распространения миндалекаменных пород с халцедонами тянется на протяжении около 300 верст, постепенно теряясь к югу в наносах монгольских степей».

Следуя указанию А. Е. Ферсмана, сапфирин и другие разновидности халцедона надо было искать в северо-восточных районах Монголии — «в монгольских степях», на границе с Забайкальем. Да, но эти районы Монголии в то время были наименее изученными как в общем плане, так и в отношении самоцветов. Зато Гоби сразу привлекла всеобщее внимание своими самоцветами, и в первую очередь халцедонами-агатами. И само собой напрашивалось: надо поискать сапфирин в этой щедрой на камень Гоби. Но вот вопрос: где искать — ведь Гоби огромна, и россыпей халцедона в ней целый тумэн («тьма»).

— Э-эх! — думалось нам, — был бы хоть какой-нибудь аргумент, хотя бы какая-нибудь зацепка! И вот, наконец, она нашлась!

Как-то, незадолго до нашего отъезда в поле, ко мне в камералку заглянул Дамдины Буян — наш техник-геолог, заведовавший камнерезным цехом партии. Его всегда невозмутимо-спокойное узкое лицо светилось нескрываемой радостью.

— Пришел к Вам с камнем за пазухой, — смеясь сказал он, доставая из внутреннего кармана своего дэла что-то завернутое в платок. Когда он развернул платок, я увидел несколько камешков размерами с грецкий орех.

На первый взгляд это был обычный халцедон дымчатосерого цвета с ноздреватой поверхностью. Но это была лишь наружная «корочка», а середина камня, просматривавшаяся в свежем сколе, светилась лучезарным голубым цветом сапфирина. Вот это была удача!

В душе словно зажглось солнце.

— Откуда эта находка, Буян? — воскликнул я.

— Э-э! Все оттуда же, из Восточной Гоби. Я нашел это еще в первый год нашей работы на Их-Джаргалане.

— Так, значит, этот сапфирин с Их-Джаргалана?!

— Не-е, не оттуда, — застенчиво улыбаясь, протянул Буян. — Я нашел эти камешки по дороге с Их-Джаргалана — недалеко от него. Тогда, помнится, мы привезли много разлого агата. А на эту случайную находку на дороге не обратили внимания.

— А теперь Вы найдете это место, Буян?

— Точно места не помню, но найду его. Обязательно найду! Сам. Помогать не надо! — загоревшись азартом охотника, решительно вымолвил Буян. — Хорош?

— Хорош! — согласился я, крепко пожимая его руку.

Вряд ли я сам тогда верил в успех этого дела, но условия игры были приняты.

И вот теперь мы занимались оценкой запасов и добычей агатов, а группа Буяна из трех человек — его самого, молодого техника-геолога Олзвоя и рабочего Доржа — искала голубой халцедон.

Они прочесали обширную каменистую равнину вокруг Их-Джаргалана, исползали все большие и малые россыпи халцедона, но голубого сапфирина в них не было. Нет, зрительная память не подвела Буяна (у монголов она просто замечательная). Он безошибочно нашел то место на дороге, где четыре года назад случайно поднял с земли обломки сапфирина, привлекшие его внимание. Это место было обследовано его группой самым тщательным образом, но, как часто бывает на практике, оно оказалось пустым. Они поднимали с колючего базальтового щебня однообразные на вид миндалины халцедона, но он был свинцово-серым, хмурым, как гобийское небо в пыльную бурю, без каких-либо признаков голубизны.

— Му байна! (Плохи дела!) — мрачно констатировал Олзвой и, поглядывая на свои стоптанные ботинки, качал головой.

— Дза, дзугер! (Ну, ничего!) — невозмутимо отвечал Буян и тянул своих спутников вперед, старательно осматривая все базальтовые холмы и сайры.[6] И ему вновь повезло: в одном из сайров среди обломков серо-белого халцедона что-то заголубело, он нагнулся и поднял обломок — это был сапфирин. Рядом с ним лежали точно такие же. Буян оглянулся, ища глазами товарищей, хотел позвать их, но горло сдавило от мучившей жажды и внезапно нахлынувшей радости. И тогда он пошел один по сухому вымершему руслу, которое оживало перед ним, все более и более голубея от проглядывавших из пепельно-серой земли ярко-голубых, как цветки, камешков.

Буян двигался медленно, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, поднимал с земли сапфирины и наполнял ими полевую сумку. Потом он поставил ее на землю и лег на открытую им россыпь, подставив разгоряченное лицо свежему гобийскому ветерку. Это был «звездный час» Буяна — он сдержал свое слово, нашел все же сапфирин, целую россыпь этого камня, такого же голубого, как небо над его головой.

Вскоре мы все уже были на открытой Буяном россыпи и провели необходимую работу по ее оценке.

Сапфирин был найден всего лишь в 6 км к юго-востоку от Их-Джаргалана. Россыпь, начинаясь с узкого сайра, постепенно расширялась к его устью и «впадала» в широкую плоскую ложбину между двумя базальтовыми холмами. Вот здесь-то и была главная, наиболее продуктивная, часть россыпи. Ее размеры в плане достигали 800X500 м. Обращала на себя внимание внешняя форма халцедоновых миндалин, треугольная и конусовидная, с вогнутым «дном». Мелкие обломки не превышали 2–5 см, а отдельные хорошо сохранившиеся миндалины достигали 15–20 см.

Россыпь была представлена исключительно голубым халцедоном, довольно неоднородным по декоративным качествам. Здесь встречался самый настоящий сапфирин, однотонный, от бледно-голубого до васильковосинего (сапфирового) цвета, хорошо просвечивающий на сколах. Реже мы находили не менее замечательные сапфириновые агаты с тонким чередованием белых и голубовато-синих полос. Иногда в центральных частях голубых агатов наблюдалась сердцевина медово-желтого или оранжевого цвета, напоминающая закат солнца. Несмотря на мелкую трещиноватость, все разновидности голубого халцедона были высокого качества. Концентрация его на поверхности была столь велика, что даже по самым скромным подсчетам в россыпи находилось несколько десятков тонн ювелирно-поделочного материала.

Сапфирин и изделие из него. Гоби. Месторождение «Гашуун». 1:1.

Опытной добычей сапфирина из открытой россыпи была поставлена последняя и счастливая точка в агатовой программе того урожайного сезона. Мы привезли добытое сырье в Улан-Батор и передали художникам, которые встретили его с восторгом. Они уже вплотную работали над мозаичным панно из камня для украшения центрального зала строившегося Дворца бракосочетания.

Композиция этой мозаики была разработана московским художником Е. Н. Яценко и его монгольскими коллегами в лучших традициях монгольского прикладного искусства с учетом символики цветов и узоров. На ее изготовление пошли многие монгольские самоцветы: разноцветные агаты, яшмы, родонит, зеленый лиственит и многие другие. В центре мозаики — изображение легендарного цветка Востока лотоса, символически выражающего старинную заповедь: «Пусть Ваша душа будет так же чиста, как лепестки лотоса, корнями уходящего в ил, но чистого от донной грязи!».

Когда создавалась каменная картина и мы подбирали к ней цветные камни, то не пришлось задумываться над тем, какой материал может быть использован для изготовления лепестков лотоса. Им мог быть только голубой халцедон, чистый и нежный, как юная невеста, входящая в торжественный зал дворца.

Глубокий нежно-голубой цвет сапфирина вызывал у многих положительные эмоции. Нас часто спрашивали, почему халцедон голубой? В самом деле — откуда у него такая редкая и весьма необычная окраска?

Природа окраски халцедона уже давно интересовала многих минералогов. Один из них, американец Дейк, связывал голубой цвет халцедона из Калифорнии с присутствием в нем органического вещества, ибо окраска его исчезала при нагревании. Другой американский исследователь, Лейтнер, предположил, что голубое окрашивание халцедона происходило под действием солнечной радиации. При этом он утверждал, что халцедон на поверхности имеет более интенсивную голубую окраску, нежели тот, который находится на глубине. Кстати говоря, это не подтвердилось нашими наблюдениями на монгольской земле: монгольский халцедон имел одинаковую степень окраски независимо от своего местоположения. Дело, по-видимому, было в другом. Известный минералог Дж. Дэна связывал возникновение голубой окраски с рассеянием света от присутствующей в халцедоне двуокиси титана в виде рутила и тончайших пылевидных частиц.

Природой голубой окраски монгольского халцедона заинтересовались сотрудники Минералогического музея им. А. Е. Ферсмана АН СССР в Москве. И мы предоставили им необходимый материал. Исследования, проведенные Г. П. Барсановым и М. Е. Яковлевой, дали неожиданно интересные результаты. По их данным, голубая окраска халцедона вызывается дисперсно рассеянным цирконом, содержание которого составляет 0.026—0.22 %. Это предположение вполне согласуется с данными исследований циркониевых красителей, которые используются для изготовления цветных циркониевых глазурей. Действительно, краситель, состоящий из двуокиси циркония и двуокиси кремния (в тех же количествах, что и в цирконе) и содержащий к тому же ванадат аммония и фтористый натрий, после предварительного обжига при температуре 800 °C становится голубым. Что же происходит? Разглядывая краситель под микроскопом, можно увидеть возникшие в нем кристаллы голубого циркона, цвет которого в свою очередь обусловлен вхождением ванадия в его структуру, что является следствием присутствия фтористого натрия. Итак, в конечном итоге необходим ванадий, окрашивающий циркон, который, в свою очередь, обеспечивает голубую окраску халцедона. Исследования доказали, что ванадий неизменно присутствует во всех образцах монгольского халцедона в количестве до 0.001 %.

Что еще сказать о голубом халцедоне-сапфирине?

В старинном тибетском трактате я нашел сведения о том, что сапфирин считается лечебным камнем, избавляющим от меланхолии и создающим хорошее настроение. Я охотно верю этому утверждению. Когда я смотрю на этот камень в серое ленинградское ненастье, то вижу в нем лазурное монгольское небо, вспоминаю своих друзей и сам не замечаю, как поднимается у меня настроение. Хвала голубому халцедону — подлинному камню радости!

Встреча у горы драгоценного пламени

«В дороге, особенно в дальней и трудной, человек обязательно что-то открывает, если не для науки, то для себя самого».

Тур Хейердал

Памятный камень

Я люблю камень. Люблю той неиссякаемой и благодарной любовью, которая с юношеских лет захватила меня и не оставляет все эти долгие годы. Любовь к предмету своего труда необходима в любой творческой профессии, в профессии же геолога-самоцветчика без нее просто не обойтись. Это тот «компас земной», который ведет нас по жизни через радости и невзгоды, успехи и неудачи, мучительные сомнения, спады и творческие подъемы. Конечно, с годами наши чувства притупляются и мы становимся как бы заземленнее. Но если нас настигает равнодушие к своей профессии, если нас не влечет весной в экспедицию и мы не испытываем трепетного волнения, глядя на камень, то это верный признак, сигнал о том, что пора прощаться со своей профессией, какой бы желанной она не была прежде.

Мы, геологи и минералоги, посвятившие себя служению камню, обязаны знать минералы и породы «в лицо» (а их сотни различных видов и разновидностей), уметь безошибочно отличать их друг от друга, знать условия их образования и признаки, по которым можно находить те или иные камни в природе. А сколько замечательных свойств хранит в себе камень! Надо знать эти свойства, уметь раскрыть их и заставить служить человеку. Но чтобы найти и добыть камень, нашему брату-геологу приходится проводить большую часть своей жизни в экспедиции, или, как принято говорить, в поле. И, где бы ни находился геолог, где бы ни проходила его работа — в горах Памира, в Сибирской тайге или пустыне Гоби, он всюду испытывает накал творческого труда и ни с чем не сравнимое ощущение романтики своей беспокойной профессии. Камень владеет умом и сердцем геолога. Бывает, что он даже снится ему по ночам. Глядя на камень, специалист может «прочитать» всю бесконечно длительную историю его земного существования. Он может мысленно повторить весь тот маршрут, что привел его к этому камню, может с фотографической точностью воссоздать местонахождение того или иного камня с массой всевозможных подробностей и ассоциаций. Таково уж обостренное до предела свойство зрительной памяти и профессионального отношения геолога к камню как к источнику разнообразной информации и, более того, как к кусочку его собственной жизни.

Однако камень привлекает внимание не только специалистов. В мире существует огромная армия коллекционеров и просто любителей камня. Люди различного возраста и профессий — инженеры и рабочие, врачи, деятели науки и искусства, военные — занимаются собиранием минералов и просто красивых камней. Они посвящают им свой досуг, едут за ними на Урал или на Кольский полустров, старательно пополняют свои домашние коллекции и украшают свои квартиры эффектными образцами самоцветов. Но если Вы спросите о домашней коллекции у геолога, то в большинстве случаев он, пожав плечами, скажет: «Да, есть кое-какие образцы». И в этом нет ничего удивительного, ибо в этом проявится годами сложившаяся традиция и профессиональная этика. И если Вам когда-нибудь посчастливится увидеть у профессионала «кое-какие камни», бережно хранимые на рабочем столе или на книжных полках под стеклом, они могут не привлечь Вашего внимания красотой или уникальностью. Но такой невзрачный на вид кусок базальтовой лавы или образец никелевой руды порой дороже их владельцу «всех сокровищ мира», дороже многих сверкающих самоцветов. Это сокровенные камни, маленькое собрание памятных камней, хранимых трепетно и свято, подобно пожелтевшим фотографиям в старом семейном альбоме.

Есть и у меня такие памятные камни, каждый из которых пробуждает массу самых различных воспоминаний, и среди них особое место занимают монгольские.

В серое дождливое ненастье, когда на душе становится зябко, я беру в руки сапфирин из Гоби, смотрю на этот голубой и какой-то удивительно теплый камень и сразу представляю лазурное монгольское небо, вспоминаю своих друзей, наши незабываемые геологические маршруты и сам не замечаю, как поднимается настроение. Но не одни положительные эмоции вызывают мои памятные камни. Есть среди них один, пожалуй самый сокровенный, давно вошедший в мою жизнь как память о необычной встрече, запавшей в мое сердце. Внешне он не так уж красив, этот небольшой кусочек окаменелого дерева многоцветной окраски с палево-красными пятнами.

Специалисты относят такой вид ископаемой древесины к аризонскому типу. Однако найден этот образец не в Америке, в штате Аризона, а на другом конце Земли, в пустыне Гоби. Уже это интересно само по себе, в геологическом отношении, и все же самое главное для меня заключается не в этом, а в удивительной истории, связанной с этим камнем.

С чего началась эта история, о которой напоминает мне образец окаменелого дерева с горы Эрдэнэ-Цогт в Гоби? Наверное, с этого необычного и загадочного названия — «Эрдэнэ-Цогт» («Драгоценное пламя»). Стоит мне вспомнить и произнести его, как мысль, уже в который раз, мгновенно переносит меня в Монголию, в год черного быка по тибетско-монгольскому календарю, в который все и началось.

Загадка Эрдэнэ-Цогт

На карте Монголии меня всякий раз поражает удивительное многообразие ее географических названий: Лазурная и Палевая Гоби, Три Красавицы Гоби, Флюоритовая гора, урочище Валуна Серебряной Наковальни, падь Пленного китайского императора, гора Драконовых костей. Эти и многие другие названия помимо своей образности несут в себе еще определенную информативность. Они заслуживают самого пристального внимания, ибо могут стать путеводными нитями для многих исследователей — геологов, палеонтологов и географов. И вот среди этого каскада сказочных названий на карте Южно-Гобийского аймака выплыло загадочное — Эрдэнэ-Цогт. Относится оно к небольшой гряде, затерянной среди бескрайних просторов Южной Гоби, и в переводе означает «Драгоценное пламя».

Откуда появилось такое название и что подразумевалось под драгоценным пламенем? Название интриговало, но никто из моих монгольских коллег и знакомых его расшифровать не смог. Заинтересовало меня не только это название. Дело в том, что вблизи этого самого Эрдэнэ-Цогт геологи партии «Цветные камни» открыли в год желтой курицы (1969 г.) целую россыпь окаменелого дерева. И поскольку все дальнейшее повествование развивается вокруг него, необходимо вкратце охарактеризовать само окаменелое дерево.

Окаменелое дерево (по-монгольски — чулужсан мод) — одно из многих каменных чудес природы, привлекшее к себе внимание геологов, камнерезов, художников. На профессиональном языке — это ископаемая древесина, почти нацело замещенная окисью кремния — халцедоном. Минеральные компоненты настолько пропитали и как бы забальзамировали ткани дерева, миллионы лет пролежавшего на дне древнего водоема, что оно превратилось в камень.

Благодаря красивому и неповторимому рисунку, пестрой окраске, большим размерам и способности принимать зеркальную полировку окаменелое дерево издавна служило ценным поделочным материалом. Из него изготовлялись столешницы, шкатулки, пепельницы, а из наиболее декоративных его разновидностей — бусы и вставки в ювелирные изделия.

Самым знаменитым месторождением окаменелого дерева является Аризонское в США. Здесь, в выжженной солнцем красноцветной пустыне Аризона, обнаружены громадные скопления окаменелых стволов деревьев — сосен из рода араукариевых длиной свыше 50 м и толщиной до 3 м. Это настоящий каменный лес! По мнению американских специалистов, около 200 млн лет тому назад эти деревья были принесены сюда реками из разных мест, а затем перекрыты толщей кварцевых песков. В течение длительного геологического времени захороненные деревья пропитывались кремнистыми растворами и в итоге окаменели. В дальнейшем в процессе выветривания окаменелые деревья были частично высвобождены из вмещающих их пород; так образовались их скопления на поверхности — россыпи.

Нигде в мире, кроме Аризоны, не встречалось такого необычного по расцветке окаменелого дерева палевого, сиреневого, красного, янтарно-желтого и других цветов. Этот экзотический материал вошел в специальную литературу как окаменелое дерево аризонского типа, а любители камня назвали его окаменелой радугой Аризоны.

В Монголии, в восточных и южных районах Гоби, геологами-съемщиками были отмечены массовые находки окаменелого дерева на поверхности. А в 1969 г. геологи-самоцветчики предприняли первую попытку найти россыпи окаменелого дерева. И это им тогда удалось: в Гоби они нашли несколько россыпей, состоящих из отдельных обломков, реже — из целых стволов толщиной до 1 м. Найденное в Гоби окаменелое дерево имело спокойную желтовато-коричневую и темно-коричневую до черной окраску и хорошо сохранившуюся текстуру древесины. Окаменелое дерево хорошо показало себя в обработке, и им заинтересовалась промышленность как сырьем для изготовления бус, брелоков, сувениров, шкатулок и пр. Казалось, геологи должны были быть довольны: найден еще один поделочный самоцвет, заинтересовавший промышленность, выявлены значительные запасы этого сырья. Чего же боле? Но руководители партии «Цветные камни» Сэрэтэрийн Мунхтогтох и Борис Берман не довольствовались этим и вынашивали идею поисков в Гоби окаменелого дерева аризонского типа.

Идею эту «бросил» Берман. Будучи в Москве, он, как обычно, начал с Минералогического музея АН СССР, разглядывая в витринах экспонаты, собранные со всего мира. На сей раз он остановил свое внимание на просмотре образцов окаменелого дерева. И вот здесь Берман впервые увидел розово-красное с радужными переливами окаменелое дерево из Аризоны. И сразу перед этим чудом померкло открытое им с монгольскими коллегами окаменелое дерево Гоби. Берман долго не мог оторвать от аризонского дерева своего взгляда, снова и снова возвращался к стенду, любуясь и изучая американский экспонат. Уже накануне своего отъезда в Улан-Батор Берман, не выдержав, «забежал» в Минералогический музей. Войдя в него, он сразу устремился к знакомому стенду. Аризонское дерево лежало на том же месте, слабо освещенное лучами заходящего солнца. И тут Берман увидел чудо — окаменелое дерево преобразилось, оно словно вобрало в себя силу и цвет заката, оно неожиданно заполыхало каким-то тревожным и неукротимым жаром. Этого было достаточно для того, чтобы Берман окончательно потерял покой. Он загорелся идеей найти во чтобы то ни стало окаменелое дерево, такое же как в Аризоне. И найти его в Гоби, в этой кладовой природных сокровищ.

Вернувшись в Монголию, Берман вместе с таким же энтузиастом камня, как и он, Сэрэтэрийном Мунхтогтохом приступил к практическому осуществлению своей идеи — поиску окаменелого дерева. Были выужены все сведения из геологических отчетов, опрошены геологи, работавшие в Гоби, рассмотрены многочисленные заявки о находках. И вот, наконец, прорезалось: геологи-съемщики обнаружили обломки окаменелого дерева, а с ним и какого-то розового камня в Южной Гоби, в местности под названием Эрдэнэ-Цогт. Вот сюда и устремились Б. Берман и С. Мунхтогтох со своей командой самоцветчиков. Произошло это в конце года желтой курицы (1969 г.), в последний полевой сезон Бермана в Монголии.

А сезон этот был небычен по своей продолжительности и протяженности тысячекилометровых автопробегов через всю Монголию — от Хэнтэйских гор на востоке до отрогов Гоби-Алтая на западе. Но, что самое главное, этот сезон оказался на редкость удачным: «желтая курица» принесла находки самых разнообразных самоцветов — граната-альмандина, агатов, аметистовых щеток, розового кварца, яшмы. Уже «под занавес», дополняя этот список замечательных камней, геологи вышли на окаменелое дерево в районе горы Эрдэнэ-Цогт. Здесь, действительно на поверхности, были встречены гигантские скопления окаменелого дерева от отдельных кусков до целых стволов бурокоричневого цвета. Однако среди обычного по окраске дерева были найдены и куски ярко-розовой, как заря, древесины с красивым агатовидным рисунком. Это и было окаменелое дерево, сходное с аризонским. Мечта Бермана сбылась.

Окаменелое дерево. Гоби. Месторождение «Эрдэнэ-Цогт». 1:2.

Из кусков розовой древесины, которую тогда удалось собрать, в партии «Цветные камни» были изготовлены пробные изделия — броши, кабошоны, сувениры. Необычное по расцветке окаменелое дерево, похожее скорее на агат, понравилось многим. Но, спустя некоторое время, с открытием других самоцветов интерес камнерезов к этому экзотическому материалу постепенно угас. Однако геологи-самоцветчики о нем не забывали. В каких условиях возникло окаменелое дерево аризонского типа в Гоби? Каковы его запасы? Эти и другие вопросы оставались нерешенными, и я был рад судьбе, предоставившей мне возможность побывать в этом удивительном месте с загадочным названием Эрдэнэ-Цогт.

Три Красавицы Гоби

У каждой пустыни свой неповторимый облик и свой характер, и в каждой пустыне на радость путнику есть свои жемчужины — оазисы.

В многоликой Гоби таких оазисов великое множество — целый тумэн («тьма»), как говорят гобийские кочевники. Не обделен ими и Южно-Гобийский аймак, раскинувшийся на крайнем юге Монголии. И самый большой оазис, известный не только в стране, но и за ее пределами, находится именно в Южной Гоби. Это «Говийн гурван сайхан» — «Три Красавицы Гоби», поэтическое название, встречающееся на всех туристских картах. Именно здесь расположена одна из красивейших туристских баз Монголии. И каждый, кого судьба закидывает в Южную Гоби, непременно старается побывать в этом сказочном месте. Не были исключением и мы — наш маленький отряд — нас всех влекло к Трем Красавицам. К тому же Тумур, уроженец Южной Гоби, еще в Улан-Баторе обещал показать мне эту жемчужину.

Но, прежде чем попасть в эту «райскую землю», надо было выдержать скачку в душной машине, подпрыгивавшей на ухабах раскаленной, как сковорода, пустыни. Открытое боковое стекло не спасало: стоило только высунуться наружу, как лицо обдавало жаром паровозной топки, а пыль слепила глаза и забивала рот… Вокруг простиралась девственная каменистая равнина без каких-либо признаков жизни.

Мы продвигались по одной из старых караванных дорог Монголии, по которой некогда прошли русские путешественники. Как же они представляли себе Гоби тогда?

Г. Н. Потанин писал в своем путевом дневнике об этих местах: «Гоби, покрытая черной галькой, представлялась темно-серой ровной поверхностью… Только караванная дорожка, которая прямой желтой лентой тянется поперек степи, да белые остовы погибших по этому пути верблюдов прерывают ее однообразие». Не правда ли, картина мрачноватая, отнюдь не вдохновляющая на поездку в Гоби?

А что изменилось здесь с тех пор? Гоби не стала менее суровой, чем во времена Г. Н. Потанина и Н. М. Пржевальского. Время от времени она напоминает о своем крутом нраве ураганными ветрами, песчаными бурями, а зимой — и снежными буранами. Горе истомленному жаждой путнику, застигнутому непогодой вдали от спасительного колодца. Но такое теперь случается редко: в Гоби живут и работают араты, строители, геологи. Вместо одинокой нити караванной дороги здесь теперь десятки хорошо накатанных автомобильных дорог. Автомобиль прочно вошел в жизнь Гоби и вытеснил двугорбого «корабля пустыни» — на своем пути я не встретил ни единого транспортного верблюда. Верблюду повезло: он стал обычным домашним животным, таким как корова и як, дающим молоко, мясо и шерсть. А Гоби теперь можно пересечь вдоль и поперек на автомобиле.

Многие населенные пункты связаны с аймачными центрами и столицей авиалиниями. Менее двух часов нужно туристам, чтобы попасть на самолете из Улан-Батора к Трем Красавицам Гоби. Но лучше, на мой взгляд, преодолеть это расстояние обычным способом, по земле, если, конечно, есть желание по-настоящему узнать Гоби. И, ей-богу, даже серо-черный однообразный ландшафт, о котором пишут путешественники, может подарить любителям камня и знатокам природы немало интересных впечатлений и открытий. Во время наших частых остановок в Гоби я убеждался в этом не раз.

С каждым часом дорога уводила нас все дальше, в глубь Южной Гоби. Вокруг простиралась каменистая равнина без единого признака жизни. Но по-прежнему по этой бескрайней, мучимой вечной жаждой земле живым ручейком журчала дорога. И только в дороге было теперь наше единственное спасение и надежда. Позади остались сотни километров. После долгих часов езды на горизонте наконец-то показались контуры горной гряды сине-фиолетового цвета.

Горы — это спасители в пустыне. От них незримо веет прохладой и желанным отдыхом. Дашвандан пришпорил своего «железного коня», и он понесся по каменистому щебню, гулко стрелявшему в поддон машины. И вот горы все ближе, все резче обрисовываются в голубом мареве их контуры. Уже отчетливо проступают отточенные эрозией три островерхие вершины причудливой формы. Это и есть знаменитые «Гурвансайхан» — «Три Красавицы», давшие название и горной гряде, и цветущему оазису, раскинувшемуся у их подножия.

Лесистые склоны Трех Красавиц отсвечивают синим цветом, а примыкающая к ним равнина окрашена в изумрудно-зеленый тон. И, словно стайки белых лебедей, виднеются на равнине узенькие полоски юрт. А рядом с юртами светятся на солнце одно-двухэтажные домики розового, белого, и оранжевого цвета. Так дорога привела нас в Гурвансайхан — в самый удивительный оазис пустыни Гоби.

Однако мы не спешим в поселок; как магнитом нас потянуло к горам. Объезжаем поселок и останавливаемся у подножия гор.

Абсолютная отметка гор Гурвансайхан достигает двух тысяч метров! Высокогорье в пустыне, географический феномен со своеобразным микроклиматом и растительностью. В то время как на открытых подножиях гор, освещенных обжигающим солнцем, нестерпимо жарко, на синеющих склонах — тенистая прохлада: здесь настоящий лес. Растут ветвистые ивы и осины, и среди них белеют кудрявые, совсем русские, березки.

Легкий ветерок с гор, приятно освежая лицо, доносил неповторимый аромат деревьев, лесных трав и цветов. Помнится, в эту пору там стояла первозданная тишина, нарушаемая лишь глухим гулом, исходившим откуда-то из глубины гор.

— Это водопад шумит в пади Ягнятников, — пояснил мне Тумур, знаток здешних мест. — Что будем делать: махнем туда сразу или после отдыха в поселке?

— Давай сразу! Это и будет отдых!

Захватив рюкзаки и геологические молотки, наша маленькая группа, ведомая Тумуром, стала подниматься по лесистому склону возвышенности.

Наш путь к пади Ягнятников лежал через перевал с поэтическим названием Хухний дава, что в переводе звучит как Девичий перевал. И пока мы к нему шли, Тумур неторопливо поведал нам легенду о происхождении этого названия.

Давным-давно в горах Гурвансайхан жила одна красивая хухэн (девушка), любившая храброго, но бедного юношу. Но тут, как часто бывает не только в сказках, а и в жизни, появляется третий. Местный нойон (князь) решил взять красавицу в жены, а чтобы избавиться от ее возлюбленного, придумал коварный план. Вызвал нойон к себе юношу и приказал ему добыть орленка, чтобы затем приручить его к охоте. Юноша проник в падь Ягнятников, где гнездятся орлы, но, пробираясь по крутой скале к гнезду, сорвался и разбился насмерть. Избавившись от соперника, нойон решил силою овладеть девушкой и сделать ее своей женой. Спасаясь от преследований ненавистного старого князя, девушка решила бежать в горы Гурвансайхан. Достигнув перевала, она бросилась в пропасть, где незадолго до этого погиб ее возлюбленный. С тех пор этот перевал и носит название Девичьего.

Мы благополучно миновали это злополучное место и вышли к пади Ягнятников. Нашему взору открылась громадная расщелина, образовавшаяся в результате землетрясения и как бы расколовшая гору Гурвансайхан на две части. Внизу, на дне ущелья, бурлил и пенился горный ручей. Низвергаясь с отвесных скал, он создавал многоступенчатый водопад. Мы остановились у края ущелья и долго любовались дикой красотой природы. Внизу шумел водопад, а над головой парили орлы-ягнятники, гнездившиеся на неприступных скалах и зорко высматривавшие свою добычу.

Небо между тем стало сиреневым, и сиреневые тени легли на синие горы и долины. Вечерело, пора было возвращаться вниз, к ожидающей нас машине. Спускаясь с горы, мы неожиданно наткнулись на стадо диких животных с загнутыми рогами, которые спокойно спускались к ручью на водопой. Завидев нас, они резко рванулись в сторону, легко выбрасывая ноги, несмотря на свой солидный вес и массивные рога.

— Э-эх! Архары! — возбужденно воскликнул Тумур, в глазах которого одновременно были и радость удивления, и сожаление охотника, прозевавшего свою добычу.

Этим маленьким эпизодом закончилось наше знакомство с горами Гурвансайхан.

Охотничьи трофеи Мюллера

Это поэтическое название Гурвансайхан носят не только горы с тремя горделивыми вершинами. Так назван и веселый, оживленный сомон (поселок) городского типа, спрятавшийся в зеленом оазисе посреди знойной Гоби.

Сомон Гурвансайхан известен в стране и за ее пределами своей туристской базой (тоже «Гурвансайхан»). Другая его достопримечательность — научно-исследовательская зоотехническая станция, где ведется большая работа по выведению и выращиванию новых видов домашних животных.

Гобийцы гордятся тем, что именно здесь создана новая порода пуховых коз, тоже получившая название «Гурвансайхан». Поэтому я не удивился и тому, что местная зочид буудал (гостиница), к которой мы подъехали, также называлась «Гурвансайхан».

Теперь оставалось лишь увидеть живую сайхан (красавицу), хотя бы одну. И мне повезло: ею оказалась дежурный администратор гостиницы — статная смуглянка, с длинной черной косой и большими, чуть раскосыми, шоколадно-коричневыми глазами. Сверкнув обворожительной белоснежной улыбкой, красавица изящно по-восточному развела руками: «Юч бахгуй!» («Ничего нет!»). Совсем как в московских гостиницах, подумалось мне, — разве что там не увидишь такой улыбки на постных и хмурых лицах наших администраторов. «Гости огорчены? — певучим голосом спросила красавица. — Ничего! Еще не совсем вечер! Так ведь, кажется, говорят русские? А пока советую сходить в гуанз[7] и оценить нашу гобийскую кухню».

В просторном зале столовой, расцвеченном всеми красками и нарядами, было шумно, как на карнавале. Монгольские халаты — дэлы — малинового, голубого и зеленого цвета мелькали вперемежку с клетчатыми «ковбойками» и голубыми джинсами иностранцев. Последних было большинство. Это были западные туристы, среди которых много охотников-любителей. Ведь осень — самый разгар охотничьего сезона в Гоби, и международная туристическая база в Гурвансайхане работала с полной нагрузкой. Хозяева базы — гостеприимные гобийцы — организовали отличный сервис, подстать европейскому. И блюда там готовили отменные европейские. И все равно туристы заглядывали в гуанз, где можно было утолить жажду прохладным и немного хмельным пенящимся, как шампанское, кумысом. И конечно, все хотели попробовать знаменитые монгольские бозы (вроде пельменей, но значительно превосходящие их по размерам и к тому же приготовленные на пару).

Аромат душистой баранины и терпкого кумыса приятно щекотал ноздри и заставлял страдать наши пустые желудки. Однако пришлось немного пострадать в ожидании свободных мест. Наконец, блаженный миг наступил — всей командой мы сели за отдельный стол у раскрытого окна и стали неторопливо потягивать кумыс. В ожидании знаменитых боз я вслушивался в многоязычный говор и оглядывал с интересом публику. Да, в гуанзе воистину вавилонское смешение, и в этот многоязычный людской поток незаметной частицей вливаюсь и я. И никуда не деться от нахлынувшего на меня чувства своей причастности к этим совершенно незнакомым мне людям, их судьбам и путям, приведшим их сюда, — в Гоби. И кто бы мог подумать, что случай столкнет меня здесь с одним из туристов Западной Германии.

Я приметил его сразу, как только он вошел в гуанз и выжидающе остановился у входа, высматривая своих и ища свободный столик. На вид ему было едва за сорок — невысокий полнеющий крепыш с рыжим ежиком и веснушчатым лицом. Его круглые голубенькие глазки остановились на нашем столике, и тут наши взгляды пересеклись. Из чистого любопытства я жестом пригласил рыжего туриста к нашему столику. И он, кивнув головой, подошел к нам. Тут же мои монгольские коллеги мгновенно перегруппировались за столом, освобождая незнакомцу место.

— Мюллер, — представился рыжий детина, добродушно глядя на меня своими голубыми глазками.

Услышав это имя, мои монгольские товарищи невольно рассмеялись. Виной тому был, конечно, наш фильм «Семнадцать мгновений весны», показанный на монгольских телеэкранах. После этого показа имена двух главных героев — Штирлица и Мюллера — благодаря прекрасной игре наших актеров были у всех на устах.

— Штирлиц, — шутливо назвал я себя в ответ под дружный смех моих товарищей.

Рыжий Мюллер недоуменно заморгал белесыми ресницами, но затем все понял (сам, как оказалось, видел фрагменты из этого фильма) и засмеялся вместе с нами. Барьер недоверия был разом сломан. А вскоре мы все вместе — монголы, русский, немец — дружно навалились на дымящиеся бозы, пили кумыс и вели откровенную беседу.

Мюллер, немец из Веймара, неплохо, как и многие иностранцы, приезжающие в Монголию, знал русский язык. Как выяснилось, он любил путешествия и к тому же был заядлым охотником, побывавшим во многих странах. Однако самое сильное впечатление на него произвела Монголия, в особенности Гоби.

Как же надумал он приехать на охоту за тысячи километров — из центра Европы в самое сердце Азии?

— Знаете, ребята, — рассказывал нам Мюллер, — мне очень захотелось попасть в глубинку, окунуться в чистую первозданную природу. С каждым днем в мире становится все меньше таких чистых, нетронутых цивилизацией мест, каким является Гоби. Я о ней не знал ничего, но мой приятель из нашего клуба любителей охоты, побывавший в Монголии, как-то сказал мне: «Слушай, Герман, поезжай к монголам, у них есть Гоби — это самое подходящее место для тебя». Вначале я не поверил. Ведь при слове «пустыня» представляешь бескрайние тоскливые пески и выжигающее все живое солнце. Какие же могут быть охота и отдых? Но я все же рискнул и не ошибся.

В первый свой приезд в Монголию я побывал в отрогах Монгольского Алтая, где мне удалось подстрелить архара. Тогда я привез из Монголии свой первый охотничий трофей — роскошные рога архара. Теперь они украшают мою квартиру в Веймаре на зависть моим приятелям из охотничьего клуба. А в этот раз, — продолжал Мюллер, — я славно поохотился здесь, в горах Гурвансайхан. Вместе с моим монгольским проводником нам удалось выследить целое стадо аргалов и подстрелить одного из них. И теперь я увожу к себе в Веймар еще один охотничий трофей из Гоби — прекрасные рога аргала. И все же, друзья, — задумчиво произнес Мюллер, — больше всего здесь меня потрясли вот это постоянное синее небо и чистая, еще не испорченная человеком природа. Этого, к сожалению, нет в нашей старой и уставшей от всех неразрешимых проблем Европе. Вам, азиатам, это трудно понять, — улыбнулся моим спутникам Мюллер, — а вот мы, европейцы, устали от всего — от войн, от политики и постоянного страха, поселившегося в наших душах. Э-э, да что там говорить! — закончил Мюллер, — давайте лучше пить кумыс, он мне больше по душе, чем баварское пиво, — с него, по крайней мере, не осовеешь!

Я сидел и слушал Мюллера, удивляясь судьбе, что свела меня за тридевять земель от дома с настоящим немцем. А в памяти, как мираж в пустыне, вставал далекий берег моего военного детства.

Помнится, сразу после войны я и мои сверстники, пережившие ленинградскую блокаду, впервые увидели живых немцев — военнопленных, восстанавливавших разрушенные ими же — немцами — дома. Сердобольные наши старушки, каким-то чудом пережившие голод, подходили к пленным и делились с ними своим скудным пайком. А у нас, подростков, не было к ним ни любопытства, ни жалости, ни других чувств — ничего, кроме ненависти и желания никогда больше не видеть немцев на своей земле. Этот стереотип немца-врага еще долго сохранялся в нашем сознании. А спустя несколько лет, став взрослыми, мы увидели у себя уже мирных немцев, пожилых и молодых, с фотоаппаратами и кинокамерами, гуляющих по нашему городу. Странно было видеть, как немецкие туристы восхищались сокровищами Эрмитажа, Русского музея и другими достопримечательностями города, который они — немцы — хотели стереть с лица Земли. И хотя мы понимали, что это другие немцы и не все они в ответе за тяжкие преступления перед человечеством, все равно между нами оставался, казалось, непреодолимый барьер отчужденности. И вот сейчас, слушая Мюллера, вспомнившего свой родной Веймар, я вспомнил свое. И хотелось сказать: «Да, мне знаком по истории и литературе Ваш Веймар — город поэтов, музыкантов и художников, но сильнее у людей трагические воспоминания об этом городе: ведь рядом с ним находится Бухенвальд — в годы второй мировой войны кошмарная фабрика смерти, в котором те же немцы, создатели и ценители прекрасного, обрекли на массовую гибель сотни тысяч людей. Как же совместить эту любовь к прекрасному с такой необузданной средневековой жестокостью?».

Мои монгольские товарищи как-то притихли за столом, боясь нарушить наш с Мюллером разговор — разговор двух противников в минувшей войне.

Герман Мюллер не воевал против нас, но его детство, как и мое, пришлось на военные годы. И в его памяти остались незаживающими рубцами американские бомбежки, гибель родных, полное одиночество, а затем и полуголодная послевоенная жизнь.

— Знаете, ребята, — говорит нам на прощание Герман, — я никогда себя так хорошо не чувствовал, как здесь в Гоби. Здесь очищаешься от всего ненужного, чем мы напичканы, здесь сливаешься с природой и осознаешь, что все мы — одна большая человеческая семья.

Мы тепло распрощались с нашим новым знакомым. Наутро он улетел в Улан-Батор, увозя свой охотничий трофей, незабываемые впечатления и обретенное здесь душевное спокойствие. А наш путь лежал уже в дикие места — в горы с загадочным названием Эрдэнэ-Цогт.

Вот она, окаменелая радуга!

С вершины одинокого останца открывалось необозримое каменистое плато, освещенное нещадно палящим солнцем. На темно-серой «марсианской» поверхности его, испещренной многочисленными лунками, зловеще поблескивал вороненым пустым «загаром» базальтовый щебень. А кое-где среди этих отшлифованных буйной стихией камней торчали «поленья» окаменелой древесины — все, что осталось от палеозойского леса, некогда покрывавшего склоны гобийских гор. Кругом простирались лишь мертвые россыпи камней да чудом пробившиеся к жизни яркие пучки оранжево-красной травы. К вечеру изнуряющая жара спала и после дневной сауны можно было с наслаждением вдыхать чистый хрустально-прозрачный воздух. И, странное дело, все окружающие предметы, от причудливых скал до камешков в россыпи, еще недавно расплывавшиеся в мареве и казавшиеся призрачными миражами, вдруг приобрели необычайную резкость и словно спроектировались на передний план, на единую плоскость, как на полотнах монгольских художников.

Впечатление усиливалось от густо-фиолетовых, как бы аметистовых, вершин Эрдэнэ-Цогт, застывших в бездонной синеве. И сама каменная гряда, и одиночные скалы-останцы, высившиеся в виде памятников среди мертвой природы, постоянно менялись в окраске — они то озарялись каким-то волшебным пурпурным сиянием, то неожиданно гасли в холодной синеве сумерек. Тишина вокруг стояла такая первозданная, что звук от упавшего камня отдавался в ушах гулким, звенящим эхом. Какое-то неведомое дотоле чувство владело в тот момент мной. И было в нем леденящее ощущение беспомощности и одновременно величия человека перед лицом вечной и не подвластной ему до конца природы — природы, которую мы неустанно познаем, открываем ее тайны, живем ею и одновременно пытаемся переделать, ведем с ней извечный спор «кто — кого», забывая подчас о том, что и сами мы являемся частью ее и составляем с ней единое целое. Хотелось неподвижно и бесконечно созерцать окружавший меня мир, слиться воедино с пустыней и сидеть, уподобясь Будде, в молчаливом ожидании чуда вроде счастливого прозрения. Но чуда не происходило. И не было ответа на мучивший меня вопрос: где эта «окаменелая радуга», ради которой мы топчемся здесь уже несколько дней.

Поначалу все казалось воистину радужным и не предвещало огорчений. Мы сразу же отыскали россыпь окаменелого дерева на южных склонах холмистой гряды Эрдэнэ-Цогт. Россыпь оказалась внушительной по размерам — даже по первым скромным подсчетам площадь ее составляла не менее трех квадратных километров. При этом она была удобна для эксплуатации, поскольку все окаменелое дерево практически концентрировалось на поверхности и в тонком поверхностном слое (1–1.5 м). Окаменелое дерево прослеживалось почти повсеместно и имело вид уплощенных обломков — «дощечек» — длиной по 20 см, образовавшихся при раскалывании стволов по волокнистости древесины. Нередко встречались и крупные обломки — «поленья» — и фрагменты стволов диаметром до 0.5 м.

Чего же боле?

Однако при всем многообразии форм, значительных размерах и высокой концентрации окаменелое дерево было обычным — от светло- до темно-коричневого цвета — с хорошо сохранившейся микротекстурой древесины. Такого каменного материала было предостаточно и в россыпях Восточной Гоби, наиболее близких и удобных для разработки. Нас же интересовало только удивительное многоцветное окаменелое дерево аризонского типа, та «окаменелая радуга», которую нашел здесь Берман. А мы не находили «радугу» ни на поверхности, ни в пробах, извлеченных при проходке поисковых горных выработок — канав.

Может вообще копаем не здесь? Правда, мы переместились на восточный фланг россыпи, где посчастливилось найти древесину иного рода — от бежевого до янтарно-желтого цвета. Это уже кое-что! Пришлось набраться терпения и ждать, что прорежется в канавах, которые копали молодые рабочие Нэргуй и Дорж.

С высоты останца местами прослеживались извилистые очертания россыпи и поперек нее прямолинейные контуры канав. Возле крайней канавы копошились маленькие фигурки Нэргуя и Доржа, а чуть поодаль от них угадывалась фигура Тумура, склонившегося над кучей окаменелого дерева — все неустанно ищут эту злосчастную «радугу».

Да, день заканчивался и, похоже, опять безрезультатно. Скоро появится Дашвандан с машиной и отвезет нас в ближайший айл — в 10 км отсюда.

Я все выжидал и, сидя на скале, смотрел на россыпь, пытаясь осмыслить собранные факты и воссоздать картину образования окаменелого леса. А факты эти были любопытные: оказалось, что слагающие россыпь рыхлые глинистые отложения содержали много туфогенного материала — типичного компонента вулканических потоков типа селей и лахар. Отсюда невольно напрашивался вывод: все эти отложения вместе с древесиной сносились не реками (как полагают некоторые исследователи), а мощными вулканическими потоками. Значит, образование скоплений окаменелого дерева связано с какими-то катаклизмами в истории Земли, а не с простым сносом отмершей древесины. Это согласуется и с геологической историей Гоби, где в позднемеловое время бурно проявилась вулканическая деятельность. Именно вулканизм и явился причиной массовой гибели деревьев, некогда покрывавших склоны вулканических аппаратов.

При извержении вулканов возникали мощные грязевые потоки, сметавшие на своем пути растущие деревья и сносившие их вниз, в долину, где создавались значительные их скопления вследствие резкого снижения скорости движения потоков. В дальнейшем происходило быстрое захоронение деревьев в рыхлых отложениях грязевых потоков. Однако этих факторов было еще недостаточно. Важнейшая роль в образовании окаменелой древесины принадлежала термальным водам, циркулировавшим в этих отложениях. Именно они выносили органическую составляющую древесины, замещая ее минералами кремнезема — халцедоном и кварцем. Происходило, как говорят специалисты, образование псевдоморфоз халцедона по дереву с сохранением элементов его внутренней структуры — годовых колец и клетчатки. В исключительных случаях — при большой активности термальных вод, их насыщенности кремнеземом и многократном воздействии на древесину — она почти утрачивала первоначальный облик. Вот тогда-то и возникало то многоцветное, похожее на агат, окаменелое дерево, известное пока только в Аризоне…

Резкий внезапный крик, многократно повторенный эхом, прервал мои размышления. Посмотрев вниз, я увидел возле канавы трех пляшущих человечков. Тумур, отчаянно размахивал руками, что несомненно могло означать только одно — быстрее спускайтесь к нам.

Неужели удача?! Бегу на всех парах и вижу счастливо-усталые лица ребят, светящиеся белозубыми улыбками. В руках Тумура «полено» окаменелой древесины, которое он щедро смачивает остатками воды из фляжки.

— Вот она, «окаменелая радуга»! Такая, как в Аризоне? А? — вопрошает Тумур.

Я взял обломок дерева в руки и, стараясь сдержать нахлынувшее волнение, стал внимательно его рассматривать.

Сквозь смоченную водой шершавую поверхность на поперечном срезе четко проступал своеобразный многокрасочный рисунок из радиально расходящихся полос и пятен палевого, сиреневого, зеленоватого и желтого цвета. По цвету и рисунку это, скорее всего, напоминало агат или декоративный кремень. Да, это действительно было окаменелое дерево аризонского типа, настоящая «окаменелая радуга».

Находка оказалась не единственной — в пробе из канавы нашли еще несколько обломков подобного типа. Теперь можно было не сомневаться, что мы отыскали в россыпи ее главный тайник. Остальное, как говорится, — дело техники.

— Остается обмыть находку кумысом, — возликовал Тумур. А вон и Дашвандан, кстати, едет за нами, — заметил он, глядя на темневшую вдали точку.

Постепенно смеркалось. Небо темнело, набирая ту холодную густую синеву, которой так славится бадахшанский лазурит. Разбухшее за день солнце багровым диском медленно клонилось к горизонту. Неожиданно в лучах заходившего солнца фиолетовая гряда холмов Эрдэнэ-Цогт озарилась необычным светом. Одна из вершин вспыхнула оранжево-красным пламенем, за ней вторая, третья… И вот уже языки небесного пламени лизали всю гряду. Я замер не в силах вымолвить слова и оторвать своего взора от этой фантастичной огненной пляски гор.

— Вот оно, «драгоценное пламя», — вырвалось, наконец, у меня. — Теперь понятен смысл названия этих гор — Эрдэнэ-Цогт!

— Может быть и так, — сказал стоявший со мной рядом Тумур. — В Гоби у нас много разных чудес, а сегодня мы нашли еще одно — «окаменелую радугу».

За разговором мы не заметили, что подъехал наш вездеход и маленький юркий Дашвандан выкатился из своей кабины.

— Ну как дела, геологи? — сразу спросил он. — Нашли свою радугу? — Увидев наши довольные лица, он все понял.

— И у меня для вас тоже есть новость: там, в айле, вас ждут, очень ждут.

— Кто там может нас ждать? — спокойно обронил я, с трудом отрывая свой взгляд от пылающей горы.

— Американец! — разом выдохнул Дашвандан, довольный произведенным на нас эффектом. — Настоящий ковбой в широкой шляпе и с винчестером — точь-в-точь как в том заграничном фильме про индейцев, что шел этой весной в Улан-Баторе.

— Что за чертовщина?! Откуда взяться американцу здесь, в глубине Гоби, вдали от туристских маршрутов, — воскликнул я.

— Ну-ка, рассказывай, Дашвандан, все, как есть, и без трепа! — насели мы на своего водителя, окружив его плотным кольцом.

— Вы что мне не верите? — надулся он. — Убей меня муха лапой, если соврал, — смягчился, наконец, Дашвандан, сощурив в улыбке свои маленькие блестевшие, как угольки, глаза.

— А дело было так, — начал он. — Сидели мы с нашим хозяином, старым Лубсаном, и пили кумыс, когда к юрте подъехал этот американец с монгольским гидом. Они немного посидели с нами, попили кумыс, поговорили об охоте, о том, о сем и собрались уже в обратный путь, в Гурвансайхан. И тут я проговорился: сказал, что вожу геологов, которые ищут здесь, в Гоби, окаменелое дерево, да не простое, а такое, как в самой Америке, в ихней пустыне Аризона. И как только я назвал Аризону, американец аж присел от удивления и сказал, что никуда не уедет отсюда, пока не увидит геологов — то бишь вас. Я дал слово немедля вас найти и доставить домой, так что вперед, — закончил свою речь Дашвандан.

Нам ничего другого не оставалось, как бережно погрузить свою находку в машину и отправиться в путь. Окрыленные удачей, мы неслись по бездорожью, подпрыгивая и ныряя, как на волнах.

Первый американец

У подножия сиреневых холмов, окаймлявших с востока каменистую равнину, белели похожие на стайку лебедей три крошечные юрты. Это был айл — монгольское кочевье, ставшее на время и нашей стоянкой.

Хозяином айла был молодой арат-верблюдовод по имени Жаргал, что в переводе с монгольского означает «Счастливый». Однако такое имя оказалось ненадежной защитой: два года назад судьба сыграла с молодым аратом злую шутку — от него ушла любимая жена. Она уехала с заезжим зоотехником в аймачный центр, променяв, по выражению Жаргала, «нашу Говь на красивую жизнь в каменном мешке». И остался Жаргал в айле с шестилетним сынишкой Батху и своим дальним родственником — молчаливым и суровым с виду стариком. Звали его Лубсан.

Старик этот, по словам Жаргала, — бывший лама,[8] очень мудрый и ученый человек, знающий языки, тибетскую медицину, астрологию, умеющий предсказывать погоду, будущее и многое другое. Встреча с таким человеком в пустыне была полнейшей неожиданностью, настоящим подарком судьбы, и я всячески старался воспользоваться такой удачей. Однако все мои попытки «разговорить» старика, и в частности получить у него объяснение названия гор Эрдэнэ-Цогт, были тщетны — всякий раз я наталкивался на его холодный и как бы невидящий взгляд. Оставалось ждать и надеяться на счастливый случай.

Кочевье Жаргала находилось в стороне от больших дорог и туристских маршрутов, и редкий путник, случайно оказавшийся в здешних краях, всегда был желанным гостем молодого арата. Даже роковая встреча с незваным гостем — зоотехником, — отнявшим у него жену, не ожесточила сердце Жаргала.

С широким степным гостеприимством он принял нас, геологов, неведомыми путями пришедших в его кочевье. Но в тот памятный день, когда мы нашли в россыпи аризонский камень, в кочевье появился еще один гость — первый американец. Когда мы, радостно возбужденные своей удачей, возвращались на свою стоянку, около привычных юрт стояли два новеньких газика, возле которых сновали незнакомые нам люди в цветастых халатах-дэлах. Среди них резко выделялась высокая сухощавая фигура человека в шортах пустынно-бежевого цвета и в такого же цвета рубашке с короткими рукавами. Сдвинув на затылок широкополую ковбойскую шляпу, он нацеливался кинокамерой на маленького Батху, державшего под уздцы своего строптивого верблюда по прозвищу Хэрулч (Забияка). Забияка между тем не выказывал никакого желания сниматься и упорно отворачивался от объектива, но сломленный, наконец, энергичными действиями мальчугана «корабль пустыни» злобно сплюнул и уставился в кинокамеру. Таинственный незнакомец защелкал киноаппаратом, а затем с довольным видом повернулся к нам.

— Хау ду ю ду! — произнес я, шагнув ему навстречу и лихорадочно подбирая необходимые для общения английские слова.

— Хау ду ю ду, — с улыбкой ответил незнакомец, протягивая крепкую жилистую руку. — Рад слышать здесь английскую речь, но бьюсь об заклад, что Вы не из Штатов. Немец? Поляк?

Я назвал себя.

— Русский?! — изумленно воскликнул турист.

Его белесые, выцветшие брови полезли вверх, и из-под них брызнули яркой небесной синевой глаза.

— Будем знакомы, мой бледнолицый брат, — шутливо произнес он, не отпуская моей руки и неожиданно переходя на довольно сносный русский язык.

— Меня зовут Билл Джонс. Зовите меня просто Билл. Я рад познакомиться с русским и попробовать поговорить с ним на его родном языке — недаром же я так мучительно осваивал его, — заметил Билл смеясь.

Нас окружили мои коллеги и спутники Билла: молодой щеголеватый проводник и пожилой степенный шофер.

— Нравится ли Вам монгольская пустыня? — спросил я Билла, чтобы как-то поддержать разговор.

— О, Гоби — настоящее чудо! — живо откликнулся он. — Я турист, объездил уже немало мест: охотился на Аляске, в Канаде и на севере Финляндии, но здесь я испытал и настоящий азарт от выслеживания дикого зверя и неподдельный восторг от всей этой первозданной и фантастически красивой природы.

— А где же Ваши охотничьи трофеи? — поинтересовался я, надеясь увидеть рога архара или джейрана.

— Вот здесь! — засмеялся Билл, хлопнув ладонью по вороненому корпусу кинокамеры. И, видя мое искреннее изумление, продолжал. — Я охочусь в основном с этой штукой. Вместе с ней я изучаю жизнь и повадки животных в естественных условиях. Ну, а ружье я применяю в исключительных случаях, в основном для спасения собственной жизни. Помнится, — продолжал Билл, присаживаясь у юрты, — бродил я в диких лесах Британской Колумбии, на западе Канады. И вот там, возле озера Бабин, посчастливилось мне выследить медведя-гризли. Я снимал его своей кинокамерой с расстояния пяти-шести футов. Вначале медведь вел себя вполне мирно, а затем насторожился, замотал головой и пошел на меня. Я все же успел заснять его крупным планом.

— И что было потом? — спросил я.

— А потом мне удалось метким выстрелом из винчестера сразить этого агрессора — иначе меня не было бы сейчас с Вами. Ну, а какие трофеи у Вас?

Тут мы достали из кузова нашей машины брезентовые мешки с окаменелым деревом и высыпали перед собравшимися их содержимое.

Из груды камней я выбрал несколько кусков розовокрасного цвета, похожих на агат, и показал их американцу. Пришлось поведать Биллу о знаменитом окаменелом дереве из Петрифилд-Форест в штате Аризона, о его великолепной опаловой игре цветов, о том, как мы, геологи, искали аналогичный материал в Гоби и, наконец, нашли его здесь, у горы Эрдэнэ-Цогт.

— Это здорово! — воскликнул восторженно Билл. — Предлагаю выпить по этому поводу и заодно отметить наше знакомство!

И, видя мое замешательство, он стал горячо говорить о том, как давно искал встречи с русскими, хотел сам понять, что они за люди и чем отличаются от американцев. Но ему не везло: случая поговорить с русскими по душам не представилось ни в Москве, ни в Улан-Баторе. И вот теперь, перед отъездом в Штаты, он не хочет упустить последний шанс.

Я согласился, и, спустя несколько минут, все сидели в центре юрты за бутылкой виски. Как часто бывает при подобных встречах, очень скоро разговор пошел по душам. Я узнал, что Билл родом из небольшого городка в штате Миссисипи, где занимается предпринимательством вместе со своим старшим братом.

— Мой брат — мелкий бизнесмен, — рассказывал Билл, — он в основном делает деньги, а я ему помогаю их тратить!

Оказалось, что у Билла нет семьи, он старый холостяк и все свободное время посвящает туризму, кино-и фотолюбительству.

Его заветная мечта — открыть свое дело, свою фотолабораторию. И еще: снять фильм о жизни животных среди дикой, первозданной природы где-нибудь в Канаде или в Монголии.

Откуда так хорошо знает русский язык? Изучил самостоятельно (говорит об этом с гордостью). А интерес к России, к русским, привил ему отец, который в 45-м встречался с русскими на Эльбе.

Сам же Билл мало что знает о войне. Детство его прошло в тихом провинциальном городке на Миссисипи. И даже война и великие потрясения в далекой Европе не внесли существенных перемен в его жизнь. Как обычно, Билл и его сверстники с неохотой ходили в школу, но зато с азартом играли в бейсбол, а по вечерам торговали газетами, выкрикивая при этом сенсационные новости о боевых действиях союзников в Европе. Но эти новости не затрагивали сердца Билла, и вряд ли могла привлечь его внимание какая-то Эльба, где в то время американские парни братались с русскими солдатами.

Я слушал Билла, а мысль цеплялась за далекое от меня, давно забытое слово «Миссисипи». Когда же это было? Ах, да, — в незабываемые военные годы — в самые трудные и тяжелые в жизни моего поколения. В те годы я и некоторые мои сверстники, познав ленинградскую блокаду, мучительный голод и бомбежки, оказались в небольшом волжском городе. И хотя город находился в глубоком тылу, все в нем напоминало о войне: белые треугольнички полевой почты, печальные известия с фронтов, школы, оборудованные под госпитали, слепой инвалид с обгоревшим лицом, игравший на гармони «Синий платочек». Единственной отдушиной среди всеобщего горя, тоски и страха за жизнь близких были для нас, мальчишек, книжки. Вот тогда и завладела моим вниманием река с ласковым названием Миссисипи, по которой Том Сойер и Гекльберри Финн совершали свои путешествия.

С Америкой мы тогда ладили. В памяти сохранились такие приметы того времени, как американский яичный порошок и тушенка, студебеккеры на улицах нашего города, веселые голливудские фильмы, чудесный джаз Гленна Миллера, звучавший по радио и в кино. Казалось, это будет всегда.

Однако вскоре все резко изменилось: в отношениях с Америкой наступило похолодание, перешедшее в, казалось, беспросветный период «холодной войны». И вот теперь, спустя многие годы, находясь в Гоби, словно на другой планете, я впервые увидел американца, отлично его понял и убедился, как сильно он отличается от создававшегося годами стереотипа.

Встрепенувшись от размышлений, я заметил, что мы остались с Биллом одни: монголы перешли в соседнюю юрту. Остался в юрте лишь старый безучастный ко всему Лубсан, тихо посапывавший на железной кровати за ситцевым пологом.

— О чем задумался, Юри! — бросил Билл, разливая в пиалы остатки виски. — Давай теперь выпьем за эту райскую пустыню, которая нас сюда позвала и познакомила!

— Эта райская пустыня, Билл, не только услаждает нас, но и грозно предостерегает. Тебе не приходилось слышать о «мертвом слое» Гоби? Мы, геологи, часто встречали этот мертвый слой — выжженную красную землю с костями гигантских ящеров-динозавров. Так вот, по мнению специалистов, примерно 65 миллионов лет тому назад на границе мелового и третичного периодов в эволюции Земли произошла глобальная вселенская катастрофа. Она вызвала гибель всего живого, в том числе и динозавров (монголы называют их лу-драконами). В музее Улан-Батора экспонируются скелеты двух динозавров, сцепившихся в последней яростной схватке в момент всеобщей гибели, которая произошла мгновенно.

— А отчего это случилось, Юри? — заинтересовался Билл.

— Многие исследователи, в том числе и американские, объясняют гибель динозавров столкновением Земли с гигантским астероидом, вызвавшим последствия, сходные с массовым применением ядерного оружия. В подтверждение этой гипотезы приводится тот факт, что в слоях Земли с костями динозавров обнаружено высокое содержание сажи, в 10 тысяч раз большее, чем при обычных лесных пожарах. Есть и другие доказательства.

— Это очень интересно! — сказал Билл. — Но я все же оптимист, верю в коллективный человеческий разум — он не допустит атомной катастрофы.

— Эх-хаа! — вдруг послышался глухой, хрипловатый голос из глубины темной юрты. И тут мы увидели старого Лубсана, сидевшего на кровати и нюхавшего табак из халцедоновой табакерки. Чихнув несколько раз, он поднял свою седую, как лунь, голову и устремил на нас неподвижный гипнотизирующий взгляд.

— Послушайте меня, старика, молодые люди, — промолвил Лубсан, едва шевеля темными полосками губ. — Мир един, и все в этом мире — природа, люди, животные — движутся от своего начала и до своего конца, за которым новое начало. Нет ничего постоянного и неподвижного, все движется по своему, определенному Высшим космическим разумом кругу — рождается, живет, умирает и заново рождается, и в этом закон вечной жизни.

— И Вы тоже вечны, старина? — удивленно спросил Билл.

— Да, вечен! — твердо сказал старик. — Скоро закончится мой земной путь, очередной круг сансары, и моя душа воплотится в человека или животного здесь, на Земле, или на других планетах нашей Галактики. В цепи бесконечных перерождений каждый человек может быть мужчиной или женщиной, упрямым верблюдом или гордой птицей — все определяется его кармой, зависящей от его дел и поступков. Каждая прожитая отдельным индивидуумом жизнь — это определенный набор уроков, заданных Высшим разумом, которые должна пройти воплощенная душа. И хотя в большинстве своем мы находимся под властью кармы, получая все предопределения с точностью до часа, человек все же может повлиять на свою судьбу. Как? С каждым уроком, с каждым своим добрым деянием он становится сильнее, а с каждой осознанной и исправленной ошибкой мудрее. Если человек самоусовершенствуется, творит на Земле добро, следует тому, что указывают ему звезды, он обретает счастливый рок. И наоборот, если человек живет бездуховно, если в нем поселились злоба, корысть и равнодушие, он будет всегда повторять одни и те же ошибки и останется под неумолимой властью рока.

— Кто Вы, старина, — новоявленный пророк, воскресший Будда? — с изумлением глядя на Лубсана, произнес Билл.

— Я астролог, — тихо произнес старик и темные губы его скривились в полуулыбке.

— Тогда, может, скажете, какие беды грозят нам, всем людям, в недалеком будущем? Или все будет у нас о’кэй?

— Да, я скажу, звезды мне указывают на великую опасность, нависшую над земной цивилизацией, и предрекают близкий конец ее. Да, если кто-то решится выпустить атомного джина наружу — это конец всему. Но есть вещь не менее опасная, чем ваши бомбы. Это сам человек, поправший все естественные законы, уничтожающий леса и животных, загрязняющий землю, воду и воздух — все то, чем он живет и без чего жить не может. В своем безудержном разрушении природы люди потеряли себя: в них поселились равнодушие, озлобленность, страх и корысть. Люди, как и природа, больны! Человечество неумолимо катится к всеобщей гибели, но не осознает этого. Оно напоминает мне тупого и беспомощного лу[9] с громадным туловищем и крошечным мозгом, не ведающего, что хвост его и ноги глубоко увязли в трясине.

Да-а, все созданное богами на Земле для человека рушится неосознанно самим человеком! Расплата за бездуховность и преступления близка и неотвратима!

— Что же конкретно произойдет и когда? — замерли мы в томительном ожидании ответа прорицателя.

— Предвижу, что в последний полный 12-летний цикл уходящего века (1984–1995 гг.) на человечество обрушатся катастрофы — землетрясения, расколы земной коры, засуха, а загрязнение почвы, воды, воздуха приведет к деградации и вымиранию всего живого. Роковые годы — год красного тигра (1986) и желтого дракона (1988), а в 1993–1995 гг. мы окажемся в сфере влияния созвездия Водолея, которое означает хаос. Именно в годы влияния Водолея, если не произойдет всеобщего прозрения и одухотворенности, на рубеже 2000 года наступит конец Света.

— И что же, всему конец?

— Погибнет очередная земная цивилизация, просуществовавшая 6 тысяч лет. Но останется Высший разум, останутся иерархи земного астрала и наши души. Они вернутся в своем перерождении на Землю, очищенную от хаоса и зла, и снова воцарится жизнь! И новые, более одухотворенные, люди построят новую цивилизацию, более совершенную и свободную от злого начала! Я же Вам говорю — жизнь вечна! Однако пора заканчивать наш хурал, — махнул рукой старик и стал укладываться на свое ложе.

Мы с Биллом улеглись рядом на полу, забравшись с головой в спальные мешки. Вскоре Билл уже спал крепким сном, и только старик беспокойно ворочался в темноте.

В открытое дымовое отверстие юрты — тоно — струился зыбкий серебристый свет. Спать не хотелось. Я встал и, осторожно ступая, пошел к выходу. Толкнув рукой легкую, тут же захлопнувшуюся деревянную дверь, я вышел в пустыню. В лицо пахнуло свежим ночным воздухом.

Ночь была светлая. Над головой в иссиня-черном, усеянном звездами небе, словно серебряная чаша, висела луна. Мертвая каменистая земля, казалось, ожила, она мерцала, впитав в себя этот волшебный лунный свет. Тишина вокруг стояла такая, что каждый мой шаг по хрустящей посеребренной земле гулко отдавался в ушах. Я сел возле юрты, прижавшись спиной к ее теплой, войлочной стене, и стал наблюдать за блестящей россыпью Млечного Пути.

В тишине послышался скрип двери — кто-то вышел из юрты. Постояв немного на месте, человек медленно двинулся ко мне и, кряхтя, опустился рядом. Это был Лубсан.

Некоторое время мы сидели молча. Потом старик вынул свою длинную трубку и стал набивать ее табаком.

— Дза! — наконец, вымолвил он, неторопливо раскуривая трубку. — Зачем не спишь, орос? Вон, американ твой спит с посвистом, как тарбаган. Поди видит сейчас во сне свою Америку с ее огромными домами, заслонившими от людей небо. А что видишь ты сейчас, орос?

— Большую Медведицу, Лубсан-гуай. А что Вам не спится?

— Э-э! Мое дело стариковское. Кости не дают спать — скулят от прожитых лет. Но больше натерпелась и болит душа! — и старик легонько ударил себя иссохшей рукой в грудь.

По-прежнему полыхали, кружились звезды, сталкивались между собой в неистовой шаманской пляске и опадали сине-зеленым волшебным дождем. Вот одна звезда, полыхнув ярким светом, стремительно понеслась вниз и истаяла на горизонте, где темнела гряда Эрдэнэ-Цогт.

— Дза! Скоро отправлюсь в свой последний скалистый приют — звезда мне указала его, — хрипло промолвил старик, вглядываясь в черную даль.

— Живите долго, Лубсан-гуай!

— Зачем? Мой земной круг должен вот-вот замкнуться, душа покинет бренное тело и переселится во что-то другое, что уготовила мне моя карма.

— А Вы знаете свою карму, Лубсан-гуай?

— Да, знаю. Я прожил эту жизнь не впустую, я следовал заповедям буддизма, занимался самоусовершенствованием души и добрыми деяниями. Тебя интересует, что я делал, орос? Слушай и запоминай. Я годами наблюдал за положением и движением небесных тел, составлял лунные календари для наших аратов. Даже пася скот, я думал о звездах, производил в уме математические расчеты, определял по небесным телам стороны света, время, погоду, место будущей кочевки и многое другое. По звездам я могу определять судьбы, а твои драгоценные камни использовать для связи с астральным миром. По ним я могу рассказать о прошлом и предсказать будущее. Годами по крупицам я собирал эти знания, накопленные опытом наших предков, но все эти знания приходилось скрывать от людей, чтобы избежать преследования за шаманство. Я уединился в Гоби, где мне никто не мешал и ничто не угрожало. А сейчас, когда мой круг должен замкнуться, жаль одного: все мои знания, весь мой многолетний опыт уйдут вместе со мной и ничего не останется людям. Кому теперь все это нужно, Юра?

Он впервые назвал меня по имени вместо обычного холодного «орос». И я почувствовал, что лед отчуждения, который многие дни сковывал старика, начал таять и начала приоткрываться мудрая и добрая душа этого гобийского отшельника. Я понял, что наступил тот долгожданный момент, когда с ним можно говорить о сокровенном.

— Скажите мне, Лубсан-гуай, — начал я. — Отчего Ваши горы названы Эрдэнэ-Цогт? Не потому ли, что кажутся палевыми на заре, а на закате полыхают красно-оранжевым светом остывающего костра?

— Дза! — мгновенно прореагировал Лубсан, вынимая изо рта трубку.

— Верно подметил, но не в одних горах суть названия. Все дело в самом камне — в том самом чулуужсан мод, который вы, геологи, все время здесь искали. Теперь он в ваших руках, вы будете добывать его, будете делать из него разные украшения, но никогда не прочтете в нем тайного знака, заложенного самой природой.

— Так скажите мне, что это за тайный знак — люди должны знать все об этом камне!

— Дза, тэгье! (Ну, ладно!) — промолвил старик. — Я открою тайну Эрдэнэ-Цогт, поведаю о ней утром, а сейчас далеко за полночь: видишь, созвездие Ориона клонится вниз. Пора, однако, спать!

Лубсан

Мы вернулись в юрту, но сна не было: слишком много мыслей роилось у меня в голове. Сон пришел под утро, а потому, когда я проснулся, было уже совсем светло. В открытое отверстие юрты заглядывал лоскут синего неба. Я огляделся вокруг: Лубсан уже поднялся и возился у очага, готовя чай. Билл, высунувшись из спального мешка, дымил сигаретой. Вид его показался мне хмурым.

— Хэлло, Билл! Как чувствуешь себя?

— Признаться, скверно, Юри. Голова трещит — то ли от виски, то ли от страхов, которые нагнал на нас этот удивительный пророк пустыни. Я рад судьбе, так неожиданно забросившей меня в пустыню, и теперь, признаться, чертовски не хочу уезжать! А каковы твои планы?

И тогда я, придвинувшись вплотную к Биллу, рассказал ему о своем ночном разговоре с Лубсаном, о тайне Эрдэнэ-Цогт, которую он обещал нам сегодня открыть.

— О’кэй, Юри! Продолжение следует! — встрепенулся Билл, вылезая из спального мешка и быстро одеваясь.

Юрта между тем начала наполняться нашими спутниками. После традиционного неторопливого чаепития Билл объявил о своем решении задержаться еще на несколько часов и совершить экскурсию на горы Эрдэнэ-Цогт.

Я взглянул на Лубсана. Старик сидел, скрестив под собой ноги, полузакрыв глаза, с бесстрастным, как у бурхана, лицом.

Все уже были готовы немедленно отправиться с Биллом к горам Эрдэнэ-Цогт, как внезапно раздался голос Лубсана: «Зогсоо! (Остановитесь!). Я сам поведу туда наших гостей. Мы пойдем туда только втроем — таково мое желание».

Быстро собравшись, мы вышли из юрты. Золотистый теплый свет струился с лазурных небес, пьянило сладостное чувство простора. Тревожные мысли, передавшиеся мне от Лубсана, постепенно уходили куда-то в глубь сознания. Природа была чиста и прекрасна, и ничто, казалось, не помешает ей остаться такой навсегда. Далеко на горизонте в золотистом воздухе зыбко дрожали сиреневые холмы Эрдэнэ-Цогт. Легкий и звенящий, как стрела, ветерок, вырвавшийся на простор, гнал впереди себя, не встречая преграды, легкую серебристую пыль.

Мы сели в «газик» и устремились навстречу сиреневой гряде. Обогнув с севера россыпь окаменелого дерева, мы проехали немного по вздыбленной равнине и осторожно остановились у самого подножия гор.

Расслоенные темными неровными полосами теней, густо-фиолетовые, как аметист, склоны холмов застыли в суровом безмолвии. За ближней грядой холмов тянулась следующая — такая же неестественно фиолетовая, какая-то неземная. Она то вспыхивала на солнце, то внезапно угасала и сливалась с синим сапфировым горизонтом.

Оставив шофера у машины, мы втроем стали потихоньку подниматься по пологому каменистому склону ближнего холма. Впереди, заложив за спину руки, в своем желтом монашеском дэле, подпоясанном красным кушаком, шел Лубсан. Поднявшись на плоскую голую вершину холма, Лубсан остановился. Остановились и мы с Биллом, который, воспользовавшись свободной минутой, сразу защелкал фотоаппаратом. И тут я заметил впереди, в нескольких шагах от нас, сооружение из камней в виде пирамиды высотой 1–1.5 м. Это было обо, которое мне не раз приходилось встречать на вершинах гор, на перевалах, возле развилок дорог, у минеральных источников-аршанов. Обычно обо разукрашены разноцветными лоскутками материи, а между камней положены кусочки сыра, хлеба, рога и целые черепа животных — жертвоприношения Хозяину — Духу горы, перевала или дороги.

Вскоре мы подошли вплотную к обо. Разглядывая его, я не заметил никаких ритуальных предметов, ничего, кроме самого камня, целиком состоящего из окаменелого дерева.

Видя наше нетерпение, Лубсан начал говорить.

— Это и есть Эрдэнэ-Цогт-обо — жертвенник Драгоценного пламени. Вы хотели узнать тайну названия этой горы — она здесь — в этом камне.

И с этими словами старик снял с вершины обо самый верхний камень величиной с ладонь и бережно протянул его мне.

Это был уплощенный обломок многоцветного окаменелого дерева, аналогичный найденному нами в россыпи. Однако меня поразил необычный природный рисунок камня, хорошо проступавший в его продольном сколе: на основном зеленовато-желто-коричневом фоне с едва сохранившейся текстурой древесины резко выступали палево-красные, расходящиеся в разные стороны пятна, удивительно напоминавшие язычки пламени.

— Это и есть Эрдэнэ-Цогт — Драгоценное пламя, — торжествующе произнес Лубсан. — Я обнаружил его в чулуужсан мод и своими руками соорудил из него обо.

Стоявший рядом Билл нацелился, было, фотоаппаратом на обо, но Лубсан остановил его запрещающим жестом.

— Знак Огня венчал боевые знамена воинов, защищавших свою отчизну. Перед знаком Огня давали клятву. Дайте и вы клятву у этого обо, — проникновенным голосом произнес Лубсан. — Поклянитесь сеять добро между людьми! Мир могут спасти только добро и разум!

Лубсан замолчал и выжидательно посмотрел на нас. Мы с Биллом, проникшись серьезностью момента, исполнили пожелание старика.

— Теперь возьмите себе этот священный огонь, воплотившийся в камне, и храните его, — сказал Лубсан, протягивая мне и Биллу по кусочку камня размером со спичечный коробок. — Пусть этот камень принесет вам обоим добро и поддержит огонь в ваших сердцах!

Мы вернулись в кочевье, когда солнце было в зените. После прощальной трапезы Билл начал собираться в дорогу.

Перед расставанием из юрты вышел Лубсан, держа в руках большую пиалу, наполненную до краев верблюжьим молоком. По старинному монгольскому обычаю, как это требовалось перед дальней дорогой, он плеснул молоко на колеса газика, а остатки его вылил в желтую пыль дороги. На счастье!

Билл подошел ко мне и протянул руку.

— Гуд бай, Юри!

— Гуд бай, Билл! Привет твоей Миссисипи!

— О’кэй! Привет твоей Волге!. Бог даст, может, когда-нибудь сплаваем вместе на плоту или лодке, если, конечно, к тому времени наши реки не превратятся в мертвые водоемы.

Окаменелое дерево аризонского типа (Памятный камень с Эрдэнэ-Цогт-обо). 1:2.

Затем Билл снял свою опаленную монгольским солнцем ковбойскую шляпу и надел ее на мою голову.

— Носи на память! — Я, в свою очередь, снял со своей геологической куртки профессиональный значок с сердоликом и прикрепил его на груди американца.

Газик, урча мотором и оставляя за собой шлейф пыли, тронулся в путь. Не проехав и сотни метров, он вдруг остановился, и из него выпрыгнул Билл. Я пошел ему навстречу.

— Слушай, Юри! — быстро заговорил Билл. — Я обязательно приеду на следующий год в Гоби! Только в Гоби — и никуда больше! Я хочу снова встретиться с тобой и Лубсаном, нам есть о чем поговорить. А ты приедешь?

Я обещал Биллу приехать в Гоби на следующий год и сдержал свое слово. В следующем году, в то же самое время, мы снова оказались в Южной Гоби.

Осень в Гоби — самая прекрасная пора. Небо, как всегда, было наполнено бездонной синевой, но марево потускнело и не было той палящей жары, какая бывает летом. Над головой гогоча уносились на юг, в Китай, стайки перелетных птиц. Охотничий сезон был в самом разгаре, и международный кемпинг в Гурвансайхане, как всегда, бурлил разноязыкой и пестрой толпой туристов. К моему огорчению, Билла Джонса среди них не было. Задерживаться не стоило, и мы сразу из Гурвансайхана поехали к Эрдэнэ-Цогт. И всю дорогу, трясясь на ухабах и глотая гобийскую пыль, я думал о Лубсане. Жив ли этот удивительный мудрец, так глубоко запавший в мое сердце?

У сиреневого холма нас привычно встретили белые юрты кочевья Жаргала. А вот и он сам, а рядом — его малыш Батху, такой же чумазый и озорной.

Жаргал радостно трясет мою руку.

— Таны бий сайн уу?! (Как Вы себя чувствуете?!).

— Сайн, та сайн уу? (Хорошо, а как Вы?).

— Дза, дзугэр? (Ну, ничего!) — смущенно отвечал Жаргал, потупив взор.

— Где Лубсан-гуай?! — сразу, почуяв недоброе, спросил я.

— Нет больше Лубсана. Он покинул нас вскоре после надома,[10] — глухим голосом едва выдавил из себя Жаргал. — Тело его нашло последний приют там — в Эрдэнэ-Цогт, где он пожелал. А белая душа его переселилась, может, в того младенца, что родился в тот день в соседнем кочевье, а может, — в дикого архара, что поселился в ту пору у Эрдэнэ-Цогт-обо. Как знать? Вы пойдете туда? Вас проводить?

— Да, Жаргал, я пойду туда, но пойду один.

День клонился к вечеру, и небо горело сапфировым цветом. Я пошел той самой дорогой, по которой год назад мы с Биллом, ведомые Лубсаном, пришли к обо.

Все было, как прежде, Каменная пирамида по-прежнему одиноко стояла на вершине холма и пламенела в лучах заходившего солнца, а вдоль застывших холмов лихорадочно метались зловещие тени. Я подошел к обо, испытывая какое-то непривычное волнение. Какое-то подсознательное чувство толкнуло меня вперед и заставило приподнять верхний камень на вершине обо. Под ним я нашел записку, написанную по-монгольски. В ней я прочел: «Пусть свершатся в жизни все Ваши добрые дела. Как вечна Земля, так вечны и добрые дела человека!».

Это было последнее послание Лубсана ко мне, Биллу, ко всем знакомым и незнакомым ему людям.

Билл Джонс так больше и не приехал в Монголию. Но меня интересовала судьба моего «первого американца», дороги были и воспоминания, связанные с ним и с незабвенным Лубсаном. Долгое время я не имел о Билле никаких сведений, и только незадолго до отъезда на Родину я встретил проводника, сопровождавшего Билла в его поездке на Эрдэнэ-Цогт. Он только что вернулся из Гурвансайхана, где обслуживал группу западных туристов. Среди них оказался один пожилой американец, знавший Билла Джонса. Он и поведал проводнику о судьбе Билла.

Вскоре после возвращения из Монголии Билл бросил все дела, распрощался с цивилизацией и уехал на север Канады, в дикую первозданность Британской Колумбии. Он купил себе охотничий домик на берегу озера, охотился с кинокамерой на медведей, лосей, бобров и был, наверное, по-своему счастлив. Но однажды он не вернулся с рыбалки. Его осиротевшую моторную лодку нашли индейцы из племени бобров на берегу любимого им озера…

И еще поведал американский турист, что Билл много рассказывал ему о Монголии, вспоминал о монгольском астрологе и каком-то аризонском дереве из пустыни Гоби, которое приносит людям добро.

Вот такая история связана с кусочком розово-красного окаменелого дерева с Эрдэнэ-Цогт-обо — одного из самых памятных моих камней.

Были и легенды о сердолике

«Никакой иной камень не был в большем употреблении у древних, чем сердолик».

Плиний Старший

«Сердолик оказывает успокаивающее и усмиряющее действие».

Мехитар Гараци XII в

В Сердоликовой бухте

Все открывшееся моему взору казалось давно знакомым и легко узнавалось, как после недолгой разлуки. Вот она, суровая и неприступная с виду громада уснувшего вулкана Карадаг! А вот и живописная бухта, укрывшаяся между вулканическими скалами, со своим знаменитым самоцветным пляжем. Она так и названа А. Е. Ферсманом — «Сердоликовая». Правда, сердолика на пляже почти не осталось — его выбрали ретивые туристы-камнелюбы, ежегодно совершающие набеги на этот удивительный уголок Крыма. Но щедрая Природа время от времени все же восполняет эту потерю. Во время грозных осенних и зимних штормов пенящиеся волны выбрасывают на берег бухты хорошо окатанные и отшлифованные самоцветные камешки — чудесный дар прибрежного вулкана и моря.

А вот там впереди в Сердоликовую бухту, словно водопад, обрывается дикое ущелье Гяурбаха («Сада неверных»), ведущее к старому жерлу вулкана Карадаг. На его крутых и труднодоступных скалах, судя по описанию Ферсмана, должны прятаться жилки и миндалины сердолика: то мясо-красного (карнеола), то нежно-розового, непрозрачного, как эмаль, получившего название «ангельская кожа».

Да, да, именно по этим скалам карабкались в поисках сердоликов герои остросюжетной новеллы А. Е. Ферсмана «В огне вулкана». Помните, как студент увлек своими рассказами о геологии, вулканах и минералах свою юную спутницу. Как здесь, на Карадаге, она заразилась той «каменной болезнью», которой заболевают все, прибывающие сюда. И вспыхнувший в ней «огонь азарта» поднял ее на эти завораживающие и одновременно пугающие кручи, заставил забыть обо всем, в том числе и о подстерегающей в горах на каждом шагу опасности. Море приняло ее в свою пучину вместе с упавшими каменными глыбами и розовым сердоликом в них. И только спустя три дня оно вернуло тело юной девушки на дивный пляж Сердоликовой бухты, той самой, где находился я со своим спутником.

В это раннее и тихое майское утро мы были в бухте одни. Волны ласково накрывали берег чистой изумрудной зеленью и, весело журча по камешкам, неспеша откатывались назад. Я давно мечтал побывать здесь, на Карадаге, и был безмерно благодарен своему гиду, Володе Супрычеву, предложившему мне отдохнуть недельку в этом чудесном уголке Крыма.

Удивительным человеком был Владимир Андреевич Супрычев! Известный минералог, яркий знаток самоцветов родного Крыма и Украины, он посвятил им немало научных статей, очерков и научно-популярных книг. Он был замечательным пропагандистом цветного камня, стойким защитником его от разграбления, мечтавшим создать «Красную книгу минералов», чтобы сохранить их для грядущих поколений. И еще: Супрычев очень любил один камень, который владел его мыслями и чувствами с юношеских лет, который он считал одним из самых удивительных и загадочных. Этим камнем был для него легендарный сердолик. И лучшим представителем этого минерального вида Супрычев считал крымский сердолик с горы Карадаг. Тогда он и меня убедил в этом.

Мы излазили с ним весь Карадаг, обследовали дикое ущелье Гяурбах, где Володя показал ему одному известные и скрытые в скале от постороннего взора самоцветы. Это были прекрасный сардоникс, чрезвычайно редкий гелиотроп и, конечно же, его любимый мясо-красный сердолик. А потом, усталые и довольные, мы свалились с Карадага опять в эту ласковую, приютившую нас Сердоликовую бухту. Разбирая собранные нами камешки, Володя с особым вниманием и нескрываемым волнением разглядывал сердолик. Этот камень брал его за живое. И здесь, в Сердоликовой бухте, я услышал от него удивительный и взволнованный рассказ о чудесном камне сердолике.

Сколько различных легенд, историй и поверий связано с сердоликом — самой замечательной, пожалуй, разновидностью многоликого халцедона. О его красоте и магических свойствах писалось в лапидариях — древних книгах о камнях, ему посвящали свои стихи поэты, его носили как талисман, ему поклонялись и верили, как в чудо. Верили, например, что сердолик улучшает настроение своего владельца и обостряет ум, придает человеку бесстрашие и красноречие, отводит от него злых духов, болезни и прочие напасти. Считалось, что сердолик румяно-красного, как щеки девицы, цвета придает женщине «тихую надежду и отдых от забот», приносит счастье ее ребенку. А по утверждению других авторов, сердолик является спасительным камнем от землетрясений, ибо «никакой человек, носящий его, не был найден в обвалившемся доме».

Сердолику принадлежит одно из почетных мест у многих народов древности — египтян, греков, римлян, скифов, индийцев, арабов, гуннов…

Чем же объяснить такое всеобщее и устойчивое, непроходящее с веками, почитание этого камня? Прежде всего, конечно, благодаря его удивительному цвету — золотисто-желтым, оранжевым и красновытым тонам, как бы родственным нашему светилу.

Еще древние египтяне — эти великие знатоки и почитатели самоцветов — называли сердолик «застывшим в камне закатом солнца». Они вытачивали из этого «солнечного камня» священных жуков-скарабеев, носили сердоликовые амулеты с заклинаниями, бусы и перстни. В гробнице египетского фараона Тутанхамона среди несметных сокровищ были найдены интересные ритуальные изделия из сердолика, в частности прекрасно выточенная из красноватого сердолика голова змеи — талисман для защиты его владельца в потустороннем мире от пресмыкающихся. Здесь же найдены и сердоликовые амулеты — подвески в виде сердца. На одном из них вырезано рельефное изображение птицы-феникс (Мент) с солнечным диском на спине — олицетворения вечно живой души фараона, символа воскрешения.

Изделия из сердолика (бусы, кольцо).

При раскопках скифских курганов в Крыму и на Южном Приуралье, древних могильников на Ближнем Востоке, в Средней Азии и в Закавказье — всюду встречали украшения из сердолика. Это и греческие геммы с резными изображениями богов и героев, и мусульманские амулеты с вырезанными на них астрологическими знаками или молитвами из Корана, печатки с именами их владельцев.

Сердолик использовался древними для инкрустации оружия, кубков, шкатулок, и уже тогда он делился на «мужской» и «женский» камень. «Мужским» считался сердолик красноватых тонов, о котором в одной из древнерусских книг говорилось: «Сардион (сердолик, — Ю. Л.) — камень вавилонский, красен, аки кровь». А женским считался нежный оранжево-розовый, как спелый персик, сердолик. Именно из такого камня были сделаны женские ожерелья, найденные в могильниках Самтавро (Грузия), в то время как изделия из красного сердолика находили в мужских погребениях.

Лучший сердолик красноватых оттенков издавна добывался в галечниках рек Аравийского полуострова и Индии. Об этом свидетельствует знаменитый средневековый ученый аль-Бируни: «Нигде нет акика,[11] кроме Йемена и Индии. Тот акик, что известен под именем руми (византийский, — Ю. Л.), назван так потому, что они (византийцы, — Ю. Л.) его особенно ценят, а не потому, что в Руме имеются его рудники».

Для усиления окраски и придания камню красноватых тонов арабы и индийцы длительное время выдерживали сердолик на солнце, в раскаленном песке или в глиняных горшках.

В древности все разновидности халцедона каштаново-бурых, желто-оранжевых и красноватых оттенков называли сардером или сардионом. Эти названия камня одни из самых древних и принадлежат они древнегреческому ученому-естествоиспытателю Теофрасту. А происходят они от Сардиса — столицы древнего Лидийского царства, считавшейся главным центром по продаже цветных камней.

Сардер, по свидетельству античного историка Геродота, использовался греками и римлянами больше, чем какой-либо другой самоцвет; каждый уважающий себя свободный человек обязательно имел резную печать или перстень из сердолика. А позднее — в средневековье — название «сердолик» закрепилось за оранжевыми разностями, красноватые получили еще второе название — карнеол (от латинского «карнеус» — мясо).

Исключительно большой популярностью пользовался карнеол в Турции, Персии, Венгрии, России и в других странах. Из него изготовлялись печати и перстни в золотой оправе, священные амулеты с тонкими письменами, вырезанными на камне, табакерки; им украшалось оружие.

— А ты знаешь, что сердолик был камнем-оберегом, или священным талисманом, многих великих людей? — спросил меня Супрычев, задумчиво глядя на пенящийся вал, медленно катившийся на берег бухты. — Да, многие великие люди хорошо разбирались в камнях и любили самоцветы, — продолжал он, — и среди них — Гёте, Байрон, Пушкин, Куприн, Тургенев…

У Пушкина, например, было несколько колец и перстней с различными самоцветами, и самые любимые — с сердоликом. Он вообще очень любил этот камень и считал его своим талисманом-покровителем (ведь сердолик покровительствует всем, рожденным под созвездием Близнецов). Как свидетельствуют современники Пушкина, у поэта была камея из сердолика с изображением Амура в ладье. Будучи в Крыму, в Гурзуфе, он великодушно отдал ее на лотерею, которая устраивалась среди друзей. При розыгрыше камея досталась Марии Раевской (впоследствии ставшей княгиней Волконской). Это кольцо с сердоликовой камеей было с ней в Сибири, куда она последовала за своим ссыльным мужем-декабристом. Теперь это кольцо хранится в музее А. С. Пушкина в Ленинграде. Видел его?

Но самым любимым у Пушкина был его перстень-талисман из сердолика. Он был подарен поэту графиней Е. К. Воронцовой в 1822 г. и воспет им в стихотворениях «Талисман», «Храни меня, мой талисман». Поэт постоянно носил его и никогда с ним не расставался. Был ли талисман с ним в роковой час дуэли? Как знать! Свидетельств никаких нет, — задумчиво произнес Супрычев. — Да и мог ли помочь камень, если друзья поэта не смогли отвести эту великую беду, — усмехнулся Володя, бросая камешек навстречу волне.

Он замолчал и снова стал разбирать найденные им на пляже камешки — разноцветные халцедоны, яшмы и, конечно же, сердолики. Особенно его заворожил один окатанный камешек мясо-красного сердолика, окраску которого он объяснял не присутствием гидроокислов железа, а тончайшими включениями минерала из группы цеолитов — гейландита.

— Вот это и есть, может, тот целебный сердолик, который до сих пор не дает покоя многим, в том числе и мне, — улыбнулся Супрычев, и в круглых глазах его снова полыхнули азартные искорки.

Камень от всех болезней

— Слышал ли ты о целебных свойствах сердолика? — задал мне вопрос Володя, наливая горячий чай из термоса. — В последнее время за рубежом вокруг него снова вспыхнул ажиотаж. Во Франции, например, появились салоны, где с помощью сердоликотерапии лечат многие заболевания. А у нас об этом молчат после печально-известной в прошлом истории с Бадигиной. Не знаешь?! Тогда послушай.

Евгения Ивановна Бадигина, биолог по профессии, еще в 30-х годах разработала удивительный способ лечения многих болезней с помощью вот этого самого сердолика. Ее прибор был элементарно прост: к обычному фену для сушки волос она прикрепляла металлическую трубку с закрепленной на ее конце галькой сердолика. И этим нехитрым прибором — нагретым феном с целительным камнем — Бадигина облучала (с расстояния 2–5 см) пораженные болезнью участки тела своих пациентов в течение 10–50 секунд… И все! Какой эффект? Самый неожиданный: почти полное исцеление от целого ряда болезней — сердечно-сосудистых, болезней суставов, кожных, нервных и даже онкологических. Этот метод еще до войны она успешно апробировала во многих медицинских учреждениях страны.

Открытием Бадигиной заинтересовались наши ученые-медики, биологи и минералоги, в частности сам академик В. И. Вернадский. А известный минералог В. П. Крыжановский объяснял необыкновенное воздействие сердолика его целительной радиоактивностью.

В. П. Крыжановский исходил из того, что сердолик имеет природную радиоактивность, равную средней радиоактивности нашего организма. При различного рода заболеваниях человеческий организм теряет радиоактивное равновесие, что ослабляет сам организм, его целительные силы природы и не позволяет им активно бороться с недугом. Вот в этот-то момент и приходит на помощь сердолик. Облучение нагретым сердоликом как бы восполняет утраченную в организме радиоактивность. И не надо вздрагивать при слове «радиоактивность»! Все в нашем мире активно и излучает энергию в различных дозах — важно определить дозу того воздействия, которое может быть и смертельно, как у урановой руды, и, наоборот, целебно, как у сердолика.

Уже первые химические анализы сердолика показали присутствие в нем таких элементов, как радий, торий и другие, — точь-в-точь как в лечебных грязях и минеральных источниках некоторых наших престижных курортов. Бадигина утверждала, что это сухая радиоактивная ванна. По ее мнению, в результате облучения в организме усиливаются окислительно-восстановительные реакции, а значит, в клетке стимулируются биохимические процессы, нарушенные болезнью. В итоге оздоровляется нервная система, восстанавливается нарушенный обмен веществ и уже своими силами организм ликвидирует местные заболевания. Такова была гипотеза Бадигиной. Ее, как известно, поддержал и наш замечательный ученый-геолог и писатель И. А. Ефремов. Помнишь его интереснейший рассказ «Обсерватория Нур-и-Дешт»? Мне запомнились в этом рассказе такие строки: «Вспомните, что профессор говорил про сердолик… Кто знает, может быть в дальнейших успехах науки влияние радиоактивных веществ на организм людей будет понято еще более глубоко».

— А как Бадигина? Что дальше, Володя?

— Что дальше? Слушай!

Вначале все складывалось удачно и сулило методу сердоликотерапии большое будущее. Но этого, к сожалению, не произошло. На пути этого метода встала вся бюрократическая система страны.

Первый и решительный удар по методу сердоликотерапии нанес Минздрав, посчитавший этот метод знахарством и категорически запретивший его применение для лечения. Но, несмотря на запреты, неуемная Бадигина втайне продолжала свои исследования, писала в различные высокие инстанции. Безуспешно. А в годы войны ей удалось применить свой метод для лечения раненых в сибирских госпиталях. И снова последовали запреты и гонения на неугомонного автора отечественной сердоликотерапии. Но все же, несмотря на гонения, Евгения Ивановна продолжала применять свой метод и в послевоенные годы. Она вылечила своим сердоликовым прибором около двух тысяч больных с различными заболеваниями, что подтверждено заключениями многих авторитетов медицины. Однако до конца своих дней мужественная женщина так и не получила признания, а разработанный ею метод сердоликотерапии был забыт.

— А ты сам веришь в целебные свойства сердолика? — спросил я Супрычева.

— Видишь ли, — ответил он, — сердолик сам по себе не обладает радиоактивностью. Она у него ничем не отличается от радиоактивности обычных пород и минералов или вот этой пляжной гальки. Все дело, возможно, в минеральных включениях, присутствующих в сердолике, в частности гейландита. Я специально подбираю образцы сердоликов с включениями для исследования, может, ключ к разгадке именно в них? Как знать? Надо изучать сердолик из разных месторождений и районов мира. Будешь в Монголии — обязательно отыщи сердолики в пустыне Гоби. Там они необычайно красивые, оранжевые и красные, — мечтательно выдохнул Супрычев.

— Неужели лучше карадагских? — осторожно спросил я.

— Может, лучше, но мне все равно дороже и приятнее наши крымские. Ну, как, отдохнул? Давай еще раз побродим по Карадагу, когда еще вновь посетим его!

Тайна, пришедшая из глубины веков

Это случилось в 1983 г. во время моей ленинградской «камералки». «Камералкой» (официально — камеральный период) принято называть время, когда геологи-полевики, вернувшись после пяти-шестимесячного отсутствия домой, занимаются на своей базе обработкой собранных за летний период полевых материалов. Они составляют геологические карты, считают запасы полезного ископаемого, пишут проекты и отчеты, а также плодят массу всевозможных бумаг в условиях бумажно-бюрократического разгула, не миновавшего и такую прикладную отрасль науки, как геология. И потому светлым пятном, желанной отдушиной на фоне многогранной камеральной мороки является сам камень, ради которого ведется полная тягот работа в поле и эта, «бумажная», в камералке.

Каждый геолог привозит из своего региона камни, которые старательно и всесторонне изучает, определяет их свойства и в конечном итоге оценивает их качество и возможности практического использования. И что бы он ни делал — распаковывал ли ящики с привезенными геологическими образцами, просматривал ли шлихи под бинокуляром или оценивал тот или иной самоцвет после обработки, — любая работа с камнем — истинное удовольствие.

Такое удовольствие испытывал и я в тот памятный день, разбирая в одном из наших камнехранилищ старые пробы и геологические образцы почти двадцатилетней давности, привезенные с Урала, из Сибири, Средней Азии и других регионов. И тут случайно я наткнулся на старый, почти прогнивший ящик, из которого высыпалась галька обыкновенного халцедона светлосерого и бледно-желтого цвета. Ничего особенного в ней не было — обычная проба, забракованная из-за низкого качества сырья и по чистой случайности оставшаяся на складе. Я бы оставил ее без внимания, если бы не галька бледно-желтого халцедона.

Сразу вспомнился Карадаг, встреча с Супрычевым и его совет: искать включения в сердолике — источник целительной радиоактивности камня. Кончилось тем, что я привез эту забракованную пробу к себе на работу и время от времени разглядывал желтенькие камешки под бинокуляром. Не стану утруждать деталями этого привычного производственного процесса. Скажу лишь, что никаких «таинственных» включений в пробе халцедона я не нашел. И вот, когда я уже был готов пожалеть, что связался с этой бесполезной, никому не нужной пробой, в мои руки попал этот загадочный камень. Это была галька оранжево-желтоватого полупрозрачного сердолика размерами 4X2X2 см.

Камень имел хорошо отшлифованное основание треугольной формы. На желтом фоне гальки бросилось в глаза темное включение клиновидной формы.

— Вот оно! — обрадовался я, собираясь разглядеть его под бинокуляром, но тут же обомлел: на ровной площадке камня четко проглядывался какой-то фантастический рисунок. Не веря глазам своим, я поднес камень к бинокуляру. Так и есть: поверхность камня пестрела ровными рядами мелких (1–5 мм) знаков клиновидной или треугольной формы. В наиболее крупных знаках сохранились реликты черного вещества, по-видимому, краски, ранее покрывавшей, вероятно, все углубления в рисунке. Что это — игра природы или древняя клинопись на камне?! Я не находил ответа и, как йог в состоянии медитации, молча созерцал камень.

— Что-то случилось?! — донеслось до моего сознания. Я встрепенулся. Передо мной стояли мои коллеги в полнейшем недоумении и беспокойстве.

— Вот! — только и сумел вымолвить я, показывая им камень.

Древняя надпись на желтом сердолике. Бурятия. 2:1.

Камень пошел по рукам, привлекая все большее число камеральщиков, жаждущих лицезреть находку. Она вызвала необыкновенный интерес и самые противоречивые мнения. Одни считали, что рисунок на камне вызван какими-то природными включениями (?), другие — что это дело рук человека. А когда любопытство и желание разгадать тайну достигли апогея, я схватил диковинный камень и понес его в Горный институт. Здесь, в стенах альма-матер, я направился на минералогический «олимп», к самому Дмитрию Павловичу Григорьеву.

Большой знаток и патриот камня, грозный профессор, перед которым мы все, будучи студентами, трепетали, Д. П. Григорьев со вниманием выслушал мой взволнованный рассказ и спросил коротко: «А камень-то сам принесли, надеюсь?!».

Я вынул из «дипломата» коробочку с находкой и протянул ее Дмитрию Павловичу. Он посмотрел на камень, на меня, затем внимательно стал разглядывать камень в лупу. Наконец, он шевельнул сдвинутыми бровями и поднял посеребренную голову.

— Ясно. Это дело рук человека, а не природный рисунок.

— Что же это может быть?! — воскликнул я.

Профессор шевельнул подбородком.

— Эту находку надо отнести в Академию наук — специалистам из Института востоковедения или этнографии. И не откладывайте, такое, может, раз в жизни случается! — И так на меня посмотрел, что я снова почувствовал себя студентом, готовым во что бы то ни стало выполнить задание профессора.

Так я и сделал: отнес сердолик специалистам Института востоковедения АН СССР, а сам стал раскручивать историю, связанную с загадочным камнем. А история такова.

В середине 60-х годов ленинградские геологи-самоцветчики работали в Забайкалье, богатом разнообразными самоцветами — аквамарином, топазом, цветными турмалинами и всеми разновидностями халцедона.

Сердоликом занимался отряд Михаила Александровича Апенко — опытного геолога-поисковика. Проявлений сердолика в Забайкалье было немало, но наибольшей известностью пользовался район Еравнинского озера, к северо-западу от Читы. Здесь, при впадении в озеро реки Тулдун, в речных галечниках издавна отмечались крупные скопления сердолика. Тулдунские россыпи сердолика не раз привлекали внимание геологов. И хотя в 30-х годах работники треста «Цветные камни» забраковали тулдунский сердолик из-за мелких размеров и трещиноватости, интерес к этому району не ослабевал. И вот в 1965 г. была произведена переоценка Тулдуна, произведено опробование речных и погребенных россыпей халцедона. В результате были выявлены большие запасы технического халцедона и ювелирного сердолика. Апенко привез тогда в Ленинград на базу пробы тулдунского сердолика красноватого, близкого к карнеолу, и красновато-бурого цвета. Этот материал обладал яркой окраской, хорошей просвечиваемостью, достаточными размерами и был хорошо принят камнерезами. А вот бледно-желтого сердолика среди тулдунских проб я тогда не встретил.

Откуда же взялась проба желтого сердолика, в которой таился этот загадочный камень? Может, она не с Тулдуна, а с какого-то другого проявления Забайкалья? Об этом мог сказать только сам участник и непосредственный исполнитель геологических работ тех лет — Апенко.

Михаил Александрович уже не работал в нашей фирме, находясь на заслуженном отдыхе, но горячо откликнулся на мою просьбу. Он сразу узнал пробу желтого сердолика.

— Это не с Тулдуна, а из котловины Тарейских озер, что в Южной Бурятии, на самой границе с Монголией. Да-да, — еще раз подтвердил он, — эта проба была забракована из-за низкого качества сырья, отобранного из рыхлых отложений у озера Зун-Тарей.

На это место обратил внимание в свое время А. Е. Ферсман, писавший, что «эта котловина с солеными озерами покрыта сплошным базальтовым щебнем с обломками халцедона, агата, щетками горного хрусталя и буроватыми яшмами». По свидетельству Ферсмана, здесь еще в 1829 г. вел разведку горный инженер А. Таскин, который надеялся здесь найти «халцедоновые шары с аметистами» (жеоды с кристаллами аметиста). Хороших шаров с аметистами он не нашел, зато обнаружил на склоне горы Хуху-Хад спускающиеся к Тарейскому озеру скопления обломков разноцветных камней — яшм, бледно-голубых сапфиринов, агатов и сердоликов различного цвета. Это подтвердили работы Апенко, но, как часто бывает, о Тарейской котловине скоро забыли, как забыли и о забракованной «знатоками» пробе желтого сердолика.

И вот такой неожиданный подарок: находка в этой самой пробе камня с таинственной надписью. Над этой надписью ломали голову специалисты по древним культурам из Института востоковедения, но расшифровать ее тайный смысл так и не смогли. Мне вернули сердолик неразгаданным, и снова мой взор завораживал этот золотисто-желтый и сверкающий, как солнечный луч, камень.

Вот он лежит на моей ладони — природная галька, но с явными признаками последующей искусственной обработки. Я словно ощущаю в нем тепло той руки, которая дала ему новую жизнь, и мысленно стараюсь представить себе длительную и сложную историю этого камня от его рождения до настоящего времени.

Итак, сначала мой камень был сотворен природой. В далекую геологическую эпоху на территории Бурятии и соседней Монголии происходили мощные излияния базальтов. Бурные и стремительные, как горные реки, потоки кипящей и пузырящейся лавы хлынули в Тарейскую котловину, изобилующую древними озерами и болотами. «Наглотавшись» воды, лавы постепенно застывали, превращаясь в плотные темные базальты с заключенными в них газовыми пузырями. В этих мелких газовых камерах оседал горячий кремнистый раствор, похожий на студень, который, остывая и кристаллизуясь, превращался в миндалины халцедона. Состоящий из тончайших волоконец кремнезема, халцедон впитывал в себя, как губка, и удерживал водную окись железа, отвечающую за будущую окраску минерала. Так возникли миндалекаменные породы базальты с заключенными в них миндалинами неокрашенного, почти бесцветного, халцедона. А затем вечные двигатели природы — время, солнце, стужа, вода и ветер — измельчили в щебень поверхностные слои базальтов. И вместе со щебнем материнских пород в россыпях оказались и освобожденные от долгого заточения миндалины халцедона. За время существования в россыпях под воздействием окружающей среды и солнечного тепла произошло второе рождение халцедона: он превратился из обычного бесцветного минерала в свою благородную окрашенную разновидность — сердолик.

Да, окраска забайкальского сердолика является вторичной, это доказано экспериментально. Гальку бесцветного халцедона, содержащую в своем составе не менее 0.2–0.29 % закиси железа, нагревали в муфельной печи, и в результате происходило окрашивание галек по периферии в желтоватый и буроватый цвет.

Что же произошло?

В бесцветном халцедоне железо, заполняющее поры, находится в закисной форме в виде бикарбоната. В поверхностных условиях при длительном нагревании солнечными лучами под воздействием ультрафиолетового излучения происходит переход железа из закиси в окись. Это сразу фиксируется появлением в халцедоне окраски от желтого до красного цвета. Как полагают некоторые исследователи, желтый тон в халцедоне обусловлен присутствием гётита и гидрогетита, а красный — гематита и гидрогематита.

Итак, после своего долгого геологического существования желтый сердолик оказался на поверхности, в россыпи. И в историческую эпоху чья-то неведомая рука подняла из россыпи чем-то приглянувшийся золотисто-желтый камень клиновидной формы. Чья-то рука отшлифовала его поверхность и нанесла непонятный пока для нас рисунок. А затем камень оказался здесь — у Тарейского озера, где он был найден.

Возможно, что это камень-заклинание, камень, отданный «духу» озера или горы. Подобное мы встречаем у азиатских народов. Как знать?

Вот и все, что мог рассказать мне, геологу, камень с Тареи. Оставалось самое главное — тайна надписи.

В Институте этнографии Академии наук СССР, куда я направился с камнем, им серьезно заинтересовался известный ученый-этнограф Юрий Валентинович Кнорозов.

— Это бесспорно интереснейшая находка, — заключил он, разглядывая камень. — Это неизвестные нам древние письмена народа, населявшего когда-то территорию Центральной Азии. Что это за народ — пока трудно сказать, надо поработать с этим камнем.

Я ушел, оставив камень для исследования, ушел окрыленный надеждой и одновременно взбудораженный внезапно поразившей меня мыслью, что когда-то я уже видел подобные знаки на камне. Когда и где?

Гуннский треугольник

Глядя еще раз на свою находку, я снова ломал голову: где мог я раньше видеть желтый сердолик со знаком треугольника? Может, померещилось, наваждение какое-то? И вдруг я чуть не подпрыгнул от внезапного озарения. Вспомнил: желтый сердолик я видел несколько лет тому назад в Монголии.

Да-да. Тогда я со знакомыми археологами просматривал материал из раскопанного ими гуннского могильника. Меня тогда интересовало все, что связано с этим исчезнувшим народом, оставившим значительный след в Монголии, в культуре монгольского народа.

В конце III тыс. до н. э. — начале I тыс. н. э. хунну, известные в Европе как гунны, заселяли всю территорию современной Монголии и соседнего Забайкалья. Они создали на территории Монголии первое государство — огромную империю, которая впоследствии распалась под ударами китайских завоевателей династии Хань. Гунны оставили степи Монголии и навсегда ушли из центра Азии на запад — в центр Европы. По выражению монгольского историка профессора Б. Ринчена, «таким великим переселением народа завершилось его историческое существование».

Имя исчезнувшего народа сохранилось в названии страны в центре Европы — Хунгарии (Венгрии), а в Монголии о нем хранят память река Гуннов (Хуннуй-Гол) в Хангае, названия гор и падей, развалины древних крепостей и многочисленные курганы. От гуннов осталось великолепное изобретение — юрта, самое удобное и простое жилище, приспособленное для кочевого образа жизни. Гунны одомашнили верблюдов, они были хорошими строителями, горняками и ювелирами. Они понимали толк в камне, свидетельством тому многочисленные ювелирные украшения из золота, серебра и цветных камней, найденные в гуннских захоронениях.

Начало изучению памятников гуннской культуры на территории Монголии было положено в 1923 г. экспедицией нашего замечательного географа-путешественника П. К. Козлова. Собирая в Урге сведения о древних археологических памятниках, он заинтересовался рассказом одного местного охотника. Тот поведал ему о том, что, когда в горах Ноин-Ула работали китайские старатели, один из прорытых ими шурфов неожиданно попал в древнюю гробницу. А в ней были найдены украшения из золота и нефрита. Были получены также сведения о каких-то древних захоронениях хунну у реки Толы, вблизи монгольской столицы. Но Козлов выбрал именно Ноин-Улу. Как писал он в своем дневнике, «какое-то чутье подсказывало, что необходимо тщательно проверить именно эти данные и что Хэнтэй, может быть, одарит нас сокровищами, не уступающими моему великому субургану в Хара-Хото». Козлов не ошибся: в горах Ноин-Ула, в одной из падей под названием «Суцзуктэ» разведчики-археологи обнаружили целый некрополь — десятки древних курганов. И начались раскопки. Нанятые Козловым опытные землекопы-китайцы вскрыли шурфами 6 курганов. И вот на глубине 9—11 м были обнаружены богатейшие хуннские захоронения — огромные погребальные камеры с потолками, которые подпирали хорошо сохранившиеся деревянные колонны. Проникнув внутрь камер-гробниц, археологи обнаружили, что их уже опередили древние грабители. Однако и находка того, что осталось, была невероятной удачей. Перед изумленными исследователями предстало богатейшее убранство гробниц: шелковые ковры с удивительными изображениями в так называемом зверином стиле, глиняная посуда, бронзовые сосуды, конская сбруя, оружие и женские украшения — бусы, ожерелья, серьги из золота и самоцветов.

Это открытие вызвало огромный интерес специалистов. На ноин-ульских курганах побывали ленинградские ученые — археологи С. А. Теплоухов, Г. И. Боровка, а также известный минералог В. И. Крыжановский.

Владимир Иванович Крыжановский как специалист по драгоценным камням обратил внимание в ноин-ульских могильниках на изделия из самоцветов — зеленовато-голубую бирюзу, зеленый нефрит и сердолик. Какому народу и к какому времени следует отнести ноин-ульские находки?

Судя по орнаментам на сохранившейся китайской керамике, а затем и по лабораторным анализам, исследователи пришли к выводу, что ноин-ульский некрополь относится к ханьской эпохе (III в. до н. э. — I в. н. э.) и принадлежит хуннам.

Экспедиция П. К. Козлова послужила началом систематического изучения материальной культуры хунну на территории Монголии. В 50—70-х годах монгольские, советские и венгерские археологи открыли новые богатейшие памятники эпохи хунну. Монгольский археолог Ц. Доржсурэн продолжил начатые экспедицией П. К. Козлова исследования ноин-ульских курганов, а знаменитый советский ученый А. П. Окладников открыл богатый хуннский могильник на севере Монголии, у нынешнего города Дархана. Многочисленные хуннские курганы были открыты монголо-венгерской экспедицией в Хангае, на реке Хунну (Хуннуй-Гол), в Центральной Монголии, на территории Баянхонгорского и Булганского аймаков. Вот здесь и пересеклись наши геологические маршруты с маршрутами «искателей древности», как называло местное население археологов.

Мы искали тогда в Баянхогорском аймаке, в районе реки Сумбэрийн-Гол, нефрит. И хотя геологическое строение этого района никак не благоприятствовало такому поиску, тем не менее именно здесь на пашне местными аратами была найдена огромная (весом 152 кг) глыба нефрита. Да, это был настоящий нефрит теплого салатно-зеленого цвета с резкими пятнами болотного цвета и черными «мушками» хромита. Мне показалось сразу что-то знакомое, почти родное, в этой глыбе нефрита, найденной на монгольской земле. Такой нефрит был характерен для наших месторождений в Восточном Саяне. Помнится, как мы «прочесали» маршрутами район реки Сумбэрийн-Гол, изучили русловые валунно-галечные отложения, исходили все сопки, опоясавшие долину, стараясь раскрыть тайну появления нефрита. Все говорило за то, что в подобной геологической ситуации нефрит «родиться» не мог. И в то же время именно здесь была найдена эта загадочная для нас глыба. Откуда она? Как она попала сюда?

Разгадка пришла неожиданно. Бродя по долине Сумбэрийн-Гола, мы натолкнулись на древние могильники — херексуры. Каждый херексур представлял собой каменный вал высотой 0.2–0.3 м, имеющий форму круга диаметром 10–15 м. В центре круга иногда находились одиночные крупные камни в виде валунов или монолитов плитообразной формы, поставленных вертикально и хорошо заметных на местности. И сразу возникла мысль: а не является ли наша глыба нефрита памятником, установленным на могиле какого-нибудь вождя. Благодаря встрече с монгольскими археологами, «охотившимися» за памятниками гуннской эпохи, очень скоро это предположение подтвердилось. При просмотре находок из гуннских захоронений нас в первую очередь интересовали украшения из камня. Было интересно и важно установить, какие самоцветы использовались гуннами более двух тысяч лет тому назад и где они добывались. И вот первая неожиданность: среди гуннских украшений были встречены изделия из зеленого нефрита, точно такого, как глыба, найденная в долине Сумбэрийн-Гола. Откуда же, из каких месторождений, вывозился нефрит гуннами на территорию современной Монголии?

Ответ могли дать только лабораторные исследования найденного нефрита, а поэтому мы послали кусочки нефрита, отпиленные от глыбы, на определение в Иркутск. Ответ пришел быстро: по химическому составу и декоративным признакам «гуннский» нефрит был идентичен нашему, из саянских месторождений.

Кроме нефрита любимыми камнями гуннов были зеленовато-голубая бирюза, явно из месторождения «Эрдэнэтийн-Обо» («Гора сокровищ»), и наконец, сердолик. Вот тогда, просматривая изделия из сердолика — бусины круглой и продолговатой формы, подвески и какие-то «магические» амулеты сердцевидной формы, — на одном из амулетов, помнится, я обратил внимание на вырезанный знак треугольника.

Нет ли определенного родства между находкой камня с загадочными знаками из Забайкалья и этим, из гуннских погребений? Цвет камня был идентичен: и в том и в другом случаях сердолик имел характерный солнечно-желтоватый цвет. Чем можно объяснить любовь древних именно к желтому сердолику? Может быть, из-за сходства его по цвету с солнцем?

Любопытно, что в символике современного монгольского орнамента наряду с красным, голубым и белым цветом любимым является и желтый цвет, символизирующий любовь и радость. Отсюда и любовь монголов к самоцветам желтого цвета — янтарю, агальматолиту и гобийскому агату — чунчугнорову. И, возможно, от гуннов у них сохранилась любовь к золотисто-желтому полупрозрачному сердолику. В этом можно было легко убедиться, глядя на популярные у мужчин табакерки из шар мана (желтого сердолика), а у женщин — на сердоликовые бусы, перстни и серьги. Из желтого сердолика народные врачеватели делали шары диаметром 30–50 мм, которые использовали в сеансах медитации. И здесь, в степях Центральной Азии, сердолик сделался магическим камнем.

Как-то раз мои монгольские коллеги решили познакомить меня с одним из таких магов-астрологов.

И вот в один из зимних вечеров я оказался в гостях у Цэрэндэндэва. Я сидел в жарко натопленной юрте перед низким столиком-ширээ, уставленным угощениями, и попивал с хозяином солоноватый чай с молоком. И пока хозяйка хлопотала над тазом с дымящимися монгольскими пельменями — бозами, мы вели неторопливый разговор, постепенно (как и положено по монгольскому этикету) подбираясь к интересовавшей нас обоих теме.

Цэрэндэндэву — уже за шестьдесят, у него бритая, как у ламы, голова и полные щеки, которые иногда раздвигаются в полуулыбке. В разговоре он щурит свои умные, проницательные глаза, пронизывающие собеседника и устремляющиеся куда-то в даль. Цэрэндэндэв свободно говорит по-русски и, помимо этого, знает еще тибетский и немного китайский язык. Астрологией он занимается более двадцати лет, увлекается древнекитайской философией даосизма и довольно неплохо разбирается в камнях. Реагируя на мое удивление по этому поводу, спокойно поясняет.

— Драгоценные камни занимают особое место в астрологии. Все они связаны с силами Астрала и с каждым человеком на Земле, который находится под постоянным влиянием этих сил. Каждый «живой» камень, обладающий кристаллической структурой (аморфные вещества — мертвы), реагирует на сигналы, идущие от далеких планет и созвездий. И каждый драгоценный камень имеет свое определенное энергетическое поле, которое положительно или отрицательно воздействует на биополе человека. Важно знать свой камень, энергетическое поле которого сопоставимо с твоим полем, и постоянно носить его при себе.

— А что Вы скажете, Цэрэндэндэва-гуай, о желтом сердолике? Каковы его астральные свойства?

— О-о! Шар мана (желтый сердолик) — самый магический камень! Это застывшее в камне солнце. Он чистый ясный и теплый, как солнечный луч в летний день. Шар мана связан с Солнцем в созвездии Близнецов, это камень здоровья и душевного равновесия. Этот камень хорош для всех людей, никому не противопоказан, но особенно благоприятен для рожденных под созвездием Близнецов. Это их камень-талисман. Людям-близнецам нужно постоянно носить шар мана: женщинам — бусы, серьги, а мужчинам — перстни и амулеты на шее, табакерки. Можно просто держать кусочек камня в кармане — этого достаточно. Все равно в любой ситуации сердолик будет подпитывать вашу энергию, регулировать давление, улучшать настроение, прогонять страх. Я знаю, что вы, современные ученые люди, отмахиваетесь от астрологических предначертаний, считаете все это диким шаманством. Но придет время и вы поверите тоже!

И с этими словами Цэрэндэндэв вынул из внутреннего кармана своего дэла табакерку из янтарножелтого сердолика с колпачком из красного коралла.

— Вот мой камень-талисман — пока живу, не расстаюсь с ним. Вы тоже найдете свой камень, и он принесет Вам удачу. Так будет! Скоро!

Вряд ли я в тот момент верил, слушая старого астролога, что его слова могут оказаться пророческими.

«Храни меня, мой талисман!»

Это случилось со мной в Восточной Гоби, к юго-востоку от месторождения «Дзун-Цаган-Дэль» («Белая грива Востока»). Мы проводили в этом районе поиски флюорита, плавикового шпата (по-монгольски — жонш), которым по праву гордится Монголия. Геологи открыли здесь более 200 месторождений и рудо-проявлений флюорита, в том числе такие известные промышленные объекты, как Бороундур, Буджигер, Хара-Айраг, Хожу-Улан и Дзун-Цаган-Дэль. И все эти месторождения находятся в Гоби. Они представляют собой довольно протяженные и мощные гидротермальные жилы с простым минеральным составом. Кроме плавикового шпата, составляющего 60 и более процентов, в них присутствуют кварц и в незначительном количестве карбонаты и барит. Сам флюорит весьма разнообразен и декоративен: от плотного до мелко- и крупнокристаллического в виде кубических кристаллов 1–5 см в поперечнике фиолетового, сиреневого, зеленого и белого цвета. Друзы кристаллов флюорита очень привлекательны и способны украсить любую коллекцию и интерьер.

Площадь, которую мы покрывали пешеходными маршрутами, находилась на окраине Южно-Керуленского флюоритоносного района, в диком и слабоизученном месте. Каждое утро после завтрака, состоявшего из неизменно соленого чая с молоком и миски лапши с вяленой бараниной, мы отправлялись в параллельные маршруты на весь день. Экипировка каждого из нас была стандартной: синяя хлопчатобумажная куртка и такие же брюки (почему костюм был синим, не знаю, возможно, чтобы лучше видеть друг друга в пустыне), туристские ботинки или кожаные сапоги (предохраняющие от укусов змей и прочих обитателей пустыни), светозащитные очки, компас, молоток, полевая сумка с картами и рюкзак за плечами с фляжкой воды, банкой консервов и сухарями. Находившись за день по пустыне, к вечеру мы все брели в условленное место встречи, где нас, усталых и измученных, поджидала наша «выручалочка» (ГАЗ-66), отвозившая всех в полевой лагерь.

По такой схеме мы отработали за неделю довольно большой участок, который не порадовал нас находками флюорита: кроме нескольких маломощных кварц-флюоритовых жил (точнее «жилешок»), серьезных рудопроявлений обнаружено не было. И все же потерю времени и сил мы частично компенсировали попутными находками халцедона, которого было на поверхности предостаточно. Встречались среди обломков обычного серо-белого халцедона и отдельные миндалины сердолика, а в одном из последних маршрутов мне встретилась даже россыпь сердолика. Россыпь по гобийским масштабам была невелика, но поразила меня своим сердоликом. Словом, я не мог уехать на другой участок, не побывав еще раз на этой удивительной россыпи.

И вот, набросив на плечи рюкзак, захватив самое необходимое, пообещав своим товарищам вернуться через четыре часа, я направился к россыпи.

Я любил ходить в маршруты один, испытывая при этом удивительный прилив бодрости от единения с природой. А первозданная, дико-красивая природа Гоби вызывала особое чувство восторга, удивления и какого-то неосознанного доверия. И не было в этом чувстве ни малейшего оттенка тревоги или страха перед пустыней, о котором столько писали путешественники. Я тогда еще не был знаком с крутым нравом монгольской пустыни и не знал, на какие неожиданные сюрпризы она способна.

Местность я знал хорошо, природные ориентиры давно уже примелькались, и я коротким путем вышел на желанный объект. Вот она, широкая каменистая равнина с густо-лиловыми пологими сопками, оттеняющими горизонт. А вот в этой ложбине, змейкой обвивающей два вытянутых холма, и сама россыпь. Вокруг — шоколадно-коричневый, до черного, базальтовый щебень, а на нем сердоликовые голыши — миндалины округлой и эллипсовидной формы.

Опускаюсь в волнении на россыпь. Поднимаю с земли сердолики и складываю их возле рюкзака. Они здесь почти все хорошо прокрашенные — то лимонно-желтого цвета, то оранжевые, как зрелый апельсин, то вдруг буровато-красные, как на Карадаге. «Вот бы сюда Володю Супрычева, отвел бы душу на монгольском сердолике, — подумалось мне. — Кстати, надо поискать по его совету в сердолике включения и отобрать соответствующую пробу».

Словом, увлеченный работой, я забыл о времени и, что еще хуже, не заметил перемены в погоде. Вначале появился свежий гобийский ветерок, затем он погнал легкую, как дым, пыль. Она шла на меня плотной стеной, и кожа ощущала сухое и горячее ее прикосновение. Прошло совсем немного времени и прозрачный пейзаж пустыни превратился в душную серую мглу. Небо, еще недавно такое высокое и лучезарное, превратилось в свинцово-серую громаду, по которой неистово метались, словно в шаманской пляске, черные сгустки облаков.

Дело принимало скверный оборот — налетела «элсэн салхи» — песчаная буря, о которой мне не раз рассказывали. Надо было что-то предпринимать, причем незамедлительно. Можно было налегке, оставив рюкзак, до краев наполненный сердоликом, кратчайшим путем возвратиться в лагерь. Если поторопиться, то за час можно было добраться до своих. Был и другой выход: постараться найти какое-нибудь природное укрытие и в нем переждать стихию. Однако ничего подходящего, кроме одиночных глыб базальтов, торчавших из земли, не было.

Не помню, чтобы я обдумывал какие-то варианты. Была надежда, даже уверенность, что я успею добраться до лагеря. И, оставив (не без огорчений) рюкзак с сердоликом на россыпи, я пустился в обратный путь. Я прошел совсем немного, когда душная серая мгла окончательно поглотила землю и все ориентиры пропали. Казалось, что весь песок поднялся в воздух, закручиваясь столбами в пыльные смерчи. Густая горячая пыль забивала глаза, уши, нос; стало нечем дышать. А дальше случилось невероятное: закручиваемый сильным вихрем, я сбился с пути и через некоторое время снова вышел на россыпь к своему рюкзаку, полузасыпанному песком. Тогда я достал компас, но ветер выбивал его из рук, а стрелка его не двигалась. Во рту пересохло, я достал из полевой сумки фляжку с солоноватой теплой водой и сделал несколько глотков, ощущая на языке все ту же густую тошнотворную пыль.

Похоже, мне не добраться до лагеря — мелькнула капитулянтская мысль. Конечно, мои ребята меня не оставят, будут искать, но за это время меня просто засыпит песком, как рюкзак, если, конечно, не совершится чудо. Глупо было вот так пропадать бывалому геологу-поисковику, каким я себя считал. В бессильной злобе на себя за то, что по собственной вине попал в столь безвыходную ситуацию, я сжал кулаки. И вдруг ощутил рукой в правом кармане куртки какой-то гладкий, уже забытый мною предмет. Я извлек его и увидел миндалину сердолика конусовидной формы оранжево-желтого, как апельсин, цвета. Да, этот камешек я нашел в россыпи еще неделю назад, и он мне так понравился, что я оставил его себе. Кажется, я его показывал Мягмару — любознательному арату, когда, прослеживая россыпь, случайно наткнулся на его кочевье.

Стоп, выход был найден! Как я сразу об этом не подумал! Конечно же, надо идти к кочевью Мягмара — это всего в 3 км отсюда: надо пройти россыпь, вытянутую в широтном направлении, и двигаться вдоль узкого сая, усеянного бледно-желтыми халцедонами, с многочисленными ответвлениями — рукавами. Пройдя этот сай и перевалив через пологую базальтовую сопку, я попаду в долину «цаган чулуу» — белого камня, все того же халцедона. А там и рукой подать до кочевья Мягмара. Однако вокруг ничего не было видно, и следовало ориентироваться по земле — по халцедоновой дорожке. Я сжал с решимостью сердолик, ощутил его тепло и почувствовал какой-то прилив сил. Я был не одинок — со мной был мой камень, мой талисман!

Дальнейшее помнится смутно: я шел по халцедоновым дорожкам, падал от ветра и просто от изнеможения, вставал и снова шел, вглядываясь воспаленными, слезившимися глазами в каменистую землю. И все время я держал в кулаке желтый сердолик, ощущая ладонью его теплую гладкую поверхность. Вот, наконец, и долина Белого камня. Качаясь, брел я по белым халцедонам, которые должны были привести меня к кочевью Мягмара. Обязательно!! И снова, сжимая сердолик, брел я, а потом уже и полз к внезапно возникшей среди кромешной серой мглы белой юрте. Пытался крикнуть, но пересохший язык и губы меня не слушались. И я снова пополз, пока силы окончательно не оставили меня. Казалось, все кончено. Но в этот момент чьи-то сильные руки подхватили меня и втащили в спасительную белую юрту кочевья.

Камень утренней зари

«Красивые камни, как и цветы, всегда поднимают настроение».

В. А. Супрычев

«Белый коралл»

Слово «цагаан» (белый, белое) — одно из самых распространенных в монгольском языке. Если взглянуть на географическую карту Монголии, то можно без труда найти на ней десятки названий со словом «цагаан»: белые реки и озера, белые вершины и перевалы, белые урочища, колодцы и многое другое. Даже монгольский новый год, по лунному календарю, назван Цагаан-Сар — белый месяц, и встречают его на рассвете с пиалой, наполненной монгольской пшеничной водкой — цагаан-архи.

Цагаан — это священный для каждого монгола цвет. Это цвет символа Земли и всего прекрасного — цветка лотоса, это цвет традиционного монгольского жилища — юрты, цвет материнского молока, которым вскормлен весь мир…

Отсюда понятна давняя любовь монголов к камням белого цвета. Более всего ценился и ценится поныне цагаан-хаш — белый нефрит, чистый, непрозрачный, похожий на легендарный лотос. Почитался также и серовато-белый хорошо просвечивающий нефрит с влажно-масляным блеском — это нефрит цвета свиного сала или целебного тарбаганьего жира.

Белый нефрит, привозимый из Китая, использовался для изготовления мундштуков курительных трубок и табакерок для нюхательного табака. Тибетские знахари вытачивали из белого нефрита шары для медитации, ибо считалось, что белый нефрит своим мягким блеском, глубоким и спокойным тоном призван отгонять буйные страсти, вселять в душу покой и умиротворение.

О белом нефрите было много народных поверий. «Если тебя безудержно заносит куда-то, если в твое сердце закрались обида и злоба, — говорилось в одном из них, — не дай разгореться этим страстям. Возьми в свои ладони белый и скользкий, как свиное сало, цагаан-хаш, сожми его крепко, и он успокоит тебя». Недаром белый нефрит издавна называли «камнем спокойствия», олицетворяющим собой одну из заповедей Востока: «Не волнуйся и не спеши — дней в году много».

Среди девяти издавна почитаемых монголами драгоценностей три — белого цвета: это серебро, перламутр и жемчуг. Однако все они, кроме серебра, также привозились из соседнего Китая.

Найти белый самоцвет в Монголии было мечтой каждого геолога-самоцветчика, и усилий к этому прилагалось немало. В год желтой курицы известный в Монголии мастер-камнерез Чойнзон, придя в партию «Цветные камни», поведал о находке белого нефрита в местности Шарнохойт — в 180 км к северо-западу от Улан-Батора. Однако геологов там постигла неудача: вместо белого нефрита в Шарнохойте оказался белый халцедон. Внешне он был очень похож на нефрит — того же однородного белого цвета с хорошей просвечиваемостью. И запасов его на этом проявлении было достаточно, но камень не удался. Попытки изготовить из него традиционные табакерки и мундштуки были тщетны: из-за большой твердости, хрупкости и сильной трещиноватости камень «не давался». Сам мастер Чойнзон досадливо махнул на него рукой: заменить им нефрит не удалось.

Искали геологи и любимый на Востоке кахолонг, чистый и белый, как молоко. Недаром в одной из легенд говорилось, что кахолонг — это окаменевшие сгустки молока. Народные поверья связывали его с материнством; считалось, что он увеличивает количество молока у кормящих матерей и облегчает роды. Словом, это был истинно женский камень. Женщины Востока любят носить бусы из кахолонга, которые своей белизной хорошо гармонируют с их смуглой кожей и белоснежной улыбкой.

Минералоги называют кахолонгом фарфоровидный непрозрачный халцедон, или обыкновенный опал, подвергшийся дегидратации.

Происхождение названия этого красивого белого камня точно не установлено. Впервые название «кахолонг» появилось в Европе в 1801 г. и ошибочно считалось монгольским, означающим «прекрасный камень». Однако по-монгольски эти слова звучат иначе, а потому более убедительно их толкование, данное минералогом И. Валериусом: «В Калмыцкой земле, — писал он, — так, как и прочие голыши, кусками его находят при реке Кахе, как оную калмыки называют, а каменья у них слывут общим именем холонг, почему сей камень кахолонгом назван».

Но не только в «Калмыцкой земле» находили белый самоцвет. По сведениям академика А. Е. Ферсмана, хороший ювелирно-подарочный кахолонг добывался в россыпях Забайкалья. Из него делали резные изображения — геммы, использовали и для флорентийской мозаики.

Первые сведения о монгольском кахолонге содержатся в трудах академика П. Палласа, много путешествовавшего по разным провинциям Российской империи и сопредельным странам.

По утверждению П. Палласа, кахолонг в изобилии встречается в Гобийской пустыне. Однако, несмотря на столь авторитетное заверение российского академика, с кахолонгом монгольским самоцветчикам так же не везло, как и с белым нефритом. В различных частях Гоби нам попадались отдельные находки кахолонга, но сколько-нибудь заметных скоплений его, хотя бы небольшой «россыпушки», встретить не удавалось.

И вот тогда в партию «Цветные камни» снова наведался Чойнзон. Старый мастер прекрасно знал все приемы обработки камня, знал и любил камень, собирал сведения и заявки о новых находках и передавал их геологам. Его появлению всегда были рады, ибо он приходил с какой-нибудь новой идеей и непременно с «камнем за пазухой». На сей раз Чойнзон после принятого этикетом чаепития и неторопливого разговора о погоде и последних столичных новостях вытащил из потайного кармана дэла белый-белый камешек.

Геологи приняли его за кахолонг и стали расспрашивать дархана, где он его нашел. Чойнзон только загадочно ухмылялся и попыхивал своей трубкой. Тогда с его разрешения камень тут же в цехе распилили и отполировали. И вот тут-то и выяснилось, что камень совсем легко (не так, как кахолонг) режется алмазной пилой, приобретает хорошую зеркальную полировку и имеет приятный матовый блеск. Он был похож на кахолонг по ровному молочно-белому цвету, плотной структуре и в то же время имел небольшую по сравнению с кахолонгом твердость. Что это за камень?

— Гобийцы называют его цагаан-шуур (белый коралл), — довольный произведенным впечатлением произнес Чойнзон. — А нашли его у родника Хуцын-Булаг, в Южной Гоби, там его видимо-невидимо. Так что поезжайте туда и привозите побольше, а мы тем временем подумаем, что из него делать.

Разговор этот проходил в год белой свиньи под знаком железа и доминирующего белого цвета. И, конечно, все сошлись на том, что на сей раз белый камень должен быть найден.

В своих ожиданиях геологи не ошиблись: поисковый отряд, возглавляемый С. В. Юровым и Т. Намсараем, исколесив по пустыне сотни километров, достиг, наконец, родника Хуцын-Булаг, что в 30 км к югу от Далан-Дзадгада. И тут перед взором изнуренных дорогой и жаждой путников предстала необычная картина — россыпь белого, слепящего на солнце глаза камня. Камешки хорошей сохранности и округлой формы имели в поперечнике от 2–3 до 20 см. Как выяснилось, источником их являлись верхнемезозойские туфогравелиты, переслаивающиеся с туфами и туфолавами андезито-базальтов. При детальном изучении геологи установили, что большая часть стяжений белого камня концентрируется в непосредственной близости к контакту туфогравелитов с перекрывающими их туфолавами. Сами туфогравелиты на поверхности сильно выветриваются, и стяжения белого камня легко освобождаются от материнских пород, образуя россыпи. По ориентировочной оценке, в россыпях содержалась не одна сотня тонн хорошего поделочного сырья. Это была удача. Геологи собрали с поверхности достаточное количество белого камня. Последнее слово было за камнерезами, и мастер Чойнзон доказал, что новый самоцвет из Гоби — прекрасный поделочный материал, чем-то напоминающий в обработанном виде слоновую кость. Этот камень с успехом мог быть использован для изготовления табакерок, мундштуков, бус и других изделий.

Что же представляет собой этот камень по составу? К какому минеральному виду его следует отнести? Всеми этими вопросами заинтересовались специалисты. Петрограф Л. И. Третьякова из Ленинградского горного института, проведя лабораторные исследования, подтвердила карбонатную природу камня. Оказалось, что в основном (на 85 %) он состоит из кальцита и в меньшей степени — из кремнезема. Судя по всему, это окремненная скрытокристаллическая разновидность кальцита. Аналогов найденному в Гоби камню не нашлось. Мы оставили за новым поделочным камнем Монголии его местное название — «Цагаан-шуур» («белый коралл»).

Камень утренней зари

Верно подмечено, что камень, созданный природой, природу и отражает. А чтобы в этом убедиться, взгляните хотя бы на лазурит, в котором отразилась чистая и яркая лазурь южного неба. В амазоните Вы увидите застывшую ярко-зеленую свежесть весенней листвы, а в кахолонге — чарующую белизну первого снега. В пиропе полыхает огонь таинственных земных глубин, в сердолике словно застыло солнце, а сколько неповторимых картин природы можно увидеть разглядывая агаты, рисунчатые или пейзажные яшмы и цветные мраморы. А есть два камня, похожих друг на друга, как близнецы, и одинаково сходных по цвету с розой. Это родонит, представляющий собой природный силикат марганца, и родохрозит — карбонат марганца. Названы они так за свой редкий в природе розовый цвет, обусловленный присутствием марганца (от греческого «родон» — роза).

В Аргентине родохрозит часто называют «роза инков», ибо со времен владычества инков сохранились древние серебряные рудники с прекрасными сталагмитами родохрозита. А вот родонит по праву считается традиционным русским ювелирно-поделочным камнем.

Этот розовый самоцвет был известен на Руси под именем бакана, а затем рубинового шпата. Но наибольшую известность приобрел он в России в XVIII в. благодаря открытым на Урале месторождениям. Именно на Урале получил родонит свое чисто русское, сохранившееся до сих пор название — орлец.

Происхождение этого названия связывается со многими фактами нахождения кусочков ярко-розового родонита в гнездах орлов. Возможно, что яркий цвет камня привлекал острый глаз птиц и они уносили его в свои обиталища. В старину на Урале многие верили, что если положить орлец в колыбель ребенка, то тот вырастет сильным и зорким, как орел.

Уральский орлец, по словам академика А. Е. Ферсмана, является «одним из наиболее оригинальных и ценных русских поделочных камней, почти не имеющих соперников на земном шаре». Из уральского орлеца русские мастера-камнерезы создали прекрасные вазы, чаши, столешницы, торшеры и многое другое, украшающее залы Эрмитажа. Есть среди них и уникальные произведения камнерезного искусства. Вспомним знаменитую родонитовую чашу высотой 88 см и диаметром 185 см, которая была изготовлена в 1867 г. из громадного монолита весом около 16 т. Из другого гигантского монолита весом около 50 т был изготовлен саркофаг для царицы Марии Александровны — супруги императора Александра II.

Для орлеца характерны не только розовый цвет, переходящий в густо-малиновый, но и затейливые узоры густо-черного цвета из окислов марганца на розовом фоне. Дендриты марганца ничуть не нарушают декоративность камня, напротив, они, скорее, ее усиливают. Достаточно вспомнить колонны на станции метро «Маяковская» в Москве, облицованные уральским родонитом. Глаз радует сочный малиновый орлец с черными узорами дендритов марганца, так хорошо сочетающимися по цвету и рисунку со стальным обрамлением колонн.

Минерал родонит самостоятельно, в чистом виде встречается довольно редко. Обычно под родонитом принято понимать горную породу, состоящую из собственно родонита, родохрозита, а также из других сопутствующих им минералов — кварца, эпидота, бустамита, кальцита и марганцовистого граната-спессартина. Неоднородность состава, наличие многих примесных минералов и обусловили необычайно разнообразную окраску орлеца. Взгляните на пестроцветные разновидности орлеца с чередованием розовых, бурых, салатно-зеленых и черных полос, образующих неповторимый рисунок. Они напоминают яшму, что в прошлом приводило к ошибочному отнесению орлеца к яшме. Вся эта богатая цветовая гамма и затейливые кружевные узоры придают уральскому орлецу изумительную красоту и неповторимость, выгодно отличая его от родонита других месторождений. Однако в настоящее время уральские месторождения орлеца в значительной степени истощены, и если не использовать этот самоцвет рачительно, то в скором времени он станет такой же редкостью, как и другие знаменитые уральские камни — малахит, аметист, шайтанский переливт и др.

В настоящее время поделочный родонит и родохрозит в небольших количествах добывают в США, Канаде, Аргентине и Мексике. Прекрасный родонит ювелирного качества, темно-розовый, однотонный и почти прозрачный, открыт в Австралии. Такой камень — ценный материал для изготовления бус, кабошонов и брошей в сочетании с черненым серебром.

На Востоке родонит был известен практически только в Индии. Там его ценили не только за красоту, но и за присущие якобы ему магические свойства. Индийские астрологи считали, что родонит пробуждает в человеке скрытые в нем таланты, развивает любовь к искусству, ко всему утонченному и прекрасному.

Иногда изделия из индийского родонита сложными путями попадали в Монголию. Однако своего такого камня в Монголии известно не было.

Открытие монгольского родонита имеет свою историю. Первоначально партией «Цветные камни» были найдены два розовых камня. В 1969 г. Б. И. Берману и Сэрэтэрийну Мунхтогтоху посчастливилось открыть в Баянхогорском аймаке (Центральная Монголия) месторождение розового кварца «Гурван-Ангалак». Кварц от нежно-розового до густо-розового и малинового цвета, чистый и прозрачный, слагал ядра пегматитовых жил, залегающих в гранитах. Качество розового кварца с месторождения «Гурван-Ангалак» было на порядок выше аналогичного сырья из карельских и забайкальских месторождений. Было у монгольского розового кварца и еще одно немаловажное преимущество: он не выцветал под воздействием солнечных лучей. Недостаток же был только один: мелкая трещиноватость и как следствие ее — мелкие размеры бездефектного камня. Несмотря на это, местная промышленность заинтересовалась розовым кварцем и установила его пригодность для изготовления различных украшений — кабошонов, кулонов, брошей, бус.

Еще не улеглись страсти вокруг розового кварца, как в партию «Цветные камни» поступила заявка от монгольского географа О. Намнандоржа о находке розового мрамора. Розовый мрамор был обнаружен на западе Монголии, в Кобдосском аймаке при обследовании пещеры Хойт-Цэнхэрийн-Агуй.

Эта легендарная пещера, расположенная на берегу реки Хойт-Цэнхэр, имеет внушительные размеры. Центральный зал с ее куполообразным сводом высотой около 20 м напоминает подземный храм. Но самое примечательное не размеры пещеры, а ее наскальные рисунки — петроглифы. Стены, потолки и ниши пещеры покрыты изображениями зверей, птиц и сценами охоты; все это было сделано человеком с помощью кремневого резца, а затем покрыто минеральными красками — бурой железистой охрой и красной краской из гематита.

Проверяя заявку О. Намнандоржа, геологи-самоцветчики побывали в знаменитой пещере. Они действительно обнаружили небольшой пласт розового мрамора, который обнажался в стенах пещеры. По качеству пещерный мрамор был хорош. Учитывая редкость розового облицовочного материала, мрамор безусловно нашел бы применение при изготовлении облицовочной плитки и художественной мозаики. Оставалось только одно — найти его коренные выходы за пределами «художественной галереи» Хойт-Цэнхэр-Агуй. Геологи вдоль и поперек исходили маршрутами район пещеры, выявили отдельные пласты серых мраморов, но розового мрамора среди них не было. Эта неудача огорчила геологов, но оставила надежду на то, что розовый мрамор непременно «выплывет» где-нибудь в другом месте.

Спустя три года, в партию «Цветные камни» пришла новая заявка от жителей Гоби: розовый мрамор был найден в 120 км к северу от Сайшанда, в местности Ундурийн-Буц. Геологи побывали там и на сей раз вернулись с удачей: они обнаружили несколько выходов розового мрамора и привезли первые образцы камней на свою улан-баторскую базу. Проба в виде небольших блоков камня размерами 10–20 см в поперечнике прошла необходимую проверку на качество: камень пилили алмазными дисками, шлифовали, полировали, сделали из него опытные образцы плитки и сувениры.

Камень понравился всем. Он имел нежно-розовый цвет, хорошо обрабатывался и принимал полировку. Правда, для мрамора он имел слишком большую твердость и не вскипал под действием кислоты. А мрамор ли это? Закралось сомнение.

Просматривая образцы пиленого камня, я обнаружил в них пятна минеральных включений. Ими оказались пепельно-серый кварц, салатно-зеленый эпидот и оранжево-желтый марганцовистый гранат-спессартин в виде зерен. Вот так минеральная компания! Она ведь характерна для скарнов, в частности для родонитоносных скарнов, образующихся по известнякам в результате привноса марганца и кремнезема. С такими породами иногда связаны полиметаллические месторождения и скопления неяркого розоватого родонита. Примером тому — полиметаллическое месторождение «Алтын-Топкан» в Узбекистане с его светло-розовым пятнистым родонитом. По качеству он намного уступает уральскому орлецу, но все же имеет практическое значение.

А не является ли розовый камень из Гоби аналогом узбекского самоцвета? Чтобы ответить на этот вопрос, нужны точные лабораторные исследования розового камня. Они были проведены и дали желаемый результат: оказалось, что принятая за мрамор порода имеет сложный химический и вещественный состав. Химики установили, что в ней содержится до 45 % кремнезема, 25 % кальция и свыше 1 % окиси марганца. Минералоги расшифровали породу по вещественному составу, выявив в ней многоликую ассоциацию таких минералов, как кварц, кальцит, родонит с примесями эпидота, гидроокислов марганца и рудных компонентов.

Итак, в розовом камне из Гоби был обнаружен силикат марганца — родонит, а состав его в целом был близок родонитовому скарну Алтын-Топканского месторождения СССР. Это меняло дело: во-первых, ценность родонита неизмеримо выше розового мрамора, а во-вторых, подобная находка могла привести к открытию свинцово-цинковых руд. Теперь дело было за полевыми работами.

Предстояло окончательно разобраться с геологической ситуацией первого проявления монгольского родонита и оценить его запасы.

Нет надобности рассказывать о том, что мы ждали этого момента, обсуждали, прогнозировали и спорили о будущем розового камня. И вот долгожданный момент настал: мы ехали в Гоби за родонитом.

Выехав из Улан-Батора на двух машинах и двигаясь по хэнтэйскому тракту, мы, наконец, добрались до аймачного центра Ундурхан — небольшого живописного городка. Немного передохнув в гостеприимном Ундурхане, двинулись дальше, свернули с основной дороги круто на юг и начали спускаться в широкую гобийскую равнину. Перед глазами замелькали контуры сопок, сухие русла (сайры) и многоцветье каменных россыпей. Местность была пустынной и безмолвной, какой-то первозданной, почти нетронутой временем. Такой была Гоби, когда по караванным путям проходила верблюжья кавалерия гуннов, двигалась хорошо вооруженная конница тюрков, устремлялись на юг — в Китай — быстрые тумэны Чингисхана. По этим путям прошли долгие изнурительные маршруты экспедиций Н. М. Пржевальского, П. К. Козлова, И. А. Ефремова и многих других исследователей.

А что осталось от тех, кто проторил первые дороги в Гоби? Каменные кучи обо в честь духов на перевалах и у колодцев, насыпные могильники-херексуры, «каменные бабы» — одиноко стоящие каменные изваяния воинов да верблюжьи кости, кое-где белеющие среди черных камней.

А что оставишь ты, двадцатый век, в этой пока еще былинно-прекрасной пустыне? Вижу тяжелые следы грузовых машин, жарко впечатавших в зыбкую землю свои индустриальные узоры, брошенные по обочинам дорог баллоны, поржавелые рессоры, болты и гайки. Вижу, как тяжелые колеса машин смяли редкие кустики караганы и верблюжьей колючки, едва пробившиеся из-под камня к свету, как равнодушно вдавлены в серо-желтую колею разноцветные камешки халцедона, полуопалов, багряно-желтых яшм. Камень все стерпит, а вот душа?

На склонах живописных холмов местами бурели отвалы пройденных канав и шурфов — следы современной геологической деятельности. Да, Гоби щедра. Она одарила человека разнообразными рудами, нефтью, самоцветами. И все же, глядя на эти канавы, исполосовавшие склоны древних холмов, неотвязно свербила мысль: что будет с Гоби в недалеком будущем? Постигнет ли ее судьба наших среднеазиатских пустынь или сбудутся проникновенные слова И. А. Ефремова: «Монгольская Гоби когда-нибудь станет местом психического отдыха, сосредоточения и уединения. Будет исцелять и ободрять людей своей отрешенностью, чистотой и удивительной силой красок ее природы».

Ландшафт все время менялся — пологие спуски в долины чередовались с подъемами. Не менялось только небо, убаюкивавшее своей мудрой бездонной синевой. Изредка на пути попадались худуки (колодцы), местами зеленели редкие рощицы деревьев и кустарников. Возле этих оазисов паслись стада овец, бродили верблюды, призывно белели юрты скотоводов. Наше неожиданное появление в этом уединенном уголке неизменно вызывало радостное оживление кочевников. Об их гостеприимстве сказано немало. Путешественники утверждали, что Гоби можно проехать вдоль и поперек без единого тугрика в кармане, ибо в каждой юрте можно рассчитывать на радушный прием. Двери юрты всегда открыты, закрывать их не принято. И если путник, истомленный жаждой и дорогой, переступит порог юрты, его угостят, дадут отдохнуть и только потом уже спросят, кто он и куда держит путь. Таковы законы степного монгольского гостеприимства.

И нам посчастливилось зайти в юрту, призывно стоявшую на нашем пути. Усевшись на коврики и кошму, мы вели неторопливую беседу с хозяином о погоде, скоте и других бытовых вещах. А хозяйка тем временем готовила гостям традиционный чай. Она развела огонь в железной печке, стоявшей посредине юрты, и поставила на нее медный таз с водой. В закипевшую воду неуловимым движением хозяйка бросила горсточку зеленого плиточного чая, щепотку соли, а затем подлила верблюжье молоко. Получился крепкий молочный напиток, слегка солоноватый и прекрасно утоляющий жажду. К чаю, как правило, подавались ломтики бяслага — мягкого овечьего сыра, кусочки прессованного кисло-сладкого сыра — ааруула из верблюжьего молока, жирные пенки — урум, монгольский творог — аарул, похожий на наш кефир-тараг, молочная водка — арц и многое-многое другое. Весь этот многообразный ассортимент молочных продуктов составляет «цаган идээ» — «белую пищу» монголов. Цаган идээ является основной пищей скотоводов с подчиненной долей в рационе мяса. В любое время года араты едят молочные каши, супы, сыр, кефир, пьют кипяченое молоко, молочный чай, кумыс — всего не перечислить. Считается, что цагаан идээ придает крепость и белизну зубам.

Переночевав и набравшись сил, мы попрощались с гостеприимными аратами и двинулись дальше на юг. Местом работ, где нас ожидал розовый камень, было урочище Ундурийн-Буц.

Стояла летняя изнуряющая жара, солнце жгло немилосердно, а в душной раскаленной кабине машины дышалось, как в сауне. После нескольких мучительных часов автопробега по солнцепеку, уже к вечеру, мы свернули в широкий сайр, по обе стороны которого тянулись коренные выходы пестроцветных горных пород. Спустившись по сухому руслу, машины, урча и покачиваясь с боку на бок, наконец, свернули немного в сторону и остановились на ровной песчаной площадке посреди мелкосопочника. В 100–200 метрах отсюда находился участок работ. Здесь мы и разбили лагерь, установили брезентовые палатки и наполнили свои опустевшие фляги свежей водой из небольшого полузасыпанного родника. Утром после привычного завтрака — лапши с вяленым мясом и крепкого зеленого чая — мы принялись знакомиться с участком и, конечно же, ринулись на поиски самого родонита.

Вокруг нас простирались сглаженные сопки, представляющие собой сплошные обнажения пестроцветных осадочных пород, напоминающих разрезанный слоеный пирог. Эти древние отложения, представленные красно-коричневыми гнейсами, сланцами, кварцитами и белоснежными известняками, слагали выступ древнего докембрийского кристаллического фундамента. И вся эта мощная, сложно дислоцированная в мелкие складки толща была прорвана интрузивными телами габбро, активно воздействовавшими на все породы, особенно на мраморизованные известняки. Здесь, в зонах горячего контакта известняков с инрузивными телами, в результате высоких температур и привноса в карбонатную среду кремнезема и марганца должно было происходить формирование скарнов, в том числе с родонитом. Однако последнее слово было за разведочными работами.

Под палящим гобийским солнцем наши бывалые рабочие-землекопы, орудуя кайлом и лопатой, вырыли в заданных местах разведочные выработки — канавы. Вот тут-то мы и добрались, наконец, до розового камня и смогли убедиться в правильности наших предположений о его природе. Все 15 разведанных нами родонитсодержащих тел сформировались на контактах белых известняков с темно-зелеными габбро. Размеры их были невелики — 3—10 м в длину и до 3 м в ширину, по падению они выклинивались на глубине 3–5 м. Эти своеобразные природные образования имели крайне неправильную, прихотливую форму и удивительно пестрый минеральный состав. Содержание розового компонента — родонита — варьировало в них в широких пределах — от 15 до 70 %. В тесной компании с родонитом находились пепельно-серый кварц и кальцит, играли блестки красно-оранжевого граната-спессартина, а также рудных минералов свинца и цинка — галенита и сфалерита. Но безусловно наиболее интересным был сам розовый камень.

Мы с волнением смотрели на пробы впервые найденного обогащенного (отделенного от пустой породы) монгольского родонита. Окраска его казалась вначале тусклой и серой, как сухая выжженая солнцем земля вокруг. Но природа, видимо, была недовольна такой оценкой своего творения. Внезапно набежавший дождик обильно смочил сложенные в кучи куски камня, а выглянувшее из-за туч солнце заиграло на его мокрой поверхности. И мы не обнаружили ни в одном куске гобийского родонита ни черного дендрита марганца, ни зеленых пятен эпидота. Камень не был похож ни на уральский орлец, ни на своего узбекского собрата с Алтын-Топкана. Какой-то неяркий, но теплый нежнорозовый свет исходил от него и завораживал.

В ту последнюю ночь на Ундурийн-Буце мы долго не ложились спать — сидели у палатки, пили нивесть откуда привезенный терпкий и немного хмельной кумыс и говорили «за родонит», найденный нами в Гоби. Уже за полночь, забравшись в холодный спальный мешок, я забылся тем неглубоким тревожным сном, когда в настороженном мозгу скользят, как льдины, разорванные фантастические видения.

Под утро я проснулся от какого-то оглушительного раската, похожего на звук обрушившейся в бездну скалы. С трудом разомкнув веки — безумно хотелось спать, — я все же выбрался из спального мешка и шагнул наружу. Звук исходил из ущелья, смутно темневшего в дымчато-сером предрассветном сумраке. Там иногда паслись дикие животные, пощипывая на склонах скудную растительность. «Наверное, янгиры (горные козлы)», — подумалось мне, когда грохот из ущелья прекратился и воцарилась мертвая тишина.

Спать уже не хотелось, и какая-то неведомая сила подняла меня и потянула к ближнему холму. Дойдя до него, я поднялся по склону до первой нашей канавы, возле которой была сложена куча родонита, и остановился. Сумерки постепенно таяли и открывали резко очерченные складки холмов и оголенные ребра останцов. И вдруг холодное и серое, как сталь, небо, словно зажженное рукой волшебника, полыхнуло призрачно-зеленым светом. Вдоль горизонта над зубцами гор зажглась заря и словно заревом пожара охватила быстро меняющееся небо.

Я опомнился, когда услышал совсем рядом резкие звуки обрушенного камня. Быстро обернувшись назад, я увидел своего коллегу — геолога Намсарая.

— Такого больше нигде не увидишь, — проникновенно произнес он. — Смотрите, сейчас с зарею пробудится солнце.

И мы стали смотреть, как из-за гряды робко выглянул краешек, а затем и весь солнечный диск. Вершины и склоны угрюмо застывших холмов внезапно ожили и окрасились в оранжевые и розовые тона утренней зари. Я взглянул на лежавший у моих ног родонит и встрепенулся: камень отражал чистую и нежную розовость утренней зари или утренняя заря вобрала в себя удивительный цвет гобийского самоцвета. Кто знает?!

— Камень утренней зари, — произнес я, испытывая счастливое головокружение.

— Да, лучше не придумать, — быстро согласился Намсарай. — Прекрасно!

Мы отвезли первый добытый в Гоби камень утренней зари в Улан-Батор. Вскоре он нашел себе широкое применение при изготовлении мозаичных картин и в различных камнерезных изделиях.

Мозаичное панно «Каменный цветок». Дворец бракосочетания. Улан-Батор.

Спустя два года, я снова встретился с монгольским родонитом, но уже в другом, неузнаваемо преображенном виде. Тогда только что построили беломраморное здание Дворца бракосочетания в центре монгольской столицы. Дворец еще не работал, шли последние приготовления к открытию, и мы, геологи, получили возможность осмотреть его.

Поднявшись по мраморным ступеням дворца и войдя в его центральный зал, я увидел огромное — во всю стену — мозаичное панно из монгольских самоцветов.

Композиция этой каменной картины была разработана московским художником-монументалистом Е. Н. Яценко и его монгольским коллегой Амгаланом в лучших традициях монгольского прикладного искусства с учетом символики цветов и узоров. В центре мозаики — изображение легендарного цветка Востока — лотоса, сделанного из голубого сапфирина в сочетании с другими прекрасными гобийскими самоцветами — сердоликом, агатами, лиственитом, яшмой. И вся эта композиция, призванная выразить пожелание счастья, здоровья и радости молодым, удачно вписывалась в нежно-розовый, как заря, основной фон картины.

— Здравствуй, монгольский родонит! Ты занял достойное место в этом замечательном дворце из камня! — мысленно воскликнул я.

— Я вижу Вы — геолог, — донесся тихий и мягкий женский голос.

Я оглянулся и увидел женщину-монголку средних лет. Судя по облику, это была сотрудница дворца. Я молча кивнул.

— А тогда скажите, пожалуйста, — быстро заговорила она, волнуясь и смешивая русские слова с монгольскими, — как называется этот розовый камень на картине? Наверное, он привозной — в Монголии такого нет?!

— Оглений туяа чулуу! (Камень утренней зари!), — ответил я ей с нескрываемой гордостью. — А родом он из Восточной Гоби!

— Камень утренней зари! — восхищенно воскликнула женщина. — Как это прекрасно и глубоко символично, ведь заря — это рождение нового дня, начало новой жизни! В Таиланде, говорят, есть даже Храм утренней зари, а у нас — камень! Пусть он всегда алеет с этой картины, пусть вселяет в молодоженов, которые скоро войдут в этот зал, нежность, чистоту и радость новой жизни! Да будет всегда так!

Гранатовые пески у Золотого колодца

На юго-западе Монголии, там, где великую Гоби прорезали отроги Монгольского Алтая, был найден гранат-альмандин чистого малиново-красного цвета. Надо сказать, что в Монголии красный цвет особенно почитали, ибо это цвет огня, считающегося в Монголии священным.

Огонь в монгольской народной символике означает расцвет, благоденствие семьи, рода и страны в целом. Огонь даже запечатлен на соембо — национальной эмблеме, украшающей государственный флаг. Три язычка пламени наверху эмблемы олицетворяют подъем и процветание народа в прошлом, настоящем и будущем.

Какой же монгольский камень отражал любимый народом красный цвет? В старину это были, как правило, красный коралл, реже — рубин или шпинель — камни, привозимые из Китая и Индии. Своих красных камней монголы знали мало, это были карнеол и альмандин, привозимые из малоизвестных мест Гоби. И все же камень, о котором в Монголии мечтали, который больше всего походил на священный красный цвет огня, был найден.

В 1973 г. на «крыше Монголии» Хангае геологи-самоцветчики открыли уникальное месторождение граната-пиропа («огненного камня»), уже в самом названии которого нашел отражение священный огонь. Этот сверкающий самоцвет быстро завоевал симпатии. Из огненного камня и сопутствующего ему в россыпях зеленого хризолита монгольские дарханы стали создавать серьги и кольца в золотой и серебряной оправах, призванные украшать женщин и восхищать мужчин.

Альмандин уступает своему собрату пиропу и цветом и игрой. В нем нет ярко-красного цвета, который напоминает капли красного вина или раскаленный уголек в печи. Альмандин отличает от огненного пиропа менее яркий красный цвет с легким фиолетовым, лиловым, сиреневым и пурпурным оттенками.

Оба красных камня — пироп и альмандин — самые популярные из семейства гранатов и известные миру еще со времен римского ученого-натуралиста Плиния Старшего. Он назвал этот гранат «карбункулус алабандикус» — «уголек из Алабанды» (в Малой Азии, где с древнейших времен умели гранить этот камень). В дальнейшем это название сократилось до алабандина и теперешнего альмандина.

В Монголии все драгоценные камни красного цвета — рубин, шпинель и красный гранат — называли однозначно — бадмараг. Из-за отсутствия рубина (настоящего бадмарага) его заменял альмандин, который находили в пустынных песках Гоби, в Алтайском аймаке. В старые времена здесь велась старательская добыча ювелирного граната, но затем она прекратилась, и многие решили, что камень иссяк. Но Борис Берман и Сэрэтэрийн Мунхтогтох думали иначе. Именно с граната-альмандина начались первые шаги созданной в 1968 г. геологической партии «Цветные камни». В глухих местах Гоби-Алтая, возле источника Алтан-Худук (Золотой колодец), дружная команда геологов-самоцветчиков нашла богатейшую промышленную россыпь альмандина. Берман отнес ее по генезису к типу поверхностных эоловых россыпей, постоянно перемещаемых сильными гобийскими ветрами. Оконтурив в плане россыпь с помощью неглубоких выработок (копушей, канав), геологи провели первую опытную добычу. Они просеивали на ситах красные от граната пески и легко извлекали из них окатанные, как леденцы, прозрачные гранаты. При просеивании отбирали только самый крупный альмандин (не менее 5 мм), который мог использоваться в ювелирном деле.

Добытое на Алтан-Худуке гранатовое сырье привезли в Улан-Батор. Там, на базе партии «Цветные камни», пробы граната промыли и разбраковали, отделяя ювелирный камень от обыкновенного, имеющего дефекты. А основными дефектами альмандина в ювелирном деле являются его неоднородное строение — мелкая трещиноватость и включения посторонних минералов. Они снижают чистоту и прозрачность камня, зачастую делая его совершенно «глухим», непрозрачным, и превращая его в простой абразивный материал. Предварительная разбраковка гобийского граната показала довольно высокий выход условно годного ювелирного сырья (30 %).

Просматривая гранат, Берман радовался: альмандин был высокого качества, природа сама обогатила его, превратив в чистые и прозрачные, как леденцы, камешки. Этот гранат из Гоби полностью соответствовал самым высоким техническим требованиям, принятым в Советском Союзе. Правда, такого альмандина у нас тогда не было. Берман, будучи главным геологом Всесоюзного треста «Цветные камни», хорошо помнил, как усиленно искали ювелирный гранат наши геологи в Сибири, на Урале, в Средней Азии и в Карело-Кольском регионе. Единственным месторождением ювелирного альмандина в то время у нас считалось Кительское, расположенное в Карелии, вблизи Ладожского озера. Берман хорошо помнил и сам карельский альмандин от темно-малинового до вишнево-красного цвета. Ограненные камни обладали хорошей игрой, ярким блеском и красивым цветом, но выход ювелирного материала был сравнительно низким. Представляло определенную техническую трудность и само извлечение граната из материнских пород — сланцев, состоящих из полевого шпата, кварца, слюды и граната. А здесь, в Гоби, щедрая природа выплеснула свое богатство на поверхность — только собирай!

— Эх, найти бы и нам в Союзе среди древних кристаллических пород такую вот россыпь, — мечтал Берман.

Однако последнее слово было за ювелирной промышленностью. Важно было, что скажут специалисты по обработке камня, ювелиры. Для решения вопроса о качестве монгольского альмандина, его, как говорится, соответствия мировым стандартам, сначала было предложено послать пробу граната для оценки специалистам в Советском Союзе или в Чехословакии. Однако после некоторых раздумий руководство приняло мудрое, воистину Соломоново, решение: изготовить опытные образцы ювелирных изделий из монгольского альмандина и сравнить их с аналогичными изделиями мастеров зарубежных стран. Так и порешили.

В назначенный день и час в Министерстве геологии собрался художественный совет с участием специалистов различного профиля — камнерезов, ювелиров, художников, геологов. Все с интересом разглядывали опытные изделия из монгольского альмандина, изготовленные ювелирным цехом Улан-Баторского комбината бытовых услуг. Ограненный ступенчатой огранкой прямоугольной или квадратной формы, гобийский альмандин был весьма привлекателен благодаря сочному малиново-красному цвету и яркой красивой игре. Для густо вкрапленных, плохо просвечивающих камней была применена старая форма огранки в виде блюдечка, позволившая увеличить прозрачность камня. К гранатам пониженного качества, имевшим природные дефекты (пылевидные включения посторонних минералов и мелкие трещинки), были применены гладкие огранки — кабошоны овальной и полусферической формы. Помимо полуфабрикатов были изготовлены и украшения — кольца, серьги, бусы.

Изделия монгольских мастеров сравнивали с представленными здесь же (бог весть кем и где найденными специально для этой цели) образцами изделий из индийского альмандина. По единодушному мнению, монгольский альмандин по своему качеству ничуть не уступал своему индийскому собрату. Это и определило дальнейшую судьбу камня.

Улан-Баторский комбинат бытовых услуг заинтересовался гобийским гранатом-альмандином и запросил у геологов большую партию этих ювелирных камней. Проявили интерес к монгольскому гранату и многие зарубежные фирмы, в частности Японии. Перед геологами партии «Цветные камни» была поставлена серьезная задача: оценить промышленные запасы граната-альмандина и приступить к разработке месторождения.

Алтан-Худукская россыпь была конечным пунктом моего путешествия по Гоби. Гоби-Алтай оказался огромной пустынной равниной, разделенной грядой невысоких хребтов. Весьма редко встречались здесь родники и колодцы, еще реже попадались юрты аратов, возле которых паслись верблюды и овцы.

Заехав по пути в ближайший к месторождению населенный пункт, Цээл-сомон, мы перекусили в местной гуанз (столовой), где нас напоили отличным кумысом. Отсюда было рукой подать (всего 10 км) до Алтан-Худука, рядом с которым находится гранатовая россыпь. Наш вездеход ГАЗ-66, ведомый лихим и веселым Дашванданом, без труда добрался до нужного места. Вот и сам Алтан-Худук — Золотой колодец.

Никто не знает, почему и когда появилось это название. Одни полагают, что этот родник обязан своим названием крупицам найденного здесь когда-то золота. А может, он назван так благодаря своей удивительно чистой и холодной воде, которая сама по себе в иссушающую жару дорога, как золото. Так или иначе, воздав должное этому источнику жизни в пустыне, утолив свою жажду и жажду «железного коня» Дашвандана, мы направились к месторождению.

На почти ровной, слабоволнистой поверхности, из которой кое-где торчали «гребешки» коренных выходов амфиболитов, зеленели три надуваемые ветром брезентовые палатки. Здесь уже второй месяц обитал разведочно-добычной отряд, возглавляемый Тумуром. Завидев нас, он, улыбаясь, устремился нам навстречу, бежали к нам со всех сторон и загорелые до черноты рабочие и техники. Встреча с товарищами по общему делу всегда приятно греет душу, особенно в экспедиционных, полевых, условиях. После традиционного распития кумыса, обмена новостями, анализа текущих дел мы с Тумуром направились на россыпь.

Солнце слепило глаза, на ярко-синем небе не было ни единого облачка, а под ногами лежал легкий и белесый, как дымок, песочек. Ему не давал покоя, гоняя туда-сюда, свежий и звенящий, как стрела, гобийский ветерок. И вместе с песком двигался заключенный в нем красный гранат. Время от времени я нагибался, поднимал с земли окатанные зерна альмандина и снова бросал их в песок. Граната становилось все больше и больше, глаза разбегались и чуть не слепли от алевших на солнце гранатовых песков.

Ба, да это и есть гранатовое месторождение! Состоит оно из нескольких локальных россыпей граната. Главная (центральная) россыпь имеет в плане грушевидную форму и размеры 200X70—100 м. Как основная россыпь, так и дополняющие ее «россыпушки» носят чисто поверхностный, «пленочный», характер: гранат концентрируется в тонком слое песка, не превышающем 5—10 см. Постоянно дующие гобийские ветры веками трудились над гранатом, дробя и шлифуя его, как в голтовочных барабанах. Ветровая деятельность приводит и к постоянной миграции россыпей относительно коренных источников и к неравномерному («струйчатому») распределению граната внутри нее. Как правило, в мелких понижениях рельефа, в ложбинах, накапливается песок с наиболее крупной фракцией граната на поверхности (размером 7—10 мм). Это обогащение происходит как за счет выдувания ветром мелкой фракции, так и за счет потоков во время ливневых дождей, которые уносят тонкий песок и лишь немного перемещают крупную фракцию.

Откуда взялись гранаты в россыпи? Какие породы являются ее первоисточником?

Коренным источником граната являются древние палеозойские породы — биотито-гранатовые гнейсы (гранатоносные слюды). Они прослеживаются по контакту с гребневидными выходами амфиболитов на значительном расстоянии — до 500 м при ширине 20–50 м. При более детальном знакомстве с гранатоносными породами обнаружилось весьма неравномерное распределение в них граната: обогащенные участки (до 80 %) чередовались с относительно небогатыми (20–30 %) и пустыми участками. Как правило, концентрация граната резко увеличивалась вблизи контакта пород с амфиболитами. Если в россыпях гранат был похож на леденцы, то в породах он чаще всего встречался в виде правильных многогранников (ромбододекаэдров) размером от 1 до 5 см. Однако подавляющая масса кристаллов граната была непрозрачна или слабо просвечивала, чистые ювелирные камни встречались редко. Было очевидно, что сами по себе гранатоносные породы объектом добычи быть не могут. Промышленным источником ювелирного граната может быть только россыпь.

Проведенные на россыпях Алтан-Худука разведочные работы выявили значительные запасы ювелирного альмандина крупных размеров и высокого качества. Несмотря на сильные гобийские ветры и постоянное движение гранатовых песков, граната должно было хватить надолго. А на южных отрогах Монгольского Алтая, к западу и востоку от Алтан-Худукского месторождения, возможно выявление новых гранатовых россыпей. Здесь геологов ждут новые находки любимого в народе красного камня.

О целебном камне вайдурья и кошачьем глазе

В гобийских кочевьях мне не раз приходилось слышать от убеленных сединой аратов о каком-то загадочном драгоценном камне вайдурья. Ссылаясь на бытовавшее издавна поверье, они рассказывали, что вайдурья испускает целительное свечение, которое вылечивает болезни глаз и изгоняет многие другие недуги. Попытки найти у кого-нибудь этот таинственный камень или хотя бы уточнить место его находок в прошлом не увенчались успехом.

Что за вайдурья? Какова этимология этого слова?

Слово было не монгольское, скорее всего, тибетского происхождения, и я обратился к тибетским литературным источникам. В знаменитом медицинском трактате «Чжуд-Ши» упоминается легендарный индийский город Лта-на-Сдуг,[12] где был построен дворец из пяти драгоценностей: золота, серебра, белого жемчуга, красного жемчуга и вайдурьи (!). Но самое удивительное, что из этого вайдурьи был сделан трон, где восседал медицинский будда Бхайшадшья-Гуру. От этого трона исходило какое-то исцеляющее вайдурьево свечение, о котором мечтали многие паломники, страдающие недугами. К сожалению, описания самого камня в «Чжуд-Ши» не приводится, а поэтому трудно предположить, какой самоцвет имеется в виду. Правда, по мнению некоторых монгольских знатоков, под вайдурьей следует подразумевать замечательный синий самоцвет лазурит, который действительно использовался в тибетской медицине. Но откуда в лазурите свечение? Это объяснение явно не устраивало, и я продолжал «охотиться» за вайдурьей. Наконец, в одном из древних тибетских сутров встретилось описание вайдурьи, оказавшейся прозрачным драгоценным камнем. В нем даже были выделены три разновидности. Сугата-вайдурья — зеленый светящийся ночью камень, внутри которого видны три полосы; лану-вайдурья — бесцветный несветящийся камень с одной полосой и маньчжу-вайдурья — желто-зеленый, как кошачий глаз, с девятью светящимися полосами. Отмечалось, что при нагревании свечение камня усиливается. Вместе с другими драгоценными камнями, привозимыми из Шри-Ланки, вайдурью использовали для лечения всех известных в то время 404 болезней.

Как явствует из тибетского трактата, все лечебные драгоценные камни делятся на три вида: человеческие, божественные и бодхисатвовские.[13]

Первые обладают семью свойствами: они чисты, ярки, лечат отравления, устраняют жар, исцеляют опухоли, исполняют желания и изгоняют демонов. У камней второго вида на четыре свойства больше. Ко всему вышеперечисленному они еще весьма совершенные, очень легкие, способны следовать за божеством и говорить с ним. И наконец, камни третьего вида сверх всех этих качеств могут предсказывать человеку его карму: что ждет его в конце земного пути и какое перерождение с ним произойдет. К камням третьего вида — бодхисатвовским — относится и вайдурья, под которой, судя по описанию, подразумевался какой-то прозрачный зеленый и желто-зеленый самоцвет с таинственным внутренним свечением.

Есть ли такой камень в Монголии или только в Шри-Ланке? Может, все это очередной плод неуемной фантазии, очередная легенда, которыми овеяны все драгоценные камни?

Однако многолетний опыт работы на Востоке убеждал меня в одном: любое народное поверье или легенда имеют под собой реальную основу.

И вот совершенно неожиданно Гоби-Алтай преподнес нам сюрприз. Работая на Алтан-Худукском месторождении альмандина, мы изредка навещали близлежащий Цээл-сомон. Это был маленький поселок из нескольких каменных одноэтажных домиков, опоясанных белоснежными гирляндами юрт. Как в любом монгольском сомоне (независимо от его величины), здесь были свои дэлгур (продуктовый магазин) и гуанз (столовая). Кроме того, зайдя запросто в любую юрту, здесь можно было посидеть в прохладе, попивая терпкий кумыс или молочный монгольский чай. Геологов в сомоне уже знали, и местные араты радушно принимали нас в своих юртах. Они с большим интересом слушали рассказы о нашей работе, живо интересовались самоцветами и всем, что с ними связано. В свою очередь, и мы многое узнавали в общении с кочевниками. Старые и мудрые араты, попыхивая в неторопливой беседе трубкой, могли поведать, например, о лечебных свойствах 20 минералов, использовавшихся в тибетской медицине с незапамятных времен. От них я узнал, что прозрачный и холодный, как лед, усан болор (горный хрусталь), приложенный к ранам, останавливает кровотечение, порошок из красного коралла помогает исцелять глазные болезни, а обожженный полевой шпат в смеси с некоторыми растительными компонентами помогает лечить желудочные заболевания. Конечно же, араты непременно поведают и о таинственной горной смоле бракшун (мумиё), которая сращивает кости при переломах.

Старые араты, к именам которых при обращении добавлялось уважительное «гуай» (почтеннейший), могут не только поведать о лечебных свойствах камней, но и показать сами камни, бережно хранимые в юрте. Среди них можно встретить остроконечные кристаллы дымчатого кварца, кусочки медной и железной руды, киновари, бирюзу, соль, гипс, яшму, гранат-альмандин и многое другое.

И вот однажды, просматривая, как обычно, домашнюю «коллекцию» одного арата, я обратил внимание на столбчатые кристаллы темно-зеленого минерала размером с палец. Я принял, было, его за турмалин, но, взглянув на ромбическое сечение кристалла, понял, что передо мной эпидот. Этот минерал в Монголии мне еще встречать не приходилось, и я, уставившись на него, тут же спросил хозяина, где он нашел его.

— Дза! — оживился тот. — Ногоон чулуу (зеленый камень) лежит совсем близко отсюда — возле нашего аэродрома. А нашел его мой сынишка, он любит собирать камешки, может, тоже геологом станет. А вот и он сам!

Смуглолицый мальчуган лет двенадцати в длинном, до пят, халате-дэле тут же без уговоров согласился показать место своей находки. Посадив его в кабину нашего газика, мы с Тумуром отправились в путь.

Наш юный искатель точно вывел нас на место своей находки. Это был северный склон увала, окаймляющего летное поле местного аэродрома. Сюда два раза в неделю прилетал из аймачного центра маленький самолет АН-2, доставлявший почту и редких пассажиров.

И вот мы уже поднимаемся по пологому склону, впереди идет наш гид, уверенно показывая дорогу.

— Эндээс! (Здесь!) — наконец произнес он, обводя рукой раскиданные по поверхности в радиусе 100 м обломки белого кварца.

Присмотревшись, мы увидели лежащие вместе с кварцем темно-зеленые кристаллы эпидота. Его было много — целая россыпь отдельных удлиненных кристаллов до 5—10 см в длину и 2–3 см в поперечнике. Помимо отдельных кристаллов были и их кристаллические агрегаты — друзы, а также сплошные зернистые и волокнистые агрегаты. Но особенно бросались в глаза правильные удлиненные кристаллы с четкой продольной штриховкой и характерной для данного минерала формой поперечного сечения. У минерала был приятный темно-зеленый цвет с ярким желтовато-зеленым отливом, и он хорошо просвечивал в тонких сколах.

— Ба, да это же пушкинит! — не удержался я. Эта редкая и прозрачная разновидность эпидота была раньше известна у нас на Урале. И назвали ее так в честь Н. Н. Мусина-Пушкина — видного деятеля горного дела и любителя самоцветов. Благодаря своему красивому зеленому цвету и игре пушкинит использовался для огранки и вставок в ювелирные изделия в сочетании с благородным металлом. Затем уральские копи с пушкинитом иссякли, и этот экзотический самоцвет был забыт.

И вот теперь такая приятная и неожиданная встреча с этим камнем уже на монгольской земле. Пушкинит обнаружили на поверхности, а затем и в коренных породах — карбонат-кварцевых жилах, залегающих в древних кристаллических сланцах. Жилы с поверхности были разрушены, а поэтому заключенный в них пушкинит концентрировался на поверхности, образуя элювиальные россыпи. В самих жилах на глубине до 1.5 м мы находили пушкинит в кварце и извлекали мелкие хорошо образованные друзы его из пустот («занорышей»). В компании с пушкинитом помимо кварца и карбонатов встречались бурая охра-лимонит и железная слюдка. Мы отобрали пробы кристаллов пушкинита, а также сростки и друзы, представляющие несомненный коллекционный интерес.

Итак, в Гоби найден еще один самоцвет. По цвету гоби-алтайский пушкинит напоминал своего уральского собрата — был такой же темно-зеленый с характерным желтоватым отливом, но менее прозрачный. Впрочем, этот недостаток компенсировался необычайной световой игрой в виде золотисто-зеленого перелива — «глазка», бегающего по камню при его повороте.

Да, самоцвет, найденный вблизи Цээл-сомона, был благородной разновидностью эпидота — пушкинитом. Это был доселе неизвестный пушкинит с эффектом кошачьего глаза. Подобный оптический эффект возникает на поверхности камня от микроскопических включений волокнистых минералов или ориентированных микротрещин. Для лучшего выявления этого эффекта камень шлифуют в виде кабошона, строго ориентируя его при этом параллельно переливчатой поверхности.

Шар из нефритового кошачьего глаза (камень для медитации).

Эффект кошачьего глаза в мире камней — явление само по себе редкое, но проявляется тем не менее во многих минералах — кварце, александрите, сапфире, диопсиде, силлиманите, апатите и вот теперь — в пушкините. Камни с эффектом кошачьего глаза так и называются специалистами — «кошачий глаз», иногда с добавлением названия самого минерала. Нам встретился пушкинитовый кошачий глаз. Надо отметить, что ввиду редкости кошачьего глаза и таинственного эффекта переливчатости его высоко ценили на Востоке. Кошачий глаз наделяли многими чудодейственными свойствами, считалось, например, что владеющий этим камнем защищен от любовных мук и измен.

Пробы пушкинита из Гоби-Алтая, привезенные нами в Улан-Батор, исследовались в лаборатории. В составе исследованного эпидота (так же как и в уральском) содержалось около 2 % окиси натрия и 1.5 % окиси лития, что с уверенностью позволило считать его пушкинитом. Ну, а камнерезы партии «Цветные камни», руководимые Дамдины Буяном, постарались оценить его как ювелирный камень. Они доказали, что пушкинит хорошо обрабатывается, принимает зеркальную полировку и изготовленный в виде выпуклых кабошонов имеет красивые световые переливы типа кошачьего глаза.

Вскоре пушкинитом затнтересовалась местная промышленность, и у геологов появилась дополнительная, но желанная работа с этим камнем.

Ну, а как же с легендарным камнем вайдурьей, с которого начался рассказ?

Когда изготовили опытные кабошоны из пушкинита, я взял один из них и отправился к одному своему знакомому китайцу, врачевателю и знатоку тибетской медицины, и показал ему изготовленный кабошон из пушкинита. Он долго крутил камень в своих руках, завороженным взором смотрел, как по выпуклой поверхности бегал желто-зеленый глазок, как светились вдоль него серебристые полоски микротрещин.

— Это магический камень, — сказал он, наконец.

— От него исходит целительное внутреннее свечение, я чувствую его своими пальцами. Может, это и есть драгоценный вайдурья, который исцелял больных в храме Лта-на-Сдуг? Не знаю. Но, поверь мне, этот камень концентрирует энергию и способен вытягивать болезни. У него необъяснимая притягательная сила и воздействие на человека.

Кое-что о верблюде и зверином календаре

В Гоби в отличие от наших среднеазиатских пустынь мне очень редко на глаза попадались фаланги, скорпионы, саранча, змеи. Вероятно, это связано с более суровым климатом высокогорной центральноазиатской пустыни. Так или иначе, но это обстоятельство было немаловажным в маршрутах и избавляло нас от мучительных тревог. Однажды наши молодые рабочие поймали недалеко от лагеря мохнатую фалангу. Посадив ее в литровую банку, они бросили к ней две саранчи, а сами, усевшись вокруг, стали наблюдать за возникшей в банке смертельной схваткой насекомых. Фаланга вышла из боя победительницей, и ей великодушно была дарована жизнь. В другой раз, в Южной Гоби, выйдя из палатки, я заметил в нескольких шагах змею, приползшую в наш лагерь. Реакция на этот непрошенный визит со стороны монголов была для меня неожиданной: двое рабочих, осторожно орудуя палками, прогнали змею с территории, не причинив ей никакого вреда.

— Могой (змея) — священное существо, как считают старики, — пояснил мне, улыбаясь, техник Дамба.

— Вы же знаете, что у нас даже есть «могойн жил» — «год змеи!». Про «год змеи» и монгольский звериный календарь я слышал и раньше. Мой знакомый астролог вещал, что змеиный год — самый трудный, насыщенный крутыми поворотами судьбы. Если учесть, что «год змеи» приходится на 1905, 1917, 1929, 1941 годы, то с этим нельзя не согласиться.

Кроме «змеиного года» есть еще и змеиный камень, который у геологов именуется змеевиком, или серпентинитом, названным так за сходство по цвету и рисунку со змеиной кожей. Среди змеевиков — горных пород, состоящих в основном из минерала серпентина, — встречаются благородные разновидности типа офита или похожие на нефрит. В Монголии змеевик (по-монгольски — толигор) встречается во многих местах. В Южной Гоби уже давно было известно месторождение нефритоподобного змеевика. Оно отрабатывалось старателями, принимавшими этот камень за настоящий нефрит. Но геологи-самоцветчики внесли поправку, установив, что все же это змеевик, хотя и необычный, — со спутанно-волокнистой структурой и глубокой просвечиваемостью, как у нефрита. От нефрита его отличали сравнительная мягкость и хрупкость. Камнерезы партии «Цветные камни» по достоинству оценили гобийский змеевик-толигор за его мягкость, хорошую обрабатываемость и просвечиваемость. Из него вырезали фигурки животных, барельефы, кубки, пепельницы, а в «год змеи» из него вытачивали брелоки и амулеты, призванные ограждать от напастей.

В одной из легенд рассказывается, что Адам, вкусивший райское яблоко и им подавившийся, выплюнул его и огрызок превратился в камень змеевик. С тех пор в христианском мире сей камень связывают с природой грехопадения и обольщения, а маги приписывают ему химерические и обманчивые силы. Ну, а буддисты змеевик оценивают иначе — ведь это камень — оберег от «змеиного года».

Путешествуя по Южной Гоби, мы побывали и на Баян-Далайском месторождении нефритоподобного змеевика — толигора. Оно находится в пустынной местности, в нескольких километрах к северо-западу от сомона Баян-Далай.

И вот мы на месторождении. Осматриваем небольшой массив змеевиков, прорванных в центральной части штоком черных пород — габбро. Змеевики темно-зеленого и серо-зеленого цвета, самые что ни на есть обычные — без претензии на поделочный материал. А где же тогда благородный толигор? И тут замечаем на склоне горы горную выработку — небольшой карьер, возле которого груда сложенных камней, это и есть место старательской добычи толигора.

Как оказалось, он образует лишь две жилы среди обычных змеевиков протяженностью 15 м и мощностью до 1 м. Камень разбит трещинами на достаточно крупные блоки — до 0,5 м в поперечнике — и легко извлекается. Все в пользу этого камня — хорошие декоративные качества, крупная блочность, достаточные запасы и название звучное — толигор, или нефритоподобный змеевик (почти нефрит). И напрашивалась другая мысль: а не поискать ли здесь настоящий нефрит. Ведь нефритоподобный змеевик иногда сопутствует настоящему нефриту в китайских месторождениях. Да, на Баян-Далайском месторождении толигора рано ставить точку: нужны детальные исследования. Может быть здесь где-то среди змеевиков и скрывается желанный нефрит? Но наш путь лежал дальше на юго-запад, к сомону Ноен, за которым нас ожидала встреча еще с одним интересным камнем.

Красива по-своему и щедра на камни Южная Гоби, но в этот раз нас донимала жара, которая нарастала с каждым километром пути. Даже открытое боковое стекло и ударявший в лицо ветер не приносили облегчения. Рубашка взмокла и плотно приклеилась к спине — появилось ощущение щедро истопленной бани. Не радовали глаз и разноцветные холмы по краям равнины — краски поблекли и как бы растворились в мутноватом от жары воздухе. Желто-серая земля с пятнами желтых, сгоревших на солнце, кустарников походила на подгорающую яичницу из крупных желтков. Казалось, еще чуть-чуть и начнем поджариваться и мы вместе с машиной.

И вдруг я увидел впереди рощу. Зеленый оазис на раскаленном лоне пустыни! Мираж? Насмешка природы над истомленным путником? Но нет! Вижу белозубую улыбку Дашвандана, виртуозно крутящего баранку и погнавшего своего железного коня прямо на рощу.

— Дзун мод! — радостно роняет Дашвандан. Дзун мод (сто деревьев) называют в Монголии любую рощу или лесок в степи или пустыне.

Наконец, желанная остановка. Мы выходим из машины поразмять ноги и перевести дух в тени низкорослых корявых деревьев. Это саксаул — привычное дерево пустыни: очень плотное, твердое, не поддающееся обработке, но служащее кочевникам прекрасным топливом. Саксаульная роща одаряет путника тенистой прохладой.

Все живое, казалось, все обитатели пустыни спасаются от дневного зноя в его зарослях. И до ночи никто не высунет оттуда носа — все затаились на время. Из-под ног выскакивают потревоженные тушканчики, полевые мыши и другие зверьки, а воздух наполняет непривычный в пустыне птичий гомон.

Из тенистой прохлады не хочется вылезать на солнцепек, но надо ехать. Мы допиваем остатки теплой солоноватой воды из фляжек и выходим из пленительной рощи снова в «парную». И вдруг раздается голос Дашвандана.

— Смотрите!

За рощей, у самой кромки горизонта, навстречу нам движется какая-то огромная бурая масса.

— Тэмээ! (Верблюды!) — радостно воскликнул Дашвандан, махнув рукой в сторону горизонта.

Что и говорить, с такого расстояния трудно различить, какие это животные, но у гобийцев зоркий глаз. И действительно, вскоре и я увидел несущееся прямо на нас стадо верблюдов. Медлительные и тихоходные (в моем представлении), «корабли пустыни» бежали резво, как скакуны, легко выбрасывая мохнатые ноги. Стадо поравнялось с нами, и тут мы заметили грозного с виду всадника в белой войлочной шляпе на гнедой взмыленной от быстрого бега лошадке. Чуть поодаль от него скакал второй табунщик — совсем юный, еще подросток, в длинном коричневом дэле, подпоясанном оранжевым кушаком.

Что же случилось? Чем вызваны эти необычные верблюжьи гонки?

Вскоре все прояснилось. Заметив машину и нас, всадник в шляпе подъехал к нам и спешился.

— Сайн байна цхану! (Здравствуйте!) — радушно приветствовал он нас, горячо пожимая каждому руку. — Миний нэр Ендон! (Меня зовут Ендон!).

У монголов нет фамилий, есть только имена, в основном тибетского (буддийского) происхождения. Ендон по-тибетски означает знание, знающий, что вполне соответствовало этому человеку. Пожилой, но еще крепкий и жизнерадостный, Ендон пас вместе со своим десятилетним внуком Бата (Сильный) небольшое (по здешним меркам) стадо верблюдов, около 100 голов.

— Верблюжьи бега я устроил специально, чтобы мои подопечные не застаивались, а хорошо попотели, — смеясь, сказал Ендон. — В бегах они лучше нагуляют жир, — пояснил он, видя мое недоумение.

Обрадовавшись встрече, Ендон пригласил нас к себе в юрту. Мы, не раздумывая, согласились. Оставив верблюдов на попечение внука, Ендон поскакал к синеющим в дали холмам, указывая нам дорогу. Вслед за ним, покачиваясь на песчаных волнах, устремились и мы на своей разгоряченной машине.

Возле шоколадно-коричневых сопок призывно светились две белоснежные юрты. Нет ничего лучше для истомленного дорогой и жаждой путника, чем отдых в монгольской юрте.

Как и подобает, хозяева радушно встретили нас. Жена Ендона подала нам пиалы, наполненные пенящимся прохладным и терпким верблюжьим кумысом. А затем на маленьком столике — ширэ — появились ломтики кисло-сладкого сыра, аарул — сушеный сыр, молочные пенки — тос, творог и все остальное, что есть в доме, — таков закон древнего кочевого гостеприимства.

С наслаждением мы пили кумыс, прекрасно утоляющий жажду и снимающий все напряжение минувших дней, и слушали радушного хозяина. Он был рад, как и мы, встрече; только здесь, в пустыне, люди, по-настоящему рады друг другу и превыше всего ценят радость человеческого общения.

Гоби — не для слабых. Постоянная борьба с суровой природой закалила людей, здесь живущих, сделала их исключительно трудолюбивыми и выносливыми. Ну, а душа у гобийцев такая же открытая и широкая, как сама Гоби.

Наш знакомый табунщик Ендон был вполне доволен своей работой и считал ее для себя самой лучшей. За последние годы он вырастил около 200 верблюжат и сдал государству столько верблюжьей шерсти, что ее хватило бы на целый сомон.

— Правда, нам, табунщикам, здорово достается: как тем верблюдам, которым я устроил пробежку, — смеясь, заметил Ендон.

— Чем я кормлю верблюдов? О-о! В Гоби растут в изобилии карагана, чай, гобийская акация и многое другое — все это прекрасный корм для скота. Главная проблема с водой — ее еще не хватает. Вот и приходится кочевать туда, где есть худу к — колодец. А воды требуется много, ведь для каждого верблюда в сутки нужно 50–80 литров воды. Да, тэмээ (верблюд) в Гоби заменяет коня, овцу и корову, — смеется Ендон.

— Ведь верблюд — это наш транспорт, шерсть, мясо, молоко, кумыс и, наконец, молочная водка — словом, все, без чего нельзя обойтись здесь, — закончил он и вытащил агатовую табакерку, на которой было вырезано изображение какого-то животного монгольского календаря.

И я не удержался от вопроса, давно занимавшего меня: почему верблюд, столь почитаемый монголами, не попал в звериный календарь, а маленькая, казалось, никчемная мышь стоит в нем на первом месте.

— Так нередко бывает, — философски заметил Ендон, — когда силу и трудолюбие одолевает хитрость. На этот счет в нашем народе существует сказ, который я слышал от одного моего знакомого хульчи.[14] Хотите послушать? Тогда слушайте, пока моя хозяйка готовит нам суп-лапшу по-гобийски.

— Так вот, — начал свой рассказ Ендон, усевшись поудобнее на войлоке, покрывавшем пол юрты. — Сначала скажу о нашем древнемонгольском календаре, который, видимо, интересует нашего дорогого гостя из Союза.

Монгольский календарь 12-летнего цикла

Большой 60-летний цикл

I

12-летний цикл

I

II

III

IV

V

Элементы стихии

Дерево

Огонь

Земля

Железо

Вода

Животные, символы года

Цвета

Синий

Синеватый

Красный

Красноватый

Желтый

Желтоватый

Белый

Беловатый

Черный

Черноватый

I Мышь (хулгана)

1864

1876

1888

1900

1912

II Бык (ухэр)

1865

1877

1889

1901

1913

III Тигр (бар)

1914

1866

1878

1890

1902

IV Заяц (тулай)

1915

1867

1879

1891

1903

V Дракон (луу)

1904

1916

1868

1880

1892

VI Змея (могой)

1905

1917

1869

1881

1893

VII Лошадь (морь)

1894

1906

1918

1870

1882

VIII Овца (хонь)

1895

1907

1919

1871

1883

IX Обезьяна (мич)

1884

1896

1908

1920

1872

X Курица (тахия)

1885

1897

1909

1921

1873

XI Собака (нохой)

1874

1886

1898

1910

1922

XII Кабан (гахай)

1875

1887

1899

1911

1923

Продолжение

Большой 60-летний цикл

II

12-летний цикл

I

II

III

IV

V

Элементы стихии

Дерево

Огонь

Земля

Железо

Вода

Животные, символы года

Цвета

Синий

Синеватый

Красный

Красноватый

Желтый

Желтоватый

Белый

Беловатый

Черный

Черноватый

I Мышь (хулгана)

1924

1936

1948

1960

1972

II Бык (ухэр)

1925

1937

1949

1961

1973

III Тигр (бар)

1974

1926

1938

1950

1962

IV Заяц (тулай)

1975

1927

1939

1951

1963

V Дракон (дуу)

1964

1976

1928

1940

1952

VI Змея (могой)

1965

1977

1929

1941

1953

VII Лошадь (морь)

1954

1966

1978

1930

1942

VIII Овца (хонь)

1955

1967

1979

1931

1943

IX Обезьяна (мич)

1944

1956

1968

1980

1932

X Курица (тахия)

1945

1957

1969

1981

1933

XI Собака (нохой)

1934

1946

1958

1970

1982

XII Кабан (гахай)

1935

1947

1959

1971

1983

Продолжение

Большой 60-летний цикл

III

12-летний цикл

I

II

III

IV

V

Элементы стихии

Дерево

Огонь

Земля

Железо

Вода

Животные, символы года

Цвета

Синий

Синеватый

Красный

Красноватый

Желтый

Желтоватый

Белый

Беловатый

Черный

Черноватый

I Мышь (хулгана)

1984

1996

2008

2020

2032

II Бык (ухэр)

1985

1997

2009

2021

2033

III Тигр (бар)

2034

1986

1998

2010

2022

IV Заяц (тулай)

2035

1987

1999

2011

2023

V Дракон (луу)

2024

2036

1988

2000

2012

VI Змея (могой)

2025

2037

1989

2001

2013

VII Лошадь (морь)

2014

2026

2038

1990

2002

VIII Овца (хонь)

2015

2027

2039

1991

2003

IX Обезьяна (мич)

2004

2016

2088

2040

1992

X Курица (тахия)

2005

2017

2089

2041

1993

XI Собака (нохой)

1994

2006

2018

2030

2042

XII Кабан (гахай)

1995

2007

2919

2031

2043

Этот лунный календарь состоит из шестидесятилетнего круга, который в свою очередь разделен на пять двенадцатилетних циклов. Циклы именовались по стихиям, из которых состоит весь мир, и цвету. Вот эти стихии: дерево, огонь, земля, металл, вода (таблица). Они неразрывно связаны между собой: вода способствует росту дерева, дерево может родить огонь, огонь дает землю (пепел), земля производит металл, металл превращается в жидкость. Ну, и у каждой стихии свой цвет, их тоже пять — синий, красный, желтый, белый и черный. А годы в двенадцатилетнем цикле носят названия животных, вот они: первый — хулгана (мышь), второй — ухэр (бык), третий — бар (тигр), четвертый — тулай (заяц), пятый — луу (дракон), шестой — могой (змея), седьмой — морь (лошадь), восьмой — хонь (овца), девятый — мэчин (обезьяна), десятый — тахиа (курица), одиннадцатый — нохой (собака), двенадцатый — гахай (кабан или свинья).

И еще, — продолжал после маленькой передышки Ендон, — издавна народом выделялись «сильные» и «слабые» годы. Считалось, чтобы иметь крепкую семью, мужчине, родившемуся в слабый год, нельзя брать в жены женщину «сильного» года. Сильными считались годы дракона, тигра, лошади, кабана и змеи. Все прочие относились к слабым.

— Ну, а Вы, Ендон-гуай, в каком году родились по Вашему календарю?

— Мне не повезло на этот счет, — засмеялся Ендон, — угораздило родиться в «слабый» год — я родился в год желтой обезьяны под стихией земля (1908 г.), а моя жена — в год синего тигра (1914 г.). Но ничего, «обезьяна» с «тигром» вполне ужились, — засмеялся Ендон, взглянув на свою жену, суетившуюся возле железной печки. — Ну, а теперь, — спохватился он, — остается рассказать, как мышь обхитрила верблюда, к сожалению, не попавшего в наш календарь. Как сказывал мне знакомый хульчи, — продолжал Ендон, — эта история случилась в то время, когда на земле монголов царил хаос и в лунном календаре не было названий годов. И тогда бурхан[15] решил это исправить.

Бурхан. Бронза.

Усевшись под деревом, он стал размышлять, как же назвать годы, но ничего путного ему на ум не приходило. Шел уже второй год, когда мимо того места, где сидел бурхан, проходил грозный бык. Бурхан встрепенулся от неожиданности, и тут его осенило — второй год он решил назвать годом быка. Все последующие он назвал именами других увиденных им животных. Вот только первому году бурхан никак не мог придумать названия. Когда это стало известно звериному царству, забытые верблюд и мышь решили непременно попасть в календарь, о чем они и заявили бурхану. Бурхану не хотелось обижать ни того, ни другого, и он рассудил так: пусть первый год будет называться именем того, кто первым на рассвете увидит солнце. Сказано — сделано! Не сомневаясь в своей победе, верблюд гордо вытянулся во весь свой исполинский рост и обратил свой взор на восток, чтобы первым увидеть восход солнца. А маленькая юркая и хитрая мышь вскарабкалась незаметно на горб верблюда, затаилась и стала ждать. Когда же стало светать, мышь первая увидела восход солнца и радостно запищала на горбе верблюда, торжествуя свою победу. Так маленькая хитрая мышь победила большого простодушного верблюда и попала на первое место в календаре. Ну, а незадачливого верблюда бурхан наделил чертами всех других животных, попавших в календарь. Вот и получилось, что у верблюда тело дракона, лапы тигра, живот быка, шерсть овцы, горб обезьяны, уши мыши и еще что-то от них — я забыл. А верблюд, обидевшись на бурхана и все звериное царство, удалился в Гоби и здесь своим трудом доказал, что первое место все же должно принадлежать ему. Я с этим вполне согласен, — закончил свой рассказ старый верблюдовод Ендон, подливая верблюжий кумыс в наши пиалы.

Дракон — хранитель сокровищ

В палитре ярких и красочных самоцветов Гоби этот камень должен занять видное место. С ним я познакомился в Монголии несколько необычным образом. Все началось с шахмат — с национальных монгольских шахмат (татар), которые отличаются от всем известных некоторыми правилами игры и изображением шахматных фигур. Так, например, фигуру короля здесь заменяет грозный хан, сидящий на троне, ферзя — фигура собаки (нохой) или льва (арслан), вместо слона — верблюд (тэмээ). С особой любовью выполнена фигура коня (морь), наполненная динамикой и выразительностью. Своеобразно выглядит ладья (тэрэг) в виде повозки, запряженной парой лошадей. А вот пешка изображается в виде борющихся мальчиков (хуухэд) или солдат (цэрэг). Размеры фигур различны — от миллиметров до 10 см, а вырезаются они из дерева, кости или камня. Целый набор шахматных фигур — своего рода декоративный скульптурный ансамбль, наполненный национальным колоритом и движением.

В шахматы монголы играли с глубокой древности, а люди, овладевшие шахматным искусством, высоко почитались всегда. Считалось раньше, что шахматные мастера живут долго, а самые великие бессмертны.

Шахматы в Монголии популярны и сейчас, хотя в быту распространены обычные европейские шахматы. Что же касается монгольских шатар, то их можно увидеть в краеведческих музеях, в частных коллекциях и во время надома.

Надом (по-монгольски — игры, веселье) — национальный праздник Монголии, который торжественно отмечается 11 июля. В течение трех дней в монгольской столице, аймачных центрах и сомонах под открытым небом царит веселье, собирающее большое число людей. Во время надома в Улан-Баторе я и увидел эти самые шахматы. В них играли два народных мастера, сидевшие на свежей изумрудной траве, а вокруг стояли зрители. Игра шла весьма бурно, так что болельщики громко комментировали все сделанные ходы, оживленно реагируя на промахи и удачи своих кумиров. Однако мое внимание привлекла не сама игра, а шахматные фигурки, сделанные из камня. Что это за камень? Какой мастер-камнерез так искусно выточил из него фигурки?

Я дождался окончания этой необычной шахматной партии и, пока оба мастера подкрепляли свои силы пенящимся, как пиво, кумысом, осмотрел с их согласия шахматы.

Да, фигурки действительно были сделаны из какого-то поделочного камня двух цветов: шоколадно-коричневого, однотонного, и золотисто-желтого с тонкими темными полосами, образующими какой-то затейливый рисунок.

— Манах! — коротко пояснил мне один из шахматных мастеров. — Энэ сайхан говийн чулуу байна! (Это прекрасный гобийский камень!).

Манах. Так в Монголии называют агальматолит (от греческого «агальматос» — статуя и «литос» — камень). Этот своеобразный поделочный самоцвет благодаря своей мягкости, податливости к обработке и красивой окраске издавна использовался на Востоке. Особенно агальматолит был популярен в Китае, где из него вырезали божков, животных, делали вазы, курильницы и использовали даже для строительства пагод (отсюда и его второе название — пагодит). А монгольские мастера вырезали из манаха табакерки, амулеты (шагц) и, наконец, уже знакомые нам фигурки шахмат. Однако использовали они для поделок не китайский агальматолит, а свой, гобийский, манах, который добывался старателями в Южной Гоби на двух месторождениях — «Эрдэнэ» и «Их-Шанхай».

Монгольские маски.

В конце сороковых годов старательские разработки этих месторождений прекратились. Манах, как и многие другие камни, оставили в покое, но ненадолго. В 1971 г. геологи-самоцветчики исследовали эти месторождения, положительно оценили качество природного сырья и выявили значительные его запасы. Особый успех выпал на долю месторождения «Эрдэнэ» («Драгоценность»), где были найдены агальматолиты желтого, красного, розового, голубого и других цветов, однотонные и рисунчатые, напоминающие по своему облику яшму.

Я просмотрел многие образцы гобийского агальматолита, которые имелись в партии «Цветные камни», сравнивал их с агальматолитом из Казахстана, Тувы и других районов Советского Союза. Да, гобийский манах сильно отличался от них — он был намного красочнее. В полированных срезах манах походил местами то на окаменелое дерево, то на яшмовый агат, то на пестроцветную яшму. Особенно поразила меня пластина охристо-желтого манаха, на поверхности которой четко выступали концентрические кольца малиново-красного цвета. Вот они, «кольца Лизеганга», — редкие природные образования, возникающие при определенных физико-химических условиях в тонкопористых породах.

— Откуда этот манах? — спросил я тогда у Мунхтогтоха.

— Все оттуда же — с Эрдэнэ! — улыбнулся он.

— Мы туда обязательно поедем и добудем там этот самый манах для нашей промышленности, интерес к камню снова возрос.

…И вот мы на самом юге Гоби. Проехали сомон Ноен — маленький оазис с тенистыми саксаулами, хоть как-то защищающими от жгучего солнца. Теперь мы направлялись на юго-запад, в самые безлюдные и суровые места Гоби. Но именно эти места и привлекали исследователей и туристов. Дело в том, что к северу от Ноен-сомона, между хребтами Нэмэгт с севера и Тост-Уул с юга, находится долина Нэмэгт — всемирно известное «кладбище» динозавров. Здесь, в «мертвом слое» Гоби, на площади около 20 км^2 обнаружены громадные по масштабам захоронения мезозойских динозавров с прекрасно сохранившимися скелетами, в том числе скелеты двух ящеров, намертво сцепившихся в последней схватке. Кроме скелетов динозавров в «мертвом слое» палеонтологическими экспедициями найдены окаменелые яйца динозавров с заключенными в них эмбрионами.

Местному населению было давно известно о находке костей луу-драконов в долине Нэмэгт и в других местах. Раньше кочевники занимались поисками костей драконов в пустыне, собирали их и отвозили в монастыри ламам. Буддийские монахи, сведущие в тибетской медицине, сортировали кости, отбирали по их мнению целебные, а затем дробили и истирали их в порошок. Смешивая этот порошок с другими компонентами, они получали неведомые нам лекарства, излечивавшие по преданиям от многих болезней. И сейчас местные жители часто находят в земле кости страшных драконов, только теперь они сообщают об этом сомонным даргам, а те в свою очередь извещают о находках специалистов-палеонтологов.

В Ноен-сомоне мне довелось услышать от старых аратов и бытующее в народе поверье о якобы обитающем в Южной Гоби Олгое-Хорхое — последнем из рода динозавров. Это чудовище якобы прячется в саксауловых рощах, появляется внезапно, и горе человеку, оказавшемуся вблизи: он не выдерживает взгляда дракона и погибает. И еще рассказывали старики, что Олгой-Хорхой зорко охраняет свои владения и земные сокровища, не подпуская к ним никого. А когда во владение дракона пожаловали старатели, охотники за камнями, то никто из них не вернулся — всех прибрал Олгой-Хорхой.

Месторождение «Эрдэнэ» находилось как раз в тех краях, где по рассказам стариков обитало гобийское чудовище.

— Да-да, это место самое несчастливое, лучше туда не ездить! — кивали головой старые араты, глядя на нас с сожалением.

— Что и говорить — напутствие в дорогу было не из приятных, но оно нас не остановило.

Мы благополучно достигли Эрдэнэ, не встретив на своем пути ни единого живого существа. Уже вечерело, когда мы подъехали к месторождению. Голые безжизненные холмы в лучах заходившего солнца были расцвечены сине-фиолетовыми красками с резко очерченными изломами гор и надвинутыми на них тенями.

Утомленные дорогой, мы наскоро поставили палатки и после традиционного вечернего чая залезли в мешки, предвкушая сладкий сон. Но сон наш оказался недолгим. Неожиданно разыгравшийся сильный ветер решил проверить устойчивость наших палаток. Он с шумом и свистом пронесся по лагерю, свалив обе наши палатки и вынудив нас искать укрытие в машине. Ураган бушевал всю ночь, временами казалось, что он унесет нас вместе с машиной бог весть куда (и как тут было не вспомнить предостережения аратов об этом злополучном месте!). К счастью, под утро ветер стих и в «царстве Олгоя-Хорхоя» наступила тишина. И тогда мы, пропыленные, но умиротворенные тишиной, снова залезли в спальные мешки возле машины и мгновенно заснули.

Проснулись, когда солнце уже начало припекать и в спальных мешках стало нестерпимо душно. Крепкий зеленый чай с сыром полностью восстановил наши силы после обрушившейся на нас стихии. Настроение у нас поднялось, но в дальнейшем множество непредвиденных обстоятельств (поломки в машине, нехватка питьевой воды, плохой сон и пр.) тяготило нас и подгоняло в работе.

Само месторождение «Эрдэнэ» было интересным и несомненно скрашивало наши будни. Оно занимало небольшой массив вулканических пород — андезитовых дацитовых порфиритов и их туфов. На их зеленоватом фоне резко выделялись желтовато-бурой окраской иные породы в виде крупных жил протяженностью до 200 м и мощностью 10–15 м. Это и был гобийский манах-агальматолит. При взгляде на этот камень сразу же проходило плохое настроение после бессоницы, забывалось на время все, что окружало, и все внимание поглощалось камнем. Каких только расцветок и рисунков не было в нем! В одном из образцов агальматолита неожиданно вскрылся рисунок, чем-то похожий на сидящего дракона.

— Олгой-Хорхой! — дивясь находке, воскликнули мои монгольские товарищи.

Таких рисунчатых камней было предостаточно, и каждый камень, рассматриваемый в определенном сколе, непременно открывал что-нибудь новое.

Сувенир «Памятник Д. Сухэ-Батору». Агальматолит, змеевик, белый мрамор. Изделие партии «Цветные камни».

Агальматолит с Эрдэнэ — плотный и сравнительно мягкий камень. Он состоит из сложного агрегата минералов, основным компонентом которого является пирофиллит. Красивая окраска и рисунок, хорошая блочность камня (а естественные блоки его достигали размеров 500X400X300 мм), большие запасы и благоприятные горно-технические условия месторождения — все это оправдывало его название «Эрдэнэ» («Драгоценность»).

В тот сезон мы добыли здесь необходимое количество прекрасного поделочного камня, и никакие ураганы, никакая жара и мучившая жажда в «царстве дракона» не мешали нам в этом.

Спустя несколько месяцев, улан-баторские камнерезы с большим мастерством и фантазией обыграли гобийский агальматолит, изготовив из него фигурки животных, мозаичные картины, табакерки и многое другое. Несомненно, что монгольские мастера и впредь будут работать с этим замечательным самоцветом и вернут агальматолиту-манаху его былую славу.

Удивительные загадки биоэнергии «ци»

«Я становлюсь тем, что прозреваю в себе. Я могу стать всем, что мысль открывает во мне. Это должно стать непоколебимой верой человека в себя, ибо Бог пребывает в нем».

Шри Ауробиндо

В гобийских кочевьях мне не раз приходилось слышать от старых аратов об искусных дарханах, которые простой проволокой ищут в пустыне воду, древние клады и разные руды, а в Кобдо — маленьком живописном городке, приютившемся в предгорьях Монгольского Алтая, довелось встретиться с одним из таких умельцев.

Это был местный китаец с худым непроницаемым, как у Будды, лицом, обрамленным редкими смоляночерными волосами и небольшой бородкой клинышком. С немалым трудом удалось расположить его к разговору о предмете постоянных его занятий. После традиционного чаепития и рюмки-другой «огненной воды» дархан оживился, рассказал, как ищет в пустыне воду и копает колодцы, а затем показал и свой главный инструмент — медную проволоку Г-образной формы, которую при работе держит на вытянутых руках перед грудью.

Я заинтересовался этим и спросил, может ли он своей проволочкой искать руду, самоцветы или клады. Китаец осклабился и, покачивая головой, молча достал из-за пояса своей синей куртки кисет и трубку, набил ее табаком и закурил, глубоко заглатывая дым.

— Такое мог только сам Учитель! — наконец произнес он.

— Кто он?

— Лю Мин-ген! — четко выговаривая слова, ответил китаец, пристально глядя мне в лицо.

Громко произнесенное имя заставило меня встрепенуться.

— Лю Мин-ген?! Где он сейчас?

— О-о! — воскликнул китаец, — Ты знаешь имя Учителя? Лю Мин-ген — та-жень![16] Он учил меня искусству «ци». Жаль, что мало, в год красной овцы он покинул Ургу[17] и навсегда уехал в Китай. А ты действительно знаешь Учителя? Откуда?! — вопросительно уставился на меня мой собеседник.

Да, имя это мне было давно хорошо знакомо, как и сам этот удивительный человек, ставший в некотором роде и моим первым учителем в биолокации. Он был одним из тех, кого сейчас называют экстрасенсами, — человеком, якобы наделенным сверхъестественной магической силой. Сам Лю Мин-ген себя к экстрасенсам не причислял, да и слова такого, вероятно, не слышал. Не считал он себя наделенным и сверхъестественной силой, но был убежден и убеждал в том своих учеников, что в каждом человеке заложены природой огромные возможности, которые можно и нужно неустанно развивать.

Сейчас много говорят, спорят и пишут о биолокации — весьма необычном биоэнергетическом методе, который уже используется в прикладной геологии и гидрогеологии, при инженерных изысканиях в курортологии и жилищном строительстве. И хотя этот метод официально еще не признан, не написаны ретивыми чиновниками соответствующие инструкции и руководства, сейчас мало кто отважится открыто выступить против него или отнести этот метод к простому шарлатанству. Многие загадочные явления природы и непостижимые, казалось, способности человека еще ждут своего объяснения. Самое главное — пройти по пути сомнений, не отрицая очевидного, дать разгореться тому огню истины, к которому постоянно стремится человечество.

В далекой Монголии от китайца Лю Мин-гена еще в шестидесятых годах я впервые услышал о биоэнергетике (по-китайски — энергия «ци»), познакомился с его методами поиска (с помощью металлической рамки) самоцветов. Он показал мне, как надо проводить диагностику, выявлять в природе (и не только в природе, но и на теле человека) различные аномалии, как входить в контакт с камнем, видя в нем живое творение природы.

В течение многих лет я хранил в памяти все услышанное мной от китайского мастера. Но вот пришло время, и я взял в руки металлическую рамку и применил этот метод на практике при геологическом картировании и поисках самоцветов на Кольском полуострове. И я с благодарностью вспоминаю моего старого знакомого Лю Мин-гена, возбудившего во мне непроходящий интерес ко всему, что связано с биоэнергией.

Рамка ищет горный хрусталь, или первый рассказ Лю Мин-гена об энергии «ци»

— Слушай, Ю Ли, я сейчас буду открывать тебе тайну «ци», — сказал мне доверительным тоном мой знакомый китаец Лю Мин-ген.

Мы сидели с ним в его скромной опрятной фанзе, затерявшейся среди многих других подобных жилищ на окраине монгольской столицы, и в ожидании какого-то диковинного китайского блюда, готовившегося на огне, потягивали из пиал душистый жасминовый чай. Шла неторопливая беседа. Разговор шел об индийской йоге и таинственной энергии «ци», в которых Лю Мин-ген был большой дока. Его уважительно называли Багша (Учитель). Так называл его и я, но чаще просто Лю. Он же, укоротив мое имя и фамилию, называл, меня на китайский манер — Ю Ли.

Лю был моим единственным знакомым китайцем — одним из многих тысяч его соплеменников, живших тогда в Улан-Баторе и в других городах Монголии. Местные китайцы, мастера на все руки, строили дома и дороги, выращивали на скудной монгольской земле овощи и фрукты, работали на рудниках и в геологических экспедициях. И хотя в большинстве своем они были образцом удивительного трудолюбия, высокого профессионализма и дисциплинированности, отношение к ним было довольно прохладным и настороженным. В ту пору на монголо-китайской границе было неспокойно, а в самом Китае, подобно иссушающему песчаному смерчу, буйствовала «культурная революция». Лю не любил касаться политики, но, когда я однажды вскользь прошелся по бесчинствам хунвэйбинов, тут же отреагировал.

— Знаешь, Ю Ли, — сказал он, — когда я читаю Конфуция, я горжусь тем, что я китаец, но сейчас мне бывает стыдно и обидно за свою родину. Я успокаиваю себя только тем, что в любом народе есть свои сорняки. Важно не дать им прорасти — иначе они помешают здоровым всходам!

Лю было далеко за сорок, но выглядел он гораздо моложе своих лет. Родился и вырос он в Монголии, свободно говорил по-монгольски и довольно неплохо по-русски — во всяком случае мы отлично понимали друг друга. Меня он покорил своим увлечением камнями (главным образом их лечебными свойствами), индийской йогой и, наконец, этой таинственной энергией «ци».

Познакомились мы в экспедиции в год синей змеи. Работали мы тогда в Хангае на Цахирском гранитном массиве и занимались поисками горного хрусталя. Лю привлек мое внимание, когда наша геологическая братия разбивала лагерь в живописной высокогорной долине. Привычных для меня походных брезентовых палаток в этот раз не было, вместо них ставили добротные и самые удобные для кочевого быта жилища — юрты.

Я никогда раньше не видел, как ставятся юрты, а потому с любопытством наблюдал, как ловко орудуют монголы, соединяя по окружности решетчатые стены, возводя над ними купол с красным ободом (тоно) и расходящимися от него шестами (уни) вокруг поддерживающих вертикальных шестов. В расположении юрт не было строгой системы — они устанавливались произвольно, кому где понравится, с одним лишь непременным условием — лицевой стороной на юг. Это была дань старой традиции.

Разбившись на группы из двух-трех человек, весело переговариваясь между собой и соревнуясь, кто лучше и быстрее поставит кочевое жилище, монголы менее чем за час управились с этим непростым, на наш взгляд, делом. И вот тут-то я заметил одну отставшую от всех группу, в которой о чем-то оживленно спорили и явно не спешили ставить свою юрту. Подойдя поближе, я заметил в руках одного металлические рамки Г-образной формы. Держа рамки в вытянутых руках параллельно друг другу на уровне груди, человек, обходя участок, медленно двигался по спирали и постепенно сужал круги. Глаза у него были полузакрыты, уши заткнуты ватой, а весь облик выражал полную отрешенность от всего окружающего и сосредоточение на этом непонятном для меня действии.

— Кто это?! Что он делает?! — в изумлении спросил я подошедшего ко мне даргу нашей партии.

— A-а, это наш шаман — китаец Лю Мин-ген, — смеясь ответил тот. — С помощью волшебных рамок он выбирает самое хорошее место для своей юрты.

— А как это определить? Вы знаете?

— Да, немножко знаю, — смущенно сказал дарга.

— Раньше у нас ламы владели этой штукой. И теперь вот с помощью двух металлических рамок Лю Мин-ген находит хорошие и плохие места на земле, по-вашему — аномалии. Если рамки, которые он держит параллельно друг другу, поворачиваются вовнутрь и скрещиваются между собой, значит, здесь хорошее место, со знаком «плюс». Ну, а если рамки расходятся в разные стороны, то это худое место. Раньше ламы, — продолжал дарга, — положительные аномалии, найденные с помощью таких вот рамок, считали святыми, на таких местах строили дацаны.[18] К ним стекалось множество паломников, люди приходили в эти места, чтобы исцелиться от различных недугов и набраться энергии. Места с отрицательным знаком считались несчастливыми и даже проклятыми, куда люди старались не ходить. О таких местах люди рассказывали много всяких мрачных историй и небылиц. Да Вы сами поговорите с Лю Мин-геном, он неплохо знает русский язык, — закончил дарга и, немного помолчав, добавил. — Вообще он человек очень интересный и знающий, хотя и слывет у нас чудаком.

Что и говорить, меня все это крайне заинтересовало, и, позабыв обо всем на свете, я терпеливо стал ждать, когда китаец с помощью рамок найдет на лугу хорошее место и со своими товарищами быстро поставит там юрту.

Когда работы были завершены, я подошел к Лю Мин-гену. Он был невысокий, коренастый, с бледным продолговатым лицом, на котором выделялись глубоко посаженные и как бы вбирающие в свою бездонную черноту глаза.

Лю Мин-ген охотно показал мне свой нехитрый инструмент — две рамки Г-образной формы из медной проволоки толщиной 2–3 мм. Короткая сторона рамки (рукоятка), по словам китайца, неплотно зажималась в кулаке и воспринимала поступающие к ней импульсы, а длинная сторона (30–35 см) играла роль стрелки прибора — по углу ее отклонения можно было судить о величине существующей аномалии.

— Покажите мне, как Вы работаете с этой штукой, — попросил я Лю Мин-гена. — Ну, а заодно и определите, хорошее ли там место, — кивнул я в сторону своей белевшей в отдалении юрты.

— Это мозно, — живо откликнулся китаец и, взяв рамки, медленно пошел к моей юрте.

Держа рамки в вытянутых руках параллельно друг другу, он стал обходить юрту по спирали, постепенно сужая круги. Я заметил, как у самой юрты рамки в руках китайца встрепенулись и разошлись в разные стороны. Лю Мин-ген остановился и смущенно поглядел на меня.

— Худой место твоя юрта, парень, совсем худой!

— Не может быть! — изумленно воскликнул я, оглядывая свою белоснежную юрту, сверкавшую на изумрудно-зеленом ковре долины.

— Та-та, — закивал головой китаец. — Сначала нато место хороший находить, а потом уже юрту ставить.

— А что будет со мной, если я останусь в этой юрте? — поинтересовался я, несколько озадаченный.

— Спать твоя плохо будет, настроение плохой будет, хороший работа мало будет!

— Ну ладно, поживем — увидим, — сказал я и пригласил Лю Мин-гена на чай в свою «несчастливую» юрту.

Вскоре экспедиционная работа целиком поглотила меня, и я на некоторое время забыл о китайце и его прогнозах. Бессоницей, надо сказать, я не страдал. Набегавшись за день в маршрутах и надышавшись досыта высокогорным чистым воздухом, я спал, как убитый. Настроение тоже поначалу было хорошее, а вот удачи у нас, действительно, не было. Шел уже третий месяц как мы обосновались на голых сопках Цахирского гранитного массива, ведя поиски хрусталеносных пегматитов. Вместе с моим коллегой — монгольским геологом Захаем — мы прошли маршрутами и объездили на низкорослых монгольских лошадках почти весь массив, но новых пегматитовых жил не нашли. Оставалась надежда только на разведочный участок близ нашей стоянки, где были известны 3 пегматитовые жилы, рекомендованные под разведку предыдущими исследователями. На двух из них все это время проходческой бригадой велась разведка с помощью шурфов и канав. Однако похвастаться нам было нечем: ни в одной горной выработке не было встречено горного хрусталя, и надежды на хрустальные погреба таяли с каждым днем.

Основную ставку мы делали на «Жемчужину Цахира» — крупный пегматит диаметром в поперечнике около 200 м (рис. 2). Вот на этом гиганте, судя по всем известным и общепринятым геологическим критериям, и должен был скрываться на глубине (под кварцевым ядром) крупный хрустальный погреб (а возможно, и не один!). На «Жемчужине Цахира» еще до нас побывали известные специалисты-геологи и единодушно дали оптимистичные прогнозы.

Итак, на нас была возложена ответственная и трудная задача — открыть на Цахире месторождение горного хрусталя, а заодно и доказать ясновидящую силу геологической науки.

Шел август, и в один из ясных солнечных дней мы завезли на плоскую вершину Цахира буровой станок. Предстояло разбурить «Жемчужину Цахира» и подсечь на глубине предполагаемый хрустальный погреб. Места заложения скважин краснели жирными кружочками на моем геологическом плане, они были давно размечены и на поверхности. И все же перед бурением первой скважины мы с Захаем еще раз обошли «Жемчужину Цахира» вдоль и поперек и далеко не в первый раз осмотрели мощное кварцевое ядро, обнажавшееся на поверхности. Где-то на глубине под ним; как под шляпкой гриба, должен скрываться хрустальный погреб. В том, что он есть, сомнений не было, хотелось только попасть в него первой же буровой скважиной. Но где ее лучше задать?

Наши размышления были внезапно прерваны неожиданным появлением на участке знакомой фигуры Лю Мин-гена.

— Послушай, факир, мы здесь не юрту ставим, а решаем геологическую задачу! — бросил я ему, увидев у него в руке металлическую рамку.

Рис. 2. Схема строения пегматитового тела «Жемчужина Цахира».

А — план, Б — разрез по линии I–I'

1 — граниты, 2 — кварц-полевошпатовая зона пегматита; 3 — мономинеральная полевошпатовая зона; 4 — кварцевое ядро, 5 — буровые скважины.

— Да, да, мой прибор все знает! Он может сказать, где есть усан болор,[19] а где его нет!

— А здесь по-вашему он есть?! — живо встрепенулся Захай.

— Здесь нет горного хрусталя! — категорически заявил китаец, — покачивая своей стриженой, с легкой проседью головой.

— Не может быть! — в запальчивости бросил я ему.

— Здесь Ваша рамка ошибается!

— Нет, мой прибор всегда говорит правду. Смотрите сами. — И Лю Мин-ген, взяв в правую руку медную рамку с заостренным концом, стал медленно ходить по обнаженной поверхности кварцевого ядра.

Мы замерли и с напряженным вниманием стали следить за рамкой. Она была почти неподвижна и ни разу не колыхнулась при ходьбе.

— Если бы тут был усан болор, рамка вертелась бы, как волчок, — сказал, останавливаясь, китаец. — Так было на Горихо. Там работал мой отец, а потом я — мы много копали жил с усан болором, и рамка нам помогала!

Слова Лю Мин-гена заставили меня задуматься. Вспомнилось известное в Монголии месторождение горного хрусталя «Горихо» (рис. 3), где несколько лет работала геолого-разведочная экспедиция. Среди зеленых сопок Горихо было выявлено около тысячи пегматитовых жил. Были среди них и крупные изометричные, такие как на Цахире, и необычные по своей форме и строению трубчатые тела. Они были невелики размерами (всего 1–2.5 м в поперечнике), но прослеживались на глубину 15–30 м и заканчивались мощным кварцевым раздувом с хрустальным погребом объемом от 3 до 10 м^3. Вот такие хрусталеносные «трубки» на Горихо отрабатывались китайскими старателями, которые извлекали из них дымчатый кварц — раухтопаз и черный — морион, шедший на изготовление светозащитных очков. А когда на Горихо пришли геологи, оказалось, что большая часть продуктивных «трубок», содержащих горный хрусталь, уже отработана старателями. Правда, остались такие же «трубки», не затронутые старательскими выработками, но в них хрустальных погребов, как правило, не было. И встал тогда перед геологами вопрос: каким образом китайские старатели довольно безошибочно выделяли среди пегматитовых «трубок» хрусталеносные жилы? Ведь никакими современными методами без трудоемких горных выработок и буровых скважин мы, геологи, не могли точно определить, есть на глубине хрустальный погреб или нет. И вот здесь, на Цахире, Лю Мин-ген открыл мне секрет старателей: они искали хрустальные погреба, вероятно, с помощью металлической рамки. А теперь эта волшебная рамка китайца ставила крест на «Жемчужине Цахира». Кто же из нас прав?

Рис. 3. Разрез хрусталеносного пегматита трубообразной формы. Месторождение «Горихо».

1 — граниты, 2 — графическая кварц-полевошпатовая зона пегматита, 3 — полевошпатовая зона, 4 — кварцевое ядро, 5 — хрустальный погреб.

Мы, конечно, разбурили «Жемчужину Цахира», но хрустального погреба в ней не оказалось. Кварцевое ядро с глубиной (против ожидания) не расширялось, а наоборот, сужалось и постепенно выклинивалось. Клиновидная форма ядра, сложенного плотным, массивным кварцем, полностью исключала наличие в нем хрустальных полостей.

Друза кристаллов дымчатого кварца. Месторождение «Горихо». 1:2.

После неудачи на Цахире я задумался над таинственным свойством металлической рамки, сделал себе такую же, как у китайца, и попытался с ней работать, но в моих руках она не крутилась. Тогда я обратился к Лю Мин-гену с просьбой — научить меня своему искусству.

— Это сложное и очень индивидуальное искусство, — сказал мне китаец. — Ты можешь им овладеть, но не сейчас. Нужны время и тренировка.

На том мы и расстались.

Вскоре работы на Цахире были закончены, и мы вернулись в Улан-Батор. Там я снова встретился с Лю Мин-геном, но теперь уже как со старым знакомым.

Лю Мин-ген работал в столичной промартели, а все свободное время посвящал своему искусству, которое на языке современной науки называется биолокацией. С помощью своих металлических рамок (а их у него было около двух десятков различной формы, размеров и из разного материала — алюминия, меди, стали) он искал не только хрустальные погреба, но и руды, воду, плавиковый шпат. Занимался Лю и врачеванием и, пользуясь особой рамкой, успешно проводил диагностику многих заболеваний. Конечно же, свое искусство он держал в секрете и никому не раскрывал своих профессиональных тайн. И вот настал, наконец, долгожданный день, когда Лю Мин-ген решил посвятить меня в суть энергии «ци».

— Так вот, слушай, геолог, и запоминай, — начал свой рассказ Лю. — Все вокруг нас — люди, животные, растения, вода, словом, все живое излучает невидимую внутреннюю энергию. И твои любимые камни тоже излучают энергию. Эта внутренняя энергия и называется энергией «ци». В обычном состоянии мы не замечаем ее, она как бы циркулирует в нас, как циркулирует в жилах кровь, и создает вокруг живого организма энергетическую оболочку — ауру. Размеры и форма ауры у каждого живого существа различны и зависят от его психического, эмоционального и физического состояния. Ты спросишь, можно ли определить ауру? Да, можно, причем совсем просто — вот с помощью этих двух рамок, но об этом позже. Аура играет защитную роль, она защищает организм и вместе с тем является средством его контакта с другими энергосистемами. Ведь вся природа является сложным и взаимосвязанным живым организмом. Растения, вода, камень имеют более или менее сложные энергетические системы. Каждое озеро, река, лес — все они обладают своим энергетическим полем и все они, как говорили наши предки, имеют своего «духа». «Дух леса», «дух озера» — некоторые и до сих пор верят, что это существует на самом деле. Но если говорить современным языком, то это все проявление энергии «ци», создавшей многочисленные энергосистемы со слабо выраженным созидательным началом, стремящимся к четкому балансу и самосохранению.

— В энергетической системе «ци», — продолжал Лю, — есть один важный закон — это закон энергетического резонанса. Суть его состоит в том, что разные энергетические системы могут войти в контакт друг с другом, если их энергетические вибрации будут настроены в резонанс. Именно при этом условии можно войти в контакт с «духом» леса, горы или озера. Обычно природные энергетические системы очень хорошо сбалансированы, их энергия не очень высоких порядков, но довольно четкая и чистая. При взаимодействии с природой и твоя личная энергетика становится более устойчивой и чистой.

Для определения энергии «ци», излучаемой человеком, животным, деревьями, различными камнями, и существуют рамки различного назначения. Но учти, Ю Ли, одно: рамка сама не двигается, она лишь играет роль стрелки прибора, которым являешься ты сам. Работа с рамкой очень индивидуальна, она требует специальной подготовки и определенной эмоциональной зарядки.

— А смогу ли я научиться работать с рамкой, Учитель? — спросил я Лю Мин-гена.

— Сможешь, если будешь исполнять все, что я тебе скажу. Вот тебе первый урок, можно сказать домашнее задание, — улыбнулся Лю. — Слушай и запоминай.

В день отдыха отправляйся за город, выбери для этого небольшой лес или рощу, лучше дикую, где нет никого. Самое подходящее место для этого — Богдо-Ула,[20] недаром монголы так почитают ее и считают священной. Лучшее время для медитации — раннее утро или вечер перед наступлением сумерек.

Итак, уединившись в лесу, ты приступаешь к медитации типа «дзен». Сядь, скрестив ноги в позе Будды, выпрямив спину и закрыв глаза. Постарайся на время «стереть» все свои мысли, забыть на несколько минут все насущные дела, забыть даже имя свое и на 10–15 минут слиться с окружающим миром, почувствовать себя его составной частью. Затем встань и иди, куда глаза смотрят, куда тебя потянет, иди, не оглядываясь и не выбирая направления. При этом твой ум должен оставаться в медитативном состоянии, а лицо и все тело должны быть расслаблены. Твой взгляд должен охватить возможно большее пространство перед собой, ни на чем конкретно не останавливаясь. Уже через полчаса после такого хождения ты ощутишь в себе удивительное состояние. Твой ум придет в состояние спокойствия и ясности, тело наполнится силой, а душа — целительной свежестью и покоем. И все это — результат вхождения в резонанс с энергетической системой этого леса, которая сбалансировала и очистила твою личную энергетику. Такая прогулка (ее надо делать не реже 2–3 раз в месяц) приведет в порядок твою «ци», изрядно нарушенную суматошной городской жизнью. Попробуй сделать сначала это, самое простое, упражнение. Потом будут другие, повышающие чувствительность твоей «ци» и развивающие умение входить в контакт с природой. Ты узнаешь многое, если захочешь, и многое сможешь, если поверишь в себя! — закончил Лю свой первый рассказ.

Как определить ауру?

— Ну как, делал упражнения по медитации? — спросил меня при очередной встрече Лю Мин-ген.

Получив утвердительный ответ, он удовлетворенно хмыкнул себе под нос и начал набивать душистым табаком-дунцом длинную монгольскую трубку.

— Слушай дальше, — вымолвил Лю, закуривая и выпуская клуб сизого, как его старый домашний халат, дыма. — Вот тебе еще одно простое упражнение на медитацию. Садись сюда, на циновку, расслабься, забудь на несколько минут, кто ты есть, кто я есть, и где мы с тобой находимся. Понял? Ходим дальше. Сосредоточь свое внимание ни каком-нибудь предмете, ну, скажем, на термосе с драконом, что стоит на столе. Смотри на него так, будто видишь его впервые в своей жизни. Потом закрой глаза и представь этот термос уже мысленно, старайся увидеть его внутренним зрением так, словно он находится перед глазами. Через пару минут открой глаза и снова смотри на термос, впитывая его своим сознанием так, как губка впитывает воду. Через пару минут закрой глаза и опять мысленно представь предмет своей медитации. Проделай это упражнение не менее трех раз. Если ежедневно будешь делать это упражнение, то через пару недель получишь неплохой результат: в любое время, в любых условиях ты научишься концентрировать свое внимание, а заодно и разовьешь свою зрительную память. Без умения отключать свое сознание и одновременно концентрировать все внимание на одном предмете не научишься владеть рамкой.

И еще: надо иметь сильную ауру, которая создается энергией «ци», циркулирующей в человеческом организме. Как активизировать свою энергию? Этого можно достичь систематическими занятиями индийской йогой, китайской у-шу, а можно добиться и более простыми способами. Надо всегда помнить, что человек получает необходимую ему энергию не только от пищи, воды и воздуха. Он получает ее также от солнца, из космоса, от земли, камня, дерева, воды — словом, от всего окружающего мира.

— От дерева? — изумился я. — Как же можно получить от него энергию?

— Очень просто, — улыбнулся Лю. — Ты можешь сам попробовать — это доступно каждому. Знай только, что энергетика дерева имеет внешний и внутренний потоки. Во внешнем потоке циркулирует энергия, рожденная солнцем, она направлена сверху вниз — от листьев к корням. Во внутреннем потоке движется энергия, рожденная землей, она направлена снизу вверх.

Так вот, уединившись в лесу, выбери какое-нибудь дерево толщиной не менее обхвата твоих рук. Затем встань от него на расстоянии 10 м и сосредоточь на нем свое внимание, как при медитации. Постарайся почувствовать эго дерево как некое живое существо, настройся к нему дружески, войди с ним в контакт и, когда почувствуешь дальние биотоки, исходящие от него, начни медленно приближаться к дереву. Подойдя вплотную, положи ладони на его ствол, закрой глаза и погрузись в медитативное состояние. Пройдет немного времени, 5—10 минут, и ты перестанешь чувствовать кору дерева, возникнет ощущение потока энергии, уходящего вниз. Мысленно слейся с деревом, представь, что твое тело — часть ствола. И тогда твоя энергия «ци» включится в энергетическую систему дерева. Твое сознание, возможно, будет увлечено этим потоком, ты на время потеряешь ощущение реальности и почувствуешь, как тебя увлекает водопад энергии «ци». Через 10–15 минут ты закончишь это упражнение. Его можно проводить в разное время года, с разными деревьями. От таких упражнений повысится чувствительность твоей «ци», ты научишься входить в контакт с природой и получать от нее энергию.

— А как определить ауру у человека?

— Очень просто — с помощью вот этих двух рамок. Хочешь я определю твою ауру?

— Конечно, хочу! Но что я должен для этого делать?

— Ничего! Встань в центре комнаты, а я пойду на тебя с рамками. Однако не бойся — жив будешь!

Медные рамки, применяемые в биолокации.

После такого заверения мне ничего не оставалось как встать по стойке «смирно» и ждать эксперимента. Между тем Лю, встав от меня в 5 м, взял в руки медные рамки и, держа их на вытянутых руках параллельно друг другу, стал медленно приближаться ко мне. Острия рамок неумолимо надвигались на меня, казалось, что вот-вот они коснутся меня, но неожиданно обе рамки в руках китайца встрепенулись и разошлись в разные стороны. Лю остановился и с помощью рамки определил расстояние от меня до места, где разошлись проволоки. Оказалось 60 см. Это и была граница моей ауры. Однако на этом мое обследование не закончилось: Учитель обошел с рамками меня со всех сторон, производя аналогичные замеры. Наконец, эксперимент был завершен, Лю остановился и опустил свои проволоки.

— Ну как? — спросил я с нетерпением.

— Ничего, однако, — промолвил Лю. — Но, чтобы работать с рамкой, этого мало.

— Можно, конечно, «накачать» в тебя энергию «ци», если захочешь. Но повторю еще раз: рамка не двигается сама по себе — она играет роль стрелки прибора, которым являешься ты сам. Рамка только облегчает реакцию твоей энергетики на ауру другого человека, иначе говоря, она играет роль усилителя.

— Какую же роль играет аура, и отчего она зависит?

— Сейчас скажу, — промолвил Лю. — А ты слушай и пей жасминовый чай — в нем тоже много энергии.

Аура — энергетическое поле человека, рожденное «ци». Размеры и форма ее зависят от энергетики каждого человека, от его психического и эмоционального состояния. У обычных людей аура может быть от 50 см до 1 м. Я встречал и таких, у которых она совсем мала — всего лишь несколько сантиметров. Это слабые, беззащитные люди, у сильных от природы людей или людей тренированных аура может достигать нескольких метров. В жизни аура играет очень большую роль. Сильная аура, с высокими уровнями вибраций, позволяет входить в контакт с другими энергетическими системами, если их вибрации будут настроены в резонанс. С помощью рамок можно определить ауру другого человека, диагностировать в нем различные заболевания, определять аномальные участки в природе, искать воду, руды и драгоценные камни. И еще: аура играет защитную роль, она является защитной оболочкой организма. Ведь каждый человек, общаясь с другими людьми, испускает на них свою ауру. Зачастую это может быть сильным отрицательным зарядом. Скажем, рассердившись на кого-нибудь, я пошлю из своей ауры отрицательно заряженный импульс. Если аура того человека слаба и не может отразить этот заряд, то он проникнет в ауру рассердившего меня человека и, нарушив ее баланс, может сказаться на его состоянии и даже вызвать болезнь. Но ты не бойся, — улыбнулся Лю, — к тебе у меня идут только положительные импульсы. Но вообще-то люди, общаясь друг с другом, постоянно воздействуют на свои ауры. Зачастую защитные силы ауры недостаточны для того, чтобы отразить все воздействие извне, от этого страдает энергетика человека, а значит, и сам человек. Отсюда следует практический вывод: если хочешь надежно защитить себя от влияния извне, укрепляй свою ауру, создавай вокруг себя крепкую, как щит, энергетическую защиту.

— А как можно укрепить ауру, Учитель?

— Ха, это не простое дело! Ты слышал что-нибудь о чакрамах?[21]

Так вот, в энергетической системе «ци» каждого из нас существуют чакрамы, их всего 7, и расположены они как бы по оси, проходящей через все тело человека, начиная с макушки. На макушке расположен первый, самый верхний, чакрам, который индийцы называют «тысячелепестковым лотосом». Он управляет нашим разумом и сообщается в высоких сферах с Высшим космическим разумом. Второй чакрам находится между бровями — это «третий глаз», который является центром тонкого видения и управляет нашей волей. Третий чакрам — на уровне горла — управляет нашей ментальной активностью, четвертый — на уровне сердца — управляет всеми нашими чувствами. Пятый чакрам, расположенный на уровне пупка, владеет нашими желаниями господствовать и обладать чем-либо, шестой чакрам — между пупком и половым органом — управляет низменными чувствами — вожделением, завистью, гневом. И, наконец, седьмой чакрам находится в основании позвоночника и управляет всей нашей физической сферой. В обычном состоянии чакрамы человека спят или через них проходит лишь незначительный поток энергии. Но можно открыть эти «замурованные» центры энергии, открыть снизу вверх или сверху вниз. Это можно сделать, занимаясь йогой. С помощью упражнений йоги можно активизировать чакрамы и пробудить в себе энергию у основания позвоночника. Она, как волна, пройдет вверх от одного уровня к другому к самой макушке. И на каждом уровне эта восходящая волнообразная энергия будет прорываться наружу через центры — чакрамы, а ее вибрации будут соответствовать вибрациям того или иного центра.

— Так вот, — продолжал Лю, — от степени активности чакрамов, от излучаемых ими вибраций «ци», зависит создаваемая ими аура.

— А как определить активность этих самых чакрамов, Учитель?

— Очень просто! Это можно сделать с помощью вот такого прибора. — И Лю показал мне маленькую П-образную рамку из тонкой (1–2 мм) медной проволоки с выпуклым контуром, обращенным вперед. Одним концом рамка вставляется в стеклянную трубку, которую следует слегка зажимать в кулаке.

— А теперь стой смирно, — скомандовал китаец и, взяв рамку в правую руку, направился с ней ко мне. Остановившись на расстоянии полуметра от меня, он стал плавно перемещать руку с рамкой сверху вниз.

Стоя навытяжку и почти не дыша, завороженный происходящим действом, я пристально наблюдал за рамкой. У головы она пришла во вращение, затем замерла и снова пришла в движение в области груди и кистей рук. Я отметил и такую особенность: в одних местах рамка отклонялась наружу, а в других — вовнутрь, как бы притягиваясь к телу. На мой вопрос о причинах этого явления Лю ответил, что рамка крутится в местах всплесков энергии «ци», исходящей из чакрамов. По углу отклонения рамки (а он колеблется от 45 до 540°) можно судить о силе чакрамов. Если рамка отклоняется наружу, это избыток энергии, а когда притягивается к телу — недостаток, слабость какого-либо участка на теле.

По словам Лю, этой же рамкой он проводил диагностику различных заболеваний, определял очаги заболеваний, находил травмы, опухоли и другие недуги. Для убедительности он обследовал меня, выявив аномалию на руке, где была старая травма, время от времени дававшая о себе знать. Все, что рассказывал и демонстрировал китайский мастер, казалось мне тогда необъяснимым чудом. Попытки копировать его действия успеха не имели — рамка в моих руках не крутилась.

— Ничего! — утешал меня Лю Мин-ген. — Когда-нибудь у тебя, наверное, получится, если очень сильно захочешь и будешь выполнять мои установки.

— Какие же это установки, Учитель? — полюбопытствовал Я:

— О-о, их у меня много, но главные две, — многозначительно произнес Лю. — Вот первая установка: научись в любом месте и в любое время отключать свое сознание и концентрировать свое внимание на одном предмете. Это достигается медитацией, с которой я тебя уже познакомил. Вторая установка: научись развивать и укреплять свою ауру с помощью йоги, у-шу и накачкой энергии из природы и космоса.

— И секрет есть, открою тебе, — многозначительно заметил китаец. — Когда берешь рамку в руки, у тебя должно быть состояние повышенной чувствительности. Ты должен включиться, как прибор, ощутить в себе внутреннее движение энергии «ци», когда мышцы и нервы твои сплетаются в узел и натягиваются, как струна. Если ничего в себе не услышишь и не почувствуешь, значит, еще не пришло твое время. Ну, а сейчас, — улыбнулся, заканчивая урок Учитель, — давай пить чай. Я угощу тебя лепешками из саранчи по-китайски. Хорошо? Однако не бойся — жив будешь!

Золото удлиняет жизнь или камни в тибетской и китайской медицине

Когда я в очередной раз навестил Лю Мин-гена, то застал его углубленным в чтение. Сидя по своему обыкновению на циновке, подобрав под себя короткие ноги, он усиленно штудировал толстую пожелтевшую от времени книгу. Заглянув через плечо, я увидел ровные столбики замысловатых иероглифов и полюбытствовал, что за труд он изучает.

— Чжуд-Ши! — многозначительно произнес мастер и, окончательно оторвавшись от чтения, пояснил: — это мудрейшая книга, впитавшая в себя тысячелетний опыт индийской, китайской и тибетской медицины. В «Чжуд-Ши» можно найти способы лечения и диагностики многих болезней (их более 400!), в ней приводятся сложнейшие составы лекарств, даются многочисленные советы и рекомендации — как и чем питаться, какой образ жизни вести, чтобы до глубокой старости сохранить физическое и духовное здоровье. Не веришь, да? Вы, европейцы, вообще не верите в нашу медицину — привыкли по любому поводу глотать горькие таблетки и терять время на бесполезные медицинские процедуры. И, несмотря на свою передовую медицину, вы все равно много болеете, неправильно питаетесь, неправильно дышите, неправильно ходите, а в результате к сорока — пятидесяти годам дряхлеете и жиреете, как тарбаганы.

Китайский бог смеха Ха Шин-хан.

Разве не так? Вот посмотри на меня, — продолжал, все более вдохновляясь, Лю, — мне скоро пятьдесят ударит, как вы говорите, а я еще не съел ни одной таблетки, ни разу в жизни не обратился к государственному врачу и, слава Ха Шин-хану,[22] совсем здоров. — Тут Лю улыбнулся, показав в своей широкой улыбке все свои крупные и белые, как китайский фарфор, зубы.

— Ну, а как же лечит ваша медицина? — кивнул я в сторону лежавшей на коленях Лю Мин-гена медицинской книги.

— Очень многими эффективными и безвредными способами. Возьмем, скажем, лекарства, — все они взяты от Природы: растения, целебные воды, горная смола бракшун, продукты жизнедеятельности животных и, наконец, твои любимые минералы. За этими лекарствами нам не надо бегать в аптеку — они все вокруг нас, надо только знать и уметь их приготовить. Но не пытайся это сделать сам — ничего, кроме вреда, не получишь!

Лекарства готовят настоящие мастера, подбирая составы из десятков различных растений, многих видов костей — тигровой, слоновой, дракона — и минералов. Они настаивают свои снадобья в течение года, а то и нескольких лет, лечат больных в определенное время дня и подбирают дозу строго индивидуально. Есть, конечно, простые средства, доступные каждому. Взять хотя бы кумыс: пей его регулярно — будешь хорошо спать и работать. Козье молоко хорошо лечит одышку, полезно при болезнях глаз, облепиховое масло излечивает язву, горох китайский изгоняет кашель — это лишь малая толика, а есть еще многое, многое другое.

— Ну, а какие камни использовались как лекарства, Учитель? — полюбопытствовал я.

— Очень многие, — промолвил Лю, открывая «Чжуд-Ши» и находя в ней нужный раздел. — Вот сказано: «Когда порошки, отвары, лечебные масла и прочие при частом их применении перестают справляться с болезнями тогда прибегают к лекарствам из драгоценностей».

Оказывается, что камни лечат все болезни, которые возникают, как полагали наши предки, от жара, холода, желчи, слизи и их сочетаний. Они обращают болезни жара в прохладу, болезни холода — в тепло, изгоняют поселившегося в человека злого духа. Теперь слушай и запоминай, что говорится в «Чжуд-Ши» о каждом камне в отдельности.

Золото удлиняет жизнь, укрепляет здоровье молодых и старых.

Серебро улучшает кровь, лечит отравления, сушит гной.

Бирюза устраняет жар печени и лечит отравления.

Жемчуг и перламутр останавливают истечение мозга.

Коралл лечит жар печени, сосудов и пищевые отравления.

Лазурит устраняет отравления и нервные болезни.

Сердолик способствует росту мяса на ранах, укрепляет мозг и придает силы.

Малахит лечит болезни глаз, усмиряет жар костей.

Тальк очищает сосуды.

— Очень почитался в нашей китайской медицине ю-ши.[23] В одном трактате сказано: кто примет вовнутрь ю-ши, тот будет жить долго, как ю-ши. Очень целебным камнем считался чон-жи,[24] который добывался на горе Ма-ла-йа вблизи легендарного города Лта-на-Сдуга, считавшегося центром тибетской медицины. Здесь было известно 5 разновидностей чон-жи, усмирявших многие болезни. Из толченого порошка чон-жи получали целебную жженую известь, которая гасилась в различных жидкостях — воде, молоке, моче разных животных. Из залежей различных видов чон-жи брали начало пять источников, воды которых лечили болезни суставов и желудка.

— А ты сам-то веришь в целебные свойства камней? — спросил я Лю Мин-гена.

— Что об этом говорить, когда камней таких все равно нет — плохо вы, геологи, ищете, — усмехнулся китаец. — Но лично мне нравится медицина без всяких лекарств, например метод Чжэнь.[25] Это старый метод китайской медицины, который применялся нами более двух тысяч лет тому назад. В китайском трактате «Шан-Хай-Цзинь», — проникновенным голосом произнес Лю, — написано, что на горе Гаоши есть много драгоценных камней, в том числе такие, из которых можно изготовить каменные иглы. Их называли бяньши и в основном их делали из хорошо нам знакомого усан болора (горного хрусталя). Потом уж на смену каменным иглам пришли металлические из меди, стали, серебра и золота. С помощью чжэнь (уколы) или дзю (прижигание) можно воздействовать на жизненные точки тела — сюе (их около 1500) и лечить большинство болезней. Вот тебе наглядный пример, — продолжал Лю. — В прошлом году в Монголию прилетал с дружеским визитом вождь одной страны. И пока он знакомился со страной и вел переговоры, у его личного пилота разыгрался радикулит. Бедняга не мог ни сесть, ни встать — не то чтобы управлять самолетом. И стали уже искать ему замену, но китайские врачи предложили свою помощь. И вот после оперативного применения метода чжэнь пилот выздоровел и в назначенный срок снова сел за штурвал самолета и благополучно доставил своего вождя на родину.

— А каким методом врачевания пользуешься ты. Учитель? Открой мне еще один из многих твоих секретов!

— Ладно, открою, но ты все равно не поверишь! Я могу исцелять вот этими руками, — сказал Лю Мин-ген, вытягивая перед собой узкие кисти рук с длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами. — Мне достаточно надавить и помассировать пальцами определенную точку — сюе — на теле, и через несколько минут снимется боль— головная, от ушибов, от раны или ожогов. Надо только знать эти точки! Вот, смотри, где находится цзу-сан-ли! — И он, подняв штанину, ткнул пальцем немного ниже наружного края коленной чашечки. — Это одна из самых активных сюе, при систематическом воздействии на нее можно лечить гипертонию, атеросклероз, гастрит и прочее. Тебя, конечно, это не занимает, поскольку ты здоров, но массаж цзу-сан-ли полезен и здоровым: повышается тонус и сопротивляемость организма. Недаром же цзу-сан-ли переводится как «точка долголетия»!

Однако одним разговором сыт не будешь, — встрепенулся Лю. — Сейчас я угощу тебя рыбой в кисло-сладком соусе. Не бойся — не отравишься! Я следую заповедям «Чжуд-Ши», где сказано: «Будь в еде и питье разборчив. Остерегайся ядовитой и несовместимой пищи, ибо она может жизнь укоротить или вызвать волнение пороков». Несовместимы, например, рыба и молоко, яйца и рыба, нельзя есть остывшие блюда — это угнетает желудок, нельзя после жирного пить холодную воду. Несовместимая и не ко времени съеденная пища — тот же яд!

Слушая китайца, я смотрел, как он готовил блюдо, которым собирался меня угостить. Нарезав рыбу (это был отменный сом) на тонкие узкие полоски, он обмакнул их в пиалу со взбитым яйцом, а затем обвалял в муке. Затем он стал зажаривать рыбу в разогретом свином жире, а потом, подлив кисло-сладкий соус усянь-минь (готовится из многих специй), потушил все это 2–3 минуты. Все приготовление заняло у него не более 10 минут, вскоре пряный щекочущий ноздри аромат заполнил комнату. К приготовленному блюду Лю подал маленький графинчик рисовой китайской водки (для аппетита и тонуса!).

После умеренной трапезы, за которой последовал традиционный крепко заваренный жасминовый чай, мы продолжили прерванный разговор.

— А как ты проводишь диагностику заболеваний, Учитель?

— Я уже показывал тебе вот эту медную рамку в стеклянной трубочке. Напомню: если рамка при обследовании пациента отклоняется наружу (отталкивается от него!), это означает избыток энергии. Если же рамка отклоняется вовнутрь (притягивается к телу), это означает недостаток энергии. И то и другое — аномалия, так как означает либо воспаление, либо ослабление внутреннего органа. Но обследование — это только часть дела, важно другое — исцелить больного. И это возможно без всяких лекарств, хотя и покажется тебе новым чудом.

— Итак, после выявления на теле пациента аномалии необходимо в одном случае послать заряд энергии «ци», а в другом — оттянуть часть энергии. Например, ты потираешь виски, это значит, что у тебя начинает болеть голова. Так? Так. Сейчас все у тебя пройдет! Для этого я кладу свои руки на твою голову и начинаю вытягивать избыток твоей энергии. Я сосредоточиваюсь — и вот уже ощущаю ток энергии, входящий в мои ладони, они как бы наполняются ею, вся твоя боль ушла в мои ладони. Сейчас и я освобожусь от нее.

И с этими словами Лю Мин-ген подошел к раскрытому окну и сделал несколько резких стряхивающих движений руками, как бы сбрасывая с них чужую, насыщенную болью, энергию.

— Ну как, прошла голова? — быстро спросил он, и, удовлетворенный моим ответом, промолвил:

— Ну вот, а техника накачки энергии в ослабленный участок тела противоположна. Но лечением может заниматься только здоровый человек, с сильной аурой, — ведь он посылает пациенту заряды своей биоэнергии «ци», и она должна быть здоровой и чистой.

Кроме того, надо уметь быстро освобождаться от вытянутой из больного энергии — иначе можно заболеть самому.

Так незаметно мы снова подошли к этой загадочной энергии «ци», и я тут решился и задал вопрос, который давно не давал мне покоя.

— Скажи, Учитель, биоэнергетика в камнях — это правда или вымысел магов?

— Да, это правда, хотя непосвященному западному человеку кажется выдумкой шаманов и магов. Но об этом разговор особый, не будем спешить. Ты знаешь, как говорят монголы? «Куда спешить — дней в году много!».

Сапфир укрепляет ауру или астральные свойства драгоценных камней

— Я уже говорил тебе об одной неоспоримой истине: все в природе в определенном смысле является живым и излучает биоэнергию «ци», в том числе и твои любимые камни. Каждый камень обладает своей, только ему присущей биоэнергией, очень сложной и активной, в особенности у драгоценных камней. Вам, геологам, хорошо известно, как рождаются и живут камни, вы знаете их все снаружи, добрались и до их внутренних структур, напоминающих решетки, на которых сидят атомы. Но ведомо ли вам, что внутри природных кристаллов, так же как и на поверхности Земли, находятся энергетические узлы, имеющие положительные и отрицательные заряды? А это значит, что каждый драгоценный камень при тесном соприкосновении с аурой человека оказывает на нее то или иное воздействие, — так начал свой очередной рассказ Лю Мин-ген, держа на коленях неведомый мне трактат по астрологии и магическим свойствам камней.

— Слушай и запоминай, хочешь — записывай, может, когда пригодится. Я хочу, чтобы ты видел в камне не что-то застывшее, мертвое, а частицу живой природы. Так вот, в этой книге индийские астрологи утверждают, что каждый камень (имеется в виду драгоценный) оказывает влияние на определенный тип людей в соответствии с их астрологическими характеристиками. Эти мудрецы считают, что камни всегда связаны с силами астрала и с человеком, на котором проецируются эти силы. Астрологи даже используют драгоценные камни для связи с астральным миром, чтобы через них получить информацию, касающуюся, скажем, прошлого или будущего человека. Для этого астролог ориентирует кристалл драгоценного камня, будь то рубин или изумруд, особым образом, пропуская через него лучи небольшого света, а затем пристально вглядывается в одну из его граней, считывая с нее информацию. Теперь главное: все драгоценные камни связаны с астральным миром, и каждый камень соответствует своему определенному знаку зодиака. Знаки же зодиака астрологи разделили на 4 стихии — огонь, воздух, земля, вода — и на два начала — «янь» и «инь».

Индийский гороскоп.

«Янь» — мужское положительное начало, имеет творческую, отдающую энергию.

«инь» — женское отрицательное начало, имеет берущий, воспринимающий характер.

Астральные качества камней определяются не твердостью, а их прозрачностью, окраской и чистотой цвета.

Все прозрачные драгоценные камни астрологи относят к «янь», а непрозрачные — к «инь». Прозрачные и полупрозрачные камни выражают собой стихии огня и воздуха, а непрозрачные соответствуют стихиям воды и земли. К стихии воды отнесены также камни, меняющие свой цвет, такие как опал.

— Ну как, успеваешь записывать? — поинтересовался Лю Мин-ген. — Тогда ходим дальше. Сейчас я расскажу тебе обо всех камнях, группирующихся по стихиям и созвездиям зодиака.

Стихия огня

Со стихией огня связаны самые замечательные драгоценные камни.

Созвездие Овен — алмаз;

Созвездие Лев — рубин, пироп;

Созвездие Стрелец — сапфир.

Все эти камни концентрируют в себе мощную астральную энергию своих созвездий и обладают сильным биополем.

Алмаз — наиболее сильный магический камень, который может принести своему владельцу как счастье, так и несчастье. Если алмаз (бриллиант) перешел к своему владельцу по наследству или получен в дар от родных или друзей, это хорошо. Если же он куплен, то его носить сразу нельзя, он должен привыкнуть к владельцу, пролежать в его доме не менее 7 лет, после чего его можно носить. Алмаз, украденный или приобретенный нечестным путем, принесет несчастье и быструю гибель своему владельцу.

Рубин — камень созвездия Льва, один из самых почитаемых буддистами драгоценных камней. Это камень власти, силы и бурной энергии, связанной с кармой[26] других людей, сильных и ярких. Алый, чистой воды рубин, этот сгусток бурной энергии, укрепляет силы, прогоняет тоску и защищает от злых чар, изменением оттенков цвета предупреждает своего владельца о близкой опасности.

Близок рубину огненный камень (пироп) — самый красный из всех камней, впитавший в себя огненную энергию планеты Марс. Этот камень приносит счастье людям энергичным и эмоциональным, живущим в постоянном напряжении своих сил. Это объясняется тем, что огненный камень сам источник биоэнергии, дающий сильную энергетическую подпитку человеку. Он постоянно возбуждает в людях энергию и страсть. Йоги говорят, что огненный камень наливается кроваво-красным цветом на руке очень активного и страстного человека. Однако его нельзя носить инертным, холодным и слишком рассудочным людям — им он создает неблагоприятные ситуации.

Сапфир — камень Стрельца, сконцентрировавший в себе синий астральный цвет. Этот дивный магический камень излучает мощную энергию космоса, возбуждая сосредоточенность и чистоту души, укрепляя в человеке верность, благоразумие, защищая его от вероломства и страха, охлаждая его страсть. Особый магической силой обладают звездчатые сапфиры из трех и даже шести пересекающихся линий, символизирующих магические цифры «3» и «6».

Стихия земли

К стихии земли не относятся царственные камни — камни ее гораздо проще, но по-своему замечательны и обладают энергетикой.

Созвездие Телец — агат, авантюрин, малахит;

Созвездие Дева — жад, оникс;

Созвездие Козерог — хризоберилл, циркон, черный обсидиан.

В созвездии Тельца три разных по составу камня — агат (желтый), авантюрин и малахит.

Агату Тельца обязательно желтый, такой как на Их-Джаргалане из Восточной Гоби. Монголы называют его шар мана. Этот камень способствует развитию внутренней энергии «ци» и придает уверенность человеку. У лам бытовало поверье, что желтый агат изгоняет из жилища и тела человека злых духов.

Авантюрин — еще один интересный камень Тельца, незаслуженно забытый в настоящее время. Это камень радости, поднимающий настроение, усиливающий эмоциональный накал человека. Однако постоянно его носить можно лишь в течение одной лунной фазы, что связано с изменением энергии самого камня.

Малахит — камень вечнозеленой листвы, гармонии и любви. Это магический камень, обладающий сильной энергетикой и способствующий эмоциональной возбудимости.

В созвездии Девы — два камня: жад и оникс.

Жад — камень, добываемый в Бирме. Обладает многими магическими свойствами: реагирует на изменение погоды и регулирует артериальное давление. Людям, страдающим гипертонией или предрасположением к ней, полезно носить браслеты и бусы из жада.

Оникс, желтый и красный, — камень, известный в Индии. И в Монгольской Гоби его много. Этот камень очень хорош для Девы и всех других знаков зодиака. Он концентрирует биоэнергию и вытягивает из тела человека болезни.

К Козерогу относятся три интересных камня, которым индийские маги приписывают всякие необыкновенные свойства, это хризоберилл, циркон и черный обсидиан.

Самый драгоценный из них — хризоберилл, прозрачно-зеленый, как священные воды Ганга. Это один из тех камней, которые связывают царство минералов со всем остальным миром. Он позволяет магам понимать язык птиц и животных, а обычным людям приносит проницательность и укрепляет семейные и родственные узы.

Циркон чистого и яркого цвета, как крепко заваренный индийский чай или коньяк, не уступает по блеску самому алмазу. Его находят в Индии, где он считается концентратором биоэнергии, вселяющим в человека уверенность и помогающим ему разоблачать обманы.

Черный обсидиан использовался в магии для концентрации сил астрала. В обычной жизни — это камень осторожности, предохраняющий от дурной любви и недостойных поступков. В общем, черный обсидиан — камень-спаситель, его можно носить как талисман.

Стихия воздуха

Созвездие Близнецы — сердолик, родонит;

Созвездие Весы — аметист;

Созвездие Водолей — нефрит, хризопраз.

У Близнецов есть два камня: сердолик и родонит.

Сердолик имеет цвет от желтого до красноватого, камень прозрачный и обязательно чистый (без черных и белых вкраплений, ибо этот камень отмирающий, разрушивший свою структуру и несущий несчастье). Сердолик — камень Солнца, впитавший в себя его энергию и горячий лучистый цвет. Он стабилизирует и укрепляет биоэнергию «ци», поэтому Близнецам рекомендуется носить его в виде украшений или талисманов.

Родонит — нежно-розовый камень, пробуждающий в человеке скрытые в нем таланты.

Созвездию Весов принадлежит один замечательный камень цвета фиалки, имя которому аметист.

Аметист — камень мира, душевного равновесия и гармонии, он несет в себе положительные заряды энергии, благоприятно воздействующие на слабую и неустойчивую ауру. Согласно поверьям, аметист устраняет дефекты речи и не дает развиться порокам.

У созвездия Водолей — два неповторимых камня.

Первый из них — хризопраз — ярко-зеленый прозрачный камень, очень красивый, но необычный и странный: не любит подозрительных и лживых людей и темнеет у них на глазах. Честным Водолеям он служит верой и правдой, является талисманом, оберегающим их от опасностей и привлекающим к ним хороших людей.

Ю-ши (нефрит) — национальный китайский камень, который издавна добывался в отрогах Куэнь-Луня. Китайцы выделяли несколько разновидностей ю-ши — белый, черный, красный (петушиный), травяной и голубой. У ю-ши сильная энергетика: в обычной жизни он способствует счастливым переменам, выводит из тупика. Это камень людей-одиночек, им надо всегда носить ю-ши как талисман. Помогает он и тем Водолеям, которые часто болеют почками, на Западе его так и называют — «почечный камень». Ю-ши является также индикатором Вашего поведения — если он мутнеет, а затем темнеет, значит, он уличает Вас в содеянных грехах.

Стихия воды

Созвездие Рак — изумруд, гелиотроп, джандараканд;

Созвездие Скорпион — александрит, турмалин, кровавик, бирюза;

Созвездие Рыбы — опал, аквамарин.

Раку принадлежит один из самых прекрасных и магических драгоценных камней — изумруд.

Изумруд — камень, дарующий своим зеленым цветом и положительной энергетикой веселье и радость людям. Наиболее показан он человеку с чистой кармой, познавшему до конца себя и достигшему абсолютной ясности мыслей и духовного совершенства. Этот камень совершенно не терпит лживых и злобных людей — им он приносит несчастье. Индийские маги употребляли изумруд для связи с астральным миром и предсказания будущего. Держа этот камень и находясь в медитативном состоянии, они мысленным взором считывали всю информацию, запечатлевшуюся в камне: людей, картины природы, города и другие видения. Изумруд способствует укреплению здоровья и долголетию, ибо обладает большой положительной «ци», нейтрализующей отрицательные заряды. Это происходит в том случае, когда у человека от злобных и мрачных мыслей сгущается аура из тяжелой, отрицательно заряженной «ци». Этот камень, — восторженно произнес Лю Мин-ген, — завораживает и успокаивает одним своим цветом, смотришь на него и забываешь обо всем. Однако ходим дальше!

Другой камень Рака — гелиотроп. Ты знаешь, конечно, этот неповторимый зеленый камень, на котором, если вглядеться, появляются едва заметные красные пятна и всегда определенное магическое число. Что это? Гелиотроп — камень Тайны, вот почему кольца с гелиотропом носили индийские маги и алхимики. Его можно носить и обычным людям, одержимым какой-нибудь идеей, особенно ученым и философам; им он принесет успех.

Еще один знаменитый камень Рака — джандараканд (лунный камень).

Джандараканд означает «лунное сияние». Камень назван так потому, что вобрал в себя цвет и отблеск Луны. Это один из самых почитаемых камней лунопоклонников Индии. В новолуние джандараканд наполняется особым леденящим сиянием, в этот момент в нем концентрируется вся его властная магическая сила. Его холодное, постепенно нарастающее свечение возбуждает в людях мечтательность, придает им мягкость и нежность, снижает внутреннее напряжение, устраняет гнев и излишнюю самоуверенность. В народной медицине считалось ранее, что джандараканд своими лучами исцеляет от эпилепсии и болезненных грез.

У Скорпиона несколько замечательных камней. Самый удивительный из них — александрит. У александрита чуткая и сильная энергетика, быстро реагирующая цветом камня от голубовато-зеленого до пурпурно-красного, а иногда и желтого. Появление в камне желтого цвета — предвестник грядущего тяжкого несчастья. Александрит на руке человека остро реагирует на любую житейскую ситуацию. Надо сказать, что это трудный камень, камень испытаний, а потому подходит только сильным духом Скорпионам. Сильный Скорпион, обладающий александритом, должен быть терпелив к преодолению нелегких испытаний, тогда его ждут победа и благотворное влияние камня, ибо он регулирует кровообращение, очищает кровь и укрепляет сосуды.

Другой очень хороший камень для Скорпионов — турмалин. Он бывает разного цвета — красный, зеленый, синий, черный, желтый и белый, а иногда даже двух- и трехцветный. Самый магический из них — красный турмалин, приносящий счастье и успехи в любви мужчинам, повышающий их биоэнергию и укрепляющий потенцию.

Есть еще у Скорпиона кровавик, черный и блестящий, как железо, а истертый в порошок — цвета голубиной крови. Это камень магов и заклинателей, вызывавших с его помощью духов и рисовавших им тайные знаки и магические круги на полу, могущие якобы защищать от нападений из космоса и побеждать нечистую силу. В кровавике заключена сила Марса и громадная биоэнергия, позволяющая Скорпионам, носящим этот камень, воздействовать своей аурой на других людей.

Еще очень сильный камень Скорпиона — бирюза.

Бирюза — камень удачи и мира, призванный укрощать ссоры и вражду между людьми, усмирять в них неоправданный гнев и злобные помыслы. Как и все живое в природе, бирюза переживает рождение, юность, зрелость, старость и смерть, меняя с возрастом свои оттенки от белого к голубому, синему, зеленовато-голубому и, наконец, зеленому. Юная и молодая бирюза лазурного, как небо, цвета «подпитывает» людей своей биоэнергией; бывает, что она внезапно «стареет», почти на глазах, этим она сигнализирует о серьезном заболевании того, кто ее носит. Зеленая бирюза — это уже увядший камень, в котором скрыта сила Сатурна. Ее можно носить только сатурнианцам, достигшим зрелости и возраста Сатурна — 65 лет. Надо сказать, что нередко за настоящую бирюзу в Индии и Китае выдают жженую кость, пластмассу, фарфор. Любые подделки, равно как и искусственные камни, не обладают энергией, они совершенно индифферентны, а потому совершенно бесполезны.

У созвездия Рыб два драгоценных камня — опал и аквамарин.

Опал — камень обманчивых надежд и иллюзий, омрачающий разум пустыми мечтами и всевозможными опасениями. Его могут носить только очень сильные Рыбы и маги, которые по изменению его цвета и блеска могут определить приближение опасности, навлекаемой опалом.

Аквамарин — камень цвета чистой морской воды, обладает положительной энергией, благотворно воздействующей на человека и поднимающий у него настроение. Однако при ношении аквамарина надо помнить и выполнять одно правило: никогда не лгать — иначе действие камня прекратится.

— Вот и все камни двенадцати созвездий зодиака, — сказал в заключение Лю Мин-ген, перелистывая последние страницы индийского трактата. — Ты под каким созвездием родился? — неожиданно спросил он.

— Близнецов!

— Это хорошо! Значит, твой камень — сердолик, он твой спутник-талисман, носи его всегда с собой на руке или в кармане — это безразлично, лишь бы он был рядом и постоянно подпитывал твою биоэнергию.

Я знаю, придет время, когда ты отбросишь все сомнения, вспомнишь все рассказанное мной и в твоей душе загорится огонек Истины, к которой ты стремишься. И вот тогда ты вслушайся в себя, забудь на время все насущные дела, и свершится чудо: ты внезапно ощутишь в себе пульсирующие потоки «ци», идущие из области Хара.[27] Сильная и светлая энергия наполнит все твое существо, и ты почувствуешь необычайный прилив Радости, Чистоты и Веры. Это будет означать, что все твои энергетические центры открылись, все твое биополе включилось в работу и готово войти в контакт с различными природными энергоструктурами. Большой неизведанный путь откроется перед тобой — иди смело по этому пути, и ты познаешь еще много удивительного, чем так богата Природа!

До новой встречи, Гоби!

И снова дорога, ведущая в синеющий на горизонте Монгольский Алтай. Где-то далеко впереди нас ждут встречи с другими замечательными монгольскими самоцветами — бериллом, цветным турмалином, горным хрусталем…

Позади — великая Гоби, здесь, в предгорьях Монгольского Алтая, оканчиваются ее обширные владения. Под колесами нашего вездехода еще шуршит гобийская каменистая земля. Она, как всегда, слепит многоцветьем агатов, халцедонов и кремней — этих «окаменелых цветов» пустыни. На нашем пути появляется стайка белоснежных юрт — последняя стоянка гобийских скотоводов. Останавливаемся и заходим в юрты, с наслаждением пьем прохладный кумыс и тараг — напиток из овечьего молока, чем-то напоминающий наш кефир. Ведем неторопливый разговор с радушными и улыбчивыми кочевниками о погоде, о скоте, о воде и полезных ископаемых, которые ищет где-то поблизости наш собрат геолог.

После короткой передышки — снова дорога. Гобийские кочевники в своих белоснежных юртах остаются далеко позади, затерянные среди бескрайних просторов Гоби. Однако им неведомы чувства одиночества и боязни перед этим безлюдным и суровым с виду пространством. Здесь их дом, здесь их земля, на которой жили их предки, живут они сами и надеются, что всегда будут жить люди.

«Чем жив человек? Тем, что оставил на земле его отец, тем, что делает он сам, тем, что сделают его дети» — так гласит монгольская пословица. В Гоби живут и работают люди. Они разводят скот, ищут в пустыне воду, обводняют и озеленяют бесплодную равнину, охраняют диких животных, создают уникальные природные заповедники, словом, делают все, чтобы сохранить эту землю чистой и прекрасной. Пусть сбудутся их надежды и чаяния, пусть оставят они будущим поколениям эту землю такой, какая она есть! И тогда Гоби навсегда останется желанной жемчужиной Центральной Азии, она будет привлекать художников и поэтов, искателей природных богатств и древних культур. Она будет ободрять многих людей своей чистотой, отрешенностью и фантастическими красками.

Гоби оставила глубокий след и в моем сердце. С этой землей, с ее самоцветами за многие месяцы своих незабываемых путешествий я уже породнился. В Гоби мне посчастливилось искать многие самоцветы, порой здесь решались увлекательные геологические задачи, во многом определившие мои дальнейшие интересы и судьбу. В Гоби я повстречался со многими интересными, можно сказать замечательными, людьми — мудрыми кочевниками, дарханами, астрологами и туристами. Здесь я лучше узнал своих товарищей и коллег — монгольских геологов, здесь проверялась и крепла наша дружба. Без всего этого, наверное, не было бы у меня ни геологических удач, ни ярких воспоминаний, которые я сохраню навсегда.

Итак, наш путь продолжается в далекий и неведомый Монгольский Алтай. А сейчас пришло время расстаться с Гоби. Наш неразлучный спутник Дашвандан останавливает машину, и мы выходим. Я опускаюсь на желто-серую пыльную и колючую от щебня землю, вглядываюсь в нее, перебираю разноцветные камешки, отбираю два-три и, завернув их, кладу в карман — на память об этой сказочной земле.

— Дза, баяртай, Говь! До свидания, Гоби! До новой встречи!

Примечания

1

Бодог — мясо сурка-тарбагана, которое готовится на костре в собственном соку, для чего тушка набивается раскаленными камнями.

2

Дархан — мастер-художник

3

Хара-Хото — древний тангутский город XI–XIII вв. в Гоби, открытый экспедицией П. К. Козлова.

4

Все фотографии в этой книге, за исключением сердолика с клинописью, — А. Сарычева.

5

Хадак — широкая голубая лента из тонкого шелка, которую подносят в знак глубокого уважения и дружбы, держа на вытянутых руках

6

Сайр — безводное сухое русло в пустыне

7

Гуанз — столовая.

8

Лама — буддийский монах. Ламаизм — «желтая вера», монголо-тибетская разновидность буддизма.

9

Лу — дракон (динозавр)

10

Надом — традиционный монгольский праздник со спортивными соревнованиями. Отмечается ежегодно 11 июля, в день победы Народной революции.

11

Акик — одно из восточных названий сердолика.

12

Лта-на-Сдуг — прекрасный на вид (тибет).

13

Бодхисатва — буддийское божество

14

Хульчи — сказитель.

15

Бурхан — бог, будда.

16

Та-жень — по-китайски — большой человек.

17

Урга — старое название Улан-Батора.

18

Дацан — буддийский монастырь.

19

Усан болор — по-монгольски — горный хрусталь.

20

Богдо-Ула — живописная гора в окрестностях Улан-Батора.

21

Чакрам — энергетический центр или узел в теле человека.

22

Ха Шин-хан — китайский бог смеха и здоровья.

23

Ю-ши (кит.) — нефрит.

24

Чон-жи (кит.) — кальцит.

25

Чжэнь (кит.) — акупунктура, или иглоукалывание.

26

Карма — в буддизме совокупность хороших и плохих поступков, совершенных в прошлых рождениях, формирующая судьбу человека в настоящем рождении.

27

Хара (инд.) — энергетический центр в области живота.

Content

Ю. О. Липовский
Самоцветное ожерелье Гоби

От автора

Окаменелые цветы пустыни

Первая встреча с монгольским чудом

Хобби старого генерала

Вот это и есть Гоби

Их-Джаргалан

Сапфирин — камень радости

Встреча у горы драгоценного пламени

Памятный камень

Загадка Эрдэнэ-Цогт

Три Красавицы Гоби

Охотничьи трофеи Мюллера

Вот она, окаменелая радуга!

Первый американец

Лубсан

Были и легенды о сердолике

В Сердоликовой бухте

Камень от всех болезней

Тайна, пришедшая из глубины веков

Гуннский треугольник

«Храни меня, мой талисман!»

Камень утренней зари

«Белый коралл»

Камень утренней зари

Гранатовые пески у Золотого колодца

О целебном камне вайдурья и кошачьем глазе

Кое-что о верблюде и зверином календаре

Дракон — хранитель сокровищ

Удивительные загадки биоэнергии «ци»

Рамка ищет горный хрусталь, или первый рассказ Лю Мин-гена об энергии «ци»

Как определить ауру?

Золото удлиняет жизнь или камни в тибетской и китайской медицине

Сапфир укрепляет ауру или астральные свойства драгоценных камней

До новой встречи, Гоби!

Примечания