Сергей Самаров

Краповые рабы

Пролог

– Идут четверо… – шепотом сказал рядовой Крюков.

Голос его слегка вибрировал, но не от испуга, а от злости и желания поскорее вступить в бой. Он словно бы своей внутренней силой торопил бандитов, требовал от них более быстрого передвижения. Обещая что-то и одновременно угрожая.

Старший сержант Родион Семисилов медленно повернулся и глянул в крохотное пространство между двух камней. Стрелять в это отверстие было невозможно – не позволял толстый и объемный глушитель автомата «9А-91», который в отверстие не влезал. Надо было приподняться над камнем. И Родион дождался, когда бандиты выйдут на удобное для него место, и приподнял голову выше.

Автомат медленно поднялся и лег на камень. Указательный палец правой руки привычно нашел спусковой крючок. Левая рука сжала ребристое пластмассовое цевье. Глаз приник к коллиматорному прицелу. Лазерный целеуказатель направил красную точку на горло бандита, идущего на два шага позади двух первых и на полшага позади третьего. Выстрел был слышен только тем, кто оказался рядом, то есть своим же солдатам и пленникам-рабам, которых солдаты только что освободили. Пуля пробила бандиту горло, но он не сразу упал, а успел схватиться одной рукой за горло, а из второй выронил автомат. Но Семисилов не стал ждать, когда бандит упадет. Его сосед остановился и обернулся и тут же получил пару пуль в затылок.

Двое из передней пары среагировать не успели. Не было у них времени на то, чтобы продемонстрировать свою реакцию. Другие солдаты тоже начали стрелять. Каждому из бандитов досталось по несколько пуль.

И тут же, словно в ответ на действия спецназовцев, где-то в стороне, за выходом из ущелья, раздались автоматные очереди. Это стрелял явно не спецназ, все солдаты взвода которого имели «девяносто первые» автоматы с глушителями. Это бандиты, видимо, отвечали на атаку взвода. Судя по плотности огня, бандитов было много, и они с каждой минутой приближались. Спецназ поджимал их к входу в ущелье. Группе старшего сержанта Семисилова это было совсем не интересно, поскольку он предполагал, что бандиты попробуют в ущелье укрыться. Но с ним только три солдата и трое освобожденных гражданских. Эти даже без оружия, хотя им и следовало бы дать оружие убитых охранников. Хотя они и стрелять-то не умеют… А вчетвером противостоять банде, которая имеет множество стволов, трудно. Даже удержать их на дистанции сложно. Смогут ли спецназовцы здесь удержать позицию – этот вопрос оставался открытым…

* * *

Так уж получилось, что группа из четырех человек под командованием заместителя командира взвода старшего сержанта контрактной службы Родиона Семисилова отделилась от взвода. Семисилов сам предложил этот поиск:

– Товарищ старший лейтенант, время-то поджимает. Вы дальше идите, там еще куча ущелий, а я возьму трех человек и пройду по этой щелочке…

И командир взвода старший лейтенант Самоцветов разрешил:

– Давай, Родя. Внимательно смотри. Только не задерживайся. Догонишь нас…

Ущелье в самом деле благодаря узкому входу казалось щелочкой, трещиной, в которой жить, по большому счету, невозможно. Предполагалось, что здесь и глубина-то не может быть значительной. Два-три десятка метров вниз, никак не больше. Так, по крайней мере, думалось, когда смотришь поверху на почти плотно сходящиеся скалы. Раскол между ними, и все…

Взводу еще утром поставили задачу. В оперативный штаб антитеррористического комитета поступили агентурные данные о том, что в одном из ущелий горной гряды Красная бандиты намерены провести аукцион по продаже рабов своим землякам, которые пожелают их купить. Рабы сюда традиционно привозились из населенных русскими регионов России и использовались местными жителями на любых работах, чаще всего на стройках как неквалифицированная рабочая сила. Иногда в рабы попадали солдаты, которых удавалось захватить во время «увольнительной». Такие, за счет молодости и больших физических сил, стоили, как правило, дороже, но содержать их было сложнее, приходилось лучше охранять, поскольку солдаты всегда имели желание сбежать. Вот взвод спецназа и отправили выручать рабов. Говорили, среди общего числа должно быть три солдата. Сложность состояла в том, что не было точно известно ущелье, где именно должен проходить аукцион. Приходилось искать следы, просто осматривать все ущелья по порядку. Это было и долго, и хлопотно. На подходе к Красной взводу встретился отряд спецназа внутренних войск, выполнявший свою задачу. Ни о каком аукционе «краповые» не слышали, отвлекаться, чтобы помочь спецназу ГРУ, ни желания, ни планов не имели. Они продолжили свой путь, а спецназовцы ГРУ – свой.

Старший лейтенант Самоцветов поздно сообразил, что следовало бы найти высокое место и отслеживать любое передвижение людей по ближайшим к горному массиву холмам. Горная гряда Красная проходила как раз по краю этих холмов и пересекалась сквозными и тупиковыми ущельями. Всего карта показывала наличие двенадцати ущелий. В какое из них пойдут «покупатели», можно было определить визуально. Подъехать к горной гряде можно, пожалуй, только на танке или боевой машине пехоты. Никакая другая техника усыпанные крупными камнями холмы осилить не смогла бы. Спецназу, чтобы сюда добраться, пришлось высадиться из машин на дороге и целую ночь бежать. Хороший марш-бросок получился. Но солдаты взвода к подобным марш-броскам привычны. Конечно, не каждый день такое расстояние преодолевают, но у себя на базе, в период подготовки, раз в неделю пятидесятикилометровые марш-броски совершают. Потому и этот ночной марш-бросок не стал чем-то из ряда вон выходящим. Спешили, чтобы освободить рабов.

Отсутствие информации о точном месте проведения аукциона сразу обещало сложный поиск. Так и оказалось. Но ответственность чувствовал каждый боец, и все старались. И потому старший сержант Семисилов проявил инициативу, желая малым составом осмотреть внешне совсем мелкое ущелье. Однако, протиснувшись через узкий проход, старший сержант и трое солдат оказались во вполне нормальном по величине ущелье, уводящем в глубину горного массива и, вероятно, уходящем куда-то в Грузию. До Грузии с этого места, как помнил старший сержант, было совсем недалеко, не более тридцати километров. Там, за границей, чуть западнее, находится горная Сванетия. Там, по слухам, в каждом доме есть русские рабы. И поставки рабов для сванов осуществляются через Дагестан. Но это только слухи, хотя, как правило, слухи не возникают из ничего. Но в последней информации ничего не говорилось о том, что рабов должны отправить за границу.

Старший сержант вместе с солдатами, разделившись на две пары, двинулись в сумраке тесного ущелья вперед. И скоро почувствовали легкий запах дыма. Причем почувствовали его одновременно в одной и в другой паре и обменялись условными знаками. Сначала старший сержант Семисилов поднял в согнутой в локте руке сжатый кулак. Жест этот дает команду «Замереть». От противоположной стены ущелья старшему сержанту ответил младший сержант Васнецов и прижал палец к нижнему веку. Этот знак расшифровывался как «Вижу». А поднятые затем два пальца обозначали, что младший сержант видит двоих бандитов. И тут же последовал следующий знак – опущенная в сторону земли ладонь совершила несколько движений – «Двигаться вперед скрытно».

Обе пары так и двинулись, прячась за камнями, «гусиным шагом». И через пять метров старший сержант Семисилов сам увидел малюсенький костерок, к которому тянули руки два бандита. Это был даже не костерок, а только угли от прогоревшего ночью костра. Но бандиты эти угли разворошили и раздули, чтобы получить от них тепло. И теперь грели руки. Наверное, давно сидят без движения, если руки замерзли.

Старший сержант Семисилов показал Васнецову пальцем на себя и на своего напарника рядового Крюкова и приподнял автомат. Это значило, что стрельбу они берут на себя. Что следовало делать в такой ситуации второй паре бойцов, объяснять не требовалось. Два автомата поднялись одновременно. И даже объясняться друг с другом, чтобы выбрать, кому в кого стрелять, не требовалось. Один находился слева, второй справа, это и решало выбор. Две короткие очереди не нарушили тишину ущелья. Звук стреляющего «девяносто первого» с глушителем был не громче щелчка двумя пальцами. Даже падение двух тел было более громким.

И сразу после коротких, в два патрона, беззвучных, но все же точных и убийственных очередей вторая пара спецназовцев стремительным рывком оказалась у костра, высматривая возможных дополнительных противников. Короткие стволы, удлиненные глушителями, как дикие черные глаза, рыскали по пространству, выискивая жертву. Однако вокруг никого видно не было. Но рядом находились три землянки. Кто-то мог показаться и оттуда, потому следовало соблюдать осторожность.

Младший сержант Васнецов дал очередной знак, понятный другим. И, пока никто не показался, Семисилов с Крюковым тоже перебежали к костру. Семисилов не поленился и вышвырнул из кострища убитого бандита. Тот, получив пулю, упал прямо в угли лицом. Лицо бандита получило ожоги, но не сильные. Сильнее всего пострадала густая борода, сразу порыжевшая, осыпавшаяся и противно завонявшая. Но самого обладателя бороды это уже не волновало.

Произошел очередной молчаливый обмен знаками. Спецназовцы хорошо друг друга понимали. Обсуждался вопрос осмотра землянок. Младший сержант Васнецов показал на карман «разгрузки», заменяющий подсумок для гранат. Тактика в таких случаях обычная. Сначала бросить за дверь гранату и только потом входить. Это то же самое, что в пустом коридоре поворачивать за угол, где, возможно, стоит кто-то с поднятым и готовым к стрельбе оружием. За угол тоже сначала бросают гранату и только потом сами выходят. Элементарные правила собственной безопасности. Однако в данном случае замкомвзвода категорично не согласился, изобразив очередной жест – словно пальцами хотел ухватить себя за горло и придушить. Обычно этот знак показывает присутствие заложников, в данном случае рабов. Семисилов показал большим пальцем на себя, объясняя, что он пойдет. Он и пошел первым, другие его подстраховывали. Один смотрел через плечо старшего сержанта, с поднятым, прижатым к своему плечу автоматным раскладным прикладом, двое других наверху, выставив стволы в разные стороны. Входить в землянку при этом можно было двумя способами. Или врываться и сразу светить мощным тактическим фонарем, укрепленным сбоку на автомате, или входить медленно, без скрипа открывая дверь. Семисилов выбрал второй способ. Придерживая рукой, чтобы не заскрипела, дверь, стал медленно ее открывать. И сразу начал морщиться от запаха, который ударил ему в нос. И только после этого приоткрыл дверь шире, посветил фонарем и сделал вперед единственный шаг, все осмотрел и сразу вышел.

Рядовой Крюков тоже почувствовал запах и тоже поморщился. Из землянки так сильно пахло мочой, что дышать таким воздухом было просто опасно для здоровья.

У двери второй землянки все повторилось, только старший сержант задержался за дверью чуть дольше, и Крюков услышал тихо сказанные Семисиловым слова:

– Выходи по одному. Быстро, пока мы не задохнулись…

Медленно, с руками, убранными за голову, как опытные арестанты, землянку покинули трое немолодых людей, по внешности которых трудно было определить даже их национальность. Синие испитые лица, небритые физиономии, грязь на лицах и на руках. Типичные бомжи. Только бомжи на улицах городов выглядят более привлекательно. Должно быть, это и были рабы. Оружия при себе они, понятно, не имели.

Старший сержант показал пальцем на последнюю землянку. И поднял подбородок, словно спрашивая таким способом, кто там может быть. Бомжи уже увидели два распростертых у костра бандитских тела. И сразу опустили руки.

– Больше здесь никого, – сказал мужчина, вышедший первым, и кивнул в сторону костра. – Только эти оставались нас караулить. Остальных всех увели продавать.

– А вы?

– Товар не качественный, – усмехнулся второй, отвечая сиплым голосом. – Товарного вида не имеем, а откармливать нас бесполезно. Не в коня корм. Нас только французским одеколоном отпоить можно. Настоящим, не какой-нибудь польской подделкой. А что ты думаешь, по флакону на брата, и мы еще сплясать могем…

– Вы одним запахом всех покупателей отпугнете, – сказал рядовой Стрижаков, четвертый спецназовец в группе.

– И это маленько есть, – согласился третий, кажется, очень довольный собой и собственными жизненными успехами. – Благоухаем…

* * *

Несмотря на «благоухание», осмотр землянок был произведен.

Землянки, вне всякого сомнения, предназначались для рабов. Там они и жили, там, видимо, и питались, не имея возможности выхода наружу, о чем говорили мощные засовы на дверях и тяжелые замки, сейчас не закрытые по причине отсутствия необходимости.

– Сколько вас всего было? – спросил старший сержант Семисилов старшего из бомжей, усевшихся у костра и подбросивших туда несколько сухих поленьев. Старший был старшим, скорее всего, не по возрасту, а просто так себя поставил среди других, что командовал ими. И два других бомжа подчинялись ему без всякого внутреннего сопротивления. Оба были из категории тех людей, которые привыкли всегда доверять другим людям или обстоятельствам управление собственной жизнью. Это бывает удобно и не заставляет тратить собственные силы и напрягать мозг раздумьями. В принципе, так бывает и в армии, но в армии порядок распоряжений носит другой характер. И здесь доверие к командирам не добровольное, а официально установленное.

– Всего было двадцать одно рыло. По семь человек в землянке. Один недавно умер. Просто уснул и не проснулся. Мы его даже похоронили сами. Два дня никто не хватился, что он не шевелится, потом похоронили. Выпустили нас могилу копать. Воздухом слегка подышали. Потом опять туда. Закрыли…

– Как тебя зовут? – спросил старшего бомжа младший сержант Васнецов.

Вообще-то Вася Васнецов всегда был человеком вежливым и культурным по своему семейному воспитанию. И обычно звал старших по возрасту на «вы». Но у младшего сержанта как-то язык не повернулся звать на «вы» бомжа, хотя тому уже далеко за сорок, если не за пятьдесят.

– Серафим Львович я, – ухмыльнулся бомж беззубым ртом, зная по опыту, что редкое в современности его имя обычно вызывает недоумение.

– Хорошее имя, – без удивления констатировал старший сержант Семисилов.

– А тебя как? – бомж спросил старшего сержанта, а не Васнецова.

Старший среди бомжей желал познакомиться со старшим среди солдат.

– Старший сержант Семисилов.

– Ой, какая фамилия хорошая! – воскликнул бомж и даже руками радостно всплеснул. – Второй раз в жизни встречаю.

– А я вот ни разу в жизни однофамильцев не встречал, – признался Родион с улыбкой.

– Хорошая фамилия, – поддержал Серафима Львовича рядовой Стрижаков. – Он у нас один семерых осилит. Одна рука, как две мои ноги.

– Здесь разговор не о физических силах, потому что не в них главное, – совсем не нравоучительно, а как-то почти мимоходом сказал бомж. – Ты сам знаешь, старший сержант, откуда твоя фамилия происходит?

– Я так думаю, что от семи сил в одном человеке. Говорят же, семижильный. Наверное, говорили и – семисильный.

– Не так, не так… – возразил Серафим Львович с непонятной радостью в горле. – В твоей фамилии громадный сакральный смысл заложен. Потому как сила человеческая далеко не в мышцах. Вообще число «семь» – это самое магическое число из всех. В Библии сказано, что мир создан за семь дней. В каждой церкви в алтаре горит семь свечей. Неделя состоит из семи дней. Солнечный спектр включает в себя семь цветов, а все остальные – это их производные. Точно так же семь запахов предлагает нам стереохимическая химия, а все остальные являются их смешением. Христианство говорит о семи смертных грехах. А уж народная мудрость это число использует по полной программе: «Семь раз отмерь…», «Семеро одного не ждут…», «Семь бед – один ответ…» и так далее. И сила этого числа велика, как и сила твоей фамилии.

– В чем тогда сила, Серафим Львович, если не в мышцах, в штанах, что ли? – спросил рядовой Крюков.

Бомж на слова рядового не отреагировал. И смотрел только на старшего сержанта.

– Сила человека в Слове Божьем. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Господь наш, распятый на кресте на Голгофе, дал нам семь слов. Пусть кто-то назовет это семью фразами, но это, по большому счету, есть понятие семисловия и семисилия. Потому что именно эти семь Слов дают человеку силу для высших испытаний. А Господь посылает нам только такие испытания, которые мы в состоянии перенести. Собрать семь сил и перенести. Я не буду сейчас все семь фраз перечислять. И не в том я состоянии, чтобы кого-то учить. Но кто захочет, тот Евангелие возьмет и прочитает. Всего семь слов или фраз произнес Господь на кресте. И дал людям семь сил. Вот отсюда у тебя и фамилия такая. Это древняя христианская фамилия. Она, кстати, и у иудеев, и у греков встречается, только я не помню, как она у них звучит.

– Так ты, Серафим Львович, бомж или бич? – спросил младший сержант Васнецов.

– Я – просто человек, – ответил бомж с нравоучительной гордостью и ответил твердо, готовый отстаивать свое мнение. – А ты, младший сержант, какой смысл вкладываешь в эти ярлыки, которые к людям пытаешься приклеить? Я не собираюсь, честно скажу, с тобой дискутировать. Мне просто интересно.

– Ну, бомж, – сказал Василий, – это в общепринятом понятии аббревиатура от «без определенного места жительства». А бич – это аббревиатура от «бывший интеллигентный человек». Я как-то так считал, что между этими понятиями есть разница. Бомжи обычно не работают, бичи временами и на работу устраиваются. Как правило, на временную, на сезонную.

– А что, интеллигентный человек, даже бывший, не может бомжом стать? – спросил Серафим Львович, вопросительно глядя из-под приподнятых косматых бровей.

– Он просто так витиевато пытается выяснить, кем вы были прежде, чем в такое положение попасть, – пояснил старший сержант, смягчая ситуацию. – Ваши размышления несколько не похожи на обычную речь простого потерявшего себя человека.

– Я был доктором богословия, читал лекции, миссионерствовал, проповедовал… А теперь, когда младший сержант ко мне ярлык приклеил, стал бомжом. Как мы любим ярлыки приклеивать людям. А ведь каждый человек может сегодня быть одним, а завтра стать другим. И не только сверху падают, бывает, что и снизу поднимаются. Хотя сверху падают, конечно, чаще. Но ярлык… Это все равно – не есть хорошо. Даже хороший ярлык. Вы не слышали историю, как великий Леонардо да Винчи рисовал фреску «Тайная вечеря» для собора в монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане? Могу рассказать…

– Говорите, – согласился Семисилов.

– Леонардо любил рисовать лица с натуры. Долго искал, с кого ему рисовать образ Христа. Наконец нашел. Очень хороший образ получился. С апостолами было проще. Там не нужно было такого колорита. Загвоздка вышла, когда он стал писать Иуду Искариота. Ни один натурщик не подходил. Леонардо долго бродил по Милану, искал. Наконец попался ему какой-то горький пьяница со страшным лицом. Великий мастер повел его в монастырь. Лицо показалось подходящим и даже чем-то знакомым. В монастыре пьяница повел себя так, словно все там знает, чем сильно удивил Леонардо. Мастер спросил, когда тот был там. И что оказалось? Оказалось, что это тот самый человек, с которого Леонардо писал Христа… За короткий срок человек возгордился, спился и опустился, и к нему приклеили новый ярлык. Кстати, это относится и к вопросу о том, кто изображен на иконах, которые висят в каждой церкви…

Некоторое время все молчали, вдумываясь в рассказанное.

– Вот был ты миссионером. Проповедовал… А потом убедился, что Бога нет? – нарушая молчание, спросил, наконец, рядовой Стрижаков.

– А как в этом можно убедиться? – удивился бомж. – «Бога человекам невозможно видети…» Религия потому и называется Верой, что в ней все построено на Вере. А Веру проверить нельзя. Сам Господь сказал: «Блажен, кто верует…» Хотя, слышал я, что какие-то ученые-физики появились, которые теоретически доказали, что Бог есть. У нас в России. И слава Богу, что доказали…

Старший сержант Семисилов перекрестился при этих словах.

– Верующий? – спросил Серафим Львович.

– Верующий.

– Православный, как я понимаю…

– Православный.

– Язычник то есть! – категорично вешая ярлык, сказал Серафим Львович.

– Православный! – упрямо и угрюмо повторил Семисилов.

– А кто такие православные, если они поклоняются идолам? Я уже на примере Леонардо сказал только что, кого могут изображать ваши иконы. А Бог завещал нам: «Не сотвори себе кумира». Еще Моисею завещал…

– Это Ветхий Завет. А Иисус дал нам Новый Завет.

– Господь наш Иисус Христос в Нагорной проповеди сказал, что он пришел не законы Отца нарушать, а только добавить новое во спасение человеков…

– А как же «око за око и зуб за зуб»? – спросил рядовой Стрижаков. – Так в Ветхом Завете говорится. А Иисус говорил, тебе справа врежут, ты левую щеку подставь. Нам так наш бригадный священник объяснял. Новые законы в отмену старых…

– Я не буду вешать ярлык вашему бригадному священнику, но боюсь, что он плохо знает толкование Писания. «Око за око и зуб за зуб» вовсе не значит, что ударь того, кто тебя ударил. Это значит, что если ты кого-то убьешь, то и тебя ждет такая же участь. Когда Господь учит нас: не греши, он же тоже не говорит откровенно: не садись задом на горящую плиту. Иначе расплата будет. Точно такая же расплата ждет того, кто на другого руку поднимет. В Писании все сказано. И только официальные церкви, и православная, и католическая, не хотят читать писание и на него опираться, а опираются на предания и мифы. Все в точности, как делали эллинские и римские язычники. И точно так же упирались, отстаивая свою точку зрения.

– Но есть же многовековая традиция православия. В почитании икон и во всем остальном…

– Гораздо более древние традиции были и у Египта, и у Греции, и у Рима. А православные традиции появились стараниями нечестивых византийских императриц. Именно они…

Договорить не успели, потому что рядовой Крюков, которому поручили следить за входом в ущелье, громким шепотом дал предостерегающую команду:

– Внимание! Кто-то идет! Шаги слышу и разговор. Ругнулся сначала один. Споткнулся, упал и ругнулся, потом второй ему ответил. Тоже матом. Критику навел. Сколько там еще может их быть, не поймешь. Но кто-то еще хихикал. Несколько человек.

Все сразу встали. И солдаты, и бомжи, которые тоже не слишком рвались снова отправиться в свои землянки под замок, если не куда-то глубже под землю. А при встрече с бандитами это было возможным вариантом.

– Вон к тем камням! На позицию! – сразу сориентировался старший сержант Семисилов.

Он, кстати, эту позицию, на случай возможной обороны, еще раньше приметил, как подходящую. Она и в самом деле выглядела удобной. И даже была таковой, как убедились спецназовцы, подбежав ближе.

– А вы – в землянку, – попытался отослать бомжей на место младший сержант Васнецов.

– Мы с вами. Среди камней места всем хватит, – категорично заявил Серафим Львович. – Я видел. Мы там умершего хоронили.

– Хватит места, – согласился старший сержант Семисилов. – Пусть идут с нами. Вдруг, если бандитов много, прорываться придется. Не оставлять же их здесь на верную смерть…

* * *

Размышления старшего сержанта были резонны. Мощные угловатые камни, за которые они спрятались, находились сбоку, под самой отвесной стеной и даже под каменным скальным навесом на стене и чем-то походили на зубы нижней челюсти гигантской акулы. Но сами камни, понятное дело, стрелять не умели. И, если бандитов было много, вступать с ними в бой четверым спецназовцам резона никакого не было. Их просто прижмут к камням плотным огнем, подойдут вплотную и уничтожат несколькими гранатами. Можно просто пропустить бандитов к землянкам и за их спиной тихо и аккуратно выйти из ущелья к своему взводу. А потом уже атаковать всеми силами, продвинувшись по знакомому пути. Если бандиты выставят часового у входа в щель, то, опять же, снять его изнутри будет гораздо легче, чем обнаружить снаружи. При этом оставлять пленников в землянке просто опасно. Бандиты, только подойдя ближе, сразу найдут тела двух убитых охранников и, рассвирепев, могут запросто расстрелять своих пленников без попытки найти виновных. Подобное положение вещей не устраивало ни Семисилова, ни самих бомжей. И Серафим Львович первым просчитал ситуацию и сообразил. Впрочем, когда хочется жить, поневоле научишься просчитывать ее быстро, даже быстрее, чем спецназовцы, которых этому специально обучали.

При этом, конечно, присутствие в группе неподготовленных людей сильно осложняло жизнь самим спецназовцам. Если возникнет необходимость выбираться из ущелья тихо, незаметно и без звука, они, обученные скрытному передвижению, вполне в состоянии это сделать. А вот бомжам это будет трудно. Они ни ползать правильно не умеют, ни гусиным шагом ходить, ни прикрываться каждой минимальной возвышенностью или камнями, учитывая возможный угол обзора со стороны банды. И обучить их этим премудростям за минуты никак невозможно. Самих солдат учили этому на ежедневных изнурительных занятиях месяцами. Но их научили. Научили даже передвигаться так, что с двух метров не слышно. А бомжи даже за камни перебегали с таким грохотом и так громко дыша, что Семисилов опасался, как бы подходящие бандиты не услышали. Но среди камней они улеглись пластом, не высовываясь. Сказывалась привычка и умение прятаться от полиции, хотя бомжи, может быть, и не всегда от нее прячутся, поскольку на них полиция внимания, как правило, не обращает.

Но бандитов оказалось только четверо, и с ними благодаря глушителям на автоматах четверым спецназовцам удалось бы справиться без всяких проблем. Но вот приближающаяся от входа в ущелье стрельба солдат спецназа основательно беспокоила. Если боевики всей бандой войдут в ущелье, положение четырех солдат и трех бомжей станет критическим. Бандиты, скорее всего, не дадут даже пробраться за их спиной к выходу, потому что четверо бандитов убито не у землянок, а далеко от них. И предположить, где находится позиция спецназа, будет совсем не трудно.

Все зависело от расстановки сил, от общего количества бандитов и их боевой подготовленности. Что за бой идет там, у входа в ущелье. Это понятно. Взвод спецназа преследует, а бандиты прячутся в ущелье, в надежде найти здесь спасение. И как они собираются вести себя, думают просто занять оборону или бежать вверх по ущелью, это тоже было не ясно. Вообще-то проход в ущелье настолько узкий, что там держать оборону наиболее удобно. Но если бандитов будут поджимать, то они, конечно, отступят. Они просто в силу своей психологической неподготовленности не приспособлены вести длительные боевые действия. И, отступив, нарвутся на четверых солдат, которые не смогут выдержать длительный бой.

При этом старший сержант Семисилов видел тоже два варианта поведения собственной группы. Первый вариант – отступить в глубину ущелья и отступать дальше, если и бандиты будут отступать туда же. В любом случае, обстрел с двух сторон, под который бандиты попадут, должен в конце концов сломать их психологически. Второй вариант – выйти вперед, где ущелье еще довольно узкое, и там поддержать своих, атакующих спереди, и ударить бандитам в тыл. Первый вариант казался наиболее безопасным, второй – наиболее продуктивным.

– Серафим Львович, куда выходит ущелье?

– Не знаю. Нас туда не водили. Но сами бандиты живут там, дальше на пару километров.

– Я слышал разговор, – сказал бомж сиплым голосом. – На противоположном конце выход в Грузию. Оттуда должны были прийти на аукцион покупатели. Сваны… Рыжие и голубоглазые грузины…

– Нет, сваны живут намного западнее, – не согласился Серафим Львович. – Да, среди них есть рыжие и голубоглазые, но они живут по другую сторону Южной Осетии. Их селения граничат с Кабардино-Балкарией и с Карачаево-Черкесией. Хотя несколько отдельных сел могут находиться и здесь. Я спорить не стану.

– Я сам видел, они проходили. И шли рядом с эмиром Дагировым. Много было и рыжих, и голубоглазых.

– Аварцы тоже бывают и рыжими, и голубоглазыми, – сказал рядовой Стрижаков. – А аварцы – стопроцентные дагестанцы.

– У дагестанцев одежда другая, – настаивал на своем бомж. – А сванов всегда можно по шапочкам определить. Такие больше никто не носит. Я видел именно сванов. Это гарантированно. И ущелье точно выходит в Грузию. Это я своими ушами слышал. Хотя разговаривали они между собой. Но болтали по-русски, я и понял.

– А почему они между собой по-русски общались? – не понял рядовой Крюков. – Может, специально дезу гнали? Чтобы ты слышал…

– Нет, говорил дагестанец другому бандиту, который дагестанского не понимал. Здесь же как – в каждой банде из разных республик. Да еще и из-за границы бывают. Эмир Бабаджан Ашурович всех пригревает. Он здесь один из немногих эмиров, который за свою веру воюет. Большинство эмиров – так просто. Бандиты и бандиты. А Бабаджан – идейный… Он все с Серафимом Львовичем на темы религии беседовал.

– Он идейный бандит, – сказал Серафим Львович. – Он – член «Джамият Ихья ат-Тураз аль-Ислами», иначе это называется «Общество возрождения исламского наследия», и, как и его партия, мечтает о свержении всех неисламских правителей, насаждении исключительно ислама суннитского толка и создании, как супердержавы, Всемирного исламского халифата. Это движение запрещено в России Верховным судом. Они даже с мусульманами, исповедующими традиционную религию, воюют. Имамов убивают, приравнивая их к еретикам. Хотя с теми, кто деньги платит, эмир дружит. И со сванами, которые ему помогают иногда за границей укрыться, хотя те стопроцентные христиане, и здесь дружит с богатыми людьми, одинаково и с верующими, и с атеистами. Как немцы говорили, «война войной, а обед по расписанию». Так и здесь – вера верой, но дела могут быть разными.

– А в жизни – милейший человек, – сказал бомж с сиплым голосом. – И вообще бы был неплохим парнем, если бы не рассказывал постоянно один и тот же анекдот. Но однажды эмир даже отдал мне флакон французского одеколона, который реквизировал у пленного офицера ФСБ.

– А куда потом этого офицера дели? – поинтересовался старший сержант.

– Эмир узнал, что он пассивный гомосексуалист, и с живого снял с него кожу. Собственноручно. С офицера ФСБ он снимать бы не стал. А с голубого снял. Я бы вот побрезговал, а он нет.

– Я же говорю, зверь и бандит, – гнул свою линию Серафим Львович.

– Но человек милейший… – не унимался бомж с сиплым голосом. – Не побрезговал… Правда, вот анекдот этот я ему простить не могу. Ладно бы хоть разные рассказывал, пусть и «с бородой», а он одним всех достает. И не перебьешь ведь. Застрелит сразу. А его парни слушают и в очередной раз пасти разевают – хохочут. Лучше бы застрелили его. Все ведь при оружии…

– Понятно, – прекратил спор старший сержант. – Васнецов! Пробеги со Стрижаковым до прохода, загляни как можно дальше, найди место поуже, выставь пару «растяжек». И автоматы убитых с запасными рожками прихвати. Сгодятся. И гранаты тоже, если есть.

– Понял. Сделаю… – младший сержант жестом позвал за собой рядового Стрижакова и побежал туда, откуда пришли первые четыре бандита.

Семисилов повернулся к бомжам.

– А что собой представляет база бандитов? Охрана там остается, когда другие уходят?

– Сомневаюсь насчет охраны, – сказал Серафим Львович.

– Зачем там охрана, – сказал третий бомж, с громадной родинкой под левым глазом, до этого молчащий. – Они охрану только рядом с нами выставляли. Если кто войдет в ущелье, мимо нас не пройдет. А с той стороны до границы тридцать километров по камням.

– Сам ходил? – спросил Серафим Львович.

– Я так слышал, – сказал бомж с родинкой. – Я в Махачкале родился. Язык с детства знаю. В Самару перебрался, когда мне пятнадцать лет было. Язык не забыл. Слышал, как они промеж собой разговаривали.

– Вот темнила, – сказал бомж с сиплым голосом. – И молчал, что язык знает.

– Если бы сказал, кто-нибудь проболтался бы. Мир не без стукачей. Тогда при мне бы больше не разговаривали. А так – не стеснялись.

– И что ты узнал? – спросил Семисилов.

– Аукцион проводится в третьем отсюда ущелье. Как выйдешь, сразу налево. Должно быть несколько местных жителей. Хозяева кирпичного завода. И сваны должны прийти из Грузии. У них там престижно иметь русских рабов. С такими они себя выше России чувствуют. Своего рода месть. Эти сваны из приграничных сел. Их с нашей стороны границы мало. Рабов хотят покупать для перепродажи дальше, в Сванетию. Так обычно делают. Их по ту сторону границы должен будет грузовик дожидаться. На нем и повезут. С запада в Сванетию русских рабов абхазы продают. Но те берут очень дорого. В два раза дороже, чем дагестанцы. Правда, абхазы привозят туристов. Молодых и сильных людей. Специально за такими охотятся. Заманивают на турбазы и воруют. Но молодые и сильные часто убегают. Потому в последнее время стали больше бомжей брать. Не таких, конечно, как мы, кто получше выглядит. Хотя тоже ругаются. Вино у них, если доберутся, все выпивают, а потом, говорят, хоть убивайте. А они же вино вместо воды держат. Вот наша братия и старается.

Васнецов со Стрижаковым возвращались, как и уходили, бегом. Заметно торопились, даже дыхание не берегли, что вообще-то у спецназовцев в крови. Похоже, несли важную и срочную информацию.

– Что там? – не давая им перевести дух, спросил Семисилов. – Докладывай…

– Бандиты заняли позицию и пытаются удержать проход. Отстреливаются. Наши несколько раз их из РПГ обстреляли… – начал Васнецов. – Пошел позиционный бой. Тылы у бандитов не прикрыты. Но гранатами их хорошо «накрывают». Долго не продержатся. Сейчас самое время своим помочь с тыла. В помощь гранатометчикам…

– Да, я знаю, что должны «накрывать», сам ящик осколочных гранат в машину загружал, – сказал старший сержант, обдумывая положение.

– У бандитов большие потери. Пока отступили метров на сорок, где камни покрупнее, и дали нашим возможность миновать самое узкое место прохода и занять удобную позицию. Тоже за камнями. Сейчас просто позиционная перестрелка идет с короткой дистанции. Кто кого выдавит. На нервах друг у друга играют. Мы со Стрижаковым не удержались. Сначала «растяжки» выставили, потом дали по нескольку очередей со спины. Нескольких бандитов «завалили». Наши нас, скорее всего, заметили. Стреляли так, чтобы нас не задеть в случае промаха. Это было заметно.

– Перед бандитами не «засветились»?

– Нет. Нас не обнаружили. Мы вовремя отошли. Жадничать не стали.

– Силы бандитов?

Разведать силы банды заместитель командира взвода не поручал, он посылал подчиненных только «растяжки» поставить. Но они все же были армейскими разведчиками и не могли не прикинуть соотношения сил.

– Примерно на треть больше, чем наших. В пределах четырех десятков.

– У эмира Дагирова было шестнадцать человек, – вмешался в разговор бомж с родинкой.

– Вместе с теми шестью, что здесь лежат? – переспросил Семисилов.

– Да. Вместе с ними. Значит, осталось десять человек, – бомж с родинкой оказался даже хорошим математиком.

Рядовой Крюков это сразу заметил.

– Доктор богословия из вашей землянки уже вышел. Теперь, похоже, выходит доктор физико-математических наук. Так?

– Не так. Но математику в сельской школе я по молодости преподавал. И математику, и биологию, и физкультуру. Так уж пришлось.

– Широкий профиль, – оценил Крюков с некоторым восхищением.

– А где же в деревне напасешься учителей на каждый предмет. Я по образованию учитель физкультуры. А уж что дали, тому и рад был…

– Отставить прения, – тихо сказал Васнецов.

– Предложения! – не вникая в колкий разговор, коротко потребовал старший сержант у вернувшегося с передовой линии младшего сержанта.

В этом коротком требовании чувствовалось подражание командиру взвода старшему лейтенанту Самоцветову. И слово было сказано точно так же, и сам тон сказанного был требовательным точно так же. У солдат-спецназовцев даже где-то подспудно возникло ощущение, что старший лейтенант с ними, среди них и готов сам командовать.

Васнецов посмотрел на сидящих рядом и слушающих разговор спецназовцев бомжей и с кислым видом пожал плечами.

– Говори, – Семисилов хорошо знал Васнецова, уже несколько лет вместе с ним служил и прекрасно понимал его, порой, даже без слов.

– Если наших друзей… – Василий кивнул в сторону бомжей. – Если их оставим здесь, если на всякий случай вооружим их… – теперь он кивнул в сторону только что принесенных Васнецовым и Стрижаковым автоматов убитых бандитов. – Тогда можно помочь взводу. Хорошо укроемся и с тыла будем обстреливать. Это даже нужно сделать. И чем быстрее, тем лучше.

– Наши в нас не попадут?

– В нас же со Стрижаком не попали. Я думаю, товарищ старший лейтенант не забыл, что мы здесь, всех предупредил. Но каждое наше попадание спасет чью-то жизнь. При этом, как вероятное развертывание событий, вижу вариант, при котором бандиты нас определят. Тогда они повернут. Попытаются прорваться. В этот момент мы вынуждены будем отступать обычным маневром. Двое отступают, двое прикрывают. Отступать, думаю, лучше в глубину ущелья.

– Мы здесь не останемся, – решительно сказал бомж с родинкой под глазом. – Мы с вами.

– Чтобы нам потом и самим отбиваться, и вас защищать? – спросил Васнецов. – Удовольствие малое. Обычно тому, кто других защищает, себя защитить не удается. Мы уже такими ситуациями научены. Если высунешься, я тебе пулей под вторым глазом отметину поставлю. Для симметрии. Сиди и не рыпайся. Можешь для удовольствия автомат в руки взять. Только осторожно, он заряжен. Нос себе не отстрели…

Старший сержант, не обращая внимания на говоривших, сосредоточенно думал. Потом решился и встал, сам плечистый и крепкий, как окружающие их камни. Казалось, непоколебимый.

– Идем…

* * *

На позицию рискнули бежать бегом, хотя и знали, что если бандиты вдруг начнут отступать именно в этот момент, то столкнутся лицом к лицу со спецназовцами в малом числе, причем столкнутся в месте, где практически невозможно укрыться, где нет рядом ни крупных камней, ни скал, от которых они, наоборот, удалялись. И преимущество в плотности огня у бандитов будет несомненное. А плотность огня автоматов с глушителями вообще, как говорит практика, сначала не ощущается. По крайней мере, не наводит на противника панического ужаса и не заставляет его искать укрытие, вместо того, чтобы стрелять навстречу. Этот момент, как правило, все же возникает, но уже после того как потери станут значительными и заметными любому. Автоматы с глушителем – оружие эффективное, но малоэффектное. Оно не пугает так, как обычный автомат. Но задача спецназовцев стояла не в том, чтобы напугать, а в том, чтобы уничтожить как можно большее число бандитов, чтобы взводу можно было с ними легче и без лишних потерь справиться. И бежали к передовой позиции они стремительно.

Серафим Львович высунулся из-за камня, наблюдая за солдатами.

– Егорыч, сможешь так бегать?

Бомж с сиплым голосом тоже высунулся.

– Только если свору ментов за мной пустить. С громким лаем в мегафоны…

– Бородино, а ты?

Бомж с родинкой под глазом посмотрел между камнями.

– Я что, дурак, что ли? Сам убегу, а ноги позади останутся… Что за жизнь без ног…

– Бегут хорошо. Отважные мальчишки. А эмира Бабаджана Ашуровича они не удержат, – сделал вывод Серафим Львович. – Положат этих мальчишек там же. Останутся в этом ущелье, как оловянные солдатики в своей коробке. Слишком много у эмира людей. А потом и нас рядом с ними положат. Как крутых сообщников. И что делать будем, господа хорошие?

Бомж с сиплым голосом взял в руки автомат и передернул затвор. Так он ответил.

– А ты когда-нибудь стрелял в людей? – прозвучал вопрос.

– Не-а… Когда я служил, в Афгане война как раз началась. Но нас туда не посылали.

– Но с автоматом-то, смотрю, обращаться умеешь?

– Если служил, наверное, умею. Правда, тогда автоматы другие были. Там калибр был, так калибр. А это – пукалка… Но Бабаджана Ашуровича я встречу! С удовольствием ему все выскажу. И спрошу, почему он нам французский одеколон постоянно не поставлял. Милейший он человек, а вот на одеколоне пожадничал. А громче всего за анекдот спрошу. Чтобы он вспомнил и сам над ним в аду похохотал…

– А ты, Бородино? Что делать будешь?

– Не знаю. Может, так как-нибудь все обойдется? На тормозах скатится…

– Не обойдется, – уверенно сказал Серафим Львович. – Убьют нас.

– Пусть постараются, – недобро хмыкнул Егорыч. – Я тоже их убить хочу. За каждый день здесь по паре человек. Если каждый из нас так настроен, то отобьемся…

– Только я тебе не помощник, – сказал Серафим Львович. – Я никогда в людей не стрелял и стрелять не буду. Не я им судья… Буду просто молиться. А ты как хочешь…

– Я, пожалуй, тоже стрелять не смогу, – сказал Бородино. – Меня отдачей с ног сшибет.

Спецназовцы тем временем благополучно добежали до крайних скал прохода. По пути перепрыгнули через тела убитых ими четверых бандитов. Рядовой Крюков и старший сержант Семисилов, притормозив, выглянули из-за ближней скалы и тут же перебежали за проход, чтобы стрелять с правого плеча от дальней скалы. Во второй паре только младший сержант Васнецов был левшой, то есть при стрельбе упирал приклад в левое плечо, а рядовому Стрижакову приходилось бы сильно высовываться, чтобы точно прицелиться. Но Стрижаков сразу залег на левый бок, пусть и высунулся слегка вперед, но подножие скалы несколько выступало и прикрывало его. На это же подножие удобно лег и автомат. Младший сержант завис над Стрижаковым, поставил левую ногу рядом со спиной рядового, а правой, согнутой в колене, в скалу уперся и высовывал из-за скалы только автомат, руки и часть головы. При этом в сам проход выдвигаться у Васнецова необходимости не было, потому что бандиты на находившейся неподалеку позиции расположились широко, и младший сержант свободно мог простреливать их левый фланг, точно так же, как и рядовой Стрижаков. Идентично, по диагонали, стреляли и старший сержант Семисилов с рядовым Крюковым, только они простреливали правый фланг бандитов. Специфические автоматы спецназовцев психологического давления не оказывали, но свое дело делали качественно. Скорее всего, спецназу противостояли не опытные бандиты, прошедшие и обучение, и войну, а в самом деле пришедшие из Грузии сваны. Они даже лежали неуклюже, плохо использовали укрытия и стреляли торопливо, не успев прицелиться, стреляли не в цель, а в сторону и слишком длинными очередями, отчего их стволы отбрасывало вверх и влево после каждой очереди. Это дополнительно показывало, где прячется противник, и таким подарком было грех не воспользоваться. И потому атакующий взвод спецназа наносил бандитам заметные потери, хотя действовать всеми наличными силами спецназовцам не позволяла узость прохода. Дополнительные прицельные очереди солдат и сержантов взвода с тыла сразу многократно усилили потери. Пятьдесят метров – это удобная боевая дистанция. И промахнуться трудно, и видно хорошо всех бандитов. Тем более лазерный целеуказатель всегда подтверждал правильность подготовки к выстрелу. При нажатии на спусковой крючок первая пуля короткой двухпатронной очереди ложилась точно в красную точку. Вторая пуля обычно поражала противника дополнительно, практически не удаляясь от точки первого попадания больше чем на пять сантиметров. Так, если бы все оставалось без изменений, бандитов можно было бы перестрелять по одному с тыла. Но, видимо, эмир Дагиров все же понимал, кто воюет на его стороне, и быстро сообразил, что с этими силами удержать позицию он не сможет. И дал команду. Она была выкрикнута громко и на незнакомом спецназовцам языке.

Намерения их стали понятны сразу, как только центральная часть многократно усилила обстрел позиции спецназа. Патронов не жалели, расстреливая скалы в проходе и выбивая из них облака пыли и крошки. При такой плотности огня и многочисленных рикошетах от скал трудно бывает поднять голову и прицелиться. И сразу после этого усиления обстрела последовала другая команда. Эмир приказал отступать левому и правому флангам. И, наверное, очень удивился тому, что с каждой стороны поднялось только по паре человек. Потери банды, как оказалось, были катастрофическими.

А группа старшего сержанта Семисилова начала методичный и планомерный отстрел бандитов на центральном фланге. Причем делала это так успешно, что понижение плотности бандитского огня сразу стало заметно. Или эмир Дагиров догадался, что происходит, или просто увидел у кого-то на спине красную точку лазерного целеуказателя, но тут же прозвучала еще одна, очень длинная и эмоциональная команда, похожая на ругань, и бандиты центра развернули стволы в обратную сторону. Последовал продолжительный и плотный обстрел прохода за спиной. Это было ожидаемым действием, и спецназовцы успели спрятаться. Но моментом тут же воспользовались бойцы основных сил взвода, резко выдвинулись вперед, и целое отделение при огневой поддержке остальных перебежало совсем близко к бандитской позиции.

Едва стих массированный обстрел, стало ясно, что бандиты ринулись на прорыв теперь уже в полном составе, и спецназовцы, атакующие банду с тыла, снова смогли стрелять. Бандитам требовалось преодолеть следующий узкий проход, дно которого было усыпано крупными камнями. Два взрыва последовали один за другим, как только они ворвались в этот проход. Установленные младшим сержантом Васнецовым «растяжки» сделали свое дело, забрав еще несколько жизней. Но это значило, что и дистанция предельно сократилась.

– Гранаты! – крикнул Семисилов, первым бросил за угол гранату «Ф-1». И отпрянул, хорошо зная, как далеко разлетаются осколки этой мощной гранаты[1].

Следом за первой полетели еще три гранаты.

Бандиты, кажется, даже стрелять перестали. Семисилов выглянул из-за угла и сразу дал очередь. Ему показалось, что он определил эмира, дающего какую-то команду, не слышимую за шумом. Очередь оказалась точной, но еще недостаточной. В пятнадцати метрах от Семисилова бежало меньше десятка бандитов. Короткие автоматные очереди, прицельные и выборочные, без жалости били бегущих и в грудь, и в спину. И хотя сам Семисилов только что думал уже о возможности рукопашной схватки и сравнивал силы бандитов и свои, до угловой скалы не добежал никто.

С бандой было покончено…

Глава первая

Старший лейтенант Самоцветов, коренастый крепыш со спокойным, холодным и бесстрастным, никогда и ничего не выражающим лицом, не поспешил уйти в глубину ущелья. Прежде всего он занялся осмотром бандитов. Среди тех, кого «положили» на коротком пространстве входа в ущелье, были и убитые, и тяжелораненые, и легкораненые, но не это заставило Бориса Анатольевича не проявлять торопливости с осмотром того, что ждало его взвод впереди. Там уже побывали четверо его солдат, значит, оперативной необходимости двигаться дальше пока не просматривалось, а убитые и раненые бандиты Дагирова слишком не походили на обычных бандитов даже по внешнему виду, и это не могло не привлечь внимания командира взвода. Он неторопливо прошел между лежащими телами. Солдаты уже собрали оружие и теперь обыскивали убитых и раненых. Старший сержант Семисилов подошел с докладом. Командир взвода выслушал его внешне невнимательно, занимаясь одновременно просмотром документов нескольких раненых, но слышал, как оказалось, все.

– И где эти бомжи? – Бесстрастный командир взвода даже нос не сморщил, представляя себе встречу с освобожденными пленниками банды.

– Я им приказал сидеть за камнями и не высовываться, чтобы нам не мешать. Вот и не высовываются. Дисциплину знают.

– Видят же, что все закончилось. Могли бы и выйти. Или мне за ними сбегать?

– Стесняются, товарищ старший лейтенант.

– Бомжи умеют стесняться? – Брови Бориса Анатольевича прыгнули на самый лоб.

Самоцветова, как думал старший сержант, удивить ничем нельзя. Но в этот раз он, кажется, удивился. Стеснительный бомж в понимание старшего лейтенанта не укладывался.

– Может, кого-то боятся, – предположил Семисилов. – Меня или вас. Или боятся, что их в полицию сдадим.

– Да, возможно, они в розыске по ведомству МВД… – подытожил Самоцветов. – Гони их сюда, пока не смотались. Хотя здесь и смотаться некуда. Только что в Грузию. Одни из Грузии, другие, наоборот, туда норовят, – командир взвода засунул в офицерский планшет пачку паспортов убитых и раненых бандитов.

Оказалось, младший сержант Василий Васнецов уже сходил за бомжами и вел их к командиру взвода на допрос.

– Ходячие источники информации, товарищ старший лейтенант, – доложил младший сержант. – Как тут без меня мое отделение? Справилось?

Васнецов командовал во взводе отделением. И из его отделения старший сержант, отправляясь на осмотр ущелья, взял с собой только командира и рядового Стрижакова.

– Я сам тебя заменил, – с ложной скромностью признался старший лейтенант. – Кажется, справился. У тебя, кстати, двое раненых. Позаботься…

– Понял, – Васнецов сразу осмотрел поле боя, выделяя из общего числа спецназовцев своих сгруппировавшихся солдат. – Разрешите идти?

Самоцветов кивком отпустил младшего сержанта…

* * *

– Где остальные рабы? – Это был главный вопрос, ради которого взвод сюда и прибыл и разрешить который было необходимо.

– Их увели на аукцион, а нас, понимаешь, старлей, не уважили, посчитали негодным товаром. Решили, что мы должны их обслуживать и за это время откормиться, – за всех ответил Серафим Львович.

Ответ обеспокоил Самоцветова, хотя вида он и не подал. Но хорошо знающий своего командира старший сержант Семисилов это заметил.

– Где аукцион должен был проходить? – поинтересовался старший лейтенант, по-прежнему не выдавая своего беспокойства. Но было в поведении командира что-то едва уловимое, что подсказывало его заместителю, что не все здесь однозначно. Впрочем, если Самоцветов спрашивает, значит, бандитов взвод нашел, а рабов освободить не удалось. Не нашли их просто. Это было довольно странно даже для старшего сержанта.

– Если отсюда выйти – третье ущелье налево.

– Да, оттуда бандиты и вышли. Но рабов там не было… – старший лейтенант вытащил из планшета и развернул карту. Старший сержант смотрел в карту через его плечо. Третье по счету ущелье было довольно широким, хотя имело узкий вход, но оказалось тупиковым. Куда-то уйти оттуда было невозможно.

– Родя… – сказал командир взвода. – Возьми людей, проверь. Бандиты вышли. Мы дали им всем выйти на открытое место, не атаковали. Атаковали только после того, как все вышли. Но ущелье мы не проверяли. Бегом. Возьми с собой отделение…

– Понял, товарищ старший лейтенант. Мы бегом…

Старший сержант подал знак командиру одного из отделений, тот сделал знак своим солдатам, и все они бегом устремились к выходу. Бегать для спецназовцев почти так же привычно, как ходить. И, хотя банда Бабаджана Дагирова была только что уничтожена, Семисилов даже во время бега не забывал об осторожности. Потому из узкой щели прохода он сначала сам высунулся, посмотрел вправо и влево и только потом вышел и дал знак остальным солдатам. Следующее ущелье оказалось на расстоянии сотни метров, второе через тридцать метров от первого, но до третьего было не менее трехсот метров. Тем не менее расстояние было быстро преодолено. В ущелье вошли осторожно, миновали узкий проход, заметили хорошо протоптанную множеством ног тропу в жесткой, смерзшейся земле. А дальше уже открылся почти простор. По крайней мере, в сравнении с тем ущельем, где спецназовцы вели бой, здесь казалось очень просторно и свободно в смысле чистого пространства. Но видно здесь никого не было.

– До конца просмотрите, – подал знак старший сержант, и два солдата устремились к противостоящей почти вертикальной стене. И быстро вернулись.

– Там даже мышке спрятаться негде.

– Возвращаемся…

Вернулись еще быстрее, чем добирались до места проверки. Старший лейтенант уже закончил допрос бомжей и допрашивал по одному раненых бандитов, которым солдаты помогали дойти до командира взвода. Самоцветов выбрал правильную тактику. Конечно, ему было бы не трудно и самому пройтись между ранеными. Но когда раненому пленнику оказывают уважение, когда с ним считаются, когда его почти оберегают, он начинает чувствовать свою значимость. А когда с ним обходятся бесцеремонно, тащат, невзирая на то что ему больно, подгоняют ударами автоматных стволов под ребра, оказывается естественное психологическое давление. И пленники общаются более откровенно.

Так все произошло и в этот раз. Хотя большинство пленников традиционно забыло русский язык, который все они знали с детства, психологическое давление заставило их быть более сговорчивыми и вспомнить то, что они постарались забыть. Даже жители Грузии вдруг оказались хорошо подкованными в русском языке.

Когда старший сержант вернулся, Борис Анатольевич как раз допрашивал эмира Бабаджана Ашуровича Дагирова, который старался держаться надменно и даже пытался угрожать, что, впрочем, случается со многими пленниками. Сами они понимают в глубине души, что их угрозы – это простая и ни к чему не обязывающая оппонента болтовня, тем не менее этой болтовней они поддерживают свой дух, подбадривают себя и вообще кажутся себе при этом мужчинами, настоящими воинами.

– Ты, старший лейтенант, сам не знаешь, в какую историю ввязался. Я не буду тебе обещать, что тебя убьют, хотя тоже этого не исключаю, но посадят тебя точно… Ты влез в межгосударственные отношения. Ты уничтожил иностранных туристов из государства, которое поднимет большой шум из-за этого. У каждого человека, приехавшего ко мне в гости, есть российская виза в паспорте. Хотя я и не знаю, отменили или нет, как обещали, визовый режим между Россией и Грузией. Но все они, в любом случае, переходили границу законно через пограничный пункт. И это зафиксировано у них в документах.

– Я обратил на это внимание, – спокойно возразил Самоцветов. – Только у меня есть вопрос, и тоже законный. Они переходили границу с оружием в руках или ты им это оружие выделил?

– В тебя стреляли только мои люди. Мои гости в бою участия не принимали.

– А мои люди говорят обратное.

– Твои люди будут отвечать в суде в качестве обвиняемых. Хотя они действовали и по твоему приказу, но отвечать тоже будут. Это военное преступление.

– И в гости убитые приехали к тебе, к бандиту и террористу? – невинно, почти равнодушно спросил Самоцветов.

– Бандитом и террористом меня считаешь ты и твоя власть. А они считают меня нормальным и честным человеком, с которым можно поддерживать деловые отношения. Они приехали поздравить меня с днем рождения.

– Рановато приехали, – заметил Борис Анатольевич, раскрывая паспорт эмира, который держал в руках. – До твоего дня рождения еще целых пять дней.

– Я родился в горном ауле. И родился на четыре дня раньше, чем записано в паспорте. В паспорте указано то число, когда меня привезли в райцентр в ЗАГС, чтобы зарегистрировать рождение. День рождения у меня завтра. Юбилей. Пятьдесят лет. Это дата!

– Как красиво твоя эпопея закончилась. Почти в день рождения. Жалко, что тебя завтра еще не расстреляют. Хотя я лично обещать это тебе не могу. К моему сожалению, тебя вообще не расстреляют. Тебе, согласно нынешним законам, дадут пожизненный срок. И будешь три-четыре года подыхать в камере. Медленно и нудно. Дольше с таким приговором в наших гуманных тюрьмах никто не живет. И тебе даже повеситься не разрешат, потому что камера для пожизненно осужденных имеет только три стены, а вместо четвертой решетка. А против решетки «вертухай» сидит. И ты даже на парашу будешь ходить под его присмотром.

Бабаджан Ашурович расхохотался. Он не боялся, кажется, ни смерти, ни тюрьмы, ни холода. Его распахнутая на груди рубаха обнажала широкую грудь, покрытую густыми волосами.

– Интересная у нас с тобой, старший лейтенант, беседа получается. Ты мне камерой угрожаешь, я угрожаю тебе тем же самым. Но ты только предполагаешь, а я точно знаю, что с тобой произойдет. И некому будет за тебя вступиться. А показания твоих солдат во внимание не примут, поскольку солдаты – люди подневольные. А меня адвокаты вытащат. Невозможно будет доказать факты моей причастности ни к одному из произведенных мною взрывов. Косвенные улики ни один суд не примет. Значит, пожизненный срок мне никак не грозит. Будь уверен. Есть люди, которые наймут хороших адвокатов. Иностранцев, опытных в такого рода делах. А тебе никто адвоката хорошего не предложит. Государство тебе самого завалящего предоставит, потому что ты слишком сильно усложнил своими неумными действиями международную обстановку.

– А тебе, эмир, все равно пожизненный срок обеспечен, – сказал Семисилов. – Хотя бы за то, что ты собственноручно с живого человека шкуру сдирал.

Родион сказал и сразу увидел, как туча наползла на лицо эмира.

– А вот здесь, сынок, пусть обвиняют. Я это обвинение с гордостью приму, – сказал он, как казалось, честно и открыто. – Я только волю Аллаха выполнил, который велел убивать таких людей. Кстати, кажется, у вас, христиан, тоже в Библии об этом сказано. Господь ваш завещает своим последователям: если увидишь, что мужчина лег с мужчиной, как с женщиной, убей его, и кровь его на нем будет. Дословно я не помню, но что-то такое говорили мне.

Серафим Львович стоял неподалеку и слушал допрос эмира. Семисилов почему-то на него посмотрел, словно подтверждение сказанному Дагировым хотел услышать, и доктор богословия кивком согласился со сказанным.

– Сказано – убей, но не сказано: шкуру сними, а это уже убийство с отягчающими обстоятельствами, – сказал командир взвода, хотя и не знал, о чем речь. – А садизм всегда является отягчающим обстоятельством. Хотя в чем-то и я могу тебя такого принять и оправдать, но при условии, что это будет без садизма. А что это был за человек?

– Офицер ФСБ, – сказал Серафим Львович.

– Тем более… Хотя я бы побрезговал к такому прикоснуться, – добавил старший лейтенант, не зная, что повторяет слова бомжа с сиплым голосом. – Но офицер находился здесь, наверное, при исполнении служебных обязанностей. Это еще одна статья. Отягчающая… На этот случай наши судьи научились загибать пальцы и складывать положенные сроки заключения.

– Если за это – пусть сажают, – согласился Дагиров. – Будем в соседних камерах сидеть. Хоть пообщаться будет с кем.

– Ладно, пусть так, – согласился и старший лейтенант. – Только скажи мне, куда ты спрятал рабов, которых продавал своим гостям?

– Ты о чем? – спросил Бабаджан Ашурович.

– Не знаешь?

– Не знаю.

– Родион. Что там? – поинтересовался старший лейтенант результатами разведки.

– Тишина… Никого…

– Плохо. Искать надо. А то адвокаты эмира действительно заведут на нас дело. А свидетелей наших или убьют, или запугают. – Самоцветов посмотрел на бомжей.

– Мы уже пуганые-перепуганные, – сказал Серафим Львович. – Мы даже полицию не очень и не всегда боимся.

– Уведите эмира подальше. Он своим присутствием мешает вести допросы, – распорядился Самоцветов. – И осторожнее с ним. У него бедро прострелено. Сделайте ему хорошую перевязку.

Старшему сержанту показалось, что в голосе командира взвода даже какие-то нотки уважения послышались. И даже определенная заботливость.

– Не бедро, а задница… – поправил Самоцветова бомж с сиплым голосом, а Семисилов вспомнил вдруг, что это, кажется, он стрелял кому-то в это место. Эмир тогда в профиль стоял и был в бронежилете. В корпус стрелять – пуля может бронежилет и не взять. Потому и стрелял в ягодицу. И не знал точно, что это эмир…

* * *

Допросы пленников продолжились. Раненых было много. Часть из них, конечно, наотрез отказывалась разговаривать на русском языке. Но большинство говорило. И словами своими бандиты старались подтвердить сказанное эмиром. Наверное, Дагиров не случайно говорил громко. Но было непонятно, то ли голос у него такой сам по себе, то ли он для кого-то говорит. Потому Самоцветов не перебивал его и не заставлял разговаривать шепотом. И если раньше версию эмира, насколько слышал старший сержант, пленники даже не упоминали, то теперь о ней старался сказать каждый, кто соглашался говорить. То есть шло прямое обвинение спецназа в уничтожении мирных жителей. И даже не просто мирных жителей, а иностранцев, приехавших в гости на день рождения к другу. Причем никто из друзей с грузинской стороны не знал, что Дагиров считается бандитом. Он часто бывал в гостях у них и всегда вел себя примерно, был уважаемым человеком.

И только предпоследний из пленников, приведенный с дальней позиции, почти что с той линии, где Семисилов с товарищами держал оборону, на вопрос о том, куда делись рабы, не зная уже сложившегося во время прежних допросов положения вещей и не слышавший слов эмира, сказал почти откровенно и с наглостью:

– А ты попробуй, догони. Они сейчас уже, наверное, в Грузии…

Разговор принял конкретный оборот, чего старший лейтенант и добивался.

– Каким ущельем пошли?

– Ищи! Я за ними не следил…

Наглость всегда должна наказываться. Она и была наказана кулаком стоящего рядом рядового Стрижакова. Он выглядел рядом с бандитом словно тоненькая ветка дерева рядом с мощным дубом. Но при этом хлестким и резким боковым ударом, похожим на удар плетки, срубил этот дуб. Выглядело это впечатляюще.

– Плохие у тебя родители, – сказал рядовой. – Никуда не годные. Таких следует родительских прав лишать.

– Не трогай моих родителей. Они уважаемые люди, – сказал бандит, с трудом переваливаясь из положения «лежа на спине» в положение «сидя на заду». Ранение у него было легкое. Один осколок поцарапал плечо, второй порвал бровь. Солдаты с такими ранениями продолжают бой, а этот и автомат бросил, и сам залег без движений. – Чем они тебе не понравились, солдат?

– Совсем тебя не воспитывали. Не научили говорить вежливо, – сказал Стрижаков.

Тем не менее информация уже высказана, причем важная информация, что стало понятно даже из того, как, выражая недовольство, зашевелились другие пленники. Один из них даже высказал что-то вслух. И этого хватило, чтобы допрашиваемый замолчал. Больше он разговаривать не желал. Даже пинки тяжелых солдатских башмаков заставляли пленника только скалить зубы, но не говорить.

– Он язык себе откусил, – сделал вывод старший лейтенант. – Что толку с таким время терять. Уведите. Будет хамить, пристрелите…

Сваны разговаривали между собой. Обсуждали что-то. Пленник слушал всех внимательно и головой вертел, не обращая на спецназовцев внимания.

Старший сержант Семисилов нашел взглядом бомжа с родинкой под глазом. Тот внимательно слушал, и со стороны казалось, что-то понимал.

– Переводи! – потребовал Родион.

Но бомж надежд не оправдал.

– Я сванский язык не знаю. Их даже грузины не понимают. У сванов у самих несколько языков существует. Как они друг друга-то понимают – удивляюсь… Я только отдельные слова улавливаю, которые раньше слышал. Да и их, не знаю, правильно ли понимаю. Тон вот улавливаю. Ругают его. Дураком зовут, который, похоже, всех подставил…

– Понятно, – встал старший лейтенант Самоцветов. – Родион. Рабов могли провести через это ущелье?

– Скорее всего, я думаю. Отсюда прямой выход в Грузию. Ущелье даже пограничники перекрыть не смогут. Я по вашей карте смотрел – пограничникам туда не подойти. С двух сторон неприступные скалы. Только отсюда туда и оттуда сюда – сплошной сквозняк…

– Да, я карту тоже смотрел. Для быстрого перехода это самый удобный путь. Только скорость у них и у нас разная. Этим грех не воспользоваться. Организуй поиск следов. Они не птицы… Там трое солдат должны быть. Так в оперативном штабе сказали. У них агентурные данные. Отпечатки башмаков заметны. Ищите…

В поиск опять пошло целое отделение. Искать следы там, где шел бой, было бессмысленно – все истоптано и залито кровью. Следовало отойти дальше. Семисилов и увел отделение дальше. Земля была соответственно времени года смерзшаяся, хотя, к сожалению, снегом не прикрытая, иначе следы было бы легко обнаружить. Но скоро один из солдат нашел отпечатки многих ног. Бандиты преследования все же опасались и перестраховывались – вели рабов не посреди ущелья, где легко было протоптать тропу, а сбоку, по крупным камням. Но между скоплением камней выдалась полянка с прошлогодней увядшей травой, небольшая, почти круглая, метра три диаметром, и трава там была заметно примята – прошла большая группа. Неподалеку солдаты нашли заброшенный за камень свежий окурок…

* * *

– Непонятная ситуация, – сказал Самоцветов, определяя создавшееся положение. – Мы осмотрели всех убитых и раненых. Дагестанцев только четыре человека вместе с эмиром. Но освобожденные бомжи говорят, что трое с эмиром не из этой банды.

Самоцветов посмотрел на Серафима Львовича. Тот кивнул, подтверждая сказанное ранее. Закивали и другие бомжи, стоящие рядом, плечом к плечу, как три исхудавших мушкетера. Правда, мушкетерского блеска в них видно не было, зато был в глазах блеск какой-то своеобразной гордости за себя и за полное освобождение от всех общечеловеческих условностей.

– Они таких людей в банде не видели. Хотя эти трое и в камуфлированных костюмах, но «камуфляж» другого цвета. Это какие-то посторонние. Или из другой банды, или вообще гражданские, приехали сюда покупать рабов. У нас есть данные, что должны были прибыть владельцы кирпичных заводов. Наличие на всех троих бронежилетов ни о чем не говорит. Бронежилеты в России имеются в свободной продаже. А бизнесменов в местных горах время от времени расстреливают. Значит, могут иметь бронежилеты. Но тогда возникает естественный вопрос – где бандиты? Шестерых вы уложили в ущелье. Остается еще десять человек. Где они?

– Рабов погнали в Грузию, – предположил Семисилов самое, на его взгляд, правдоподобное объяснение.

– Может, их как раз отряд «краповых», что нам встретился, и «ведет»? – высказал свою мысль младший сержант Васнецов.

– «Краповые» что-то темнят. Никакой информации о своих действиях нам не дали. Я, помню, в самом начале своей службы однажды точно так же встретился с отрядом «краповых». И тоже темнили… Потом оказалось, они браконьерничать приехали. Горных козлов для нужд своего отряда решили пострелять. Допускаю, что и здесь может быть что-то подобное. Но у нас своя задача. Отпускать рабов за границу мы не имеем права, – продолжил старший лейтенант. – Нужно догнать. И это не только для нашего оправдания перед следствием, которым нам грозит эмир, хотя это все ерунда. Он – бандит, и мы имеем право на уничтожение его самого и его людей. Тем более что застали его с оружием в руках. И его гостей, так называемых, тоже. Но рабы… Это наше профессиональное дело. Это наша работа. Мы для того сюда и прибыли, чтобы их освободить. Однако идти в погоню с ранеными и пленными мы не сможем. Они будут нас тормозить. Потому придется разделиться…

Командир взвода старший лейтенант Самоцветов посмотрел поочередно на всех сидящих рядом с ним сержантов, которые уже поняли, что сейчас будет производиться распределение ролей. Так и произошло.

– Связи с оперативным штабом антитеррористического комитета у нас нет. Дозвониться отсюда невозможно. Сотовая связь в здешних горах отсутствует. Потому работаем автономно. Я с основными силами отправляюсь в преследование. Тороплюсь, потому говорю быстро. С собой беру чуть больше чем полтора отделения. Третье отделение остается сторожить пленных раненых. С ними не церемониться. При этом, мне кажется, во избежание продолжения сговора, лучше обособить эмира от остальных. А остальные – это сваны, потому что местные убиты. Третье отделение караулит раненых, а старший сержант Семисилов с теми же людьми, с которыми сюда, в ущелье, ходил, двигается к «краповым» и, используя их рацию, которая у них имеется, выходит на оперативный штаб и докладывает обстановку. Если встретиться с «краповыми» не получится – они могут оказаться уже далеко, то идет до ближайшего села – а это сорок семь километров, и оттуда устанавливает связь с оперативным штабом. С собой забирает раненого эмира и освобожденных бомжей. Следственную бригаду оперативный штаб вызовет самостоятельно. Если следаки прибудут до моего возвращения, третье отделение обязательно меня дожидается. Родион может сдать пленника в районное отделение МВД или ФСБ, пристроить куда-то бомжей и тоже вернуться, а может и на месте дожидаться, когда его заберут. Задача ясна?

– Так точно! – в один голос ответили старший сержант Семисилов и младший сержант Ягода, командир третьего отделения.

– Тогда – все. Я побежал… – старший лейтенант, сидевший на корточках у камня, поднялся.

Глава вторая

Самоцветов не случайно выбрал спутников старшему сержанту Семисилову. Просто сам заместитель командира взвода, если приходилось выбирать, выбирал именно этих парней, с которыми ему легче было и общаться, и работать. Он их понимал лучше, чем других, и они его понимали без слов. Это уже было многократно проверено в деле. Группа старшего сержанта выступила чуть раньше, чем основная группа. Основная еще переливала воду из фляг пленных бандитов в свои фляги, поскольку карта не показывала по пути следования ни одного источника воды, ни ручья, ни родника, и запастись водой было негде. Как будут бандиты обходиться без воды, да еще учитывая, что они все без исключения ранены, это спецназовцев волновало меньше всего. Старший лейтенант Самоцветов заботился только о солдатах своего взвода, да еще о пленниках-рабах, которым тоже вода наверняка потребуется. О тех рабах, которых еще предстояло освободить. У них у всех и от волнения, и от испытаний глотка трескается. Это обычное явление. В их состоянии даже на морозе горло хочется смочить.

Пока взвод переливал воду в свои фляги, Родион Семисилов тычком автомата поднял на ноги эмира и молча показал ему на выход из ущелья. Бабаджан Ашурович криво усмехнулся:

– Уже на расстрел, что ли?

– Не торопись на тот свет, там девочек нет, – сказал ему бомж с сиплым голосом.

– Двигай… – дал команду старший сержант. – И без вопросов.

– Я ранен. Мне ходить больно. Трудно ходить… – возразил эмир Дагиров.

– Если ты надеешься, что я буду тебе из задницы пулю выковыривать, напрасно, – холодно ответил старший сержант. – Я могу тебе только вторую туда же всадить. Двигай. Нам не далеко. Полста километров ты и в таком виде оттопаешь. Не девица…

Эмир то ли что-то прорычал, то ли проворчал, но встал и пошел, заметно хромая. Радости сообщение о пятидесяти километрах, что предстояло пройти, ему не доставило. Но старший сержант помнил, что пройти предстояло не пятьдесят, а всего-то сорок семь километров, как сказал командир взвода, и, поскольку карта у него была в единственном экземпляре, только показал старшему сержанту пальцем, куда идти и как лучше пройти, чтобы не ползать по скалам вместе с раненым. Возможно, отдельные необходимые зигзаги, которые Семисилов отложил в памяти, и увеличивали путь до пятидесяти километров, может быть, даже «с хвостиком». Тем не менее этот путь необходимо было преодолеть. Конечно, имелась надежда встретить «краповых» и через них связаться с оперативным штабом антитеррористического комитета, вызвать следственную бригаду и вертолет. Однако Семисилов всегда предпочитал рассчитывать на самый трудный вариант и настраивался именно к такому готовиться. Тем приятнее будет, если встреча со спецназом внутренних войск произойдет и решение вопроса упростится. Это всегда легче переносится, чем разочарование. Бывает, готовишься к легкому, а нарываешься на испытания. И тогда на усталость тяжелым грузом накладывается еще и разочарование, и настроения такое положение вещей не улучшает. Впрочем, сам старший сержант, как и его спутники из спецназа, обладал крепкой нервной системой и не боялся разочарований. Они все хорошо были знакомы с понятием «надо». И если было действительно «надо», то делали это без сомнений. Но вот на других своих спутников спецназовцам положиться трудно, как на раненого эмира Дагирова, так и на изможденных бомжей. И их всех сразу следовало готовить к трудностям дальнего пути. Впрочем, путь был и не такой уж дальний. Всего один дневной переход. Для бойцов спецназа, не отягощенных медлительными спутниками, это было бы переходом всего в несколько часов, причем значительную часть маршрута они преодолели бы бегом. Но спутники сильно сдерживали их. Один – ранен, трое – обессилены. Не на себе же их во время бега тащить. И хотя бомж Егорыч перед выходом в маршрут решительно взял в руки один из захваченных бандитских автоматов, надежды на такого бойца было мало. И когда Самоцветов спросил:

– Тебе-то автомат зачем?

Бомж ответил:

– Когда у человека личные счеты со своим недавним угнетателем, это надежнее любой охраны из самого крутого спецназа. Уж я-то этого эмира не упущу…

– А стрелять ты умеешь?

– Когда в армии служил, был лучшим стрелком батальона. Правда, это было давно.

– И неправда, – добавил Семисилов.

Бомж на добавление не ответил, а сам старший сержант возражать против вооружения союзника не стал. Одним стволом в пути больше – от этого может не быть пользы, но может и быть. По крайней мере, вреда, как казалось, не будет…

* * *

На первом участке пути сложности выдались, наверное, самые неприятные, как думал Семисилов, на всего предполагаемого маршрута. Выходить из ущелья пришлось, буквально лавируя между трупами убитых бандитов. Пространство было узкое, и хотя здесь их лежало не так и много, но все же не хотелось наступать даже на тела врагов. Это казалось старшему сержанту кощунственным. Он не так давно бегом миновал это место, когда торопился по приказу командира взвода во главе отделения осмотреть недалекое ущелье, где должен был проходить аукцион. Тогда проход не казался таким сложным. Видимо, в тот момент еще не успел остыть пыл боя, в котором не обращаешь внимания на тела убитых. И торопились тогда. Сейчас же, когда уже и психика успокоилась, когда необходимости бежать нет, на сам путь смотришь иначе. Отсюда, из прохода, уже унесли нескольких тяжелораненых, которые не могли сами передвигаться. Когда старший сержант с отделением своего взвода пробегал здесь в прошлый раз, были слышны даже стоны. Сейчас стоны не доносились. Раненые или упокоились вечным сном, или их унесли в одно общее место, где санинструктор взвода делал им перевязки.

Тем не менее тела убитых не помешали выйти, и группа покинула ущелье.

Родион изначально рассчитывал, что будет задавать темп перехода. Но старший группы имеет право выбирать себе ту роль, которая покажется ему наиболее нужной. И старший сержант взял на себя самое неприятное – подгонять плененного и раненого, к тому же высокомерного и озлобленного эмира. Более того, как Родиону смутно вспоминалось, именно им раненного. Кроме того, эмиру в бронежилет попала пара пуль. Удовольствие не из приятных. Ребра после такого попадания долго болят, мешая дышать. Наверное, у эмира Дагирова они сейчас тоже болели, ныли, хотя вида он не подавал. Он был, конечно, мужественным человеком. И шел, превозмогая боль не только в ребрах, но и боль от ранения. Но Бабаджан Ашурович слышал наверняка слова, сказанные командиром взвода, когда тот провожал группу:

– Если этот… Как его… Если Дагиров кочевряжиться начнет, не стесняйся и просто пристрели его. От него все равно толку мало. Суду меньше с ним возиться. Главное, до связи доберись и отправь сообщение.

Сказано это было, скорее, для самого Бабаджана Ашуровича, а не для заместителя командира взвода. Так старший сержант понял. Но ничего удивительного в том, что эмир Дагиров, как и всякий человек, тоже хотел жить, не было. Он просто хотел жить и потому шел, превозмогая свои физические страдания. И, хотя Бабаджан Ашурович понимал, что впереди, там, куда увлекают его эти солдаты, его ожидает следствие, суд и тюрьма, все же не терял надежды на спасение. И потому, памятуя слова офицера, Дагиров, время от времени начиная хромать сильнее, тормозил движение и порой с тревогой посматривал на старшего сержанта, который, кажется, не сомневался в том, что ему разрешили пристрелить эмира.

Он не боялся смерти, но одновременно и не хотел умереть. Не хотел умереть именно вот так, бесславно и безвестно. Хотя, наверное, он вообще не хотел умирать, и мысль о том, что все пройдет, что все образуется, постоянно сидела в его голове. Бабаджан Ашурович надеялся, что вот-вот что-то случится. Что-то такое, что спасет его. Так всегда происходило раньше. Так должно было бы произойти и сейчас. И вскоре он начал верить в это. Группа шла между каменной грядой и скоплением «карандашных» скал, как зовут в этих местах выветренные почти до толщины стволов деревьев высокие скалы, когда один из двух рядовых солдат группы что-то воскликнул. Старший сержант тут же отреагировал, поднял автомат и выстрелил с едва различимым звуком. Спецназовцы без задержки даже на секунду заняли боевую позицию. Залегли, хотя и неумело, и бомжи, и только один эмир остался стоять, переводя дыхание и радуясь неожиданной остановке. Да ему и трудно было залечь. Рана не позволяла делать резкие движения.

Он еще не понял, что остановило группу, но была надежда, что свои, и эта надежда несла в душу радость. Но, к удивлению эмира, в спецназовцев никто почему-то не стрелял, хотя он ждал точных и отрывистых, как плетка, бьющих очередей. А сам одиночный выстрел старшего сержанта показался эмиру каким-то странным, непонятно, куда и в кого нацеленным. Бабаджан Ашурович не видел, куда стрелял Семисилов, хотя ему показалось, что со скалы что-то упало.

– Стрижаков! – призывно воззвал старший сержант к тому солдату, что и привлек внимание его автомата своим сигналом.

– Я!

– Пробегись. Посмотри. Если что, мы прикроем.

Бабаджан Ашурович узнал того худощавого солдата, который бил перед окончанием допроса крутоплечего и сильного свана, посмевшего разговаривать вызывающе. И очень хотел, чтобы этого Стрижакова перед скалами встретила очередь в голову, потому что очередь в грудь может оказаться бессильной перед бронежилетом даже при стрельбе с короткой дистанции.

Тот рядовой, что первым подал сигнал опасности, легко вскочил на ноги и, петляя, как заяц, устремился в сторону скопления разновысоких скал. При такой непредсказуемости его передвижения, при отсутствии системы в передвижении в него, наверное, было трудно попасть, думал эмир. И потому оправдывал стрелка, который не торопился дать очередь. Лучше выстрелить с близкого расстояния. Однако очереди, к удивлению Бабаджана Ашуровича, он не услышал. Недолго оставаясь на виду, рядовой проскочил между скал и исчез из поля зрения. Ждали его минуты две с половиной. Потом солдат вышел с другой стороны – Дагиров это место хорошо знал и даже предвидел, где Стрижаков выйдет, и возвращался к группе уже вполне спокойно, хотя и не медленно. Но не бежал и не петлял. И нес что-то в руках. Только когда солдат подошел ближе, Бабаджан Ашурович узнал этот предмет и почувствовал радость. Это была шапка-ушанка из белого искусственного меха с солдатской кокардой советских времен. Такие шапки любят покупать приезжающие в Россию иностранцы. Но эмир Дагиров знал, что эта шапка принадлежит не иностранцу, а одному из моджахедов его джамаата – опытному бойцу и хитрому лису Алигайдару Барзулавову. И Стрижаков снял ее не с убитого, потому что шапка не была испачкана кровью, хотя оказалась в двух местах пробитой, видимо, одной и той же пулей. Когда старший сержант стрелял в шапку, она лежала на скале высотой в человеческий рост. И, естественно, эмир предположил, что шапка была выставлена здесь не случайно. Она знак эмиру, что его люди здесь, поблизости, и ждут только удобного момента для нападения на спецназ и освобождения своего эмира. До такой хитрости мог только один Алигайдар додуматься. Причем хитрость, совершенно непонятная спецназовцам, но ясная для Бабаджана Ашуровича. Значит, его люди рядом и они его не бросят.

Так получилось, что буквально за несколько часов до начала аукциона, когда уже прибыли все обещавшие пожаловать сваны, часовые доложили, что неподалеку находится большой отряд спецназа внутренних войск. Среди пленников эмира, которых он собирался продать в рабство, было три солдата спецназа внутренних войск, купленных заранее, но захваченных только два дня назад, причем двое из них были как раз в «краповых» беретах. Бабаджан Ашурович не знал, что за отряд появился рядом, это мог быть тот отряд, где он купил солдат у знакомого капитана, и теперь капитан изображает, что «краповые» ищут своих солдат. Но мог быть и совсем другой отряд, посторонний, с которым невозможно договориться. Отрядов «краповых» в Дагестане много. Есть и местные, есть и командированные. Всех их знать нельзя. Но можно предположить, что ищут они как раз джамаат Дагирова и сванов. И своим поиском могут сорвать аукцион. От присутствия рядом отряда «краповых» необходимо было срочно избавляться. И, не долго думая, Бабаджан Ашурович послал десяток своих моджахедов, чтобы они «показали» себя часовым отряда спецназа внутренних войск, а потом быстро ушли через запутанное, как лабиринт, и многорукавное первое по счету ущелье гряды Красная. Моджахеды должны были не просто уйти, а в месте, которое им было хорошо знакомо, через подземный проход, промытый талой водой, перебраться в соседнее ущелье, выйти за спиной «краповых» и вернуться к своему эмиру, чтобы поддержать его в случае чего. Сванам Дагиров не очень доверял. Он искренне не понимал, как вообще можно доверять христианам. С ними можно было иметь только деловые отношения, но и эти отношения необходимо контролировать, во избежание обмана. Эмир отослал своих парней и ждал их возвращения. Но моджахеды вовремя не вернулись. Время вышло, и аукцион пришлось начинать без основной части своего джамаата. Правда, были еще и четверо хозяев кирпичных заводов. Если возникнет разногласие со сванами, эти парни безоговорочно примут его сторону. Были и еще шестеро моджахедов, двое из которых были оставлены на охрану родного ущелья, и трех бомжей, продать которых в этот раз Дагиров не рассчитывал. Но, видимо, «краповые» оказались настырными, как всегда, преследователями, и обмануть их так просто не удалось. Они вообще-то всегда умеют плотно «приклеиваться» к преследуемым, и уйти от них бывает очень сложно. И моджахеды, скорее всего, задержались, заметая следы, и вернулись, скорее всего, уже тогда, когда бой Тагирова со спецназом ГРУ закончился. Вдесятером атаковать взвод спецназа ГРУ им было не по силам. Это ментов можно было так атаковать и перебить, но не «волкодавов». «Летучие мыши», как знает любой моджахед, воевать обучены хорошо и дерутся грамотно. Они даже и неожиданную атаку на свою позицию не допустили бы, потому что часовых выставили сразу по прибытии в ущелье. Часовые предупредили бы старшего лейтенанта, и он как опытный воин заманил бы десятерых последних моджахедов эмира в каменный мешок и там расстрелял бы сверху с четырех сторон. Такие случаи в горных условиях уже бывали. И моджахеды тоже повели себя грамотно. Не только не стали атаковать, но даже в поле зрения часовых спецназа не попали. Однако наблюдения не прекратили, не попытались сбежать, не бросили своего эмира, который и сам никогда своих моджахедов не бросал и не оставлял в беде. Они не побоялись того, что могут оказаться между двумя отрядами «волкодавов», между «краповыми» и «летучими мышами». Это означало бы практически стопроцентную гибель, потому что и те, и другие являются основными специалистами федеральных сил по уничтожению джамаатов в горных или в лесных условиях. В городах, поселках и селах, если там кто-то попадется, обычно работают полицейский спецназ и спецназ ФСБ. Там они еще справляются со своей задачей и побеждают, когда на одного или на двух моджахедов приходится около сотни человек и несколько единиц бронетехники. И, несмотря на то, что моджахеды гибели не боялись, верной гибели они мудро избежали. Но, рассудив здраво, дожидались момента, когда смогут выручить своего эмира. И дали ему знать этой шапкой.

Бабаджана Ашуровича наполняла гордость за своих людей и радость по поводу своего скорого освобождения. Но дело слегка подпортил один из бомжей. Самый «дохлый» из всех, с большой родинкой под левым глазом. Как Бабаджан Ашурович вспомнил, его фамилия Бородин, а другие бомжи зовут его Бородино.

– А я знаю эту шапку… – сказал вдруг Бородино, подойдя к сержанту. – По-моему, она. Здесь такую носить никто не будет. Это шапка принадлежала Барзулавову из банды нашего эмира. Он с ней не расставался и даже спал в ней, когда было холодно. Странно, как эта шапка в скалы попала…

Эмир при необходимости мог бы убить этого «дохлого» бомжа одним ударом. И это желание возникло при первых его словах.

– А что здесь странного? – удивился другой бомж, которого коллеги звали, кажется, Егорычем. – Значит, десять бандитов, которых мы потеряли в ущелье, удалились по каким-то своим грязным делам еще до начала боя, а потом подойти не рискнули, в штаны с перепугу нагадили. И сейчас они где-то в скалах сидят, нас рассматривают и думают, как на нас напасть, чтобы своего урода вытащить. И его предупреждают, чтобы готов был.

Бомж посмотрел на Бабаджана Ашуровича своими мутными глазами.

А у второго бомжа голос сипел так, словно его каждую ночь кто-то придушить пытался. Зря, решил Дагиров, не придушили, а только горло повредили.

Бомж взял шапку, нашел в ней дырки и проткнул обе длинным пальцем.

– Извини, Бабаджан Ашурович, но ни хрена у твоих парней не получится. Как только они приблизятся, я тебя пристрелю, – пообещал бомж.

– За что? – с усмешкой в глазах, но без страха спросил Дагиров. – За то, что я тебя однажды одеколоном угостил? Пожалел, твои страждущие глаза увидев…

– За то, что ты всегда один и тот же анекдот рассказываешь. Для любого порядочного человека этого уже достаточно, чтобы тебя грохнуть.

Эмир ухмыльнулся, наблюдая, как самый изможденный из бомжей – с родинкой под глазом, натягивает на себя трофейную шапку. Дыры от пули бомжа не смутили. Все равно теплее, чем с непокрытой головой.

– Рассказать? – спросил эмир старшего сержанта спецназа ГРУ.

– Обойдусь. Оставь для своих людей, которых скоро поймаем. Они, может быть, согласятся тебя послушать. А мне ты уже без анекдота надоел.

– Кто поймает? – спросил эмир, надменно улыбаясь. – Не доросли еще…

Его надменность, свойственная всем представителям кавказских народов, сильно раздражала Родиона. Так сильно, что кулак начинал сжиматься сам собой. Но он сдержался.

– Не переживай. Это вопрос не твоей компетенции. Найдется кому поймать. Но тебя они выручить не смогут. Думаешь, раз оставили тебе знак, значит, вопрос решен? Напрасно надеешься. Решен пока только твой вопрос. Ты уже приговорен. Что бы с нами ни случилось, живым мы тебя не отдадим. Двинулись дальше. Не стоим, чтоб не замерзнуть.

– Если я приговорен, зачем идти?

– Чтобы я тебе вторую половину задницы не прострелил… – объяснил старший сержант и равнодушно зевнул, показывая, что для него сделать это – ничего не стоит. И уважения он к эмиру не испытывает.

Эмир понял и поморщился, но, видимо, не от слов Семисилова, а от своего собственного богатого воображения, которое позволило ему представить ситуацию, при которой он становится обладателем двух симметричных пулевых ранений. От этого заныло уже полученное ранение, и он, приволакивая ногу, пошел вперед. Хромал при этом явно непроизвольно.

– Василий! – позвал Семисилов младшего сержанта, идущего ведущим. – Держись равноудаленно от скал справа и слева. И – внимательность повышенная.

– Понял, – ведущий сразу принял чуть правее, чтобы маршрут пролегал ближе к горному массиву Красный. Группа двигалась за ним.

Глава третья

Тем временем старший лейтенант Самоцветов, имея в своем распоряжении всего семнадцать солдат, без сомнения отправился с ними в погоню, даже не зная количества охранников при уводимых в Грузию рабах, но предполагая, что эта охрана может состоять из десяти бандитов и нескольких сванов. Однако в любом случае количество охраны не имело решающего значения. Будь противников хоть в два раза больше, чем спецназовцев, командир взвода, лучше других зная уровень подготовленности солдат своего взвода, считал бы составы равными по силам. Будь охранников в три раза больше, Самоцветов все равно атаковал бы их в надежде на то, что и сами пленники окажут ему помощь.

Но мысли старшего лейтенанта во время погони были о другом. Он прекрасно понимал, что такое государственная граница, и видел большую разницу между государственной и административной границами. И думал о том, как ему себя вести, если он не успеет догнать преследуемых до того, как они уйдут на территорию Грузии. Там, за границей, профиль гор точно такой же, как на российской территории. То есть пограничники грузинской стороны не будут иметь возможности подойти к ущелью ни справа, ни слева. Хорошо это или плохо, Борис Анатольевич не мог решить. С одной стороны, если бы грузинские пограничники охраняли границу, они могли бы пресечь такой массовый переход автоматным огнем и помочь спецназу догнать беглецов. С другой – идущие с группой сваны могли быть и с пограничниками связаны и даже могли договориться с ними о поддержке и отсечении огнем возможных преследователей. Хотя ломать голову над тем, что могло бы быть, если бы – Борис Анатольевич тоже привычки не имел. Ему и без того было о чем поразмыслить. Самоцветов смутно помнил, что в военной доктрине России есть упоминание о том, что Россия считает возможным нанесение превентивных ударов по территории сопредельных государств, если в районе границы видит для себя реальную опасность. Относились ли эти слова к ситуации, в которую попал старший лейтенант со своим взводом? Конечно, преследование и пресечение захвата пленников и увода их в рабство никак нельзя считать превентивным ударом. Но в понятие безопасности страны, вне всякого сомнения, входит в первую очередь безопасность ее граждан. А граждане России – это в том числе и те три солдата, которых сейчас уводят за границу, это и те бомжи, которых отправляют туда же. Имеет ли при этом право старший лейтенант спецназа ГРУ нарушить государственную границу и вести преследование уже на территории сопредельного государства?

Конечно, обязательно найдутся такие люди, кто будет говорить о вторжении российских войск в Грузию. И именно так будет расценивать действия спецназа. Если дело выплывет, много будет выступлений с грузинской стороны. Не меньше будет и со стороны российской, где псевдодемократы получат с Запада очередную подачку, чтобы оскорбить и унизить свою родную страну, выступив против ее действий. Правомерность этих действий и у самого старшего лейтенанта Самоцветова вызывала сомнения. Но если взять аналогии, причем аналогии из истории российско-грузинских отношений, то примеры найти можно. Даже та самая короткая война трех восьмерок[2] может служить примером. Начали грузины, завершили русские, причем на грузинской территории. Здесь то же самое. Начали сваны – это именно они вторглись на территорию России и были захвачены с оружием в руках. А закончиться это может на территории Грузии преследованием, боем и возвращением пленников. Конфликт локального значения, тем не менее с грозной приставкой «Международный». Однако сомнений в правомочности проведения таких действий ни у кого не должно возникнуть. И вообще, если в этот раз уступить и позволить бандитам и сванам уйти, подобные ситуации будут продолжаться и дальше. А прецедент одноразового уничтожения воров и бандитов даже на территории Грузии сразу расставит все точки над пресловутым «i» и пресечет в будущем подобные желания других воров и бандитов.

Эти размышления не мешали старшему лейтенанту Самоцветову идти во главе своей колонны, перемежая бег с быстрым шагом, идти и бежать, не спотыкаясь, и даже регулировать темп. Борис Анатольевич давно уже научился разделять мысленную и физическую работу и производить ту и другую так, чтобы они друг другу не мешали.

Уже через пару километров группе спецназа пришлось все же задержаться. Вышли на базу бандитов. Девять зимних палаток стояли на ровной земляной площадке прямо посреди ущелья. Палатки хоть и назывались зимними, но согревались, судя по всему, только за счет дыхания самих бандитов. Холодно в них было не намного меньше, чем на улице под открытым небом. Два слоя плотной синтетической ткани и проложенный между ними слой синтепона не могли стать преградой морозу, хотя и были в состоянии защитить от снега и дождя. Но не более. Печка была в единственном экземпляре и стояла не в палатке, а под навесом из жердей и еловых лапок. Наверное, печка предназначалась для бандитской кухни, судя по тому, что здесь же находилось какое-то количество мисок из нержавеющей стали. Вообще-то Самоцветов, держащий дома собаку, всегда считал, что такие миски изготавливают специально для собак. У его собаки всегда стояли на специальной стойке две таких миски – одна под еду, другая под воду. Но в условиях горного лагеря эмир Дагиров посчитал подобную посуду самой удобной и приобрел где-то для своих моджахедов. Такая посуда не разобьется и не покроется ржавчиной. И храниться может долго, даже если банда на многие месяцы покинет свою базу, как обычно и бывало летом. Банда Бабаджана Ашуровича считалась бандой бродячей, не привязанной к одному какому-то району, и совершала свои вылазки в разные места, причем не только в Дагестан, но и в Чечню, и в Ингушетию, и даже в сравнительно далекую Кабардино-Балкарию добиралась, где действовала вместе с местными бандами. Но на зиму Дагиров отправлялся или на свою базу, или за границу, в Грузию, где ему оказывали достойный прием. Впрочем, согласно слухам, достойный прием ему оказывали только при прежнем правительстве. Таким образом, жизнь бандитов осложнялась год от года. Возможно, Бабаджан Ашурович намеревался уже завершать свою деятельность в родном ему Дагестане и перебираться куда-то за границу на заслуженный, как говорится, отдых. Но кому он там нужен без денег. Это обстоятельство, видимо, и натолкнуло Дагирова на мысль заняться торговлей рабами. Другие этим успешно занимались, почему же он не может! Решил заработать себе на беспроблемную старость вне пределов родных гор. Это, конечно, его дело. А дело спецназа – не допустить подобное.

Осмотр и обыск палаток занял не менее пятнадцати минут. Но ничего не дал, кроме стопки разного рода документов, которую нашли в одной из палаток – самой маленькой и самой теплой – трехслойной, и принадлежащей, судя по всему, Бабаджану Ашуровичу. Не желая терять времени на разбор документов, старший лейтенант оставил в руках только несколько карт, а все остальное засунул в рюкзак. Но и карты он начал рассматривать уже на ходу. Как оказалось, не зря. Карты относились к разным районам Дагестана. Но на одной из них, где было обозначено это самое ущелье и сопредельная территория Грузии в придачу, был проложен маршрут до какого-то села. Резонным было предположить, что Дагиров отправлял кого-то в это село, приглашая гостей на свой «юбилей», и прочертил для посыльного маршрут на карте. Эту карту можно было бы использовать и во время погони, и потому Самоцветов убрал ее не в рюкзак, к остальным документам, а в свой офицерский планшет, куда уже была вложена армейская карта. Правда, армейская карта теряла подробности за пределами России. А командиру взвода спецназа, возможно, пришлось бы и за эти пределы выйти. И потому карта эмира могла ему сгодиться. Тем более теперь было ясно, что после выхода в Грузию, пройдя шестнадцать с половиной километров, необходимо повернуть направо по единственному, видимо на много километров, выходу из ущелья и двигаться по какой-то, судя по всему, трещине, вручную обозначенной на карте и дополненной тремя восклицательными знаками. Эти восклицательные знаки были загадкой, которая пока ни о чем не говорила, но что-то, определенно, значила. Возможно, и скорее всего, проход этот скрытый и не известный никому постороннему. Возможно, в этом проходе существовала некая опасность, которой следовало остерегаться.

Правда, там, через десяток километров после выхода из трещины, предстояло пройти рядом с погранзаставой. Если верить карте, то в пределах визуального наблюдения. Как бандиты сделают это – непонятно. Сами они еще могут пройти. Как-никак, они, в большинстве своем, видимо, жители Грузии, а в Грузии не существует такого понятия, как погранзона. Это понятие раньше существовало в Советском Союзе и существенно помогало охранять границы. По крайней мере, не каждый мог попасть в погранзону, и каждый посторонний, попавший в нее, был сразу заметен и проверялся. Тем не менее, если будут проверять документы у группы, то претензий к сванам предъявить не смогут.

Но в банде не только сваны. Хотя, на этот случай, всегда следует учитывать возможность скрытного прохода. Для этого существует темнота. Бандиты не захотят выпустить из рук оружие, на которое тоже не могут предъявить разрешение, они не смогут предъявить документы своих пленников, потому что пленники – граждане России, которых вынудили нарушить границу. Да и часть бандитов – члены банды Дагирова, как думал Самоцветов. Скорее всего, банда предпочтет дождаться темноты и в темное время суток пройти мимо заставы. Но все это только в том случае, если не существует конкретной договоренности с грузинскими пограничниками. А такая договоренность тоже вполне может быть. Насколько старший лейтенант был в курсе, грузинские пограничники вообще народ сговорчивый и зеленый цвет любят не только потому, что носят зеленые петлицы и шевроны, но и в качестве определенного вида зеленых бумажек тоже. Бандитам эта сговорчивость может понравиться. А вот командиру взвода спецназа ГРУ расплачиваться со стражами горных рубежей нечем. Да и не умеет он это делать, не привык. И потому лучше завершить преследование раньше, не доходя границы, а если не получится, то следовало как-то умудриться незаметно миновать эту заставу.

Если банда успеет миновать заставу до того, как ее догонят, ей еще около тридцати километров идти по ночным горам до обозначенного на карте, как конечная точка маршрута, села, где пленников должен ждать грузовик. Есть возможность догнать и на этом участке. Но там могут вмешаться пограничники, которые услышат выстрелы, но не спецназовцев, имеющих автоматы с глушителями, а бандитов. Однако пока думать и гадать рано. Предстояло еще догнать банду. А дальше уже все решится. Действовать придется, исходя из обстановки. То есть так, как привык действовать спецназ ГРУ, который специально этому обучают…

* * *

В самом начале пути по ущелью старший лейтенант Самоцветов повел своих солдат там, где вели пленников, то есть под скалами, по камням, где не остается следов. Но потом решил, что свернуть и изменить направление движения бандитам возможности никто не предоставит, и потому преследователям можно идти там, где ровнее и где можно бежать. Уж что-что, а бегать спецназовцы хорошо обучены. Это вообще одна из основных особенностей спецназа ГРУ, отличающая его от всех других видов спецназа. Спецназ ГРУ умеет перемещаться стремительно благодаря постоянным и даже, если есть такая возможность, ежедневным напряженным тренировкам. И эта быстрота, рассчитывал Борис Анатольевич, позволит им значительно сократить отставание. Не бандитам тягаться со спецназом. Тем более путь предстояло пройти не самый короткий, а пленники измождены и традиционно неторопливы. Бомжам физиология организма не позволит быстро передвигаться, а бомжи составляют большинство среди четырнадцати пленников. Они подспудно будут медлить, поскольку не желают уходить за границу. И понять пленников можно. Оттуда скорее всего они уже не вернутся. И никто не предоставит им там теплую бойлерную в подвале жилого дома и флакон какой-нибудь гадости, типа стеклоочистителя на ночь. Поднимать будут рано, заставлять что-то делать, а это для привычного к свободе бомжа вообще невыносимо. Конечно, бандиты будут их подгонять всеми возможными средствами. Однако возможности бандитов ограничены. Знаменитый метод кнута и пряника в данном случае можно использовать только наполовину. А это в большинстве случаев малоэффективно. И любое действие будет вызывать только противодействие.

Однако, когда группе спецназа попалось на пути тело расстрелянного бомжа, лежащего с раскинутыми в стороны руками, спецназовцы поняли, что бандиты никакими методами гнушаться не будут. Даже если много заплатили за своего раба, они посчитают, что лучше одного пристрелить, чем потерять остальных вместе со своими или жизнью, или свободой. Этим убийством бандиты просто запугивали остальных пленников. Впечатление складывалось такое, что бандиты знали об идущей по пятам погоне. Они могли слышать звуки боя у себя за спиной, потому что по горному ущелью любые громкие звуки способны уноситься далеко, и догадаться, чем закончится бой. Старшему лейтенанту следовало еще сильнее торопиться, чтобы не допустить следующего убийства. И Самоцветов, хотя думал, что идет уже излишне быстро и не бережет силы своих солдат, все же увеличил темп передвижения. И чаще стал переходить с быстрого шага на бег.

Темп бега, как и темп пешего хода, задавал сам старший лейтенант, возглавляющий группу. Рядом с ним бежал только пулеметчик взвода ефрейтор Леха Соболев. Второй пулеметчик рядовой Серега Снегиренков сначала тоже держался рядом с командиром и ефрейтором Соболевым, но, по мере того, как у Снегиренкова щеки приобретали цвет груди настоящего снегиря, рядовой начал отставать и теперь держался уже на три шага позади, рядом с солдатской колонной. Конечно, пулеметчикам такие дистанции давались труднее всего. Во-первых, вес пулемета нельзя сравнивать с весом малогабаритного «девяносто первого» автомата, во-вторых, каждый пулеметчик нес при себе значительный запас патронов, что тоже не способствовало поддержанию высокого темпа. Однако, зная характер второго пулеметчика, командир взвода не подгонял его. Снегиренков всегда может добавить в скорости, если того потребует обстановка. Он просто в силу своего характера сможет быстро бежать. Хотя, в принципе, то же самое можно было бы сказать обо всех солдатах взвода. Другие в спецназе ГРУ не удерживались, и их еще в начале службы передавали в более мирные части, например в спецназ ВДВ, где бывшие спецназовцы ГРУ становились примером для подражания и гордостью командиров.

Конечно, при беге на длинные дистанции от солдат нельзя было ожидать скорости спринтеров, тем не менее та скорость, которую они показывали, была бы не по силам ни одной самой сильной и подготовленной банде на всем Северном Кавказе, как не была по силам и курящим гостям из-за границы. Окурки на пути преследования встречались довольно часто. Сначала они встречались сбоку, на камнях, потом уже и посреди ущелья. Бандиты тоже решили идти по более удобной тропе, желая увеличить скорость. А скоро спецназовцам попалась на пути неумело выставленная «картошка»[3]. Вообще-то «картошку сажают» в мягкую землю, а не в мерзлую, которую приходится расковыривать ножом, что заметно со стороны. Тот бандит, что «сажал картошку», очевидно, сильно торопился и опасался, что его собратья уйдут далеко и ему придется догонять их. А оставаться в одиночестве он боялся. «Картошку» заметили сразу. Передали предупреждение по строю, и все легко перешагивали через гранату.

Однако сам факт появления на тропе гранаты уже говорил о том, что бандиты или знают, или чувствуют, или же просто предполагают, что преследование идет по пятам и вот-вот нагонит их. Бандиты могли и сами опасаться такого варианта, могли и получить предупреждение. Мало ли, у кого-то из раненых не смогли найти в кармане сотовый телефон. И он умудрился кому-то позвонить. Солдат в охране осталось не много, и уследить за всеми ранеными они не могли. И хорошо еще, что просто выставили «картошку», а не устроили засаду. Попасть в нее – значит, неминуемо понести потери. При таком малом общем количестве солдат любая потеря была бы чувствительной для других. Именно на случай засады, как обычно, старший лейтенант Самоцветов выставил вперед двух пулеметчиков. Пулеметы обычно за счет своих длинных очередей легко подавливают встречный обстрел и дают время другим подготовиться к бою. При этом успех всегда зависит от внимательности и реакции самого пулеметчика. Он обязан первым увидеть опасность и обеспечить остальным возможность вступить в бой без потерь.

* * *

Через два с половиной часа движения Самоцветов впервые обеспокоенно взглянул в карту. Через десять минут, когда ущелье заметно поворачивало вправо, он снова вытащил карту. За поворотом посмотрел вперед, опасности не обнаружил и жестом остановил свою группу. По следующему жесту солдаты подошли ближе и встали полукольцом рядом с командиром взвода, понимая, что тот сейчас начнет что-то говорить.

Самоцветов начал:

– Есть среди вас такие, кто никогда в жизни не был за границей?

– Есть, товарищ старший лейтенант. Почти все такие…

– Сейчас у вас есть конкретная возможность совершить вояж за рубеж. Мы вплотную подошли к границе с Грузией. Догнать бандитов до границы мы не успели. Подозреваю, что они вышли намного раньше нас. А мы, получается, упустили возможность вернуть России ее граждан. При этом мы еще имеем возможность догнать банду уже на территории Грузии и там вступить в бой. Но в этом случае мы сами себя ставим в опасное положение, потому что и грузинские пограничники, и вообще все, кто здесь носит оружие, будут иметь право нас расстрелять. И на мировом уровне это может расцениваться, как вторжение на территорию чужого государства. Заставить вас идти с собой я не имею права. Могу только позвать желающих. Кто не желает, тот может возвращаться, и я обещаю не иметь к такому человеку никаких претензий в будущем. Итак…

Солдаты молчали.

– Кто хочет, пусть возвращается. Кто со мной, вперед!..

Старший лейтенант развернулся и пошел в Грузию.

Обернулся он только через десять шагов. И сразу посмотрел через головы идущих за ним солдат на уже пройденный путь. Там никого не было. Не нашлось ни одного, кто захотел бы вернуться…

* * *

Темнота начала сгущаться неожиданно и быстро. Раньше как-то было проще и привычнее ориентироваться во времени. Но с принятием «медвежьего времени» все перепуталось в сознании. Казалось, что и светает позже, и темнота приходит раньше. Может быть, и правда природа откликалась на человеческие извращенные эксперименты.

Темнота спустилась на ущелье буквально за какие-то пять, от силы за восемь минут, и уже стало очень плохо видно, куда ставишь ногу. Темп движения сразу резко упал. Вот сейчас наступило самое подходящее время, чтобы «сажать картошку» или даже ставить полноценные «растяжки». Утешало только то, что в это время сложно выставить засаду. Вернее, выставить ее можно, но засада потеряет свою эффективность, потому что стрелять ей прицельно будет очень сложно, как сложно будет увидеть результаты своей стрельбы. В такой ситуации хорошо работают залпы или массированный плотный обстрел. Но и для того, и для другого требуется значительное численное преимущество. А было ли оно у бандитов – этого никто не знал. Скорее всего, бандитов не должно быть много. Иначе они уже остановились бы и бездумно приняли бой. Так часто бывает с боевиками. Взяв в руки оружие, они уже считают себя воинами чуть ли не непобедимыми. И порой желают показать зубы, пытаясь вступить в бой со спецназом ГРУ. Но они не имеют понятия о том, что способы ведения войны – это искусство, которому следует учиться, а боевые навыки необходимо постоянно отрабатывать на многочисленных тренировках. И попытки бандитов показать себя заканчиваются в лучшем для них самих случае их быстрым, но бесполезным бегством, потому что их все равно догоняют. В худшем для них случае бандитов уничтожают сразу или уже после того, как догонят. Но уничтожают обязательно. Против правильно и качественно подготовленных силовых подразделений сопротивление бандитов бесполезно.

– Коноваленко ко мне! – дал Самоцветов команду, которую быстро передали по колонне.

Прибежал снайпер взвода младший сержант Виктор Коноваленко. Сразу доложил:

– Я, товарищ старший лейтенант! Винтовка готова. Просмотреть?

– Нужна не винтовка, а твой ночной прицел. На максимальную дальность вперед! Проверь.

Подсветив себе фонарем, снайпер тут же взобрался на большой камень, откуда открывался обзор, встал на одно колено, поднял винтовку и включил ночной прицел. По краю оптики образовалось зеленое светящееся кольцо, часто издали выдающее снайпера снайперу противостоящей стороны.

Осмотр пространства длился минуты три или даже чуть-чуть дольше.

– Чисто, товарищ старший лейтенант.

Самоцветов удовлетворенно кивнул.

– Идешь со мной рядом. Осмотр повторяешь через каждые сто шагов. Внимание всем. Разрешаю включить тактические фонари.

И в ущелье сразу стало светлее. Армейский тактический фонарь крепится сбоку или на автоматный ствол, как на всех автоматах Калашникова, или на ствольную коробку, как на «девяносто первом автомате», имеет выносной пульт управления и может посылать концентрированный световой луч на расстояние до трехсот метров. А вблизи луч может светить рассеянным светом на расстояние полутора метров. Этот свет почему-то в инструкции называется «лунным», хотя на лунный, может быть, отдаленно похож только своей желтизной. Тем не менее эти тактические фонари существенно упростили передвижение и даже позволили снова бежать.

Хорошо знающий свое дело младший сержант контрактной службы Коноваленко уже не в первый раз использовал свой ночной оптический прицел таким образом. Для него подобные действия были дополнительным испытанием, потому что через каждые сотню шагов младший сержант отыскивал камень повыше, иногда даже такой, на который сам не мог взобраться, и его приходилось подсаживать, просматривал пространство впереди, убеждался в отсутствии там опасности и догонял старшего лейтенанта, движения не замедляющего. Но, в любом случае, передвижение ночью было более медленным, чем днем, и потому Коноваленко не слишком уставал, многократно останавливаясь и догоняя. Но он хорошо знал понятие «надо» и выполнял свою работу даже с удовольствием…

Глава четвертая

Облака плыли низкие, но снега не обещали. Просто в горных районах все облака кажутся низкими, потому что до них недалеко. А облака те же самые, что и на равнине, бесснежные.

Старший сержант Семисилов прекрасно отдавал себе отчет в том, что в светлое время суток его группа с раненым пленником и тремя ослабленными бомжами не сможет добраться до конечной точки своего маршрута. Оставалась надежда на встречу с «краповыми». И старший сержант, встав на место ведущего и отправив его присматривать за Бабаджаном Ашуровичем, повел группу туда, где взвод спецназа утром встретился с отрядом спецназа внутренних войск. Было, конечно, маловероятно, что «краповые» до сих пор дожидаются на месте изменения погоды. Зачем-то они сюда пожаловали. Но не погодой же наслаждаться и не природой любоваться.

Место встречи Родион хорошо запомнил. Нужно пройти первое по счету ущелье горной гряды Красная, обойти скопление прямоугольных скал, и будут видны валуны, среди которых утром «краповые» развели костер, срубив пару нетолстых елей. Костер у них давал много белого дыма из-за того, что жгли ветки вместе с хвоей. Зачем был нужен такой большой, жаркий и дымный костер, спецназовцы военной разведки не поняли, но тогда же, утром, командир взвода предположил:

– Наверное, знак кому-то подают. Обычно такой дым используется как сигнал к общему сбору. Вот и сидят, дожидаются. Но – похоже, не нас…

Вообще-то спецназ ГРУ и вышел на «краповых» именно по этому дыму. Шли за скалами, увидели дым, решили свернуть и полюбопытствовать, кто так начадил. В боевой обстановке, как правило, больших костров не разводят. Оказалось, смежники из спецназа внутренних войск.

Сейчас дыма не было. Скорее всего, и их самих здесь уже след простыл. Конечно, «краповым» смысла не было сидеть целый день на месте. Дали сигнал, вызвали кого-то и двинулись дальше по своим делам, поставить о которых в известность спецназ ГРУ они не поспешили. Но это уже их дело. У них свое командование, свои задания, хотя и работают часто рядом, плечо к плечу. И соперничества между двумя спецназами особого не наблюдается, потому что у каждого из них свои задачи. А свои задачи специалисты всегда выполняют лучше неспециалистов. Холодный же прием, который устроил командир отряда «краповых» отряду спецназа ГРУ, мог говорить о чем угодно, от зубной боли у командира «крапового» отряда до приказа командования, вызванного какими-то собственными ведомственными причинами. Тем не менее следовало проверить, там ли этот отряд сейчас. Крюк в лишний километр не мог стать решающим фактором, который заставил бы Семисилова отказаться от такой проверки, если она, в случае удачи, давала возможность связаться с оперативным штабом и вообще с командованием.

Скопление прямоугольных скал тянулось долгой чередой, образуя, по сути дела, цельную стену. Но путь этот был относительно безопасным, потому что здесь невозможно было устроить спецназовцам засаду. Над тропою высились из скал ровные, как кирпичная кладка, стены. И между скалами, соединявшимися понизу, негде было втиснуться человеку. А уж организовать огневую точку – тем более. А наверх забраться без вертолета было вообще никому не по силам.

Но, выйдя за скалы и пройдя еще метров двести до вершины холма, откуда открывался вид на место, где «краповые» утром жгли среди валунов большой костер, старший сержант убедился, что отряда спецназа внутренних войск там уже нет. Семисилов биноклем не пользовался, и так видно, как было видно утром. Но младший сержант Васнецов смотрел на валуны в бинокль и еще долго смотрел после того, как старший сержант отвернулся от валунов и стал мысленно прикидывать путь, которым им предстояло пройти. Проходить, в любом случае, удобнее всего было через валуны или рядом с ними. Семисилов уже собирался снова занять место ведущего, когда жест младшего сержанта остановил его.

– Посмотри, Родя, вдруг да тебе что-то там не понравится… – и он протянул Семисилову свой бинокль. Родион знал, что просто так задерживать его Васнецов не будет, и сразу прильнул к окулярам, подстраивая их по своим глазам.

– Что тебе не понравилось? – спросил старший сержант, не отрываясь от бинокля.

– А мне вот лично атмосфера здешняя не нравится, – сказал бомж с сиплым голосом.

– Конечно, здесь мочой не пахнет… – заметил рядовой Крюков.

На эту пикировку сержанты, занятые своим делом, не обратили внимания.

Вася Васнецов продолжал вербальную наводку.

– Чуть красноватый валун… Формой яйцо на боку напоминает. Понизу порос мхом. Посмотри внимательно. Нашел его?

– Нашел. Ничего интересного не вижу. Камушек как камушек. Хорошо такой бы нашему эмиру на шею повесить, и в реку. Других ассоциаций у меня нет.

– Дай сюда бинокль…

Младший сержант стал сам смотреть.

– Ничего нет. Значит… Тем более, как я мыслю, это подозрительно. Там что-то над камнем торчало. Словно к нему автомат прислонили и ствол высовывался. Правда, из-за расстояния разобрать трудно, автомат это или коряга торчала. Но, если и коряга, кто-то ведь убрал ее…

– Понял. Мы здесь, как в телевизоре. За нами наблюдают. Подойди ближе. Устроим театр. Будем «дезу» гнать. Стрижаков, присматривай за эмиром.

Младший сержант встал рядом со старшим сержантом, и тот стал показывать ему пальцем маршрут, которым еще недавно намеревался передвигаться. С правой стороны огибая валуны и потухший костер, и дальше, все правее и правее – туда, куда спецназовцам идти вообще не было необходимости. Потом сержанты повернулись друг к другу лицом и стояли так, словно бы что-то обсуждая, раскрывали рот и жестикулировали, но слов не произносили. С близкого расстояния это выглядело забавно, и рядовой Крюков заулыбался.

– Циркачи… Рыжие…

– А что, я издали подумал бы, что обсуждают что-то, – заметил рядовой Стрижаков. – Нормально, если кто-то смотрит.

– Смотрят, – сказал Серафим Львович. – Там сейчас блеснуло что-то. В бинокль смотрят. Окуляры блеснули.

– И отлично, – решил Семисилов. – Значит, хватит с них. Спускаемся…

При спуске глаза Бабаджана Ашуровича начали поблескивать. Он понимал, что спецназовцы обнаружили засаду и нарываются на бой. Их, однако, всего четверо. И едва ли они надеются встретиться с джамаатом из десяти моджахедов. Слишком в себе уверены, и это их погубит, не сомневался в своих расчетах эмир Дагиров. Их погубит, а его освободит. Четверо не потянут против десятерых. Трех бомжей, один из которых даже автоматом вооружился, Бабаджан Ашурович вообще в счет не брал. Он считал, что один, даже раненый, сумеет с ними справиться. Автомат в руках Егорыча, конечно, представлял угрозу. И потому к Егорычу следует держаться поближе, поскольку автомат особо опасен на дистанции. А на короткой дистанции его даже как дубинку использовать трудно – размахнуться требуется. А пока размахиваешься, тебя могут три раза ударить, и каждый удар способен хилого изможденного бомжа надолго уложить на землю. И тогда автомат окажется в руках Бабаджана Ашуровича. И соотношение станет не десять против четверых, а одиннадцать против четверых. Это почти втрое больше. Вот тогда можно разбираться, кто кому задницу прострелит…

* * *

Спуск с холма в сторону того самого скопления камней внешне выглядел неторопливым и деловитым. И, только оказавшись в низинке между двумя холмами на половине дороги к третьему, на склоне которого и располагались те пресловутые камни, где спецназовцев предположительно ждала засада, старший сержант Семисилов вдруг проявил повышенную активность.

– Серафим Львович. Там, среди камней, засада. Скоро стемнеет, мы не имеем приборов ночного видения, и потому бандитов необходимо уничтожить в светлое время суток, иначе они будут очень опасны для нас в дальнейшем. Засаду в темноте не обязательно устраивать среди скал, можно и на ровном месте. К вам вопрос и просьба. Вы сможете втроем обеспечить охрану эмира Дагирова? Если сможете, мы вчетвером постараемся справиться с бандитами. Если не гарантируете, придется оставить с вами одного солдата. Но я думаю, вы сами справитесь.

– Справимся, – за Серафима Львовича ответил Егорыч и погладил ствольную коробку своего автомата. – Найдем управу…

Бомж поднял свой немаленький мосластый кулак и посмотрел на него.

– Утихомирим, в случае чего. Не смотри, что я худой. Ты – семисильный, я – семижильный…

– В крайней ситуации я разрешаю пристрелить эмира.

– Это я с великим удовольствием. Попрошу напоследок анекдот тот самый рассказать и в благодарность за это всю обойму в него выпущу…

У самого Бабаджана Ашуровича только глаза при этих словах блестели, но по его лицу невозможно было ничего прочитать.

– Делайте свое дело. И мы свое постараемся сделать, – пообещал Серафим Львович.

Он все же казался старшему сержанту Семисилову самым авторитетным из этой троицы. И именно его слово хотелось услышать Родиону.

– Сделаем, не сомневайся, – подтвердил Егорыч.

Спецназовцы ушли, еще не таясь, не сгибаясь за пригорками и камнями, как это делали обычно, а просто ушли быстрым шагом по низинке вокруг холма.

– Ну что, рассказывать тебе анекдот? – спросил Бабаджан Ашурович Егорыча.

Но бомж вдруг проявил совершенно неожиданную для эмира агрессивность и резким ударом приклада в лоб усадил Дагирова на землю.

– Сиди, сосунок, и не рыпайся. Я не граф Лев Толстой и могу позволить себе противление злу насилием. Еще раз попытаешься подняться, схлопочешь пулю…

Складной приклад автомата бомжа заканчивался металлическим наплечным упором, который, кажется, если судить по следам клея, имел когда-то, скорее всего, резиновый амортизатор, предохраняющий плечо при стрельбе от отдачи. Но амортизатор давно отвалился. И удар железякой рассек эмиру лоб, и кровь сразу залила ему глаза. Бабаджан Ашурович, для начала промокнув кровь рукавом, отнесся к этому спокойно, понимая, что временно безвластен, и не попытался в ответ даже слово сказать. И потом только просто вытащил из кармана бушлата не слишком чистый и сильно измятый носовой платок и принялся основательнее со лба стирать кровь. Но она никак не хотела останавливаться. Видимо, кожа была рассечена глубоко. Наверное, до самого черепа, как обычно бывает на лбу.

– Дайте тампон и бинт, – потребовал эмир Дагиров тоном, не терпящим возражений.

– Не имеем такого дерьма. Приложи второй рукав, как мы всегда делали, – ответил Егорыч, не воспринимая права эмира командовать собой, несмотря на безапелляционность тона сказанного. – Мне твои козлы дважды пробивали голову. Без причины.

– К солдатам сбегайте, попросите…

Просьба была рассчитана, конечно, на дураков. Побежит кто-то туда, где спецназовцы уже ползком передвигаются. И своим присутствием предупредит засаду об идущих сзади спецназовцах. Сам получит очередь, это не страшно. Главное, засада будет предупреждена, отобьется от солдат, а потом и с оставшимися бомжами разберется. И эмир будет свободен.

– Кормил ты нас хреново, – сказал бомж Бородино, – сил нет, чтобы бегать.

– А поил еще хуже, – поддержал товарища Егорыч.

– Сиди спокойно, эмир, – авторитетно потребовал Серафим Львович. – Тебя же предупредили. Тебе же хуже будет. Начнешь суетиться, тебя Егорыч пулей успокоит…

Бабаджан Ашурович рыком выразил свое неудовольствие общим неуважением со стороны людей, хозяином которых он совсем недавно себя считал, послушался совета опытного человека и стал промокать кровь со лба вторым, пока еще чистым рукавом бушлата. Ткань хорошо впитывала кровь. Поток крови быстро сократился. Уже глаза можно было держать открытыми. А уши эмиру кровью и не заливало. И потому он слушал, ожидая активную автоматную стрельбу. То, что автоматы спецназовцев он не услышит, это Бабаджан Ашурович хорошо понимал. Но он хотел услышать стрельбу автоматов своих моджахедов. Однако время шло, у эмира уже и ушные мышцы от напряжения устали и заныли, а стрельбы все не было. И на душе от этого становилось нехорошо. Да еще действовал на нервы этот бомж Егорыч, вышагивающий за спиной как заправский «вертухай», с автоматом в руках, и готовый прикладом, как в лоб, ударить в затылок…

* * *

Спецназовцы были хорошо обучены скрытному передвижению. Это тот элемент подготовки солдат, который в первое время службы вызывает раздражение и недовольство. Солдатам хотелось как можно меньше ползать и как можно больше заниматься рукопашным боем. Но уже после первой командировки на Северный Кавказ, после первого участия в боевых действиях мнение меняется. К тому времени обычно уже и опыт скрытного передвижения появляется, и сами занятия не кажутся такими нудными. А вернувшись из командировки, солдаты, так ни разу и не применив в бою навыки «рукопашки», зато вдосталь наползавшись, с удовольствием ползают на занятиях по-любому – в обычном положении, на спине, на боку, с грузом и без груза, тягая за собой условно раненого товарища или составляющие от миномета «Поднос». Все это потом может сгодиться, и, обычно, так и бывает.

Группа Семисилова состояла только из контрактников, которые уже не в первый раз на Северном Кавказе. И ползать без звука и незаметно для постороннего глаза все умели в совершенстве. Правда, ползти они начали не сразу. Сначала долго шли «гусиным шагом», огибая холм, отделяющий их от каменной россыпи. Ходить «гусиным шагом» – занятие еще более неприятное, чем передвижение ползком. Сильно устают от такого шага ноги. Но есть ли время думать об усталости у того, кто подкрадывается к противнику! И только тогда, когда усталость стала уже сказываться на всех, идущий первым старший сержант, чуть приподнявшись и выглянув за скос холма, встал сначала на колени, а потом и полностью лег, переходя с «гусиного шага» на передвижение ползком. Но ползать солдаты спецназа ГРУ были обучены с такой же скоростью, с какой обычный человек идет по улице. То есть не слишком и медленно. Тем более спецназовцы спешили. Родион рассчитывал вместо бандитов время своего предполагаемого появления там, в месте засады. Группа спустилась с холма. Ну, предположим, сильно хромал эмир Дагиров и сдерживал скорость движения. Могли остановиться на две-три минуты, чтобы дать эмиру отдохнуть перед подъемом на следующий холм. После этого подъема группа спецназовцев должна быть видна бандитам при спуске. А могли солдаты и избежать утомительного подъема, и двинуться по низине, вокруг холма. И тогда им пришлось бы сделать большой круг и выйти в ту же самую точку, где их и ждали бандиты.

Путь по низине, конечно, более длительный, но менее утомительный. Бандиты, не увидев группу на вершине холма, решат, что солдаты пойдут по низине. Они и пошли по низине, только в обратную сторону. В принципе, передвигаясь «гусиным шагом» и ползком, спецназовцы преодолевали такой же по продолжительности путь, как если бы вся группа пошла огибать холм в другую сторону. Расстояние было одинаковое, и скорость передвижения была почти такая же, может быть, чуть выше. Но требовалось передвигаться еще быстрее, потому что дальше пришлось бы подкрадываться ползком среди камней. На это тоже требовалось время. А то, что группа не появится в пределах видимости засады, бандитов насторожит, и они начнут оглядываться. И потому Родион, ползущий первым, увеличил скорость передвижения. Он не оглядывался, зная, что вся группа точно так же станет передвигаться быстрее, поскольку взятый ведущим темп является обязательным и для ведомых. И потому времени на то, чтобы выбраться к камням, было затрачено меньше, чем на пеший проход всей группы вместе с раненым пленником и бомжами вокруг холма. А там, у камней, началась уже профессиональная работа военных разведчиков-диверсантов.

Валуны располагались на склоне невысокого соседнего холма большим, в форме перевернутой «галочки» скоплением. Спецназовцы вышли к короткому концу этой «галочки», а засада располагалась на противоположном крыле, выходящем к предполагаемой тропе, по которой должна была бы пройти группа. Преодолевать открытое пространство между двумя крыльями было делом опасным. Бандиты в любой момент могли оглянуться, хотя увидеть солдат до преодоления половины пути они не могли из-за высоты угла склона. Тем не менее старший сержант Семисилов предпочел использовать возможность подобраться незамеченными ближе пусть и более далеким путем – через все скопление камней. Вначале даже была возможность после осмотра местности совершить рывок бегом почти до самого кострища. Там еще тлели угли, и рядом валялись большие еловые лапы. Сам не зная, для чего это делает, Семисилов остановился и бросил на угли несколько ветвей. К тому моменту, когда костер разгорится и дым поднимется, с засадой должно быть уже покончено. А кто и как воспримет сигнал дымом, это неизвестно. Может быть, спецназ внутренних войск заметит столб дыма и поймет, что на место их утренней стоянки кто-то пришел. Может быть, пришли те люди, которых они ждали и не дождались. Если «краповые» искали своих пропавших солдат, то есть надежда, что отряд вернется, найдет убитых в засаде бандитов и сам вызовет следственную бригаду, чтобы спецназу ГРУ еще и с этим не связываться. Эти соображения Семисилов не обдумывал, он поступил интуитивно, подпитав костер, и сразу же продолжил путь, обогнав младшего сержанта Васнецова, возглавившего группу за него. Но дальше уже начался прямой спуск к засаде и требовалось соблюдать повышенную осторожность, чтобы не спугнуть бандитов и не насторожить. Если верить бомжам, бандитов должно быть десять человек. По сути дела, для четверых, учитывая неожиданность атаки, это было не такое уж и большое численное преимущество. По две с половиной очереди на одного спецназовца. А быстро переключаться с одной цели на другую каждый из них прекрасно умеет. Любоваться результатами своей стрельбы их отучили с первых дней службы. Сначала отстреляй все до конца, только потом рассматривай.

Путь лежал от камня к камню, причем выбирались такие камни, которые перекрывали обзор. Впрочем, обзор они перекрывали одинаково и бандитам, и самим спецназовцам. Но Семисилов не имел оснований сомневаться в словах младшего сержанта Васнецова. Василий был человеком надежным и опытным. Если он видел что-то над камнем, значит, там что-то было. Так, скрываясь и сами ничего не увидев, спецназовцы спустились больше чем на середину крыла «галочки», и только после этого Родион Семисилов позволил себе проявить любопытство. Отставив за спину раскрытую ладонь, он остановил свою группу, а сам медленно приподнял голову над камнем. Но другие камни мешали обзору. Пришлось идти дальше.

Засада, согласно логике, должна располагаться за последним рядом камней. Оттуда было наиболее удобно стрелять по проходящей внизу группе. Нижние пять валунов отделяло от остальных пять метров пространства. Именно туда и вышли спецназовцы. И только тогда старший сержант опять выглянул. Только уже не над камнем, а сбоку от него. Выглянул, посмотрел и показал за спину три поднятых пальца – бандитов было только трое, хотя предполагалось, что их должно быть десятеро. Это настораживало. Последовал новый обмен знаками, после которого младший сержант Васнецов с рядовым Стрижаковым развернули стволы своих автоматов в сторону, откуда только что пришла группа. На случай, если оттуда покажутся еще бандиты. Сам же Семисилов, кивнув рядовому Крюкову, поднялся в полный рост и вышел из-за камня.

Глаз на затылке бандиты не имели, звуков спецназовцы никаких не издавали. И потому их появление осталось незамеченным. Родион поднял автомат и дал короткую очередь в два патрона. С пяти метров звук выстрелов вовсе не походил на обычную автоматную стрельбу, тем не менее двое оставшихся бандитов на него среагировали и посмотрели через плечо, еще не сообразив, что третьего с ними нет.

– Оружие – на землю, руки – за голову, – тихо приказал старший сержант.

Однако бандиты не захотели его слушать. Они одновременно попытались что-то предпринять – один вскочил, второй попытался перевернуться и наставить свой автомат на спецназовцев. Но им не позволили даже в воздух выстрелить. «Девяносто первые» автоматы благодаря мощной пуле при стрельбе с короткой дистанции убивают наповал.

Все было закончено. И сзади никто не появился. Вытащив из автоматов бандитов затворы и выбросив сами автоматы в несобранном виде, обыскав бандитов и забрав у них документы, спецназовцы спустились и вышли на свой предполагаемый маршрут.

– Один из них без шапки был… – сказал Васнецов. – Наверное, и есть тот самый Алигайдар Барзулавов.

Родион вытащил бандитские паспорта из кармана и просмотрел.

– Есть такой. Был то есть… Но он теперь и без шапки не простынет, не заболеет. В аду, я слышал, бывает жарко…

* * *

Обратный путь к бомжам и к эмиру был более простым, хотя и не более коротким. Не пришлось изводить себя утомительным «гусиным шагом», не пришлось ползти. Времени этот обратный путь занял примерно столько же, сколько и предыдущий. При этом старший сержант Семисилов не забывал, что вместо десяти бандитов они нашли только троих, а это значило, что где-то рядом обретаются еще семеро. А это заставляло идти, держа оружие наготове, и рассматривать все, что можно рассмотреть, чтобы не попасть в засаду. Так, обогнув половину холма, потом обогнув по низинке половину следующего, спецназовцы все же благополучно вышли к дожидавшимся их бомжам и эмиру. Он ждал кого-то, но явно не этих четверых, и все разочарование, вся горечь за свою судьбу отразились у Бабаджана Ашуровича в глазах.

– Расстроился, Дагиров? – спросил старший сержант. – Не нас ожидал увидеть?

– Я привык, чтобы ко мне обращались эмир Дагиров. Или по имени-отчеству. Или просто – эмир. И попрошу звать меня так.

– Это ты в камере СИЗО просить будешь. Можешь, конечно, и в суде попробовать, но там тебя едва ли поймут. Здесь – тем более. Здесь ты – никто. Здесь – тебя убить не жалко. Или пинка дать… Но боюсь ногу кровью испачкать. Смиряйся, бывший эмир. Никогда тебе снова эмиром не стать. А твоих парней мы оставили там, за камнями…

– А это они снова разожгли костер? – спросил Серафим Львович.

Родион поднял голову. Над холмом поднимался белый столб дыма. Ветра над поверхностью земли почти не было, и столб едва-едва колебался, и только вверху с него «срывало крышу», рвало в клочья и разносило клочки в разные стороны. На фоне начинающихся сумерек этот белый дым был четко виден…

Глава пятая

Самоцветов часто подставлял под свой фонарь карту, попавшую ему в руки из землянки эмира Дагирова. Его группа уже пересекла, как понимал Борис Анатольевич, государственную границу России и Грузии, тем не менее от продолжения преследования бандитов Самоцветов не отказался. Он уже не смог бы от него отказаться даже в том случае, если бы группа пересекла границу США или Германии, потому что думал о судьбе тех, кого похитили, не оставив им надежды вернуться. И думы эти были направлены одинаково. О бомжах он думал, что у них ведь тоже есть, наверное, матери, которые уже страдают и будут дальше страдать, до конца своих дней, не зная, где их дети и что с ними случилось. А о солдатах думал по-другому: у старшего лейтенанта свой сын подрастал, и он твердо был уверен в том, что его сын, как и отец, как сам Борис Анатольевич когда-то, должен сначала отслужить солдатом срочную службу, а потом поступать в военное училище. И с его сыном во время службы могло бы случиться подобное. Такое похищение может случиться с любым. И оставлять это без попытки все вернуть из-за какой-то границы, из-за условной линии, проведенной людьми по своему усмотрению, не годилось. Пока дышишь, пока есть силы в руках и ногах, пока есть патроны в магазине автомата, пока есть мысли в голове и свет в глазах, надо пытаться спасти тех, кого можно спасти, потому что кроме тебя этого никто не может сейчас сделать. И плевать на все границы на свете! Плевать на возможные международные скандалы! Плевать даже на то, что за нарушение границы его самого могут наказать! Главное – спасти людей…

И, приняв такое решение, старший лейтенант почувствовал облегчение. Решимость придала ему сил, и он перестал сомневаться в правомочности своих действий. Есть законы просто человеческие, то есть людьми придуманные, а есть законы общечеловеческие, созданные свыше для всех людей. И последние несравненно сильнее и главенствующие, и именно на них надо опираться в своих действиях.

Но ему было важно не пройти то место, где на карте был обозначен поворот проложенного им маршрута. Однако, посмотрев в очередной раз в карту, старший лейтенант понял, что это место они уже миновали, как подсказывала ему конфигурация ущелья. Само ущелье сильно расширилось и поворачивало влево, что при дальнем свете фонаря было видно. А, согласно карте эмира Дагирова, следовало поворачивать вправо раньше. Пришлось возвращаться, светить фонарями теперь уже в левую стену и внимательно ее рассматривать. И проход все же нашелся. Это был даже не проход, а нора за большим камнем, незаметная с двух шагов в дневное-то время, не говоря уже о ночном. Куда нора могла вести, было неизвестно, но в свете сильного фонаря было видно, что сама она уходит сначала вертикально вниз, но на уровне полутора метров сворачивает и продолжается уже под уклоном. Пришлось еще раз свериться с картой. Точных координат своей группы старший лейтенант не знал и ориентироваться мог только по конфигурации ущелья, что в темноте было вообще трудно сделать, но иного ничего похожего на проход поблизости видно не было.

Борис Анатольевич осмотрел собравшихся рядом солдат, словно взглядом спрашивая, кто первым пойдет в эту темноту неизвестности. Что такое горы, знали все, и какие сюрпризы они могут преподносить, тоже имели понятие. Никто сам не рвался, и тогда старший лейтенант решился пойти первым. Он понимал, что это решение неправильное. Если с ним что-то случится, солдаты не будут знать, как себя вести. Вернуться-то они, конечно, смогут. Но задание останется невыполненным. Будь здесь Семисилов, если бы он сам не вызвался пойти, старший лейтенант без сомнений оставил бы взвод под его командой. Но с ним такого опытного человека, как Родион, не было. Тем не менее старшего следовало оставить.

– Кудеяров, – позвал командир взвода командира отделения.

– Я! – вперед шагнул младший сержант.

– Остаешься, Николай, за меня. Я – пошел. Готовьте веревку.

– Может, лучше я полезу? – предложил младший сержант, понимая, что с солдатами оставаться лучше все-таки командиру. Обстоятельства могут всякие возникнуть, а группа уже за границей. И как себя вести в случае, предположим, встречи с грузинскими пограничниками, если командир взвода не вернется, младший сержант не знал.

– Если хочешь рискнуть, я возражать не буду. Они, кстати, могут выход заминировать. Если, конечно, здесь прошли. Будь осторожен. Если что, дергай веревку. Тройной короткий рывок, мы тебя вытаскиваем. Двойной сигнал, нас зовешь…

Веревку уже подали. Она была через каждый метр перевязана узлами, чтобы удобнее было по ней взбираться, если возникнет такая необходимость. За один конец уцепился Кудеяров, за второй взялся старший лейтенант.

Младший сержант сменил на автомате магазин, передернул затвор, досылая патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель, взял веревку и спустил ноги в нору.

– Я пошел?

– С Богом…

Младший сержант посветил под ноги тактическим фонарем и спрыгнул. Глубина ямы была ему до уровня груди. Неторопливо присев, он стал продвигаться дальше в проход. Звуков из ямы никаких не доносилось, но уже через пару минут младший сержант дважды дернул за веревку, вызывая к себе командира и остальных солдат.

– Нас приглашает. Идем…

Теперь командир взвода по праву прошел первым. За ним полезли и остальные. Из самой ямы в горизонтальный проход пришлось ползти ногами вперед на спине, потому что развернуться там было негде. Но этот путь был длиной всего в три метра, а дальше уже можно было спуститься под уклон и выпрямиться в полный рост в длинном подземном переходе высотой в два с половиной метра, и такой ширины, что идти по нему рядом могли двое, только изредка касаясь друг друга плечами. Проход явно имел природное происхождение и служил, видимо, когда-то стоком для ледниковой воды. Ледник, очевидно, растаял много веков назад, а проходы, промытые водой, остались. Проходы эти были известны местным жителям, но это вовсе не говорило о том, что они неизвестны грузинским пограничникам. И потому осторожность требовалось проявлять особую. Почему младший сержант Кудеяров позвал командира и солдат за собой еще до того, как сам дошел до выхода, Борис Анатольевич понял, потому что сам дважды поднимал и рассматривал оставленные кем-то здесь свежие окурки. Точно такие же окурки оставляли бандиты и в ущелье. Какой-то заядлый курильщик, видимо, не мог себе позволить долго оставаться без сигареты во рту. И курил он какие-то дешевые грузинские сигареты без фильтра. Старший лейтенант опять спешил, и вскоре основная группа отделения нагнала командира.

Кудеяров показал командиру гранату с сорванным кольцом и с отжимным рычагом, примотанным скотчем. Скотч – это уже работа младшего сержанта. Все бойцы на этот случай носят с собой мотки скотча и используют, когда требуется снять «растяжку» или «картошку» и соблюсти тишину.

– Опять «картошка»? – спросил старший лейтенант.

– Да. На самом проходе под камень положили. А я думаю, как так, шли, окурки бросали, и камень лежит так, что на него просто наступить хочется. Но не наступили. Сунул руку, точно. Есть, родимая. Замотал вот, не знаю теперь, куда ее. С собой таскать неохота.

– Сунь куда-нибудь в нишу.

Ниши в стенах встречались тут и там. Младший сержант сунул руку с гранатой в ближайшую. И замер.

– Ой, что там такое?

Он вытащил и бросил под ноги какой-то мягкий комок. И комок под светом тактического фонаря старшего лейтенанта тут же зашевелился. Старший лейтенант и младший сержант тут же среагировали. У них в руках оказались лопатки, и раздались звуки нескольких быстрых ударов. Мягкий комок развалился на куски.

– Змеи… – сам по-змеиному прошептал в ужасе младший сержант Кудеяров.

– Они в зимнюю спячку залегли. Свернулись в клубок и греются друг о друга. Проснуться не успели, когда ты их выбрасывал. Не укусили?

Кудеяров поднял руку. Самоцветов посветил на нее. Рука была целая.

– Повезло, что спали, – раздался голос сзади. – У моего папашки друг был – змеелов. На сезон в Среднюю Азию уезжал. Так у него трех пальцев на обеих руках не было. Змеи кусали, он сразу отрубал их сам себе. Говорил, лечиться времени не было.

– По три пальца на каждой руке? – уточнил младший сержант.

– Нет, всего трех не хватало.

– Значит, я везучий, – сказал Кудеяров. – А то как бы я без трех пальцев на своей гармошке играл! А здесь в клубке как раз три змеи было.

Кудеяров считался в роте почти штатным гармонистом. Его гармонь, правда, в командировку с хозяином не поехала, осталась дожидаться его в ротной каптерке.

– Передать по строю предупреждение, – сказал старший лейтенант. – Руку никуда не совать. Здесь много спящих змей.

Приказ передали, как и полагается, каждому, даже идущему замыкающим младшему сержанту снайперу Коноваленко, который, когда все уже спустились в яму, еще задержался наверху и через прицел осмотрел обе стороны ущелья – не наблюдает ли кто за взводом. Ведь, чтобы вывести взвод из строя, достаточно бросить в яму несколько гранат. Грохот в закрытом пространстве будет такой, что ни одни барабанные перепонки не выдержат.

Но за взводом никто не наблюдал.

* * *

– Кажется, выходим… – сказал младший сержант Кудеяров.

– Фонари на выходе выключаем! – распорядился Самоцветов.

Любая дорога, любой путь имеют свойство заканчиваться. Закончился и переход через подземный ход. На выходе, когда пришлось буквально выдыхать из груди весь воздух, чтобы протиснуться в тесную щель между скалой и камнем и снова оказаться под чистым небом, было найдено еще три неумело посаженные «картошки». Гранаты снова замотали скотчем и уложили среди камней, где найти их сможет только человек, знающий, что там лежит. Иначе никто за эти камни просто и заглядывать не станет. Здесь, на территории, охраняемой пограничниками, вполне можно было бы и нарваться на пограничный наряд, или как там еще называются в грузинских погранвойсках передвижные посты… Старший лейтенант никогда не имел дела с грузинскими пограничниками и ничего о них практически не знал. Однако подозревал, что грузинские погранвойска должны были организовываться по примеру советских погранвойск, хотя и допускал, что во времена правления Саакашвили погранвойска переформировывали по примеру американской погранслужбы. Но и об американской погранслужбе Борис Анатольевич знал очень мало, и потому приходилось все свое понимание основывать на примере российских пограничников. По периметру российских границ ходят наряды по два пограничника, иногда их сопровождает проводник с собакой, хотя чаще проводник с собакой выезжают только по вызову наряда.

Усевшись за камень, старший лейтенант раскрыл карту и, подсвечивая себе слабым фонариком, стал изучать границу подробнее. Выйдя из подземного хода, группа спецназа оказалась километрах в пяти от самой государственной границы. Едва ли сюда могут добираться пограничные наряды. Скорее всего их можно встретить ближе к границе. Но там, судя по карте, непроходимые горы. Значит, и нарядов там тоже быть не может. Но, если есть неподалеку погранзастава, то она что-то охраняет!

Что она может охранять? Борис Анатольевич долго сидел, всматриваясь в карту и решая, где места проходимые, где не очень, где вообще непролазные.

Охранять пространство она, скорее всего, может и должна по другую сторону от самой заставы. Там уже и горы проходимые, там есть возможность попасть из Чечни в Грузию, а из Грузии в Чечню, стоит только перейти речку. А зимой эти речки обычно бывают маловодными и легко преодолимыми. Значит, все внимание пограничники должны уделять этому участку.

Вопрос определения охраняемых участков возник не случайно. Идти ночью в горах, не используя фонари, не просто сложно, но даже опасно. И потому следует предвидеть, кого здесь можно встретить. Конечно, использование ночного прицела снайперской винтовки в какой-то степени облегчит жизнь и обеспечит минимальную безопасность. Но простой ночной прицел тем и отличается от тепловизорного, что не покажет человека, присевшего за камнем. А тепловизорный этого человека определит. Тем более в зимних горах, где на разнице температур хорошо заметным бывает излучение тепла.

– Коноваленко!

– Я! – отозвался младший сержант.

– За работу. Посмотри в карту. Потом в первую очередь осмотри тропу. И вообще глянь по сторонам. Пограничников поискать тоже не мешает.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю.

Снайпер склонился над картой, командир взвода подсветил ему не тактическим фонарем, а опять меленьким светодиодным фонариком в зажигалке.

– Хотя бы вот до этого поворота. Там скалы, через скалы все равно ничего не увидишь.

– Я только что туда смотрел. Ничего нет. Посмотрю еще.

Снайпер с полной ответственностью занимался рассматриванием тропы, которой в действительности проложено и протоптано не было, в течение пяти минут. Младший сержант Коноваленко вообще всегда и во всем, как знал командир взвода, отличался высокой степенью ответственности, и положиться на него всегда было можно. Этот ничего не прозевает.

Коноваленко ничего не прозевал, но ничего и не нашел.

– Спокойно, товарищ старший лейтенант. Можно идти с фонарями. Я буду на ходу смотреть.

Самоцветов поднялся и направил свой фонарь по направлению движения.

– Светить только «лунным светом». Под ноги. И быть внимательными. Бандиты не умеют, но любят «сажать картошку». Вперед!

Он двинулся первым, снова возглавляя колонну. Сразу рядом с командиром оказались и оба пулеметчика – ефрейтор Леха Соболев и рядовой Снегиренков. Стволы пулеметов постоянно были нацелены вперед, хотя цели перед собой пулеметчики и не видели…

* * *

Луна сквозь низкие тучи не просвечивала.

– Хоть бы звездочка какая высунулась… – сказал рядовой Снегиренков. – Все светлее бы стало. Тогда бы и без фонарей обошлись.

На пулемет тактический фонарь не ставится. Пулеметный ствол и ствольная коробка к этому не приспособлены – не подходят стандартные кронштейны, и традиционная планка Пикатинни[4] на пулемет российского производства обычно не устанавливается. На «девяносто первом» автомате пазы для установки кронштейнов дополнительных устройств находятся прямо на ствольной коробке. И потому пулеметчикам под ноги подсвечивал сам командир взвода.

– Где одна звездочка, там и все остальные, – не согласился Самоцветов. – А где все остальные, там и луна. И мы все как на ладони. Луна вчера была ясная, беленькая, не как наши фонари… А мы уж лучше с фонарями пройдем. Снега вот, жалко, нет. Что за зима такая… Иначе уже знали бы, где бандитов искать.

– И погранцы грузинские знали бы, где нас искать, – заметил ефрейтор Соболев.

– Для этого нужно хотя бы маршруты нарядов в нашу сторону проложить. А я сомневаюсь, что они здесь есть. Хребет неприступный даже летом, а зимой через него только сумасшедший пойдет. Южный выход из нашего ущелья наверняка контролируют грузинские пограничники. Да там, кажется, какое-то большое село или даже целый городок на выходе стоит. Не помню. Мои карты до того места не добираются.

– А что же наша сторона ущелье не охраняет? – спросил Снегиренков.

– А на нашей границе дыра на дыре. Сил не хватает, наверное. Хотя это не моего ума дело, но официально считается, что эти горы зимой непроходимы. Только бандиты здесь, по дурочке, живут. И мы, по той же дурочке, сюда забрались. В необитаемых местах дураков обычно много водится. На то они и дураки. А умные подземными лазами пользуются.

Группа шла быстро. Темп задавал сам командир взвода. А он даже в темноте старался поддерживать предельно допустимую скорость. Тем более шли спецназовцы по местности, которая допускала быстрое движение. Правда, иногда на пути попадались камни, о которые можно было споткнуться, но для того командир взвода и разрешил солдатам использовать фонари, чтобы они могли перешагнуть или перепрыгнуть препятствие. Никаких сложных обрывов или крутых склонов, по которым идти быстро было бы опасно, им пока не попадалось. Борис Анатольевич понимал, что и преследуемые шли этим же путем и, скорее всего, силой заставляли пленников передвигаться быстрее.

Пока путь группы спецназа представлял собой пологий и затяжной спуск на другой уровень, и даже не в ущелье, а, скорее, в долину. Одно место, к которому группа вышла, заставило было старшего лейтенанта усомниться в правильности пути, поскольку группа вышла к небольшому, метров двадцать в диаметре, круглому озеру, которое не было обозначено на карте. Борис Анатольевич подумал было, что они куда-то свернули в темноте, выбирая наиболее удобный путь, и потому снова раскрыл карту. Но это мелкое озеро на карте не обозначалось, хотя место, где озерцо могло образоваться, имелось. Это была какая-то низина, в которую сбегал ручей. Сбегал, но никуда отсюда не выходил, что само по себе не вызвало удивления. В горах часто встречаются ручьи, которые вдруг уходят под землю, словно их никогда и не было на поверхности. Просто вода находила трещину, в которой и скрывалась. Здесь, видимо, трещина, в которой раньше прятался ручей, но под воздействием каких-то процессов движения пород она закрылась, и вода стала скапливаться в низинке. Пробежав по берегу, старший лейтенант нашел и сам ручей, образовавший озеро. Значит, шли они правильно, а озеро это появилось позже, чем сама карта, вот и все.

– Окурки часто встречаются? – на всякий случай спросил Самоцветов.

– Как раньше, так же… – сказал младший сержант Кудеяров, идущий позади пулеметчиков.

– Идем дальше!

– Тревога! Подождите, товарищ старший лейтенант! Выключить фонари! – совсем не тревожным голосом вдруг сказал снайпер младший сержант Коноваленко, как обычно, взобравшийся на камень и осматривающий обстановку вокруг.

– Что там?

– Два человека. Судя по шапочкам – сваны. Что-то устанавливают на тропе. Думаю, взрывное устройство. Да… Точно… Далековато, но, если меня в локоть толкать никто не будет, могу взорвать его в их руках…

Глава шестая

Конечно, вовсе не обязательно то, что отряд спецназа внутренних войск увидит дым костра, который «краповые» сами же жгли нынешним утром, примет его за сигнал и вернется к камням. Во-первых, могут и не увидеть, если вдруг они находятся в глубине какого-то ущелья. Во-вторых, увидев дым, они могут и не поспешить на него, потому что заняты выполнением каких-то других, собственных конкретных задач. В-третьих, вот-вот уже должна была подступить ночная темнота, и тогда этот белый дым рассмотреть можно только со сравнительно небольшого расстояния. А с дистанции его и увидеть невозможно. Не зря же бандиты жгут костры в своих землянках и на своих кухнях только по ночам. В-четвертых, «краповых» давно могли попросту «снять» отсюда, скажем, вертолетом, и они уже спокойно отдыхают у себя на базе. Был ли тогда смысл застревать здесь на ночь, дожидаясь возможного, но вовсе не обязательного возвращения спецназа внутренних войск? Старший сержант Семисилов считал, что смысла такого нет. О чем и сообщил всей своей команде. Он принял решение идти даже ночью, чем сильно расстроил эмира и чуть-чуть бомжей, непривычных к таким длительным переходам. Бомжи уже ноги переставляли с трудом.

Спецназовцы же к сообщению старшего сержанта отнеслись спокойно и сразу поднялись, показывая свою готовность. Автоматы за плечом, как бандиты, спецназовцы не носили. Автомат всегда должен быть даже не на животе, а только на груди, на коротком ремне, который позволяет по максимально короткой траектории прижать приклад к плечу или к бицепсу, как стреляют некоторые, и глаз к высокому коллиматорному прицелу. В боевой обстановке это считается привычным и наиболее рациональным способом ношения оружия. Это оценил своим опытным глазом даже эмир Дагиров, который присматривался к спецназовцам и с удивлением понимал, что эти мальчишки умеют и воевать, и убивать лучше, чем его моджахеды. И вообще действуют чуть ли не на каком-то механическом уровне. Он понимал, что засада в камнях была, и понимал, что засада эта, скорее всего, уничтожена, хотя об этом не было напрямую сказано ни слова, только младший сержант Васнецов сказал бомжу Бородино, подтверждая опасения эмира:

– Теперь эта шапка твоя. Никто у тебя ее не заберет…

Это было единственным, хотя и косвенным подтверждением того, что мальчишки-спецназовцы расстреляли его моджахедов. А ведь все моджахеды его джамаата воюют уже не первый год, все опытные, злые как волки, неуступчивые мужчины с сильным характером, настоящие бойцы, как видел их эмир. Как же они могли уступить этим пацанам? Может быть, пацаны просто лучше обучены? Выдрессированы так, что действуют на уровне боевых роботов. Это было единственным достоверным предположением. С боевыми роботами простому человеку соревноваться сложно. У боевого робота может быть только одна психология – направленная на уничтожение противника. И он во всех ситуациях стреляет раньше, и всегда первым.

О своем будущем эмир не хотел думать в черных красках. Он, конечно, бравировал, когда разговаривал со старшим лейтенантом, когда угрожал тому и всеми доступными ему в том положении средствами показывал, что не боится ареста и уверен в своем скором освобождении. Тем не менее эта бравада в какой-то степени тоже делала его уверенным в том, что все завершится благополучно. В основном эта уверенность была основана на том, что спецназ не знал, где находятся десять бойцов его джамаата. И уверен был, что они постараются его освободить. Наверное, уже постарались, но нарвались на этих молодых роботов-«волкодавов», которые постарались оправдать принадлежность к породе. Одновременно к породе роботов и к породе «волкодавов». Сколько моджахедов погибло в засаде? Неужели все? В это не верилось и даже верить в возможность подобного не хотелось. Стрельбы слышно не было. Конечно, спецназовцы стреляли. Но разве с такого расстояния услышишь выстрелы их автоматов, снабженных глушителями? Но ведь не могли же все десять опытных моджахедов поднять руки и встать к стенке, дожидаясь расстрела, когда увидели четверых приближающихся солдат-роботов? Обязательно должны были бы прозвучать ответные очереди. Десятерых расстрелять не так просто, как двоих-троих, даже имея оружие с глушителем. Предположим, несколько человек засядет на передней линии, несколько человек на задней. Расстреляют сначала заднюю линию, потом возьмутся за переднюю. Реально это? Теоретически, наверное, вполне. Хотя на практике обычно все бывает не так – у падающего бойца хоть что-то загремит. Оружие ли уронит или просто запасной магазин ударится о землю. Другие на этот звук обернутся и сразу ответят огнем. Стрелять моджахеды тоже умеют быстро и точно, может быть, и не хуже роботов. Это не сваны, с которыми эмир Дагиров сегодня, имея численное преимущество, проиграл бой. Сваны были без опыта, они вообще ничего не умели – ни укрыться от пуль противника, ни сами точно стрелять. У них вообще никакого боевого опыта не имелось. И им тягаться с боевыми роботами бессмысленно. А бойцы джамаата Бабаджана Ашуровича прошли суровую школу. Он многих людей потерял за два последних года. Но с ним остались только лучшие, которые всегда составляли конкурентную силу любым федеральным силам. Хотя и приходилось эмиру Дагирову действовать в основном против подразделений полиции, разных плохо обученных СОБРов и ОМОНов и против полицейского спецназа. Эти почему-то считали, что форма и автомат в руках уже делают из человека воина. Ошибочное мнение! Форму можно натянуть даже на восьмидесятилетнюю бабушку и сунуть ей в руки автомат. Воевать она все равно не сможет. Но его бойцы действовали всегда лучше этих ментов. Вовремя атаковали и вовремя организованно отходили, четко отсекая от себя любое возможное преследование. Никогда не выказывали ни паники, ни растерянности. Всегда друг друга поддерживали и демонстрировали хорошую реакцию и быстроту мышления. И потому Бабаджан Ашурович не мог поверить, что в только что уничтоженной засаде были все его моджахеды. Скорее всего, один или два человека. От силы – три или четыре, которых можно сразу уничтожить одновременным обстрелом сзади. Четыре человека в засаде, четыре робота-«волкодава» подкрались сзади. Четыре очереди в спину. Рисковать никому не хочется. И эти солдаты мечтают живыми и здоровыми вернуться домой, а потому, как предполагал эмир Дагиров, его моджахедам даже не предложили сдаться, а сразу расстреляли. Конечно, никто из его парней сдаваться не пожелал бы. Тем не менее теперь приходилось думать, что потери джамаата большие. В общей сложности – серьезные потери. Шестеро убито утром. Сколько-то сейчас. Может быть, очень большие потери. Хотя и не катастрофические. Катастрофа произойдет только тогда, когда эмир останется один. А пока у него есть хотя бы два моджахеда, он по-прежнему остается опасным. И пусть эти моджахеды сейчас не с ним, но они обязательно пойдут по их следу. Они не оставят преследования только потому, что наступает ночь. Ночь – лучшее время для неожиданного нападения…

* * *

Опять пошли быстро. Старший сержант Семисилов снова встал во главе группы и шел, как считал Бабаджан Ашурович, так, как могут ходить только стопроцентные боевые роботы. Словно не чувствовал усталости. Включал в голове какую-то программу и выполнял ее. И другие спецназовцы шли так же. А как быть простым людям, которые идут рядом с ними? Как быть раненому эмиру, как быть в конце-то концов бомжам, которые и без того еле живы?

Но бомжи терпели, терпел и Бабаджан Ашурович. Как раз потому терпел, что не жаловались на судьбу бомжи, которых он презирал. Они шли, стиснув до посинения губы, едва переставляли ноги, но двигались. Как же мог он, пусть и раненый, позволить себе выказать слабость. Рана сейчас не кровоточила, хотя и болела. И эмир шел, приволакивая ногу, иной раз заметно присаживаясь на нее, но все же не хуже бомжей, хотя, конечно, тягаться с боевыми роботами, как Бабаджан Ашуровичы уже начал называть спецназовцев, он не мог.

Так, двигаясь низинкой, они обогнули половину первого холма, обогнали половину второго и вышли к валунам на склоне. Судя по взглядам, которые боевые роботы бросали на камни, у них с этим местом связаны какие-то воспоминания. Но по этим взглядам понять что-то конкретное было невозможно. И потому еще больше казались Бабаджану Ашуровичу похожими на роботов.

На склоне холма, между тропой и ближайшим камнем, валялась ствольная коробка от автомата. Видимо, солдаты разобрали автоматы моджахедов и выбросили часть деталей. Чтобы оружие было разукомплектованным и никому уже не могло служить. Но эта ствольная коробка привлекла внимание эмира Дагирова и еще больше утвердила его в мысли, что засада была именно здесь. И он, кивнув на камни, не постеснялся спросить идущего за ним следом младшего сержанта Васнецова:

– Здесь вас дожидались?

– Здесь, – кивнул младший сержант, не вдаваясь в подробности.

Эмир рассчитывал на какое-то хвастовство, но, видимо, хвастовство роботам не свойственно. Вообще впечатление складывалось такое, будто для этих мальчишек обыденное дело победить и уничтожить таких серьезных бойцов, как моджахеды Бабаджана Ашуровича. Но в обыденность произошедшего сам эмир Дагиров поверить не мог.

– Отсюда к моей шапке ноги росли? – спросил идущий последним бомж Бородино.

– Отвалились эти ноги, – сказал младший сержант. – Ходить разучились навсегда.

Это уже значило, что Алигайдар Барзулавов убит и сиротами остались семь его дочерей и один сын, самый младший в семействе. И некому будет о них позаботиться. Был бы Бабаджан Ашурович на свободе, он бы позаботился, он бы не оставил сирот. Но он пока не на свободе и помочь ничем не может. Однако хотелось все же выяснить, сколько моджахедов погибло в засаде. И ничто не мешало эмиру спросить об этом напрямую.

– Жалко, что вас они не перестреляли. Сколько их было?

– Сколько ни было, все на месте остались, – не захотел младший сержант делиться информацией. – Плохо ты их готовил. Ни на что не годные вояки.

С этим Бабаджан Ашурович согласиться не мог, но спорить не хотелось. А тут еще рядовой робот, идущий впереди Дагирова, сказал через плечо:

– Чтобы хорошо готовить, нужно самому хоть что-то уметь. А он не умеет…

Это было и вызовом, и оскорблением, но как можно было доказать обратное? Только действием. А действовать Бабаджан Ашурович возможности пока не имел. Любое его действие сразу пресеклось бы коротким негромким хлопком, который издает автомат с глушителем. И потому эмир, ничего не сказав, продолжал идти.

Группа уже дошла до следующего плавного поворота, когда где-то за спиной разорвала темнеющий вечерний воздух автоматная очередь. И сразу, среагировав на нее, в прыжке отыскивая себе прикрытие, упали на землю спецназовцы. Но стрелять они начали еще до того, как залегли. И стреляли, как сразу догадался Бабаджан Ашурович, на источник звука, еще не увидев цель. Как и когда они успели опустить на своих автоматах предохранитель, оставалось для эмира Дагирова загадкой. Но он сам недавно обратил внимание на то, что предохранители у всех подняты в блокирующее стрельбу положение.

Стрельба на звук – это, как понимал Бабаджан Ашурович, тоже из арсенала боевых роботов, способных начать действовать быстрее, чем человек успевает что-то сообразить. Это казалось ненормальным. Мальчишек просто изуродовали, лишив привычной человеческой вдумчивости.

Залегли все, кроме эмира. Он понимал, что в него его моджахеды стрелять не станут. И потому он увидел, как растекается кровавая лужа под идущим последним бомжом Бородино. Не долго ему довелось носить шапку с чужой головы. Видимо, шапка несчастливая. Не успел прежний владелец остыть на ночном морозце, как следующий поспешил за первым вдогонку. Да и у младшего сержанта Васнецова, идущего перед Бородино, виднелась пробоина на обшивке бронежилета на спине. Видимо, пуля попала куда-то в область прикрытого броней позвоночника, и младшего сержанта сильно ударило. Но на ногах он устоял. Кто-то стрелял именно в младшего сержанта, но бомж с большой родинкой под глазом закрывал видимость. И потому именно ему досталась первая очередь. Только вот почему за первой не последовала вторая, а за второй третья и четвертая – было непонятно. Бабаджан Ашурович даже рискнул предположить, что стрелял не один из его моджахедов, а кто-то другой, посторонний, случайно здесь оказавшийся. И вообще – почему только один стрелял, а не шестеро. Шестеро могли бы атаковать и уничтожить роботов и бомжей.

Информация появилась только тогда, когда младший сержант Васнецов поднял бинокль и рассмотрел камни, что остались у группы за спиной.

– Лежит, голубчик, носом в камень… Голову ему размозжило. Несколько пуль, похоже, попало. А больше никого не видно. Один, кажется, был.

Стрелять на звук, практически не видя противника, да еще в вечернем сумраке, хотя и не в полной темноте, и угодить человеку в голову несколькими пулями – это уж точно из арсенала боевых роботов. Нормальные люди на такое не способны.

– Если бы их было несколько, сразу все стреляли бы, – согласился рядовой Стрижаков.

– Крюков!

– Я!

– Вперед. Мы прикроем. Посмотри…

Рядовой Крюков побежал, совершая резкие повороты то вправо, то влево. Как недавно бегал второй рядовой. Стрижаков, кажется… В бегущего таким манером, как знал Бабаджан Ашурович, трудно бывает попасть, потому что бегущий не сохраняет периодичности своего бега – может влево свернуть через пять шагов, а потом через один шаг вправо. И наоборот. И вообще как угодно бежит. Но за его бегом внимательно наблюдали и спецназовцы, и два оставшихся бомжа, и даже пленный эмир. Все словно бы ждали, что вот-вот прогремит новая автоматная очередь, и она прервет бег. Но новая очередь не раздавалась. Рядовой Крюков добежал до камней, проскочил между несколькими из них без остановки, словно бы что-то рассматривая. Остановился у одного из камней, наклонился и выпрямился, поднимая автомат, и тут же снял с него ствольную коробку, чтобы вытащить затвор. Автомат без затвора можно использовать только в качестве дубинки.

Рядовой Крюков махнул рукой, приглашая.

– Егорыч! – позвал старший сержант.

– Я! – отозвался бомж.

– Мы сбегаем, глянем. Ты присмотри за Дагировым. Условия прежние. Начнет трепыхаться, стреляй. Мы быстро.

– Будь спокоен, присмотрю… – пообещал бомж.

Солдаты одновременно вскочили и устремились назад, к камням. Но не остановились там, где лежал убитый, а пробежали дальше, обыскивая пространство. Они бы могли там долго искать, потому что быстро темнело. Но услышали с той стороны, где оставили бомжей и пленника, короткую автоматную очередь. И тут же побежали назад. Новая очередь раздалась им навстречу. Одна, потом вторая и третья, но пули летели над головами и никого не задели. Однако по ярким огненным мазкам, появившимся в сумраке вечера, можно было определить, что стреляли из трех автоматов. А потом прозвучал и традиционный бандитский клич:

– Аллах акбар!

– Воистину акбар! – спокойно, как всегда в таких случаях говорил, сказал старший сержант Семисилов и дал встречную неслышную очередь. Другие спецназовцы тоже дали несколько таких же неслышимых очередей. И этого, кажется, хватило. Но бандиты стреляли вслепую, не видя противника. А спецназовцы могли ориентироваться на огненные мазки, вылетающие из стволов бандитских автоматов и хорошо различимые в ночи. Пламегасители на автоматах или вообще отсутствовали, или были слабыми. Но даже самый качественный пламегаситель не в состоянии полностью скрыть в темноте огненную вспышку. С этим справляется только глушитель.

И больше в солдат не стреляли. Они подбежали к бомжам, уже пригибаясь, чтобы не подставить себя следующему случайному обстрелу. Но обстрела так и не последовало. Бандитам, видимо, было не до того.

Егорыч лежал на спине, как гвоздями прибитый к земле пулями. Серафим Львович сидел рядом, невредимый, но ничего не понимающий, с остекленевшим испуганным взглядом. Позади Серафима Львовича валялись в неестественных позах два тела. Спецназовцы, имеющие возможность определить направление стрельбы более точно, и стреляли более удачно, чем бандиты, и сумели уложить двоих.

Эмира видно не было…

* * *

– Серафим Львович, сколько их было? – спросил Семисилов в то время, когда рядовой Стрижаков склонился над Егорычем, проверяя, можно ли еще оказать тому какую-то помощь.

– Не знаю. Много… Двоих вы ранили. Самого эмира… Во вторую половину… Симметрично, и еще одного… В бедро… Толстяка…

Стрижаков оставил Егорыча, которому помощь уже не требовалась, посветил фонарем в землю и обнаружил кровавые следы. На это спецназовцы сразу обратили внимание. Если есть кровавые следы, организовать преследование легче и догнать раненых легче.

– Что Дагиров? – продолжал Родион допрос бомжа.

– Матерился сильно. Ковыляет еле-еле. Как будто в штаны наделал. Крови много течет…

– Кто напал?

– Я двоих узнал. Парни Дагирова. Вон тот… – Серафим Львович кивнул на лежащего ближе к нему убитого бандита с длинным острым носом. – И еще одного узнал… Усы у него заметные. Левый ус седой… Остальные тоже, похоже, его парни. Но я не всех знаю. Я не общительный, не всех видел и не рассматривал. Рабу положено в землю смотреть.

– Значит, их пятеро осталось? Вместе с эмиром… – спросил старший сержант, хотя только что Серафим Львович говорил, что не знает.

– Да, скорее всего, пятеро. Кажется, так. Я, честно скажу, испугался. Думал, меня застрелят. Мне же автомат к голове приставили, и я зажмурился. Так и сидел – все отнялось, пошевелиться не мог, выстрелов ждал. Потом вы, видимо, стрелять начали. И в моего несостоявшегося убийцу попали. Вон он… – Серафим Львович кивнул на второго убитого, лежащего за его спиной. – Так я и жив остался. А смотреть стал только, когда Дагиров ругаться начал. Тоже, наверное, от испуга глаза открыл, вижу, он весь в крови и задницей, как трясогузка хвостом, мотает. Тогда только увидел, куда пуля попала…

– Я ему это обещал, – сказал Семисилов.

– Очень он обозлился. Но как увидел убитых, решил, что уходить надо. И команду дал…

– Ладно, Серафим Львович, вставай, пойдем догонять… Надо добить эту падаль. Иначе обозлятся, совсем от них житья людям не станет. Будем преследовать.

– Я уже устал… – пожаловался немолодой бомж.

– Не оставлять же тебя здесь. Вдруг они круг сделают и сюда вернутся!

Последний аргумент оказался весьма убедительным и заставил бомжа подпрыгнуть раньше, чем это сумел бы заставить его сделать солдатский пинок.

К сожалению, в наступившей темноте пользоваться тактическими фонарями было опасно, потому что из темноты приходилось постоянно ждать автоматной очереди на любой звук или свет. И, если сначала бандиты торопливо скрылись, без всякого сомнения в нервной панике, потому что двоих потеряли ранеными и двоих убитыми, то уже через короткое время они могут успокоиться и пожелать двинуться назад, чтобы рассчитаться со спецназовцами. Их пять человек, если считать и раненых. Тем более ранение в нижние конечности, что вообще-то мешает ходить, но не мешает стрелять. А второе ранение Бабаджана Ашуровича, на долгое время лишившее его возможности сидеть и лежать на спине, вне всякого сомнения, ввергло его в ярость. Следовало воспользоваться традиционной мстительностью восточного человека. Как правило, подобное проявление эмоций бывает сильнее хладнокровия, сильнее разума, сильнее желания воли. И уже многих бандитов приводило к гибели.

Ожидая возвращения бандитов, спецназовцы шли настороженно, прислушиваясь и чуть ли не принюхиваясь к своему пути. Время от времени кому-то из них приходилось почти ложиться на землю, чтобы не потерять кровавые следы. Кровавых следов было два – двое раненых, как и говорил Серафим Львович. И шаги одного из них становились все короче и короче. Это свидетельствовало о том, что идти раненому тяжело. И крови он потерял много. Скорее всего, это был не Дагиров, потому что эмира бандиты могли бы и понести. Но, если эмир получил вторую пулю тоже в ягодицу, то второй раненый, как успел заметить Серафим Львович, был ранен в бедро. Такое ранение может оказаться весьма опасным. Во-первых, опасно, когда пуля пробивает бедренную кость. Пуля крупного калибра в состоянии вообще вырвать кусок кости даже гораздо большего диаметра, чем диаметр самой пули. Но тогда человек, как правило, вообще не в состоянии ступить на ногу. Любая попытка сделать шаг вызывает болевой шок и приводит к потере сознания.

Идущий первым Семисилов сделал за спину знак раскрытой ладонью. Спецназовцы замерли. Серафим Львович старательно выполнял все действия, которые выполняли солдаты, и тоже замер.

– Василий, глянь-ка… – Родион встал на колени и низко склонился над землей. – Похоже, они здесь отдыхали и совещались…

Глава седьмая

– Попадешь, куда нужно? – спросил старший лейтенант, отрываясь от бинокля и повернувшись к снайперу. – Дистанция для ночи солидная. Куда хочешь стрелять? Во взрыватель? Если далеко, лучше не рисковать.

Младший сержант Коноваленко по-прежнему смотрел в прицел и разговаривал, не отрываясь от него.

– Я в руку, которая взрыватель ставит, товарищ старший лейтенант. Можно?

– Не знаю, какие последствия будут у взрыва, но, надеюсь, это их задержит. Давай.

Сухой и короткий, едва различимый звук выстрела раздался после разрешения открыть огонь. И сразу же, словно в продолжение выстрела, раздался грохот, и ввысь метрах в шестистах впереди взметнулось пламя.

– Если люди не умеют работать со взрывными устройствами, зачем берутся! – посетовал старший лейтенант Самоцветов. – Хорошо, что до пограничников еще километров восемь. Не должны услышать. Не такой и сильный был взрыв, как я думал.

– Если только какой-нибудь пограничный наряд в нашу сторону не прогуливался, – сказал младший сержант Кудеяров.

– Наряду в нашу сторону прогуливаться нет смысла. Они считают, что здесь нет возможности перейти границу. Только по нашей тропе, но она в стороне от границы идет. Какой бес их сюда понесет… Я думаю, они о проходе не знают. Иначе сами давно заминировали бы его.

– Знать бы это точно, легче бы дышалось, товарищ старший лейтенант, – младший сержант продолжал хмуриться.

– Знать бы, где упасть… И как там дальше, про соломку-то… – заметил пулеметчик рядовой Снегиренков.

– Хватит гадать. Двинули дальше. Надо посмотреть, кто к месту взрыва вернется, и решить, как с ними быть. Коноваленко! Работай…

– Пока – тишина… Думаю, метров сто можно идти с фонарями. Двигайтесь. Я наблюдать буду, потом догоню.

– Я его прикрою, товарищ старший лейтенант, – вызвался земляк снайпера рядовой Сутроминский, заметив, что командир взвода осматривает строй, словно ищет, кого выбрать, и предугадал приказ.

– Добро. Через сто метров мы остановимся, вас дождемся. Если что, кричите филином.

– Понял, – ответил рядовой. – Это у меня, говорят, хорошо получается… – И он издал пронзительный крик ночной птицы. – Годится?

– Годится. Хотя больше на ястреба-канюка похоже. А он птица дневная. Однако дневную птицу тоже можно взрывом побеспокоить. Я утром видел в небе пару канюков. Правда, еще на нашей стороне. Ты кричи. И я пойму. Вперед!

Старший лейтенант первым двинулся дальше вместе с пулеметчиками, а взвод, соблюдая прежний порядок, последовал за ним. Стометровая дистанция проходила почти горизонтально от берега новообразованного озерца к подъему на возвышенность, поросшую лесом. Добравшись до начала подъема, старший лейтенант Самоцветов остановил группу.

– Выключить фонари. Ждем Коноваленко.

За все время прохождения последнего участка крика то ли филина, то ли канюка никто не услышал. Значит, впереди было спокойно. Но все же Борис Анатольевич ожидал, что, услышав взрыв и не дождавшись возвращения своих подрывников, бандиты пошлют кого-то на проверку. В бинокль он не смог бы, скорее всего, никого увидеть. Бинокль старшего лейтенанта был простой, без лазерной подсветки и без тепловизора, и потому годился в основном для дневного использования. Здесь необходим был ночной прицел или ночной бинокль. Тем не менее, вглядываясь туда, где произошел взрыв, старший лейтенант, как ему показалось, что-то увидел, хотя сам не мог понять, что именно. И он все-таки поднял бинокль. Как ни густа была чернота ночи, бинокль все же отчетливо показал движение огонька, и нетрудно было определить, что это был огонек сигареты. Курить бандиты не стеснялись. Хотя они и оставляли на своем пути взрывные устройства, но, скорее всего, не очень-то верили в возможность преследования. Тем более ни одного взрыва за спиной до этого не слышали. Услышали только вот последний взрыв, пришли посмотреть, и что они нашли? Наверное, ничего. Останки подрывников должно было далеко разбросать по окрестностям. И, видимо, эти останки больше всего интересовали бандитов. Зажглись сразу три фонаря, которые было видно издали, и обладатели фонарей стали светить себе под ноги, обходя окрестности по расширяющейся спирали – обычная стратегия поиска. И скоро, видимо, что-то обнаружили, потому что все трое остановились в одном месте и светили в землю, где что-то перед ними лежало. К этим трем приблизился и огонек сигареты. Курить себе позволял, видимо, командир, которого подозвали.

– Стрелять, товарищ старший лейтенант? Как нечего делать, успею их перестрелять до того, как эти олухи опомнятся и начнут прятаться. Я в бою их брата видел. Лохи полные, соображают медленнее пьяной коровы…

Пока командир взвода смотрел в бинокль и соответственно не смотрел себе за спину, оказывается, уже прибежал Коноваленко и, взобравшись на камень, встал на одно колено, прильнув к ночному прицелу.

Самоцветов, несколько секунд подумав, отрицательно покачал головой.

– Спасибо, Витя, знаю, что перестреляешь. Но это теперь уже ни к чему. Теперь мы знаем, что банда неподалеку, если эти орлы так быстро прискакали. Пока мы преодолевали сто метров, они вернулись. А мы тоже шли не медленно. Значит, до основной их группы меньше ста метров. Пусть идут. Лучше по их следу двинемся. Пусть путь показывают. Хотя я сигаретный дым плохо переношу, но придется терпеть и подстраиваться.

Говорил Самоцветов медленно, на ходу обдумывая ситуацию.

Бандиты тем временем, что-то обсудив, энергично замахали руками с фонарями, видимо, ругаясь на подрывников, осмотрелись и двинулись в обратный путь – в лес. Они быстро скрылись среди деревьев. Если не спрятались на опушке для наблюдения, то ничего увидеть за спиной не могли. Но причины прятаться у них отчетливо не имелось.

– Коноваленко!..

Снайпер понял свою задачу раньше, чем спросил командир взвода.

– Ушли. Наблюдателя не выставили.

– Догоняем, – прозвучала команда. – Фонари – «лунный свет»…

Старший лейтенант специально дожидался момента, когда бандиты, убедившись, что их подрывники стали жертвами собственной неосторожности, удалятся. Догадаться о том, что проявить эту неосторожность им помогла прилетевшая со стороны пуля, они, естественно, не могли. Здесь требовалось проводить экспертизу, а для нее необходимо найти простреленную руку, которую могло вообще разнести в клочья, поскольку рука вплотную прижималась к взрывному устройству и взрывателю. Поэтому они решили, что взрыв – случайность, и ушли. А расстреливать бандитов Самоцветов не пожелал вовсе не из гуманистических соображений. Гораздо лучше будет, если эти четверо вернутся к банде и успокоят остальных, иначе остальные будут насторожены. А нападать на настороженного противника всегда труднее, чем на расслабленного и не ждущего атаки. Есть большой риск дать возможность бандитам занять защищенную позицию, которую в горах или найти, или организовать не сложно. А нападать на бандитов придется уже вскоре. Желательно до прохода мимо погранзаставы и далеко до этого прохода, чтобы звуков боя слышно не было.

Оставшиеся полкилометра до места взрыва группа преодолела бегом и не выключая фонарей. На этой дистанции дважды останавливался, подстраховывая товарищей, снайпер взвода Коноваленко, готовый послать пулю в любого наблюдателя. Но из леса за ними никто не следил. По крайней мере, Коноваленко никого не обнаружил. И снайпер после выполнения своей последней работы догнал группу уже около места взрыва, когда спецназовцы рассматривали крупную яму глубиной в полметра и шириной около метра.

– Судя по яме, граммов триста тротила закладывали, – со знанием дела сказал взводный сапер ефрейтор Неустроев. Он сам умел делать хорошие взрывные устройства и знал, какой заряд к какому результату приведет. – Если были поражающие элементы и если бы мы прозевали мину, могло бы больше половины состава «накрыть». Мало бы никому не показалось. Тем более здесь и каменная стена рядом. Много рикошетов было бы. Повезло нам, товарищ старший лейтенант, с Коноваленко. Он увидел…

Борис Анатольевич стоял и смотрел на яму со своим обычным непроницаемым выражением лица и только сказал:

– Меня сейчас другой вопрос волнует. На всем пути следования они выставляют взрывные устройства, «сажают картошку». Это что может значить? Значит, больше этой дорогой они пользоваться не собираются? Но у них же много людей там осталось, у эмира. Они же как-то должны были возвращаться? Есть у кого какие соображения?

– Эти слышали за спиной звуки нашего боя, товарищ старший лейтенант, – предположил младший сержант Кудеяров. – Во-первых, уверены, что эмира Дагирова вместе с частью сванов «придавили» и уже не выпустят, во-вторых, опасаются преследования. Или намерены потом пройти и все, что выставили, снять. Когда им новую партию рабов предложат.

– Возможно. Хотя понять хотелось бы точно, чтобы в пустяке не проколоться. Коноваленко, держись рядом со мной. Ищем тропу…

– А что ее искать, она здесь, под носом – почти протоптана, товарищ старший лейтенант, – пулеметчик ефрейтор Соболев, не имея тактического фонаря, посветил себе маленьким светодиодным фонариком. – Здесь же не камни. Большая группа прошла, травы притоптали плотно, до весны видно будет.

– Значит, надо спешить, – решил Самоцветов. – Вдруг к утру потеплеет. Трава может выпрямиться. Здесь не вечная мерзлота, и весну здесь не ждут, как у нас. За мной! Коноваленко, контролируй пространство. Фонарями не пользоваться. Бандиты где-то рядом…

* * *

Теперь уже бегом преодолели только первые пятьдесят метров, а дальше уже передвигались медленно и с повышенной осторожностью. Более того, теперь уже даже шли не колонной, а развернулись в цепь, чтобы охватывать как можно большее пространство. Старший лейтенант дал такую команду уже через тридцать метров пути по тропе. Конечно, идти здесь было сложнее, чем на открытом месте. Там не было так темно, как в ночном лесу. Да и продвигались ввиду близости противника предельно осторожно. Кроме того, сильно мешали передвижению густые заросли малинника. Колючки норовили прорвать одежду и словно бы намеренно не желали дать возможности спецназу пройти быстрее. Однако Самоцветов помнил, что, согласно имеющейся у него карте эмира, лес этот скоро кончится, дальше пойдет двухкилометровый участок пути по горному склону, а потом снова тропа уйдет в лес. Уже в большой, который закончится неподалеку от пограничной заставы.

Прикидывая разные варианты, Борис Анатольевич выбрал лучший и решил, что нужно все же атаковать бандитов до того, как будет пройдена застава, потому что после заставы велика возможность появления неподалеку пограничных нарядов. Конечно, как серьезную боевую составляющую пограничные наряды грузинской погранслужбы рассматривать сложно. Они, как говорили, и подготовку имеют не слишком качественную, и экипированы совсем не так, как российские пограничники, и даже не так, как спецназ ГРУ, и боевого духа в них нет. Собственной школы с богатыми традициями грузинские пограничники не имеют. Раньше пограничники двух стран более-менее дружественно друг к другу относились, все-таки командование грузинских погранвойск когда-то служило в погранвойсках СССР, оканчивало те же российские училища погранвойск. И старались не смешивать международную политическую жизнь с жизнью соседской. Постоянно происходил обмен информацией, время от времени осуществлялись очные встречи. Пограничные наряды, встречаясь по разные стороны границы, останавливались для простого бытового обмена новостями. Все изменилось после «пятидневной войны». Массированные удары российских войск были, безусловно, вынужденными и даже ответными, тем не менее отношения испортили. Прекратились встречи командования погранотрядов и погранзастав. И только простые пограничники, увидев по другую сторону границы коллег, махали друг другу приветственно руками. Положение было непонятным сторонам и неустойчивым. И старшему лейтенанту в его положении просто не хотелось вступать в боевое столкновение с грузинскими пограничниками, потому что это уже было бы рассмотрено в самом деле как вторжение регулярной российской армии на грузинскую территорию и нарушило бы сложное равновесие приграничной жизни. И такой трактовки событий – о вторжении регулярной армии в Грузию – Самоцветову хотелось избежать. И потому, проводя свою группу через лес, старший лейтенант невольно ускорял шаги и сам этого не замечал. Бандитов требовалось догнать как можно быстрее…

* * *

Почти разбойничий свист заставил всех остановиться.

– Что это? – спросил непонятно у кого Самоцветов и поднял автомат к плечу, но глаз к прицелу не приложил, а продолжал осматриваться. Сигнал «Полундра!», что ли?

Второй свист раздался неподалеку, и кто-то с треском, но очень быстро стал продираться сквозь заросли впереди. Борис Анатольевич несколькими взглядами по сторонам определил, что солдаты его стоят с поднятым оружием и ждут команды. Всех он не видел, но, наверное, к бою готовы были все.

– Нормально… – раздался голос из-за спины командира взвода. – Здесь даже такое водится! У нас бы давно их перестреляли…

Младший сержант Коноваленко смотрел в ночной прицел.

– Кто там? – шепотом спросил Борис Анатольевич.

– Каменный козел. Как они здесь называются? Забыл… Здоровенный, как бык.

– Тур, – подсказал старший лейтенант. – Иногда их козерогами зовут. Они и здесь, и на нашем Кавказе водятся.

– Кажется. Он и свистел. А где-то неподалеку другой. Его свистом позвал. Услышал что-то или увидел. Второй к первому и помчался.

– Вообще-то туры высоко в горах живут, – сказал рядовой Снегиренков. – Ближе к ледникам. Может, на зиму к лесам спускаются, чтоб прокормиться. Точно я не знаю.

– Первый от нас далеко свистел, – не вдаваясь в подробности ареала обитания тура, стал рассуждать Самоцветов. – Никак не меньше сорока метров. Нас увидеть не мог. И ветер идет от него к нам. Но тревогу поднял. А это значит… А это значит, что он встретился с бандитами и о них предупредил второго. И еще это значит, что мы догоняем банду.

– Дымом пахнет, – вдруг сказал ефрейтор Неустроев и зашевелил своими широкими ноздрями. – Похоже, где-то зажгли костер.

Борис Анатольевич тоже носом потянул, но не был уверен, что почувствовал запах дыма. Впрочем, на свой нюх он полагался меньше всего. А нюху своего сапера доверял.

– Передать по строю: продолжаем движение! Предельная осторожность…

Какой смысл бандитам разводить костер – непонятно. Привал устроить? Возможно. Пленники могли устать, а расстреливать их уже не хотелось. Остановиться на ночевку? Едва ли. До села рукой подать. Вывод логичный только один. У банды здесь назначена встреча. И костром они кого-то на встречу приглашают. Кого они могут приглашать на встречу, кроме диких туров? Да еще костер жгут не так и далеко от пограничной заставы? И здесь вывод казался однозначным. Встреча должна быть с грузинскими пограничниками, с теми самыми, вступать в бой с которыми старший лейтенант Самоцветов не хотел. А что нужно пограничникам от бандитов? Какие у них могут быть общие интересы? Ответ на этот вопрос можно дать двоякий. Во-первых, это мог быть расчет за нейтралитет. Пограничникам должны были бы просто заплатить. Однако дело могло обстоять и иначе. Все погранзаставы и погранотряды по сути дела не имеют еще развитой собственной базы и обустраиваются в горах, на новом месте. Здесь никакого оборудования еще не было. Предстояло многое сделать, многое построить, многое создать. Пограничникам могли понадобиться рабы…

Это уже в корне меняло бы всю ситуацию. Забрать рабов у пограничников, конечно же, гораздо труднее, чем у пусть и вооруженной, но бестолково воюющей банды. Это может вылиться в серьезный бой. И тогда придется забыть все прежние мысли о недопустимости конфликта с пограничными силами Грузии. Отдавать в рабство пограничникам граждан России, пусть и бомжей, старший лейтенант Самоцветов не намеревался. Более того, он считал это большим преступлением, чем воровство людей бандитами. Бандиты – они и есть бандиты. Они, по большому счету, не имеют национальности, поскольку бандитизм везде является преступлением. Как и воровство людей, как и использование рабского труда. Но когда преступление совершается государственной структурой, и даже государственной силовой структурой, это уже совсем другое дело. Это должно наказываться, и наказываться серьезно.

Если пограничники уведут часть рабов с собой, какие меры, кроме прямого нападения, может предпринять командир взвода спецназа ГРУ? Он может оставить рабов там, вернуться, написать рапорт. Тогда будет создана международная комиссия. Но найдет ли она рабов? Их уже расстреляют и похоронят так, что найти будет невозможно даже с собаками. А сами пограничники, почувствовав пользу бесплатного труда рабов, захотят иметь новых. И снова на российскую сторону отправятся вооруженные местные сваны или какие-то другие пограничные жители, которые и заказ пограничников обеспечат, и себя постараются не забыть. И опять какой-нибудь лейтенант или старший лейтенант во главе своего взвода будет преследовать похитителей и решать снова ту же самую задачу. И вполне возможно, что он тоже не сумеет решить ее кардинальным образом. И дело уйдет на третий круг, потом на четвертый и пятый, и так до бесконечности.

Нет, нужно кардинально решать проблему в самом начале. Непременно в этот раз. И предельно жестко. Без сомнений…

* * *

Ефрейтор Неустроев оказался прав. Его большие ноздри не подвели. Запах дыма скоро почувствовал и сам старший лейтенант Самоцветов. И передвигаться стал еще осторожнее. И даже во всей его крепкой фигуре появилось что-то кошачье – манера передвижения, пружинящая неторопливая походка, все это показывало готовность к рывку, к атаке в любую секунду. Точно так же передвигались и солдаты взвода. Восемнадцать крадущихся кошек, восемнадцать хищников, вышедших на охоту. Правда, увидеть всех одновременно мешали заросли, но сосед видел соседа и, если требовалось, передавал ему знак командира. А скоро это и в самом деле потребовалось. Командир, как только сквозь деревья стал виден немаленький костер, дал знак в одну и в другую сторону, и ровный строй стал загибаться в «подкову», чтобы оцепить костер и людей неподалеку от него. При такой ситуации каждый из противников оказывался на равноудаленном расстоянии от спецназовцев, и любой мог помочь любому, любой мог доделать то, что кто-то доделать не успел или не сумел.

К костру «кошки» подкрадывались еще медленнее и осторожнее, чем шли раньше. Все пригнулись, еще сильнее пружинили на ногах.

Старший лейтенант выждал время, когда строй образует полукруг. Он не видел фланги, но представлял себе их передвижение и так контролировал время. Когда, по его подсчетам, строй принял необходимую конфигурацию, можно было двигаться дальше. Было пройдено еще два десятка шагов, после которых Борис Анатольевич сделал за спину знак раскрытой ладонью, строй остановился, а сам он продолжил красться. Местом для наблюдения для себя старший лейтенант выбрал большую мохнатую и разлапистую ель. И легко забрался под нее, под мощную нижнюю лапу, откуда, сам оставаясь в тени этой лапы, мог наблюдать и за костром, горящим на средних размеров лесной поляне, и за сидящими возле костра людьми. Эти люди делились на две неравные части. По дальнюю сторону костра располагались пленники, и бомжи и не бомжи, и три солдата, двое из которых носили «краповые» береты, а один обыкновенный черный. Солдаты ближе других сидели к костру, и их можно было рассмотреть. Лица угрюмы и сосредоточенны. Часть пленников стояла полукругом вокруг костра. Им, должно быть, казалось, что стоя они больше тепла получают.

Только лежа под лапой ели и глядя на излучающий тепло костер, казалось, одним своим видом согревающий, Самоцветов подумал о том, что ночь выдалась холодная, и он даже чувствует это, хотя раньше ни разу не задумался над тем, что ночи в горах всегда холодные, а зимой тем более. Ему тоже захотелось погреться у костра, и Борис Анатольевич представил себе живописную картину того, что произойдет, если он сейчас поднимется во весь рост, подойдет к костру и протянет к нему руки. От представления такой картины захотелось засмеяться, но Самоцветов настолько привык контролировать свои эмоции, что, даже оставаясь в одиночестве, не улыбнулся. И продолжил наблюдение.

Позади пленников была темнота. Но в этой темноте стала заметна тень. Потом свет костра эту тень высветил, и стало видно оружие. Значит, позади солдат была вооруженная охрана. Шестеро бандитов сидели у костра. Еще четверо каких-то людей сидели рядом, но разглядеть этих людей мешала небольшая возвышенность, расположенная между костром и старшим лейтенантом. Они о чем-то договаривались. И разговор, видимо, заканчивался. Так и получилось, как показалось Самоцветову. Четверо встали, и он понял, что раньше в своих предположениях не ошибался. Это были грузинские пограничники – два офицера и два солдата, все четверо с американскими автоматическими карабинами «М-4»[5]. Самоцветов слышал, что эти карабины в большом количестве поступают с американских складов в Грузию в качестве военной помощи. Сама американская армия планирует отказаться от этого оружия, не показавшего надежности, а склады им забиты основательно. И куда-то карабины следует деть. Вот и отправляют, чтобы прослыть добрыми дяденьками, в Грузию, вместо того, чтобы отправить сразу под пресс. Примерно та же история, что с комплектами «сухих пайков» для грузинской армии. «Сухие пайки» приходили в пластиковых ящиках. Однажды некий кладовщик в Грузии вскрыл ящик раньше времени и не в присутствии американских консультантов, что вообще-то запрещалось делать, и прочитал данные на продукты. «Сухие пайки» оказались изготовленными в 1974 году, и срок их употребления давно уже прошел. Стали разбираться. Оказалось, армия США меняет свои запасы на более свежие. А старые, вместо того чтобы сжечь, отправила в Грузию. Поднялся скандал. Грузия от пайков отказалась. Тогда их щедрой рукой отправили на Украину. Гуманитарная помощь украинской армии. Там пока еще не разобрались с этим «подарком». Там пока других забот хватает.

Пограничники встали. Один из шестерых бандитов тоже поднялся и что-то сказал. Встали солдаты-внутривойсковики и еще один из пленников. Последовала какая-то команда. Человек, который отдавал команду, шагнул к пограничникам и на прощанье поочередно пожал офицерам руки. Сразу после этого четверо пограничников повели впереди себя четверых рабов. Обошли по полукругу костер и вышли на тропу, ведущую к заставе. Бандиты, чтобы не отстать, начали поднимать других пленников, подгоняя их пинками и ударами прикладов или стволов.

Самоцветов задом начал выползать из-под ели. Потом развернулся, выпрямился и в несколько скачков оказался среди своих солдат. В его голове уже созрел план действий…

Глава восьмая

Старший сержант Семисилов уже подумал, что они нагоняют эмира и его окружение. Среди скопления небольших камней можно было легко выделить место, где сидели бандиты. Сидели, видимо, недавно, камни, грубо говоря, остыть не успели. Отдыхали и делали перевязку. Может быть, и эмиру обработали рану. Да и второму раненому ногу перевязали. До этого он шел без перевязки. Если бы раненый снимал старые бинты и повязывал новые, то старые бинты валялись бы где-то рядом. Но здесь валялась только разорванная упаковка от новых бинтов и использованные шприц-тюбики от пармедола. Всего нашли четыре тюбика. Вполне возможно, что раненые вкололи себе сразу по два. Тогда их не догонишь, пожалуй, даже на машине. При этом бандиты не стеснялись показывать свое состояние. Если бы они захотели куда-то спрятать старые бинты, предположим, под камень, то они и разорванную упаковку спрятали бы, и шприц-тюбики. Но они бросили все перед камнями, на которых раненые, видимо, сидели. Похоже, Бабаджан Ашурович даже не предполагал, что за ним двигается погоня и что ночью, не имея приборов ночного видения, их могут отследить.

Тем не менее даже после пары уколов пармедола ранение остается ранением, и наркотик только на какое-то время позволит бандитам почувствовать себя почти здоровыми. Семисилова больше всего интересовал след бандита, раненного в бедро. В полевых условиях перевязка на бедро обычно накладывается прямо поверх одежды. Это не очень приятно, потому что штаны сначала пропитываются кровью, потом начинают липнуть к ноге, потом прилипают намертво, и каждое движение ногой вызывает боль. Кажется, что вместе с прилипшей тканью отрывается и кожа. А если ноги волосатые, то боль бывает для некоторых очень даже неприятной.

Но впечатление складывалось такое, что бандиты были здесь недавно. И их следовало искать. Тот бандит, что был ранен в бедро, потерял много крови, и кровь через штанину просочилась ему в башмаки. Видимо, и внутри хлюпала, и снаружи тоже. И оставляла кровавые следы. Преследование требовалось срочно возобновить, потому что после перевязки наступит какой-то момент, когда кровь перестанет бежать и башмак не будет оставлять кровавые следы.

Заметно похолодало. Стал подниматься ветер. Но это было даже хорошо, потому что ветром разносило тучи, и темень переставала быть такой непроглядной.

– Может, дыхание переведем? Посидим на камнях? – спросил, будто бы умоляя, Серафим Львович, видя, что спецназовцы собираются продолжить путь. – Силы давно уже иссякли. Не знаю, на чем и иду, на чем на ногах держусь…

– Нельзя. Уйдут, – сказал младший сержант Васнецов.

– Следы же отчетливые. Кровавые… По этим следам можно хоть до Москвы идти.

– Он перевязку сделал. Рана скоро закроется, кровь бежать перестанет, следы сухие будут, – объяснил младший сержант то, о чем Семисилов только что сам думал.

– Пока они убегают, рана не закроется. Нагрузка большая.

– Закроется. Часа через два раскроется, но где они к тому времени будут? И где мы будем?

– Сил нет… – Серафим Львович, кажется, готов был заплакать.

Старший сержант Семисилов вытащил из рюкзака свой сухой паек, достал плитку горького шоколада и протянул Серафиму Львовичу.

– Это поддержит. Калории.

– Он жесткий. Мне без зубов не разжевать, – Серафим Львович улыбнулся, демонстрируя то, о чем говорил.

– Можно просто сосать, как леденцы. Рекомендую. Это единственное, чем могу помочь. У нас нет возможности ждать.

И все-таки минуты три подождали. Дали бомжу возможность перевести дыхание и шоколадку развернуть и отломить кусочек. Семисилов заметно нервничал, размышляя о сложившейся ситуации. Группой командовал именно он. И под его командованием группа упустила эмира Дагирова. Бандиты устроили ловкую ловушку. Они, скорее всего, надеялись, что посмотреть на того, кто стрелял от больших камней, пойдут не все. Они, очевидно, и не думали, что с этим стрелком будет так быстро покончено. Но, если бы было покончено, думали, что пара человек уйдет, а вторую пару они расстреляют. Но, скорее, в мыслях у них было другое. Начнется обстрел из-за камней, спецназовцы, как это обычно делается, сразу залягут, займут позицию, а тут их атакуют со спины. А получилось все и легче, и сложнее. Спецназовцы не разделились, ушли все, оставив бомжа с автоматом в качестве охраны при эмире. Этого бомжа сразу пристрелили, эмира освободили, но, сожалея, что спецназовцы ушли все, дали в темноту несколько неприцельных очередей. Это сразу сгубило пару бандитов, а эмиру и еще одному доставило большие неприятности. Особенно неприятной можно считать рану эмира. Он первым ранением был оскорблен, куда пуля попала. А тут повторное и симметричное. Это уже походило на злобную издевку, на откровенный акт вопиющего неуважения, а эмир был человеком гордым, и подобное его сильно задевало. Тем не менее эмир не пожелал отомстить сразу же, хотя по всем данным на него, что были известны Родиону от командира взвода, Бабаджан Ашурович был человеком мстительным. И он любил своей местью наслаждаться. И в смелости ему отказать было сложно. Почему же в этот момент он отказался от возможности вступить в бой со своими обидчиками. Ведь было так просто отойти чуть в сторону, залечь и дождаться, когда вернется спецназ. И тогда с короткой дистанции расстрелять солдат. Сказалось ранение эмира? В любом случае, и он, и бандит с простреленной ногой могли держать автомат. И были еще три здоровых бандита. Пять стволов против четырех солдатских, преимущество засады… Почему эмир не воспользовался и не отомстил? Из-за ранения? Нет. Ранение послужило бы только стимулятором мести. Не хватило хладнокровия на такое решение? Тоже в это не верилось. Бабаджан Ашурович всегда славился своим хладнокровием и обычно принимал правильные решения, спасительные для его банды и осложняющие жизнь федералам. Тогда – почему?

Ответить на этот вопрос старший сержант Семисилов не мог, и отсутствие ответа мучило его так, словно он большую беду подпустил на опасную дистанцию. И от понимания, от решения вопроса будто бы зависело, будет беда или нет. Но решение вопроса никак не давалось старшему сержанту. И Родион перестал об этом думать, зная, что мысль вскоре сама вернется, и уже с нужным ответом. Пусть думает подсознание. Оно знает и помнит гораздо больше сознания, оно в курсе многого, что для сознания недоступно…

* * *

Родион почему-то считал, что они все же вот-вот выйдут на прямой след убегающих бандитов, нагонят их и уничтожат. В своей способности уничтожить бандитов он не сомневался, несмотря на то что их было пятеро против четверых спецназовцев. Но прошло два с половиной часа преследования. И уже след окровавленного башмака приходилось искать, потому что он стал слишком слабым. И даже пришлось подсвечивать фонарем, чтобы отыскать след, а бандитов все не было и не было. Несколько раз старшему сержанту Самоцветову даже голоса где-то неподалеку слышались. Он давал знак всем, прижимая растопыренную ладонь к уху. Все прислушивались, но ничего не слышали. Наверное, ветер создавал иллюзию голосов. Или только изредка доносил настоящие голоса, но издалека и обрывками, недоступными для того, чтобы сложить их в слова. Такое с каждым может случиться, когда особенно напряженно чего-то ждешь и очень хочешь. Впрочем, ветер дул с другой стороны и никаких голосов принести не должен был. Разве что бандиты резко изменили направление и двинулись в обратную сторону.

А потом и след окровавленного башмака пропал. Это все было вполне понятно и ожидаемо. Кровь на башмаке высохла и перестала отпечатываться. Та, что там была, стерлась, а новая не поступила. Родион с младшим сержантом Васнецовым долго ползали на четвереньках, подсвечивая себе тактическими фонарями, но ничего найти не смогли. Если бы бандиты шли колонной по одному, они, конечно, проложили бы хотя бы едва заметную тропу. Пятерых человек для этого хватит. Жухлая трава смерзлась и легко ломается под подошвами. И спецназовцы умеют такие тропы находить. Но банда Дагирова тоже была опытной, и шли бандиты, видимо, вразнобой, на дистанции друг от друга и тропу у себя за спиной не оставляли. И так вот, ползая на четвереньках, в ночи отыскать их одиночные следы было просто невозможно. Терялась скорость погони. И не было смысла в таком поиске. Оставалось только махнуть рукой на эту затею с преследованием, как бесполезную.

Целый час, сидя на холодных камнях, отдыхали. Родион винил себя за беспомощность и за то, что упустил эмира. И именно в этот момент, когда им овладело отчаяние от собственного бессилия, сержанту пришла в голову та самая мысль, которая никак не давалась часом раньше. Пришла с готовым решением. Старший сержант даже выпрямился, все осмыслив.

– Что ты, Родя? – спросил Васнецов, заметив непривычный вид замкомвзвода.

– Последний час мы в каком направлении шли?

– Вдоль горной гряды, как я понимаю. К своим, по сути дела, возвращались. Шли, пока следы были. А теперь куда, не знаю… Стоим…

– А я знаю куда. И не нужны нам следы. Эмир к нашему лагерю двинулся.

– Зачем?

– Пленных своих освобождать. Парней наших хочет спящими перерезать.

– Перережешь их… Там часовой! Откуда вообще такие мысли?

– Я слышал, Бабаджан – самолюбивый, болезненно злой и мстительный человек.

– И что с того? Они все, местные, такие. И злые, и мстительные.

– Ранение во вторую ягодицу. Эмир считает это издевкой. Насмешкой. Я же уже обещал ему такое ранение и помню, как он зубами из-за моих слов заскрежетал. Он бы не простил нам этого. Постарался бы отомстить.

– И что? Не понимаю, к чему ты клонишь?

– Мы к Серафиму Львовичу возвращались уже в полной темноте…

– Да. И что?

– Что мешало эмиру отойти на пять шагов, залечь со своими парнями и расстрелять нас почти в упор?

Младший сержант плечами пожал.

– Мог бы, запросто… Не догадался, слава богу.

– Нет. У Дагирова достаточно хладнокровия, чтобы даже во время пожара мыслить с ясной головой. Перед ним был выбор. Однако он рисковать не захотел. Выбрал другое и поспешил сразу в обратную дорогу, чтобы освободить наших пленников. И, может быть, вместе с ними, понятно, смотаться за границу. Подлечиться, вернуться и отомстить. Всем, не нам персонально. Он всех ненавидит.

– Это вариант, – согласился младший сержант. – Гнать надо. К своим. В ущелье…

– Гоним… Серафим Львович, если ты темпа не выдержишь, а ты его не выдержишь, просто садись на первый же камень и жди нас. А лучше и не поднимайся. Здесь сиди. Мы за тобой утром вернемся. Только никуда не уходи. Заблудишься, где тебя будем искать?

– Я с вами… – попросился бомж, опасающийся остаться в одиночестве. – Здесь кругом столько шакалов водится… Нападут на спящего, не отобьюсь…

– Шакалы на людей не нападают. И они сейчас возле ущелья собрались. Оттуда сильно кровью пахнет. Ждут, когда им проход освободят. А мы бегом. Ты не сдюжишь…

– Ну, если так… Бог вам в помощь, – сказал бомж. – А я себя, наверное, просто Господу поручу. Он решит сам, что со мной делать. Он лучше меня знает, что мне лучше. За столько лет страданий, может быть, простит мне старый грех, который и сделал из меня бомжа. Дело так было… «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом»[6]. А я в гордыне человеческой не стерпел…

Отставной доктор богословия, кажется, собрался исповедоваться перед солдатами. Но они слишком торопились, чтобы выслушивать его исповедь. Вопрос стоял о безопасности целого отделения спецназа.

– Главное, не ложись. Уснешь, замерзнуть можешь… – подсказал младший сержант Васнецов и одновременно с солдатами полез в свой рюкзак.

Не сговариваясь, все трое протянули бомжу по плитке горького шоколада. У старшего сержанта шоколада уже не осталось…

* * *

Требовалось спешить – бежать, насколько хватало сил и скорости. Но и себя контролировать тоже необходимо. Старший сержант Семисилов понимал разницу между спринтерским и стайерским забегами. И темп взял, хотя и очень высокий, тем не менее совсем не спринтерский. Серафим Львович провожал спецназовцев взглядом, пока темнота не скрыла их, а когда скрыла, вздохнул. Конечно, он бы этого темпа не выдержал, и сам понимал это лучше других. А солдаты, кажется, выдерживали без натуги. Пусть темп был и чуть выше, чем на обычных утренних пробежках, тем не менее, он был именно такой, который позволял долго бежать довольно быстро, не сбивая дыхания. Ветер постепенно разгонял тучи, и в небе появились сначала звезды, а потом и луна, которая хорошо освещала весь путь. Появись такая луна на четыре или даже, может быть, на три часа раньше, бандитам невозможно было бы уйти от преследования. Их бы увидели, догнали и расстреляли. Но сейчас их видно не было, хотя Семисилов постоянно смотрел вперед, в надежде догнать эмира раньше, чем он сумеет подобраться к спящим солдатам. Там, в ущелье, осталось одно отделение. Но все бойцы отделения опытные, и сам командир отделения опытный. Пленников они наверняка свяжут на ночь и часового выставят. А это значит, что эмир Дагиров в любом случае имеет мало шансов на успех. Хорошо, если он не успел добраться до ущелья в темноте, когда луна была за тучами. Если еще не добрался до места, то и никогда не доберется. Он вообще не сможет близко подойти. А впятером при двух раненых идти в атаку на целое отделение глупо. Для уничтожения группы Дагирова потребуется несколько секунд.

Путь группы Семисилова пошел уже почти вплотную к горной гряде Красная. А бандитов все видно не было. Уже и очертания скал показались знакомыми и узнаваемыми. А это значило, что группа опаздывала…

* * *

Бабаджан Ашурович не представлял, что его маршрут кто-то может просто высчитать и начать преследование. Он вообще считал, что и по следам ночью его группу преследовать не могли. А уж без следов – тем паче. При всем его отношении к спецназовцам ГРУ, как к боевым роботам, обученным превосходно воевать и убивать, стреляющим на звук лучше, чем некоторые проверенные испытаниями менты стреляют в тире, он не отдавал им должного в другом – в умении мыслить боевыми категориями. Робот есть робот. Может быть, в голове у него и содержится какой-то баллистический калькулятор, позволяющий точно рассчитать траекторию автоматной очереди. Но читать мысли других людей они тоже не могут. И знать хитрости, на которые каждый отдельный человек способен, не могут. У роботов тоже есть психология. И она должна быть настроена на боевые действия, как это уже видел эмир своими глазами, а не на умение просто действовать в различных ситуациях, исходя из конкретной обстановки. Военная тренировка, считал Бабаджан Ашурович, есть суть только дрессировка. Этих мальчишек натаскивают на какие-то действия, и они умеют их прекрасно выполнять. Но для ориентации в сложных ситуационных хитросплетениях роботов следует перепрограммировать. Что, в принципе, невозможно. Робот никогда и ни при каких обстоятельствах не будет думать как человек. Тем не менее эмир торопился. Конечно, при двух раненых совершать быстрый бросок было затруднительно. Спасли положение шприц-тюбики пармедола. Два укола он сделал себе, два шприц-тюбика передал раненому Рустаму. Жилистый и покрытый татуировками от ушей до пят, Рустам, прошедший все «зоны» России, потерял крови, кажется, больше, чем в нем было, но терпел и шел. Пришлось даже сделать остановку, чтобы перевязать Рустама и приклеить к ране самого эмира кровеостанавливающий тампон. Обычно в случае ранения Бабаджан Ашурович рекомендовал своим моджахедам обходиться одним шприц-тюбиком. Сам не знал, но слышал, что после второго, случается, голова идет кругом и какое-то время плохо и медленно соображает. Но им предстоял долгий и сложный маршрут, который желательно было преодолеть с предельной быстротой. И Бабаджан Ашурович решился на двойную дозу, потому что понимал – одного укола хватит только на то, чтобы унять боль человеку, находящемуся в состоянии покоя. А при движении, тем более интенсивном, этого будет мало. Голова у него, и правда, закружилась. Но вместе с этим появилось спокойствие и уверенность в себе, уверенность в том, что он легко выполнит все, что задумал.

Наверное, его моджахеды никогда в жизни не ходили так быстро. Да и сам он, даже находясь в здоровом состоянии, никогда раньше не задавал такой темп перехода. Но при этом во время марша Бабаджан Ашурович ног под собой, можно сказать, не чувствовал. Он не думал об усталости и вообще не знал, что это такое. Эмир то быстро шел, то бежал и не уставал совершенно, хотя слышал за спиной прерывистое и хриплое дыхание своих моджахедов. Только Рустам, несмотря на простреленное бедро, дышал ровно, как эмир. Раненые шли лучше, чем здоровые. Несомненно, это сказывалось действие пармедола. Наркотик, он и есть наркотик, но, главное, к нему не привыкать, а пользоваться по необходимости можно и ядом змеи, как считал эмир Дагиров. Не зря змеиный яд широко применялся в восточной медицине.

Торопливость его была вызвана тем, что хотелось затемно успеть сделать все дела и перейти грузинскую границу. А там уже получится и врача найти, который пули удалит и все остальное сделает. И устроиться можно будет на отдых до весны, когда подойдет время вернуться. Причем можно устроиться или в сванском селе, или в чеченском, тоже расположенном в Грузии рядом с границей. Хотя, если он выручит из плена сванов, то лучше его примут, конечно, в сванском селе. Хотя сваны и христиане, а чеченцы мусульмане. Но вопрос религии эмир оставлял для декларативных речей, когда нужно было громко объявить свою позицию, а вовсе не для решения бытовых задач. И потому он спешил…

* * *

Как он будет освобождать пленников, Бабаджан Ашурович еще не знал, но хорошо помнил, что командир взвода, отправляясь в погоню, оставил для охраны пленников одно отделение. То есть всего, кажется, десять бойцов вместе с командиром отделения. Сами спецназовцы еще наверняка спят. И правильно. Ночь для того и существует, чтобы ночью спали. А пленников и спящих должны охранять часовые. При таком небольшом количестве людей часовых не должно быть больше двух, хотя, скорее всего, часовой будет только один. Его и нужно аккуратно снять. А для этого в джамаате Дагирова существует Рустам, с десяти метров попадающий ножом в спичечный коробок. Рустам уже многократно снимал часовых, убивая броском в горло или в шею. Нож его, узкий и тяжелый, пробивает горло так, что часовой не успевает издать крика. А дальше уже все будет делом техники. Вооружить пленников, перебить спящих спецназовцев. И отправиться вверх по ущелью. По дороге может встретиться и сам командир взвода. Но и с ним слишком мало людей, чтобы выдержать бой. Кроме того, в темноте можно просто залечь под черными стенами ущелья среди камней и пропустить спецназ к выходу без боя. Или же расстрелять с короткой дистанции. Нет. Лучше все же пройти тихо…

Знакомые и хорошо изученные контуры скал, стоящих у узкого входа в ущелье, заставили эмира, к его собственному удивлению, слегка взволноваться. Но волновался он не от ожидания предстоящей опасной схватки, а от того, что его многолетнее убежище оказалось открытым, и больше он никогда уже не будет считать это ущелье своим и безопасным для себя. Это было какое-то своего рода ностальгическое чувство о том, чего уже никогда не будет.

Но долго волноваться эмир не умел, как не умел предаваться унынию. У него уже снова начали побаливать раны, а это значило, что действие пармедола завершилось. Пока ставить себе следующий укол было нельзя. И Рустаму давать шприц-тюбик тоже нельзя. Предстояло отработать ситуацию, сделать дело, а потом уже можно и о себе позаботиться.

Бабаджан Ашурович резко свернул в сторону скал, где было темнее, и в их тени двинулся к входу в ущелье. Здесь часового не было. Наверное, он стоял за узкой щелью. Там ему самое место. Но часовой, как и другие спецназовцы, не знал эти места так, как знал их сам эмир Дагиров и его бойцы. И потому Бабаджан Ашурович сразу полез по камням на верх скалы, зная там щель, в которую можно протиснуться почти так же, как в главный проход. Его моджахеды молча следовали за своим эмиром. Пробравшись через щель, Бабаджан Ашурович оказался на небольшой площадке и глянул с нее. Да, как он и предполагал, часовой ходил именно здесь. Это место было удобно еще и тем, что рядом находился круглый каменный мешок, с узким входом, куда можно было бы загнать всех пленников. Так и оказалось. Луна, стоящая высоко и светящая ярко, не освещала только край этого каменного мешка, но и там были видны ноги связанных людей. Спецназовцы не поленились, связали сванам не только руки, но и ноги. Видимо, кто-то из них пытался в ярости пинаться. Да и часовому связанных караулить проще. Оставалось только определить, где расположилось отделение спецназа. Со скалы солдат видно не было, но Бабаджан Ашурович предположил, что они остались там, где была когда-то его позиция, перед вторым узким проходом в глубину ущелья. Там в скалах есть большие ниши, там его самого и других допрашивал командир взвода. Там, скорее всего, спецназ и отдыхает. Нужно действовать так, чтобы никому не дать возможности проснуться. Это дело для ножа Рустама. Он большой специалист по части пробивания человеческого горла. И еще необходимо найти и забрать оружие. И автоматы спецназа, и другие автоматы, которые спецназовцы отобрали у сванов. Но оружие, скорее всего, хранится в куче где-то там, где отдыхают сами солдаты.

Рустам тоже глянул со скалы, посмотрел сначала на часового, потом на эмира и показал нож. Бабаджан Ашурович кивнул, разрешая действовать. Рустам встал в полный рост, чтобы иметь возможность размахнуться. А потом Рустам бросил камешек, чтобы привлечь внимание часового. Часовой не только услышал звук упавшего камешка, но и увидел его и поднял голову. А нож уже летел. И не было времени на то, чтобы среагировать. Но часовой, тоже боевой робот, все же сумел среагировать. Однако, вместо того, чтобы откинуться назад, где его нож достал бы все равно, он шагнул вперед, пытаясь перевернуться, упасть на спину и поднять ствол автомата. Нож пролетел над его головой и звякнул в камнях. Дагиров начал уже действовать сам. Не успел подняться ствол, а эмир свалился со скалы и напал на часового, который уже набирал в легкие воздух, чтобы крикнуть, при этом поднял руку, защищая горло. Помог Рустам, навалившись на живот часового, а Дагиров резко и сильно ударил лежащего своим ножом под мышку, туда, где тело не защищено бронежилетом. Нож вошел по самую рукоятку. А эмир даже испытал при этом удовлетворение – оказывается, человек умеет быть быстрее боевого робота.

Связанные пленники, видимо, услышали шум и зашевелились. Может быть, кто-то, лежащий на спине, увидел эмира и Рустама на скале на фоне посветлевшего неба. Дагиров бросился к ним, на ощупь отыскивая связанные руки и ноги и быстро разрезая жесткие веревки. Другие моджахеды присоединились к эмиру. За минуту удалось освободить всех. А их, помнил эмир, было двенадцать человек. Из двенадцати только семь имели возможность ходить, бегать и стрелять. У остальных пятерых были тяжелые ранения. Эмир сказал быстрым шепотом:

– Кто может, за мной. Оружие разбираем, спецназ – добить, и на прорыв – в Грузию. Бегом!

– А мы? – спросил один из «лежачих».

– Извини, тащить на себе я никого не смогу. Я сам дважды ранен.

И тут же выскочил из каменного мешка. Группа эмира направилась за ним. Оставался на месте один Рустам, специальный метательный нож которого, ударившись о камни, куда-то отлетел, и Рустам искал его.

Эмир не слышал выстрелов. Он только заметил краем глаза, как неподалеку от него упали два свана. Сразу мелькнула мысль, что проснулись спецназовцы отделения и стреляют в них. Но он тут же сообразил, что тогда обязательно кто-то что-то крикнул бы.

И крик тут же раздался, словно в ответ на мысли эмира.

– Тревога! Подъем! Тревога!

Но крик раздавался не сбоку, где спало отделение спецназа, а со спины. Бабаджан Ашурович обернулся и увидел на скале четкие силуэты четырех солдат. Кричал стоящий впереди всех. Это был типичный боевой робот старший сержант Семисилов. Эмир без труда узнал его. А внизу уже лежал убитый выстрелами сверху Рустам. Он так и не нашел свой нож.

Но тут же ветром, который первоначально разогнал тучи, были принесены новые тучи, и луна скрылась. На ущелье опустилась темень. И спящие солдаты-спецназовцы поднимались и давали очереди, еще не проснувшись. Еще один сван, стоящий прямо перед эмиром, упал. Закрыл, наверное, собой Бабаджана Ашуровича.

– Уходим… Вверх уходим, по ущелью… – на плохом сванском языке сказал эмир и первым побежал в проход. Моджахеды и сваны двинулись за ним…

Глава девятая

Хотя обстановка и позволяла говорить быстрым шепотом, старший лейтенант Самоцветов отдавал приказы привычно жестами. Так и быстрее, и конкретнее, и лаконично. И бойцы Бориса Анатольевича прекрасно понимали. Так, группа, разделившись по жестам командира взвода на три части, по шесть человек в каждой, двинулась каждая своим путем – два фланга в боковой обхват, центральная группа во главе с самим Борисом Анатольевичем – вдогонку за бандитами. Младший сержант Коноваленко попал в группу старшего лейтенанта. И сразу поднял винтовку.

– Двое из охраны пленников отстали, прикрывают тылы и нам мешают. Могу их навсегда здесь задержать.

– Работай. Старайся так, чтобы не навылет, а то еще и пленников заденешь.

Тут же, один за другим, раздались два слабых щелчка, будто кто-то пальцами щелкнул.

– К пленникам уже можно подойти сзади, – сообщил снайпер. – Но с каждой стороны еще по два охранника. Снимать?

– Работай.

Короткая фраза вроде бы даже вполне мирная, словно бы ответ на вопрос фотографа, несла людям девятимиллиметровую смерть. Но они сами выбрали себе такой конец. Не старший лейтенант Самоцветов приглашал их на российскую территорию, не он предлагал им купить у него рабов. Пришли, купили, теперь пусть заплатят. Уже совсем другую цену. Бандиту место в гробу, и это они и им подобные должны уяснить. И жалости здесь никакой не должно быть. Жалость можно испытывать только к людям, которых в рабство угоняют.

После следующих четырех выстрелов группа Самоцветова вышла на поляну и бегом преодолела ее. У костра уже никого не оставалось, и затушить его никто не постарался. Спецназовцам можно было бы погреться, если бы время позволяло. Но останавливаться нельзя. Снайпер уже «снял» шестерых охранников при пленниках. Значит, впереди осталось еще шесть бандитов. Но бандиты все вооружены. Если начнется перестрелка, случайная пуля может угодить в кого-то из не защищенных бронежилетами пленников. Значит, пришло время возвращать их к костру. Им тоже следует погреться, потому что одеты они значительно хуже солдат. Старший лейтенант поспешил вперед…

* * *

Пленники уже поняли – что-то происходит. Они шевелились, оглядывались, но пока не останавливались. Должно быть, видели, как упали их охранники. И Борис Анатольевич отправил своих солдат с двух сторон на обгон группы, а сам, войдя в центр ее, приложил палец к губам, делая понятный знак, и показал рукой, куда пленникам идти. Он направлял их в обратную сторону, к костру. По группе все же прошел легкий шепот. Это были не солдаты спецназа, которые умеют подчиняться без звука. Этот шепот бандитами был, видимо, услышан. Двое попытались посмотреть через плечо, но было поздно. Спецназовцы, обогнав с двух сторон группу пленных, уже атаковали. Автоматы с глушителями отработали на «отлично». И пленники сразу остановились, увидев уничтожение своих поработителей.

До грузинских пограничников и их пленников было далеко, и потому старший лейтенант позволил себе общаться громким шепотом:

– Быстро все назад. К костру. Мы сейчас вернемся.

– Там погранцы грузинские, – кивнув вперед, предупредил один из пленников, по виду не бомж, но здесь и таких было несколько человек.

– Знаю. Быстро идите, чтобы шальная пуля не прилетела. Быстро…

Повторять не пришлось. Получить пулю никому из пленников не хотелось. Группа быстро двинулась в сторону костра и даже оружие своих охранников забрала. И все же легкий шепот удаляющейся группы был отчетливо различим в ночной тишине. Самоцветов улавливал отдельные слова: «Свои», «Наши». Это были не фразы, а только восклицания, выдающие эмоциональное состояние пленников. Они помощи уже не ждали. Они понимали, что находятся уже за границей. А и тут их нашли. Как же не проявить эмоции…

Самоцветов не намеревался провожать пленников. Его еще впереди ждали дела. И одновременно с тем, как группа отправилась в погоню за грузинскими пограничниками, предстояло решить сложный вопрос. Как с этими пограничниками поступить? Они, с какого конца ни посмотри, представляют здесь законную грузинскую власть, силовую структуру. И нападение на них чревато последствиями в международных отношениях. Здесь требовалось проявить гибкость. Но никакая гибкость не могла бы заставить старшего лейтенанта оставить пленных солдат в руках пограничников. И не только солдат, но и одного гражданского, которого пограничники с солдатами забрали. Однако Самоцветов пока запретил солдатам стрелять в пограничников. Просто «уронить» их, как это называлось в обиходе спецназа, было бы лучше. А как действовать дальше, зависит от того, как себя поведут погранцы.

Борис Анатольевич зашел за спину группе пограничников и пленных. Те не оборачивались, хотя шаги, похоже, слышали, но, видимо, подумали, что их нагнали сваны. Две группы взвода спецназа зашли далеко вперед и вот-вот должны были начать действовать. Но действовать начали одновременно и спецназовцы военной разведки, и спецназовцы внутренних войск.

Две группы, совершающие охват, свое дело знали. Спецназ ГРУ выбрал для начала действия самое темное место тропы, где близко сходились деревья, образуя своего рода крышу над головой, и сквозь эту крышу свет с темного неба не пробивался. Атаку солдаты начали с маленькой хитрости, протянув поперек тропы веревку. Идущие впереди офицеры должны были зацепиться за нее в темноте. Но зацепился только один. Веревку дернули, и офицер упал лицом в землю, не успев даже подставить руки, потому что карабин нес под мышкой, а руки засунул в карманы, чтобы не мерзли. Загремело упавшее оружие, а офицер-пограничник разбил себе при падении лицо. Второй офицер замер было с поднятой ногой, но за его спиной стоял солдат в черном берете. Он сразу двумя руками сильно толкнул его в спину, и второй офицер, наступив на первого, споткнулся и тоже упал. Два солдата в «краповых» беретах» видимо заранее сговорившись со своим товарищем, поддержали его более эффектным действием. Они одновременно выполнили «вертушку», один вправо, второй влево, и с разворота обрушили свои тяжелые башмаки на головы идущих по бокам конвоиров. Все четверо пограничников оказались в лежачем положении. «Краповые» тут же подобрали автоматические карабины грузинских погранцов, обернулись и увидели, что на упавших офицеров уже навалились солдаты спецназа ГРУ.

– Не стрелять! – громко и четко отдал приказ Самоцветов, подошел вплотную, козырнул и представился: – Старший лейтенант Самоцветов, спецназ ГРУ. За вами гнались, чтобы освободить. А вы и сами молодцы. Я пока с пограничниками поговорю. А вы возвращайтесь к костру. Нужно быстрее уходить. Погрейтесь, пока есть возможность.

– Товарищ старший лейтенант, – мрачно сказал круглолицый и веснушчатый рядовой из «краповых», – нам сейчас один из погранцов говорил, что у них на заставе уже год работают трое солдат из спецназа внутренних войск. Мы, конечно, благодарны вам. Вы так из-за нас рисковали… Но мы не можем оставить своих. Вы идите, а мы пойдем на заставу выручать ребят… – солдат упрямо поджимал тонкие губы, и Самоцветов по его лицу понял, что этот упрямый парень не отступит, он пойдет до конца и пленников или выручит, или сам погибнет. Такие ребята зарабатывают себе право носить «краповый» берет чаще всего характером, и даже тогда, когда не обладают превосходными физическими данными.

– Хорошенькое дельце, – поморщился старший лейтенант. – Хотите объявить войну Грузии?

– Они нам уже объявили. Мы вынуждены защищаться.

– Резонно мыслишь. Не мы начали…

– Возвращайтесь. Остальных сопроводите. Они сами дорогу не найдут.

Но в голосе «крапового» рядового все же прозвучала надежда на поддержку.

– И как ты мыслишь провести операцию освобождения? – задал Самоцветов профессиональный вопрос, показывая, что уходить он пока не собирается, хотя и не решил еще окончательно, что будет делать – участвовать в освобождении пленников или просто даст несколько советов профессионала.

– Нам конвоир сказал, что жить будем не в казарме, а в отдельном здании. Там, сказал, и печка есть, топить можно, чтобы не замерзнуть. Успокаивал, комфорт обещал. Дескать, трое уже год работают и не убегают. Это чтобы мы не рыпались, я думаю. Он по-русски свободно говорит. Я вот и подумал, что отдельное здание найти на заставе не трудно. Раз печка топится, значит труба должна быть.

– Да, войдешь туда и попадешь в питомник служебных собак… – усмехнулся Борис Анатольевич. – Не думаю, что тебе это понравится. Пусть лучше уж сами нам их приведут. Мне лично такое положение больше улыбается.

– Как так?

– Нормально. Обмен пленными. Классика. Кудеяров!

– Я! – отозвался младший сержант, сидящий верхом на грузинских офицерах.

– Что там у тебя с нижней палубой?

– В сознании. Вроде, и штаны им менять не надо. Не пахнет. Мирно ждут, что я им прикажу. Парни умные, не суетятся.

Самоцветов шагнул вперед, по пути стволом автомата подтолкнул в плечо гражданского пленника.

– Иди к костру. Там нас ждите. Назад вас поведем…

Офицеры грузинских погранвойск вовсе не выглядели помятыми или испуганными. И даже слегка насмешливо смотрели на командира взвода спецназа ГРУ, словно бы его жалели. И хотя младший сержант назвал их парнями, они казались уже не молодыми. По крайней мере, одному лет сорок, а второй ненамного моложе.

– Значит, работорговлей у нас грузинские пограничники промышляют? – спросил Самоцветов. – Это, кстати, грозит вам пожизненным сроком по приговору европейского суда, куда мы вас можем отправить, чтобы не судить вас ни по грузинским, ни по российским законам.

Старший пограничник постарался не остаться в долгу. Угрожать он тоже умел.

– То есть вы намереваетесь выкрасть нас с территории Грузии и отправить в Страсбург? – спросил без страха мужчина. Он первым упал и разбил себе лицо. У офицера по тонким щегольским усикам сбегала из носа кровь, но он не вытирал ее даже рукавом, словно не замечал. Только иногда слизывал острым кончиком языка, словно оберегая свои усики. – Похищение людей тоже Страсбургским судом, кажется, рассматривается. Тем более с территории другого государства. Что-то я такое слышал…

– В данном случае это будет рассматриваться не как похищение, а как захват преступников. Мы сумеем оформить все документально. Вы сами, наверное, прекрасно видели, что сюда вернулась только маленькая часть большого отряда сванов. Остальные захвачены моими солдатами и сейчас сидят под охраной. Они покажут в суде на вас, на ваше содействие в захвате рабов. Не думаю, что суд будет смотреть и на это сквозь пальцы. Содействие, вызванное корыстными побуждениями. Сейчас вообще за работорговлю наказывают очень сурово. Пытаются искоренить это средневековье.

– Ну-ну, посмотрим, чью сторону займет суд. В современной Европе, я слышал, сейчас ни один суд Россию поддерживать не рискнет. Его тогда собственное правительство живьем съест. Это пора уже знать всем русским. Европа вас справедливо не любит и никогда на вашу сторону не встанет. Вы принимаете законы, которые в Европе считаются варварскими. И замахиваетесь на святые для европейцев понятия…

– Это уже разговор не о суде над работорговцами, тем не менее я вас понимаю прекрасно и отвечу. Мы тоже не очень считаемся с европейцами. И однозначно не допустим подобного у себя. У нас качество ума другое, и качество нравственности, слава богу, не европейское. В России нравственность всегда ставилась выше лживых прав и таких же лживых свобод. Но любые решения суда – это из другой оперы. И про международный суд я заговорил только потому, что вас, вероятно, не устроит суд нашей страны, так же, как нас не устроит ваш суд. Мы оба будем считать национальный суд не объективным. Но не станем спорить о том, чего не знаем. Правительства до этого суда, как известно, не дотянутся. Суд международный, а какое решение он примет, это суду решать, а не вам и не мне. Но дело можно решить мирно, не доводя до суда, и хлопот будет меньше, если, конечно, достигнем взаимного согласия. Без этого согласия – никак.

– Говори… – старший офицер воспользовался тем, что младший сержант Кудеяров ослабил хватку, вытащил из кармана платок и вытер, наконец-то, под носом кровь.

– У вас уже год работают три солдата…

– Может быть. Я этого утверждать не берусь.

Старший офицер вел переговоры очень аккуратно.

– А я это утверждаю, – возразил Самоцветов. – Вот и предлагаю вам свободу в обмен на свободу этих солдат.

– Допустимый обмен, – согласился старший офицер. – Вы отпускаете нас и наших солдат, а мы отпускаем трех ваших солдат.

– Нет. Не так… Мне очень не хочется брать на себя ответственность за международный скандал. А меня в этом случае, как я догадываюсь, обвинят в уничтожении личного состава целой заставы. Вы же поднимете своих орлов и погоните их под наши пули. Мне их просто жалко. У моих бойцов и у ваших совершенно различная боеспособность.

– Что вы предлагаете? – холодно, даже прищуриваясь, чтобы подчеркнуть свою неприязнь, поинтересовался старший офицер, и по его тону Самоцветов догадался, что в своих предположениях о нечестных мыслях офицера он не ошибся. – Я готов выслушать ваше предложение, хотя такая низкая оценка боевых способностей моих солдат меня и обижает. И согласиться с ней я, естественно, не могу.

– А все потому, что вы не сталкивались со спецназом ГРУ. Многие, кто не сталкивался, сомневаются. Это еще с конца шестидесятых годов прошлого века пошло. Американцам в Южном Вьетнаме говорили, что неподалеку от их базы высадилась небольшая группа спецназа ГРУ. Они только смеялись. В результате была полностью уничтожена база морской пехоты с пятикратно превосходящими силами, сожжены все новейшие и секретные вертолеты, а один вертолет просто угнан в Северный Вьетнам. Слышали такую историю? Должны были слышать. И я не сомневаюсь в том, что мои солдаты способны уничтожить вашу заставу полностью. Причем без ущерба для себя. А предлагаю я вполне нормальную и никому не доставляющую беспокойства вещь. При этом будет обеспечена безопасность всех сторон. Итак. Я отпускаю одного из вас. Он отпускает солдат. Они приходят сюда и уходят с нами. При этом второй офицер и двое ваших солдат, которые уже приходят в сознание, проводят нас до щели в скалах, через которую мы и уйдем. Или даже дальше, до ущелья, где мы их и отпустим. Они будут гарантией нашей безопасности. Там мы их, как я сказал, отпустим. Естественно, без оружия. Дорогу до заставы они, думаю, найдут. И десять километров сумеют преодолеть без проблем. Это единственный вариант, на который я соглашусь. Иначе вам придется путешествовать с нами в Россию, а из России уже в Страсбург, под конвоем…

– В этом случае вам придется нас нести. Мы сами в ущелье не пойдем, – гордо сказал второй офицер, нос которого остался цел.

Старший лейтенант усмехнулся.

– Вы уверены, что мы не сможем вас заставить? Кудеяров, объясни господину офицеру ситуацию… – попросил Борис Анатольевич.

Младший сержант Кудеяров роста был небольшого и в плечах не слишком впечатляющ, хотя имел кисти рук, в каждой из которых поместились бы две кисти обыкновенного взрослого человека. И, просто демонстрируя свои способности, без видимых усилий сгибал, а потом разгибал своими крупными пальцами десятирублевые монеты. И эти пальцы, словно младший сержант прочитал мысли командира взвода, ухватились за нос офицера-пограничника и стали медленно поворачиваться. Когда раздался жалобный писк, и пальцы разомкнулись, нос стал намного больше прежнего.

– Это для начала, – сказал Борис Анатольевич. – У нас есть и другие специалисты к принуждению. Не рекомендую рисковать. Простое любопытство для вас может закончиться инвалидностью, еще до Страсбурга. А своих солдат на заставе мы все равно освободим. С вашей помощью или без оной. Итак?

– Я согласен, – сказал старший офицер, видимо, оберегая свой и без того уже поврежденный нос, но, на всякий случай, словно готовился к худшему, громко высморкался в платок.

Второй офицер что-то сказал на родном языке, но над его лицом тут же нависла ладонь младшего сержанта, а старший лейтенант проговорил:

– Во избежание неприятностей разговоры допускаются только на русском.

– Я только попросил, чтобы нас не бросили, – объяснил обладатель большого носа.

– В следующий раз просите, если вам не трудно, по-русски, – вежливо попросил младший сержант Кудеяров. – А то у меня рука может сорваться…

Старший офицер пошевелил плечом, выказывая желание встать. Младший сержант по жесту командира освободил его из своих объятий.

– Как ваши солдаты найдут сюда дорогу?

– Вас проводят. А их встретят… – Борис Анатольевич кивнул только что освобожденным «краповым» и их товарищу в черном берете. Те подняли оружие, показывая готовность.

Пограничник шагнул вперед, не дожидаясь конвоя. Внутривойсковики двинулись за ним.

Едва ушедшие скрылись, младший сержант Кудеяров посмотрел на командира вопросительно. Тот кивнул, разрешая.

– Двоих с собой возьми. Снайпера и пулеметчика.

Страховка в таком вопросе была делом обязательным…

* * *

Ждать пришлось долго, около часа. Самоцветов уже отправил посыльного к костру, чтобы предупредил освобожденных пленников. А то начнут волноваться и двинутся сюда или сами пойдут искать обратную дорогу. И потом их самих придется искать.

Ждали молча, не испытывая желания общаться с пленниками. Первым нарушил тишину носатый.

– А где гарантия, что вы нас отпустите у прохода в ущелье? – спросил он, все же прикрывая нос ладонью от повторных посягательств.

Самоцветов в ответ вяло пожал плечами.

– Моего слова всегда бывает достаточно.

– Я вам не верю. Имею полное право не верить…

В отсутствие впечатляющих пальцев младшего сержанта Кудеярова пограничник осмелел и решился высказать свои сомнения.

– Можете и не верить. Меня это настолько мало волнует, что я даже убеждать вас не буду. Могу только сказать вам, что мне ваше общество не нравится совершенно. Нос у вас слишком необхватный, чтобы вами любоваться. Это раздражает. Ударить хочется. И я, чтобы в искушение не впадать, постараюсь от вас избавиться как можно быстрее. Это все мои гарантии. Других я давать не собираюсь. Потому предлагаю вам просто смириться с положением дел.

Нос промолчал, недовольно шмыгнув. И Самоцветов не стал продолжать разговор. Ждали дальше. Шаги послышались минут через пятнадцать. Старший лейтенант легко услышал их, точно так же, как и другие спецназовцы, повернувшие оружие в сторону звуков, да и пограничник тоже, наверное, что-то услышал и повернул голову. На тропе появились шестеро. Трое – недавние пленники-внутривойсковики, освобожденные спецназом ГРУ. При оружии, сильные, уверенные в себе парни. Вместе с ними, сильно отличаясь от первых и видом рваной и изношенной грязной одежды, и изможденностью лиц и тел, еще трое. Легко было догадаться, что это и есть пленники. Наверное, пограничники не стеснялись загружать их работой, но кормить иногда, скорее всего, забывали.

Веснушчатый «краповый» солдат из первой троицы шагнул вперед и козырнул, собираясь доложить, но Самоцветов махнул рукой, прерывая доклад.

– Садись, рассказывай.

– Трое парней. Из нашего отряда. Мы когда только призвались, я помню, много шума было, когда они пропали. Искали много дней подряд, так и не нашли. Наверное, как и нас, точно так же, я еще не спрашивал.

– А вас как?

– Там точка для поста удобная. Отряд уходил в ущелье – в поиск, нас оставили на всякий случай прикрывать. На самом верху скал. Капитан сам проверил обзор. Нас распределил по местам. Отряд ушел в ущелье, а тут откуда-то вылезли эти… Бандиты. У них там, прямо под нами, была нора. Они раньше нас там засели. Мы оглянуться не успели, как ствол в затылок смотрит. Шестеро бандитов…

– Интересная ситуация. Потом разберемся. Расспроси своих, где наши?

– Идут. Они нас прикрыли.

– Были осложнения?

– Были. Этот офицер довел нас до ворот. Входить на заставу мы отказались. Минут пятнадцать ждали. Потом он выходит, выводит пленных, – веснушчатый кивнул в сторону вызволенных парней. – А следом, ими прикрываясь, человек пятнадцать пограничников. И оружие на нас наставляют. А я смотрю, на груди офицера красная точка – лазерный целеуказатель. Сразу понял, что он на прицеле. Показал ему. Испугал. Предупредил, чтобы не дергался и убрал солдат, иначе его пристрелят, как шакала. Он и оскалился, как шакал, носом зашмыгал. Но приказал солдатам уйти. После этого и мы ушли. Погони, похоже, не было. Потом, когда вошли в лес, кто-то крикнул нам, чтобы шли быстрее, нас догонят.

И тут же, в ответ на его слова, из леса вышли не слышимые никем Кудеяров, снайпер Коноваленко и пулеметчик Снегиренков.

Старший лейтенант Самоцветов встал.

– Все! Уходим в темпе…

Глава десятая

Теперь вместе с Бабаджаном Ашуровичем шли восемь человек. Было четверо, стало восемь, он девятый. Хотя и трудно утверждать, что четверо раненых сванов смогут заменить одного раненого Рустама, такого опытного моджахеда, злого и безудержного в бою, не знающего страха участника бесчисленных боев и схваток, тем более, что сваны даже вооружиться не смогли. Одному из них Бабаджан Ашурович отдал свой автомат, потому что успел вооружиться автоматом с глушителем убитого им часового. Жалко было только нож, который остался в теле того же часового. Не хватило времени, чтобы его вытащить. Вообще, Бабаджан Ашурович знал, насколько сложно вытащить нож из человеческого тела, если вогнал его по самую рукоятку. Мышцы пораженного тела резко сокращаются и зажимают сталь, как слесарные тиски. И требуется время и усилие, чтобы высвободить нож. Наверное, именно потому «ножевой» бой обычно осуществляется с помощью многочисленных резаных ударов, но не колющих. А нож был хороший, изготовленный мастером-кузнецом, каких мало. Настоящий булат, способный легко перерубать даже гвозди. Этот нож перед аукционом эмир дал Рустаму, чтобы тот подточил его. А вернуть удалось только тогда, когда Рустам в числе других освободил своего эмира и сам отдал нож. Лезвие украшено затейливым черно-стальным узором, свойственным булату. Узор каждого булатного клинка бывает индивидуальным и не поддается правке. Бабаджан Ашурович узор своего ножа узнал бы среди тысячи подобных. Жалко потерю…

Однако долго думать о ноже эмир Дагиров не мог, потому что требовалось соображать, как лучше уходить от погони и не попасть под уже начавшийся обстрел. Выстрелов и очередей слышно, естественно, не было – глушители на автоматах спецназа хороши, но пули били в камни и в тропинку посреди ущелья. Из камней порой высекались даже искры. Хорошо, что эмир сразу сообразил и жестом разделил свою маленькую группу на две части, половину отправив к одной стене, половину к другой. Спасли положение набежавшие тучи, скрывшие луну.

Однако разница в скорости передвижения по камням под отвесными стенами ущелья и по чистой тропе посредине, пусть даже и не утоптанной, – значительная. И, как только ущелье начало поворачивать, Бабаджан Ашурович, чтобы увеличить скорость, дал команду перейти на тропу. Они не шли – они старались бежать. Сам эмир на ходу сделал себе новый укол пармедола. И протянул последний свой шприц-тюбик одному из сванов, который очевидно отставал из-за простреленной икроножной мышцы.

– Подкрепись. Знаешь, что это такое?

– Знаю.

– Пользоваться умеешь?

– Конечно.

Другие сваны держались лучше. У них ранения были в верхние конечности. И, к сожалению, только у одного из всех был автомат, который передал ему эмир, остальные бежали без оружия. Без оружия бежать, конечно, всегда проще, только вот драться, если случится, лучше все же с оружием. А драться им, возможно, придется.

Но как умеет передвигаться спецназ ГРУ, Бабаджан Ашурович Дагиров тоже хорошо знал и потому торопил свою группу. Недавно он сам едва успевал за этими проклятыми боевыми роботами. Правда, тогда беспокоила рана, и никто не предоставил ему шприц-тюбик пармедола. Шприц-тюбики принесли ему его бойцы, когда освободили. Здоровый, он вполне мог бы за счет своего характера потягаться с боевыми роботами. Характер – это то, что никакому роботу привить невозможно, считал эмир Дагиров. И именно за счет характера он в состоянии победить их. И его моджахедов Аллах тоже характером не обидел. Вместе они смогут драться не хуже спецназа ГРУ. По крайней мере, эмир на это очень надеялся…

* * *

Когда еще только приближались к ущелью, Родион издали заметил людей, взбирающихся на скалы над проходом. Луна хорошо высвечивала их. Догадаться, кто туда забирается, не трудно. Старший сержант поднял автомат, прицелился и опустил оружие. Было слишком далеко для прицельного выстрела. Здесь нужен оптический прицел, чтобы провести точный выстрел, а коллиматорного откровенно недостаточно. А простой удар пули в камень при промахе только заставит бандитов торопиться и действовать безжалостнее. Если стрелять, то наверняка. Пока они, кажется, не подозревают о преследовании. И потому еще соображают, еще выбирают момент. После промаха выбирать момент не будут и пойдут напролом.

– Сумеет кто в них попасть? – спросил старший сержант без надежды, потому что он сам был во взводе лучшим стрелком. И уж если он на свое мастерство не надеялся, то полагаться можно только на снайпера. Но снайпер взвода Коноваленко ушел в преследование сванских бандитов.

Семисилову никто не ответил. И даже оружие никто не поднял, понимая бесполезность такой стрельбы, которая только выдала бы преследование.

– Бежим. Что есть мочи бежим!..

Эта команда была понятна всем. «Низкий старт» никто не использовал, тем не менее с места все сорвались так стремительно и так мало старались соблюдать тишину, которая уже была и не важна, что спугнули большую суетливую стаю шакалов, которая с характерным для нее детским плачем побежала в холмы. Бандиты этого не услышали и не заметили. Да они уже и скрылись за камнями.

Похоже, эмир Дагиров и его бандиты не думали, что старший сержант Семисилов вычислит их направление движения и намерения и попробует догнать. А он вычислил. И почти догнал. Чуть-чуть времени не хватило. Самую малость.

Родиону казалось, что он никогда не бегал так быстро. До ущелья оставалось метров триста пятьдесят или немногим больше, а бежали спецназовцы эту дистанцию так, словно соревновались на «стометровке». Здесь уже не могло быть речи о сохранении дыхания. Здесь главный критерий – скорость. Только их скорость могла бы спасти оставшееся в ущелье отделение от смерти во сне. Была еще надежда и на часового, но старший сержант сам прекрасно умел снимать часовых и знал, что часовой на посту всегда находится в невыгодном положении перед атакующими его и нет такого часового, разве что часового с собакой, которого невозможно «снять». Собака всегда предупредит о присутствии противника раньше, чем предупредят глаза и слух человека, и часовой сумеет подготовиться или поднять тревогу.

Тем не менее при максимальной скорости бега старший сержант, даже все свои семь сил задействовав, видел, что его группа опаздывает. В ущелье можно и через проход войти. И так было бы, наверное, быстрее. Но легко можно попасть под обстрел сверху, если бандиты еще не спустились. И Родион последовал по их пути, стал быстро карабкаться на камни. Остальные от него не отставали. И, только выскочив на скалу, Семисилов увидел, что бандиты и часть освобожденных пленников направляются туда, где, скорее всего, и отдыхало отделение спецназа.

Родион дал очередь, за ней вторую, но сразу понял недостаток оружия с глушителем – этими очередями не разбудить спящих.

– Тревога! Подъем! Тревога! – закричал старший сержант во все горло и даже присел от натуги – так он надрывал криком горло.

Бандиты сразу среагировали и рванулись к проходу, который со скалы, где находился Родион с товарищами, не простреливался. Но еще кто-то из них упал, не успев скрыться. Значит, отделение услышало крик заместителя командира взвода. И кто-то дал беззвучную очередь.

Родион спрыгнул. Сначала, еще до того, как приземлился, дал короткую точную очередь и пристрелил далеко отставшего от других бандита, который, нагнувшись, что-то искал среди камней. С такого расстояния старший сержант никогда не промахивался, даже глаз к прицелу не прикладывая. Потом подошел к распростертому часовому, склонился над ним, положил руку на бронежилет. Но помощь оказывать было уже поздно. Нож с рукояткой из бересты торчал у часового из-под мышки, там, где тело не защищено бронежилетом, и уходил глубоко в сторону сердца.

Старший сержант со значительным усилием вытащил оружие из тела, стараясь при этом, чтобы резко побежавшая кровь не испачкала его башмаки, вытер лезвие о свою штанину и посмотрел на булатный клинок. Хороший клинок. Жалко, что без ножен. Чтобы не потерять нож, Родион завернул лезвие в носовой платок и, дополнительно, в письмо из дома и примотал скотчем к металлическим ножнам своего «НРС-2»[7]. Жестко сомкнув губы, дал себе мысленное обещание, что догонит бандитов и постарается найти человека, у которого будут висеть на поясе пустые ножны…

* * *

Отделение сразу поднялось по тревоге. Кто-то даже и пострелять успел еще до того, как скрылись бандиты. Причем стрельба была явно осознанной. Не просто во всех и все, кто и что движется или ползает, а конкретно по бандитам. Но бандиты торопливо скрылись, оставив перед проходом три тела. Застревать под обстрелом или под обстрелом атаковать они не намеревались. Тем более оружия им, кажется, на всех не хватало.

Родион Семисилов тут же организовал обстрел ущелья, но включать тактические фонари запретил, потому что бандиты в этой ситуации получат возможность стрелять в сами фонари и, соответственно, в людей, к чьему оружию фонари прикреплены. Обстрел велся до поворота ущелья. К сожалению, ветер нагнал новые тяжелые тучи и подступила густая темнота. В ней уже с пяти шагов не различишь, в кого стреляешь. И попасть в бандитов было трудно. Так и не узнав результатов обстрела, Семисилов отдал распоряжение об охране оставшихся пленников, выделив на это половину отделения, запретил всем ложиться спать, а сам с остатками отделения и со своей первоначальной группой выступил в погоню.

Положение командира, когда старший сержант возглавил погоню за эмиром Бабаджаном Ашуровичем Дагировым, было сложным. Основной неприятностью сам он считал ту, что не имеет связи с командиром взвода Самоцветовым и не знает, где старший лейтенант находится. Это накладывало значительные ограничения на группу преследования.

Эмир уходил вверх по ущелью. То есть спешил туда, где в настоящее время находился старший лейтенант Самоцветов. Но где именно находился Самоцветов с солдатами, было неизвестно. То, что эмир Дагиров со своими бандитами мог выйти прямо на группу старшего лейтенанта, Семисилова не сильно волновало. И сам старший лейтенант, и солдаты при нем люди обстрелянные и опытные, и они быстро с небольшой бандой покончат. Тем более что все сваны ранены и не могут считаться и быть полноценными бойцами. За группу командира взвода в этом плане старший сержант не беспокоился. Но вот сам он должен идти в преследование в этой темноте, не используя желательно тактические фонари, и если будет стрелять наугад, то вполне может обстрелять и группу старшего лейтенанта.

Родион снова подумал о фонарях. Может быть, стоит их все-таки включить? Обычно в боевой обстановке фонари используют тогда, когда имеют значительное численное преимущество и точно знают, где сконцентрирована банда. Тогда все включают фонари одновременно и начинают стрельбу на уничтожение, сразу по лучу, как по целеуказателю. Семисилов с удовольствием бы применил этот метод. Тем более что дальность луча тактического фонаря вполне позволяет это сделать. Но он, во-первых, не имел подавляющего преимущества в количестве стволов – вместе с самим Семисиловым группа преследования состояла из девяти человек, тогда как бандитов вместе с эмиром было восемь человек. Во-вторых, старший сержант не знает, где сконцентрированы бандиты. Они могут вообще разойтись по разным сторонам ущелья. И лучи фонарей сразу не смогут никого «выцепить». Но бандиты в этом случае вполне могут ответить очередями на лучи фонарей. А это означает потери.

Обдумав все это, Семисилов решил идти без фонарей и стрелять только тогда, когда цель будет отчетливо видна, и целью этой точно будет бандит. Решил и тут же сообщил свое решение солдатам. Авторитет Родиона был почти таким же, как авторитет самого командира взвода. И его приказы во взводе выполнялись с той же точностью.

Группа отправилась в погоню…

* * *

Бабаджан Ашурович знал, куда он идет. По этому ущелью он мог бы передвигаться с завязанными глазами и днем, и потому темнота его не слишком смущала. Его моджахеды тоже, казалось, родились в этом ущелье. Удивляли сваны. Они видели ночью, как кошки, и шли не спотыкаясь, поддерживая темп. Не отставал даже тот, что был ранен в икроножную мышцу. Видимо, только один шприц-тюбик пармедола сумел помочь ему не чувствовать боли. Конечно, может и один-единственный шприц-тюбик стать чудодейственным средством, особенно, если человек всю жизнь провел высоко в горах, на свежем воздухе, и никогда наркотиками не баловался. Говорили, что на наркоманов пармедол как средство утоления боли действовал по-разному. Кому-то немного помогал, но большинство вообще не ощущало его присутствия в организме. Это те, кто имел привычку к более тяжелым наркотикам. Эмир Дагиров у себя в джамаате наркоманов не держал. Они народ ненадежный. Он не только «травку» не разрешал курить, а вообще не разрешал курить. Курящий человек себя часто одним запахом выдает.

А вот сваны, кроме раненного в икру, курили. И, едва ущелье повернуло, их уже не смогли обстреливать, они сразу все затянулись сигаретами. Бабаджан Ашурович на них даже не прикрикнул. Они не его подчиненные. Они не входят в его джамаат, более того, даже не являются его единоверцами, следовательно, в какой-то степени являются его врагами, как и все христиане. Они, если быть более точным, просто партнеры по бизнесу. А партнеры по бизнесу могут быть кем угодно. Та же Саудовская Аравия, где ваххабизм является государственной религией, ведет деловые отношения и с США, и с Израилем. Это знают все, и никто же Саудовскую Аравию не осуждает. А кто вообще может запретить Дагирову вести деловые отношения с христианами? У него время от времени возникают деловые отношения даже с представителями федеральных силовых структур. Бизнес есть бизнес, и зарабатывать людям запретить нельзя.

После поворота ущелья путь уже пошел по ровному месту, и потому пошли быстрее. Так добрались до следующего поворота, за которым располагался палаточный лагерь джамаата, на данный момент брошенный. Может быть, брошенный навсегда, но это зависело от многих обстоятельств. Моджахеды сразу двинулись к своим палаткам, чтобы забрать что-то из личных вещей, потому что сюда они уже едва ли вернутся. Бабаджан Ашурович забирать ничего не собирался, кроме санитарной сумки и кое-каких документов. И тоже сразу свернул к своей маленькой палатке. Заодно испытал тактический фонарь, прикрепленный к ствольной коробке его трофейного автомата, и нашел фонарь очень удобным. Особенно понравилось выведенное под пальцы правой руки внешнее управление, с которым эмир быстро разобрался. Дистанция луча, цвет света, различные фильтры – все управлялось с одного пульта одним нажатием кнопки большим пальцем. И даже существовала подсветка самих кнопок, включаемая сбоку. Сразу появилась мысль оснастить все автоматы своего джамаата такими же фонарями. Говорят, купить их можно в любом охотничьем магазине.

Санитарную сумку он нашел сразу, а вот документов в палатке не оказалось, как не оказалось и карт. Но, что больше всего было неприятно эмиру, не оказалось той самой главной карты, где указывалось место щели, через которую следовало уходить в Грузию. Хотя это, может быть, даже к лучшему. Эта карта и не особенно нужна. С ним были сваны, которые часто пользовались проходом и прекрасно знали его местонахождение. Они найдут и проведут. Да и сам Бабаджан Ашурович уже четырежды ходил этим путем. Дважды туда и обратно. Примерно помнит, где находится вход. При необходимости всегда найдет и без сванов. Тем не менее…

Но вопрос эмира все же интересовал – куда могли деться карты? Кто мог их взять? Скорее всего, тот старший лейтенант спецназа, командир взвода, что планировал гнаться за сванами, которые увели рабов, не просто прошел мимо палаток, но и заглянул в них, несмотря на то что торопился. Чем это могло грозить? Если старший лейтенант просмотрел карты, он наверняка обнаружил карту с маршрутом. Бабаджан Ашурович посылал в село к сванам Рустама и рисовал для него на карте маршрут. Наверное, командир взвода спецназа увидел разметку маршрута. Но тогда это значило, что он ушел в Грузию. А рядом с селом пограничная застава. Пограничники просто перебьют боевых роботов. Они сами обучены, как роботы, и обучали их американские специалисты. Одно это внушало эмиру Дагирову уважение к грузинским пограничникам.

Но такая ситуация была Бабаджану Ашуровичу только на руку. Это значило, что ему уже, скорее всего, не стоит опасаться встречи с группой старшего лейтенанта. Забравшись в сопредельную страну, командир взвода спецназа уже поставил себя вне закона. Переход границы, да еще с оружием в руках! Это серьезное преступление по всем международным законам. Это, по сути, маленькая война, поскольку взвод спецназа ГРУ представляет даже не полицию, а регулярную российскую армию. Спецназ всегда себе много позволяет. Психология боевого робота порождает ощущение всесилия и надзаконности. На этом спецназ и должен погореть. И погорит обязательно. Бабаджан Ашурович слепо верил в свою звезду. Всю жизнь, в самых сложных обстоятельствах, что-то или кто-то свыше помогал ему. Главное, верить в эту помощь. Аллаху виднее, как должна разрешиться та или иная ситуация, и он знает, кто нужен ему, чтобы нести истинную мусульманскую веру. Бабаджан Ашурович всегда получал помощь. В самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. События сегодняшнего дня тому пример. Он ни на секунду не усомнился, что будет спасен, несмотря на ранение. И пусть получил второе ранение, но все же спасся, когда его охраняли боевые роботы. Они и сейчас преследуют его. Они могли бы быть и впереди, и тогда пришлось бы прорываться через их строй, если бы не удалось спрятаться и пропустить их мимо себя. Но Аллах, видимо, специально послал боевым роботам карту с участком грузинской территории. «Волкодавы» имеют привычку преследовать добычу до конца, чтобы запустить свои зубы в горло противнику. Вот и ушел старший лейтенант… Как его фамилия… Красивая какая-то… Самоцветов кажется? Да, старший лейтенант Самоцветов. Он ушел в Грузию, как настоящий «волкодав», не желающий упустить добычу несмотря ни на что. И там сложил, хочется надеяться, голову. Эмир верил в это. А если он верил, так и должно случиться.

Долго задерживаться на своей базе эмир не желал. Моджахеды его уже были готовы к выступлению. Сам он только нашел в своей медицинской сумке упаковку из двенадцати шприц-тюбиков пармедола, забросил за плечо сумку и сразу сделал себе укол. Всего один, чтобы голову не затуманивало. Но и одного укола хватило, чтобы он чувствовал себя лучше. Хотелось, конечно, и второй укол сделать. Бабаджан Ашурович хорошо помнил, какими легкими были его ноги после двух уколов, как не чувствовал он ни боли, ни усталости во время бегства от боевых роботов. Но он сдержал себя, понимая, что его желание гибели в Грузии старшему лейтенанту Самоцветову – есть только его желание. Но Аллах всегда может посмотреть на ситуацию иначе. Кого Аллах любит, тому он и посылает испытания, чтобы проверить, насколько этот человек достоин любви Всевышнего. Уже одно то, что Бабаджан Ашурович оказался здесь, в горах, говорило о том, что Аллах его любит. Но он может послать ему новое испытание. И выведет группу спецназа из сложного положения в Грузии, чтобы испытать новыми трудностями эмира Дагирова. И на случай такой встречи следует иметь ясный ум. А после двух уколов, как помнил эмир, в голове, как и в ногах, появляется легкость. Такая легкость, словно там пустота. А при встрече с боевыми роботами требуется думать. Только думающий человек может их победить. Бабаджан Ашурович всегда относил себя к думающим людям. Более того, он всегда считал себя человеком умным, способным принять единственно правильное решение, и принять его вовремя. Есть много умных людей, которые в состоянии просчитать каждую ситуацию и найти верное решение, но сидя где-то в кресле. Такие люди пишут книги и учебники. У них ум теоретического склада. А вот в острой боевой обстановке принимать решения – это не для них. А эмир Дагиров всегда принимает своевременные решения в боевой обстановке. Ум его практического склада. Но второй укол пармедола не позволит быстро мыслить. От него в голове туман и мысли становятся легкими, а это может означать смерть. Умереть с легкими мыслями в голове все равно – умереть. И никакой разницы нет, как ты примешь смерть, легко или в мучениях. Хотя, конечно, каждый человек хочет легкой смерти, а еще больше хочет жизни, причем любой, легкой или тяжелой, но только жизни. Вопрос лишь в том, хочет ли этого для тебя Аллах?..

* * *

Тучи пригнало, кажется, совсем не вовремя. Хотя это как посмотреть на вещи. Может быть, тучи и темень непроглядная – это и хорошо, может быть, как раз вовремя. Тучи затрудняют группе спецназа путь, но они же принесенной темнотой и скрывают преследователей. Конечно, теперь эмир Дагиров будет осторожнее. Теперь он догадается, что преследователи идут за ним по пятам и горят желанием… забрать у него ножны от булатного ножа. У него или у кого-то из его людей. Это не важно. Важно догнать. И, чтобы забрать ножны, необходимо бандита убить. И еще важно, чтобы другие бандиты не помешали. Значит, следует и их убить. Тогда они уже никогда больше не перейдут границу и не украдут ни одного человека. А когда бандиты не видят преследователей, они не могут отстреливаться. Разница в том, чтобы идти на свету, не спотыкаясь, но под пулями, прячась за камни и перебегая от укрытия к укрытию, или же идти в темноте, выбирая путь только в пределах метра перед собой, все же наверное есть, и она не в пользу первого варианта. Конечно, в темноте есть риск споткнуться, разбить коленку или локоть. Но в этом случае встанешь и пойдешь дальше. А после попадания пули, когда светло и не спотыкаешься, можешь упасть и не встать.

Семисилов захватил с собой трофейный автомат. Но не для стрельбы по противнику. Для этого ему своего «девяносто первого» с лихвой хватало. Эмиру Дагирову и без того понятно, что за ним будет погоня. А вот дать знать об опасности старшему лейтенанту Самоцветову было необходимо. Для этого приходилось время от времени стрелять по скалам. «Девяносто первый» автомат для роли сигнального оружия подходил мало, хотя и с него можно было бы свинтить глушитель и давать порой громкую предупредительную очередь. Ее за счет более мощного калибра будет даже лучше слышно, чем очередь из «калаша». Но патронов в автоматах оставалось не так и много. Патроны закладываются в «разгрузку» не россыпью, а магазинами. Если у «калаша» магазин вмещает тридцать патронов, то у «девяносто первого» всего двадцать. Уходя в рейд с «калашом», спецназовец берет с собой обычно семь магазинов. Шесть в «разгрузке», по три с каждой стороны, один в автомате[8]. Это значит, боец располагает двести десятью патронами. Если спецназовец уходит в рейд с «девяносто первым» автоматом, то «разгрузка» помещает те же самые шесть магазинов и один магазин в автомате. В итоге получается, что патронов у бойца всего сто сорок штук. А такое количество расходуется незаметно. Даже при сверхкоротких очередях в два патрона. Из этих соображений Родион и взял с собой в виде сигнального оружия трофейный автомат, который не жалко будет выбросить на обратном пути, предварительно вытащив из него затвор. Без него автомат стрелять не будет…

Глава одиннадцатая

– Товарищ старший лейтенант… – веснушчатый «краповый» солдат догнал Самоцветова уже около костра. – Я поговорил с освобожденными…

Веснушчатый выглядел мрачно и ничего хорошего, кажется, сообщить не имел.

– И что? Рассказывай…

– Странным мне все это кажется. Их, судя по описанию, взяли на той самой скале. Точно так же капитан сам их туда посадил, сам расставил по местам, а потом, когда отряд ушел, откуда-то выскочили шестеро бандитов, и сразу стволы в затылок. А потом к сванам и – в Грузию. А там на заставу, строить что-то. По шестнадцать часов в день. Кормили, только чтобы не умерли. Они там что-то должны были до зимы закончить, до снега. Не успели. Тогда им сказали, что скоро помощников пригонят. Зима нынче такая. Без снега… Можно еще работать.

– Интересная история. Подозрительная… – оценил рассказанное Самоцветов.

– Наш капитан, есть подозрение… – начал было веснушчатый, но старший лейтенант положил ему на руку свою руку.

– Не будем никого судить, пока ничего не известно. Нужно разбираться.

Идущий перед старшим лейтенантом офицер грузинских погранвойск глянул на веснушчатого через плечо. Видимо, слушал рассказ «крапового» солдата. Самоцветов ткнул пограничника глушителем автомата в позвоночник. Сильно ткнул, намеренно желая боль причинить, намекая таким образом на необходимость ответить.

– Что скажешь, носатый?

Сам при этом вытащил свой мобильник и включил диктофон.

– А что я должен сказать?

– Как к вам попали российские солдаты? Я не буду спрашивать, сколько вы за них платили. Я только спрашиваю, как они к вам попали?

– Местные жители привели. Говорят, нарушителей границы задержали.

– Что по вашему уставу полагается делать с нарушителями границы? Отправлять по инстанции для выяснения личностей или оставлять у себя для рабского труда?

Пограничник промолчал.

– Я вопрос задал!

Пограничник вдруг забыл русский язык.

– Кудеяров!

– Я! – отозвался младший сержант, который раньше командира подошел к костру и уже тянул к огню руки.

– Ко мне. Тебя господин офицер погранслужбы зовет…

– Не надо Кудеярова… – не поворачиваясь, взмолился пограничник и остановился так резко, что Самоцветову пришлось толкнуть его. – Спрашивайте, я сам скажу.

Ладонь его при этом благоразумно прикрывала распухший нос.

Младший сержант все же подскочил к командиру взвода, а пленный пограничник отскочил от Кудеярова так, словно на спецназовце был пояс смертника.

– Воспитательные меры, товарищ старший лейтенант? – бодро спросил Кудеяров и поиграл в воздухе своими сильными пальцами, словно разминая их.

– Далеко не отходи. Можешь потребоваться. У тебя хорошо получается убеждение мануальным методом.

Грузинский пограничник постарался незаметно покосить глазами за плечо. Младший сержант шагнул вперед, заглянул пограничнику в лицо и добро улыбнулся. Так между ними, как показалось старшему лейтенанту, установился контакт взаимопонимания.

– Еще раз спрашиваю, как на заставу попали российские солдаты?

– Их привела группа сванов. Это была оплата возможности провода из-за границы рабочих.

– Рабов?

– Разговор с нами шел о наемных рабочих.

– Которых приводят под конвоем и насильно? Это не рабочие. Рабочим заработную плату платят. Рабам ничего не платят. Вы платили пленникам?

– Нет. Их только кормили. Они не квалифицированные строители. Плохо работали.

– Рабы.

– Рабы… – едва слышно согласился пограничник.

– Откуда приводили рабов?

– Не знаю.

– Кудеяров!

– Я только разговор слышал, – затараторил пограничник, исправляя очевидную оплошность. – Начальник заставы беседовал со сванами. Они, кажется, покупают их у дагестанских бандитов.

– Значит, вы все-таки покупаете солдат?

– Я оговорился. Мы не покупаем. Нам предлагают. Мы не отказываемся.

– Предлагают в подарок?

– Нет. За то, что мы их пропускаем.

– Это уже предмет торговли. Когда за что-то – это торговля, а не подарок. Но меня волнует другой вопрос – почему именно солдат? Почему вам не предлагают бомжей?

– Они боятся оставлять солдат себе. Я так понимаю. Те могут убежать. Они опасные…

– А вы не боитесь?

– У нас они под охраной.

– И не пытались бежать?

– Было как-то… Несколько лет назад. Пытались.

– И что с ними стало? С беглецами. Поймали?

– Я не знаю. Это было до меня. Я тогда еще здесь не служил.

– Кудеяров!..

Пограничник вдруг по-бабьи завизжал:

– Не надо Кудеярова. Не знаю я. Не спрашивал… Это до меня было…

– Отставить, Макс, – старший лейтенант выключил диктофон и убрал телефон. – С кем сотрудничали сваны, он тоже знает едва ли, но сваны это скажут сами. Их много, и они молчат до того момента, пока все вместе. Им друг перед другом стыдно. А когда их разведут по камерам и будут по одному таскать на допросы, быстро разговорятся. И скажут даже то, чего не знают. И про этих пограничников тоже много скажут. К сожалению, я дал слово отпустить этого урода. Слово нужно держать, хотя я уже жалею, что пообещал. Будь на то моя воля, я бы за нос привел этого пограничника в СИЗО. Но слово сильнее воли. Обещания я привык держать. Не волнуйся, носатый, я вижу, как ты дрожишь. Я тебя и твоих солдат отпущу. У них головы, кажется, сильно болят. После таких пропущенных ударов еще долго будут болеть. Как и твой нос. Но у тех парней, кого солдаты у вас забрали, все тело, наверное, болит от вашей работы. Все справедливо, и без обиды.

Пограничник молчал, опасаясь сказать что-то, что этому страшному старшему лейтенанту не понравится. И тогда, как он предполагал, в дело вступят пальцы младшего сержанта…

* * *

У костра, отдав приказ всем быстро перекусить сухим пайком, что был у солдат спецназа ГРУ, и собираться в дорогу, сам Борис Анатольевич при свете костра стал внимательно изучать карту местности. Группа значительно увеличилась в численном составе. И по полной порции сухого пайка на всех, естественно, не хватало. Делились. И командир взвода тоже отдал свой сухпай пленникам, чтобы разделили. Сам съел только плитку шоколада. Выглядел он задумчивым и сосредоточенным.

К удивлению старшего лейтенанта, с «заправкой» его расширившаяся команда справилась быстрее, чем он с картой. И младший сержант Кудеяров уже выстроил колонну, как полагается, чтобы тронуться в путь. Не снял еще только охранение. И только тогда Самоцветов сложил карту, но не стал убирать ее в планшет, а сунул в длинный карман «разгрузки», предназначенный для автоматных магазинов. Беспокойство и задумчивость командира взвода были вызваны тем, что он нашел на карте более короткий и прямой путь от заставы к проходу в скалах. Если пограничники пожелают устроить засаду, они смогут это сделать. Вопрос только в том, будет ли у них желание и смогут ли они развить достаточную скорость при броске, чтобы потом занять выгодную для засады позицию. Нужно было принять превентивные меры.

– Кудеяров! – позвал старший лейтенант.

– Я! – подскочил младший сержант.

– Дорогу к щели помнишь?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– На всякий случай, загляни в карту.

Старший лейтенант развернул перед костром карту и показал пальцем маршрут.

– Запомнил.

– Берешь снайпера, на всякий случай, еще и пулеметчика, только пулемет лучше не использовать. Работать тихо. В дополнение пару солдат. До места добираетесь бегом. Там проконтролируйте ситуацию. Местные пограничники имеют возможность добраться туда прямым путем быстрее нас. А мы с бомжами не сможем развить скорость. Если пограничники готовят засаду… Начинаете с беззвучного расстрела тех, кто в стороне. Пусть Коноваленко отработает. Он это умеет. Потом ближе и ближе к центру. А там и мы подойдем. Пулемет задействовать только, если на вас попрут. Все понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Обеспечим.

– Вперед!

* * *

Десять километров – это не такая длинная дистанция, как кажется. Тем более, что десять километров, согласно карте, было по тропе до места, где она проходит рядом с заставой. А это еще около километра, и даже немногим больше. Значит, до щели меньше девяти. Для спецназа десять километров – это норма ежеутренней пробежки. Но группе предстояло идти, отягощенной измученными людьми, которые если и занимались физкультурой, то очень давно. Борис Анатольевич с полным основанием считал, что он не будет расстреливать отстающих и уставших. Единственное, чем он пригрозил тем, кто не желал быстро переставлять ноги, это возможностью снова угодить в лапы сванов и пограничников. То есть возвращением прежнего статуса рабов. При этом у спецназа уже не будет возможности снова их освободить. Это оказалось действенным аргументом. И группа начала движение по маршруту довольно резво. Правда, сил у освобожденных пленников хватило максимум на три километра. Дальше колонна начала растягиваться, и Самоцветов приказал ведущему снизить темп, а потом и вовсе остановиться. Это помогло. Отстающие напряглись и подтянулись к основной группе. Но снова повышать темп смысла не было. Колонна опять должна была бы растянуться, и снова пришлось бы останавливаться. Чуть быстрее стали передвигаться, когда пошел спуск к новообразованному озерку, но дальше начался подъем, и темп опять резко снизился. Только на марше стало заметно, насколько слабы освобожденные из рабства солдаты спецназа внутренних войск. Должно быть, их, в самом деле, кормили только, чтобы не умерли с голода. Их пример должен был и остальным показывать, какая доля ожидала бы всех, не поспеши спецназ.

Когда подъем от озерца завершился и началась ровная тропа, откуда-то спереди вдруг ударили сначала автоматные очереди, потом другие, и по звуку во вторых старший лейтенант определил, что стреляют из «калашей». Что это могло значить, если грузинские пограничники вооружены американскими автоматическими карабинами «М-4», звук стрельбы которых тише даже, чем у «калаша»? Это могло значить, что пограничники привлекли для охраны прохода местных сванов. Об этом же говорило небольшое количества стволов «АК-74». Их было, судя по звуку, меньше, чем «М-4». Наверняка стреляли и «девяносто первые» автоматы. Но их слышно не было. А потом авторитетно заговорил и пулемет.

Самоцветов жестом подозвал к себе веснушчатого «крапового» солдата. Он и его товарищи были вооружены позаимствованными у пограничников карабинами.

– Оставляю группу пленников под твоей командой. И пограничников тоже. Если будут рыпаться, можешь стрелять. Там наши в бой угодили. Мы поспешим на выручку.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Нам продолжать движение?

– Конечно. Только уже без спешки. Мы быстро выполним задачу. Здесь всего пара километров. Как раз подойдете, когда мы закончим. Возможно, бой все еще будет идти. Потому подходите осторожнее. Чтобы никого не подставить под шальную пулю. Все понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

«Краповый» снял с плеча ремень своего карабина и взял оружие наперевес, показывая свою готовность действовать. Его товарищи встали рядом и тоже приготовили карабины. Один даже патрон в патронник загнал, но поставил оружие на предохранитель. Уж этим-то парням совсем не хочется попасть в число строителей на грузинской погранзаставе. Они уже и посмотрели на своих собратьев по несчастью, и послушали их, и будут до конца драться, но в рабы не пойдут. В этом можно не сомневаться. И многие из других пленников вооружились автоматами, доставшимися им от сванских бандитов. Если кто-то попытается захватить этих людей, обязательно получит жесткий отпор, понял Самоцветов.

– А кто там, товарищ старший лейтенант? – спросил второй «краповый», кивнув вперед.

– Пограничники нам путь пожелали перекрыть. И с ними кто-то. Думаю, местные сваны.

– А где эмир Дагиров?

– Далеко. Его сейчас везут, наверное, в СИЗО под конвоем. По крайней мере, я на это надеюсь…

* * *

Спецназовцы убежали в таком темпе, словно были на олимпийском стадионе и стремились к финишной черте, за которой их ждали олимпийские награды. Темп задавал сам командир взвода, который всегда бывает подготовлен лучше солдат, что, в принципе, и не вызывает удивления, потому что солдаты приходят и уходят по окончании службы или контракта, а он принимает и тренирует новых. И сам всегда находится в боевой форме. Но, что удивляло, хотя солдаты бежали, словно наперегонки, они при этом умудрялись и строй соблюдать.

Правда, не долго. Уже на подходе к месту боя, чувствуя, как постепенно смещаются навстречу группе пулеметные очереди, что означало отступление бойцов спецназа перед численно превосходящим противником, который наверняка предпринимал попытки окружения небольшой группы солдат, Самоцветов, жестами управляя взводом, отдал приказ развернуться в боевую полукруглую цепь и в таком порядке двинуться дальше. Возможно, так не всем было удобно идти, потому что правый фланг угодил в густые кусты, а левый оказался на склоне среди камней и крупных скал. Тем не менее потом времени на разворачивание строя могло и не быть и пришлось это сделать заранее, чтобы сразу всеми силами одновременно вступить в бой и нанести удар. При этом в центре цепи должна оказаться отступающая группа во главе с младшим сержантом Кудеяровым. Судя по количеству очередей, пограничников и их помощников было ненамного больше, чем спецназовцев. Значит, положение можно считать равным. Однако оно сразу стало не равным, когда спецназ вышел на позицию огня и атаковал с близкого расстояния, буквально метров с тридцати. Как раз ветер в очередной раз разогнал тучи, и снова высветилась ясная серебристая луна. Появление группы старшего лейтенанта Самоцветова для пограничников оказалось почему-то неожиданным. Какие у них были основания думать, что спецназ уже запустил в бой все свои силы, которые пограничники начали теснить, было неизвестно. Но сразу после вступления в бой группа Бориса Анатольевича плотным огнем на треть проредила стягивающиеся для концентрированного удара силы противника. Более того, пограничники сразу же оказались, по сути дела, наполовину в окружении, потому что спецназ атаковал с трех сторон, а четвертая сторона представляла собой горный отрог, непреодолимый для прохода поверху. Пограничникам оставалось только уходить в щель, но в нее можно было просунуться только по одному. Пока пара человек проскользнет, остальных перестреляют. Сейчас пограничники отвечали на атаку стрельбой только из американских автоматических карабинов. Значит, сваны, которых они взяли с собой, или перебиты, или сбежали с поля боя до наступления группы старшего лейтенанта. А оставшиеся силы сдвигались именно к щели. Видимо, был расчет на то, чтобы уйти этим путем. Там, кстати, были камни, которые позволяли держать оборону, причем длительную. Эти камни полукругом окружали две развалившиеся скалы, между которыми и была щель-выход. Возможно, тот, кто командовал боем у пограничников, вовсе и не желал убегать в щель, а просто занял эту удобную оборонительную позицию, чтобы продержаться здесь как можно дольше.

Продержаться дольше? А дальше что?

Вероятно, у пограничников была связь с другими заставами или с погранотрядом. И наверняка, отправляясь сюда, их командир позвонил и сообщил своему командованию о присутствии на территории Грузии сил российского спецназа. И сейчас грузинская сторона, скорее всего, уже отправила какие-то силы в помощь заставе. И как бы неполному взводу Самоцветова не пришлось самому занимать за теми же камнями или за другими, на них похожими, оборонительную позицию. Только спецназу ждать помощи неоткуда. А это значит…

Это значит, что с пограничниками следует покончить как можно скорее и через щель пробираться в ущелье, имеющее выход в Россию. То есть бой следовало сделать более интенсивным и завершить его срочно, чтобы не попасть в неприятную ситуацию…

* * *

– Кудеяров!

– Я! – младший сержант перебежал за камнями и залег рядом с командиром взвода.

– Докладывай, как ты дошел до такой жизни…

– До какой, товарищ старший лейтенант?

– Позволил каким-то пограничникам выбить тебя с позиции.

– Там не только пограничники. Там были парни в какой-то черной форме, в черных беретах, как у нашей морской пехоты. Они всем и заправляли. Они сюда и привели пограничников. Этих, черных, было двенадцать человек. Мы их всех сразу и перебили.

– Это у них «калаши» имелись?

– У них.

– В черной форме, говоришь… В черной форме у них, кажется, только коммандос ходит. Это спецназ службы безопасности. Сформирован из самых отчаянных уголовников по приказу еще предыдущего президента. Может, они?

– Может быть, товарищ старший лейтенант. Только на спецназ они явно не тянут. Пограничники воюют лучше.

– Чему удивляться, если коммандос готовили американские специалисты. Правда, я слушал, что у коммандос на вооружении, как и у пограничников, «М-4»… Но, мало ли что… Нашелся умный человек, вооружил группу со старых складов «калашами». Складов здесь после советской власти большое количество осталось. Пограничников много положили?

– Я приказал Коноваленко сразу заняться уничтожением этих парней в черном. И офицеров-пограничников, которых он определит. Одного он вычислил. Нашего гостя с разбитым носом. Того, что пленников отпускал. А после него там какой-то старичок командует. Опытный. Настоящий, похоже, пограничник. Я бы его вообще не за офицера, а за старшину роты принял. Коноваленко дважды по нему стрелял, достать не сумел. Я пару раз во время перебежек давал очереди. Без толку. Он ловко за камнями прячется.

– Где Коноваленко?

– Рядом со мной лежал. Вместе с пулеметчиком. Позвать?

– Иди на свое место. Снайпера ко мне гони. Пулеметчика…

– У него там позиция хорошая. Камни высокие…

– Пулеметчика у себя оставь. Передай по цепи приказ о беглом обстреле. Если патронов хватает, о парном. Прямая атака нам не нужна.

Беглый обстрел представляет собой стрельбу по всему, что движется. Автоматы с глушителем при беглой стрельбе ко всему прочему создают у противника очень нервное состояние, которое порой выливается в настоящую истерику. Звука нет, а пуля летит. Еще эффективнее бывает парный обстрел. Два солдата выбирают себе участок для наблюдения. Определяют, что за этим вот камнем спрятался человек. Очередь следует в камень, в ту его часть, которая ближе к спрятавшемуся противнику. Но любой боец знает, что после очереди ствол автомата обычно отбрасывает в сторону. И боец всегда после попадания в тот самый камень считает себя недостаточно защищенным и желает увидеть, откуда в него стреляют, и ответить своей очередью или попросту сменить позицию. При этом противник не знает, что второй стрелок уже ждет его появления. И, едва он высовывается, звучит прицельная очередь на поражение.

От Самоцветова до позиции противника расстояние было метров в тридцать. Из позиции «стоя» он без сомнений легко добросил бы туда гранату. Но швырять гранату из положения «лежа» на такую дистанцию трудно. И потому Борис Анатольевич присмотрел место, куда он может перебежать, вернее даже перепрыгнуть, приготовил гранату, приподнялся и двумя прыжками преодолел расстояние до нового убежища, но перед тем, как упасть и залечь, все же бросил «Ф-1». Граната взорвалась за камнями, за которыми прятались грузинские пограничники. А это значило, что осколки обязательно должны были кому-то достаться. Они даже над позицией спецназовцев пролетели со свистом. По примеру командира взвода еще несколько бойцов перебежали на другую позицию и швырнули вперед гранаты. При общем незначительном количестве бойцов с той и с другой стороны эти взрывы должны были решить многое. А тут еще луна снова за тучами скрылась, и противника стало совсем не видно. Но буквально через пару минут с позиции пограничников из темноты заговорили сначала два «калаша», потом к ним добавился третий, а еще через короткое время и четвертый автомат.

Что это значило, командиру взвода спецназа предстояло только гадать. Причем очереди раздались как раз с того участка, где располагалась щель. Если раньше российские автоматы не стреляли и вдруг начали вести активный обстрел, можно было предположить, что через щель к пограничникам подошло подкрепление, вооруженное российским оружием.

После перебежки рядом с Самоцветовым залег снайпер Коноваленко.

– Звали, товарищ старший лейтенант?

– Ты, как всегда, вовремя. Посмотри, откуда взялись «калаши».

– Они мой прицел вычислят по зеленому свету, товарищ старший лейтенант. Если разрешите, я отбегу подальше, чтобы посмотреть издали. И постреляю заодно.

– Гони…

В их сторону пока никто не стрелял.

Пограничники почему-то предпочитали обстреливать фланги. Может быть, там у них была самая незащищенная позиция, может быть, там готовились прорываться. Но для прорыва они обстреливали бы всеми силами какой-то один фланг, а здесь обстреливали сразу оба. Но Коноваленко был быстр на ноги, как и на выстрелы. И скоро из пяти активно стреляющих автоматов Калашникова осталось только два. У троих или патроны кончились, или они были убиты. Пуля снайпера умеет выбирать себе цель. Сам командир взвода еще раз посмотрел вперед. Нашел взглядом три больших камня и, подготовив гранату, перебежал туда, не забыв отправить гранату за позицию пограничников. И следом за этим взрывом там, на той же позиции, взорвались еще три гранаты одна за другой. А потом прозвучал знакомый голос Семисилова, неизвестно как оказавшийся на месте боя:

– Товарищ старший лейтенант, здесь чисто. Мы их добили! Нас не перестреляйте.

Предупреждение было сказано вовремя, потому что Самоцветов приготовил еще одну гранату. С этой дистанции он мог бы бросить ее и из положения «лежа».

– Ах, сволочь… Ты еще жив! – крикнул из-за камней старший сержант, и сразу послышался удар по чему-то металлическому, потом звук падения этого металлического на камни. Борис Анатольевич догадался, что Семисилов ногой выбил у кого-то из рук автомат.

И вслед за этим раздался стон.

– Что там, Родион? – спросил, вставая, старший лейтенант.

– Эмир наш… Уважаемый Бабаджан Ашурович… Третье ранение в задницу получил. И пинок туда же заработал. Весь башмак мне кровью испачкал..

– Второе ранение… – поправил Самоцветов, шагая вперед и включая тактический фонарь. – Ты же ему только одну пулю пустил.

– А потом, когда он убегал от нас, и вторую. Во вторую половину. А теперь ему, похоже, несколько осколков туда же угодило. Долго сесть не сможет, хотя ему и жить осталось недолго…

Бабаджан Ашурович что-то прорычал, и Самоцветов направил слепящий луч фонаря на этот рык. Эмир зажмурился и закрылся от света рукой, но ему, видимо, любое движение доставляло боль, и он опять зарычал по-волчьи. Волки, когда не могут убежать от волкодавов, всегда рычат и скалятся. Специалисты-кинологи утверждают, что оскал и рычание волка, как и собаки, – это признак трусости. Наверное, эмир и правда боялся. По крайней мере, об этом говорили его бегающие глаза. И еще он поймал взгляд старшего сержанта, который при свете фонаря рассматривал его пустые ножны. А сам эмир уже увидел, что к ножнам старшего сержанта прикреплен еще один нож. Ничем не прикрытую рукоятку он легко узнал.

На лежащих в разных позах грузинских пограничников никто не обращал внимания. Хотя, наверное, Самоцветов и обратил, но отвернулся с безразличным видом. Он понимал, в какой конфликт попал, и надеялся, что все обойдется «дипломатическим матюгальником» без вмешательства посторонних сил, которые очень пожелают вмешаться[9]…

Глава двенадцатая

Ущелье выше палаточного лагеря своего джамаата Бабаджан Ашурович Дагиров, честно говоря, знал плохо, хотя и проходил там несколько раз. Тем не менее заблудиться в ущелье было невозможно, там просто некуда свернуть, чтобы заблудиться, и он вел свою группу уверенно и в высоком темпе, как раз для того, чтобы свернуть, когда эта возможность представится. Вел в предельно высоком темпе, насколько ему позволяли его два ранения, которые еще не кровоточили. Пока позволяла темнота, необходимо было постараться оторваться от преследователей. Что преследовать всегда труднее, чем убегать, эмир Дагиров отлично понимал. Преследователь никогда не знает, где, в каком месте преследуемым взбредет в голову остановиться, залечь за камни и устроить засаду преследователям. И потому преследователи идут обычно медленнее. Они напряженно всматриваются в темноту, постоянно ожидая увидеть оттуда красно-белые мазки огня, вылетающие из автоматных стволов вслед за пулей. Надеются по наивности среагировать и вовремя залечь, не понимая, что пуля летит гораздо быстрее их мысли, и они даже подумать не успеют, как замертво упадут. Хотя пуля вовсе не обязательно пробьет бронежилет, но пробить его, при удачном попадании, может. А даже если не пробьет, она в состоянии своим ударом, нанесенным на сумасшедшей скорости, человека с ног сбить. Преследователи этого боятся и потому осторожничают. С кем-то с другим Бабаджан Ашурович не сомневался бы и устроил засаду, несмотря на то что преследователей, наверное, больше, чем у него вооруженных бойцов. Но такую засаду, как мыслил Дагиров, можно было устраивать против обычных вооруженных людей, а не против боевых роботов. Дагиров не закрывал глаза, когда сегодняшним вечером один из его моджахедов дал очередь из-за камня на холме, и сразу, без тщательного прицеливания, ему ответили, и моджахед заработал две точные встречные очереди. Так стрелять, даже не прикладываясь к прицелу, просто навскидку, могут только роботы. Вступать в перестрелку с роботами смысла нет. Они стреляют и на звук, и на вспышки выстрелов, и стреляют предельно точно. И неожиданность обстрела из засады не сможет сразу уравнять шансы, потому что даже пара боевых роботов будет для группы эмира смертельно опасна. Лучше уж воспользоваться темнотой и постараться оторваться как можно дальше от преследования, потому что преследование обязательно будет ожидать засаду и из-за этого замедлять движение. Так устроен человек, с каменного века это въелось в его плоть и кровь, преобразовалось в устойчивые инстинкты и рефлексы, так работает его психология, что он обязательно видит в темноте опасность и ждет оттуда появления чего-то неожиданного и страшного. Человеку свойственно бояться того, что он не видит. А в темноте он ничего не видит и боится. А боевых роботов делают не в цехах завода, а воспитывают из людей. И эта психология в них остается. И боевые роботы тоже будут идти в темноте медленнее, чем обычно ходят. И в наступлении темноты, и в появлении туч Бабаджан Ашурович тоже видел руку Всевышнего, который и помогает ему, и заботится о нем. А если помогает вначале, значит, поможет и до конца. Только Всевышний мог привести его моджахедов туда, где спецназовцы конвоировали эмира. И только Всевышний мог освободить эмира таким почти чудесным образом. И этим Аллах показал, что ему угодно, к кому он благоволит. И дальше помог – прислал тучи. И в последующем поможет, был уверен Бабаджан Ашурович. Он шел с помощью укола пармедола, почти не чувствуя боли. И ведь спецназовцы, обыскивая его палатку, нашли карты, но не тронули сумку с медикаментами. Что это? Почему? Или боевым роботам не нужны медикаменты? Просто они не увидели эту сумку, сказал себе Бабаджан Ашурович. Аллах застил им глаза и не позволил увидеть ее и забрать, потому что Аллах знал, что сюда появится правоверный, которому эта сумка будет нужна. И сберег ее именно для эмира Дагирова.

И разве можно после таких свидетельств сомневаться в том, что все у него сложится хорошо! Разве можно не быть уверенным, что боевые роботы не могут достать его! Эти мысли придавали Дагирову сил, и он шел быстро. Быстрее, чем мог бы ходить в таком состоянии, с двумя пулями в мягких тканях тела…

* * *

А Родион Семисилов был совершенно далек от подобных мыслей и размышлений. Он поставил себе задачу и стремился эту задачу во что бы то ни стало выполнить. При этом Родион хорошо знал, что такое концентрация. Сконцентрированность старший сержант всегда рассматривал как путь к исполнению желаний. Когда о чем-то сконцентрировавшись думаешь, это получается. Он сконцентрировался на том, чтобы быстро идти и догнать бандитов. И был уверен, что догонит. И еще ему хотелось найти человека, который воткнул нож под мышку часовому. Наверняка, думал Родион, на часового напал не один человек. С одним, с любым из бандитов, этот солдат сумел бы справиться. Но, очевидно, пока часовой, сцепившись, дрался с одним, второй нанес сильный удар. Нож был не коротким и вошел полностью, по самую рукоятку. Родион не жаждой мщения горел, он хотел восстановить справедливость и ответить бандиту той же монетой, какой тот сам платил. В спецназе ГРУ солдаты гибнут редко. И каждая потеря здесь – чрезвычайное событие. Еще стоял вопрос о том, почему часовой не поднял тревогу? Или он надеялся сам справиться? Или еще какие-то обстоятельства помешали? Бывает так, что схватку начинаешь, когда не успел еще воздуха набрать в грудь. Мог часовой не успеть? Вполне. Хотя именно этот часовой, как помнил старший сержант, неплохо владел кунг фу стиля винг чунь, самым быстрым из стилей кунг фу и самым, может быть, эффективным при применении в боевой обстановке. Но что-то не сложилось. Времени, возможно, не хватило.

Разные мысли лезли в голову, мешая сконцентрировать внимание на погоне. И каждый раз Родион отгонял от себя посторонние мысли. Только удивлялся при этом, что бандиты идут так быстро, и его группа не может их догнать. А ведь в преследуемой группе раненые. Впрочем, сам Семисилов хорошо знал, что ранение ранению рознь, а если ранение не тяжелое, то страх смерти или даже страх перед наказанием способен придать человеку столько сил, что самые тренированные спортсмены не смогут за ним угнаться. Родион помнил рассказ одного солдата, как тот, еще будучи школьником, попал в числе своих школьных друзей в массовую драку, разгонять которую приехало множество милиционеров, как они тогда назывались. И этот парень убегал от трех гнавшихся за ним милиционеров и не залез, а просто забежал каким-то ему самому непонятным образом на крышу какого-то железнодорожного склада. Милиционеры попробовали повторить. Не получилось. Там даже ухватиться было не за что. Стали требовать от парня, чтобы слез. Обещали все равно достать его. Он отказался. Они еще несколько раз попробовали забраться на ту же крышу, но не смогли. Махнули рукой и ушли. Парень попытался спуститься. Никак не получалось. Некуда было ногу поставить, не за что схватиться рукой. А высота около трех метров. Просидел на крыше час. Делать нечего. Пришлось прыгать. Спрыгнул и сломал лодыжку. Но узнал об этом только на следующее утро. А в тот момент снова появились три милиционера, и парень опять побежал. Да так, что угнаться за ним менты не смогли. И нога заболела только на следующее утро. И это еще не был побег под страхом смерти. Парню грозили побои и просто мелкие неприятности с законом. А когда смерть гонится за тобой по пятам, тогда и скорость возрастает, и про боль не думаешь. Так, наверное, и бежали бандиты.

Терять время на осмотр брошенного палаточного лагеря банды Семисилов не стал. До него здесь же сначала прошла группа старшего лейтенанта Самоцветова, которая не могла оставить эти палатки без внимания. Потом сами бандиты мимо проходили. Наверняка проверили, что у них в палатках осталось, чего не хватает, и что-то с собой забрали, на что спецназовцы за ненадобностью не обратили внимания. Например, чьи-то семейные фотографии. И, отказавшись от осмотра, старший сержант сразу сократил отставание на то время, что бандиты потратили на посещение своих палаток. Но сам он об этом мог только догадываться. Именно оттуда, от палаточного лагеря, Родион стал стрелять из автомата Калашникова, чтобы громкими очередями предупредить старшего лейтенанта Самоцветова об опасности. При этом сам узнать, услышал ли его старший лейтенант, Семисилов возможности не имел. Но ему это было и не важно – главное предупредить. А что преследуемые бандиты слышат эти очереди, в этом ничего страшного тоже нет. Условия горного ущелья не позволяют определить места, откуда стреляют. Эхо перекатывается от скалы к скале. И даже человек, выросший в горах, определить точку стрельбы не в состоянии…

* * *

Бабаджан Ашурович ориентировался по времени и пройденному расстоянию, а не по карте, которой пользовался кто-то другой, самовольно забрав ее из палатки эмира. И он уже понимал, что в состоянии уйти в Грузию. Он не видел погони за собой и не ощущал ее. Пусть боевые роботы быстро ходят и усталости не знают, но они не применяют шприц-тюбики пармедола. А у эмира был большой их запас в медицинской сумке. Он не только себе сделал еще один укол, как только снова начал ощущать боль. Он выделил сначала по одному шприц-тюбику всем раненым сванам, а потом, подумав, и всем своим моджахедам. Это позволило поднять темп передвижения до такого, который, как думал Бабаджан Ашурович, боевым роботам из спецназа ГРУ будет просто не по силам. Так идти без наркотика не сможет ни один человек.

Вспоминая карту, которую многократно рассматривал раньше, Бабаджан Ашурович понял, что они уже миновали государственную границу и находятся на территории Грузии. Дальше было два пути. Первый, более долгий, который может затянуться до утра – путь дальше по ущелью, и на этом пути существовала возможность спецназу догнать беглецов. Можно пройти по ущелью до конца. И тогда они выйдут к небольшому грузинскому городку, где тоже стоят пограничники. Можно этим пограничникам сдаться, а дальше уже пусть выручают сваны, граждан Грузии которых Бабаджан Ашурович, по сути дела, вырвал из рук спецназа военной разведки. Это ему наверняка зачтется.

Второй путь был более привычным не только для эмира, но и для сванов. Более того, он вел к сванам домой, и там были «свои» пограничники, с которыми и сваны давно сотрудничали, и сам Бабаджан Ашурович имел дела. С ними договориться всегда было можно. Сложность присутствовала только в самом начале пути, где предстояло не бежать, а пробираться через подземный ход под хребтом.

– Гвидо! – позвал Бабаджан Ашурович. – Далеко еще до прохода?

– Сто метров, эмир. Только я не пойму, что на той стороне творится. Мне кажется, там стреляют. Послушай сам…

Эмир Дагиров прислушался, но было тихо.

– Ничего не слышу.

– Да, сейчас ничего не слышно, – согласился Гвидо. – Но я уже несколько раз слышал звуки, похожие на стрельбу.

– Может быть. Я допускаю, что пограничники добивают группу спецназа. Нечего им соваться на сопредельную территорию. Пограничники этого не любят.

Тем не менее, даже решив так, Бабаджан Ашурович прислушивался ко всем звукам весь оставшийся короткий путь. Подошли к норе и сразу стали по одному в нее спускаться. Первыми пошли раненые. Эмир, как самый ответственный человек из всех, полез последним и перед этим осмотрелся. Преследователей видно не было. Но какие-то странные звуки до уха доносились. И главное, что понял Бабаджан Ашурович, что доносятся они со стороны второго выхода из ущелья, с грузинской стороны. Источник звука вызывал какие-то ассоциации с движущейся бронетехникой. А что, вполне возможно, что с грузинской стороны по ущелью идет бронетехника. Для бронетехники, да и даже для грузовиков с той стороны ущелье вполне, как говорили, проходимо. Определить по звуку количество машин было невозможно – мешало эхо. Но шла, скорее всего, целая колонна. И это значит, что преследователи Дагирова сейчас с ней столкнутся. В том, что короткие автоматы боевых роботов не смогут пробить защиту бронетехники, эмир не сомневался. А вот пулеметы и пушки самой бронетехники разнесут спецназовские бронежилеты на отдельные пластины, из которых они и составлены. Интересно было бы на это посмотреть. Но задерживаться и ждать, чем закончится дело, он не стал и нырнул в нору с головой. Не следовало отставать от своих.

Его моджахеды, идущие первыми, имели при себе только слабые фонарики. Бабаджан Ашурович включил мощный тактический фонарь, который сразу осветил весь проход впереди – и моджахедам, и сванам. И как раз в этот момент донесся какой-то грохот. Эти звуки эмир легко услышал и прочитал их значение. Рвались гранаты и стреляли автоматы. Но какие – этого определить Дагиров не смог, видимо, опять мешало эхо. Но откуда идут звуки – было ясно. Бой шел впереди. Значит, следовало поторопиться, чтобы успеть помочь пограничникам. Добровольных помощников всегда встречают лучше.

– Вперед! – скомандовал Дагиров. – Там спецназ бьют. Надо бы помочь, пока не добили…

Но почти одновременно грохот боя дошел и с другой стороны. Судя по звукам, там рвались гранаты или стреляла пушка. В подземном переходе это различить было сложно. Точно так же, как сложно определить, стреляет пулемет или автомат. Наверное, стрелял пулемет, потому что он был один. Автоматов должно было бы быть много. Но автоматам уже и стрелять, похоже, было не в кого. Боевым роботам против бронетехники не потянуть…

Аллах знает, кого, когда и куда послать… Аллах всегда помогает эмиру Дагирову…

Моджахеды, идущие первыми, тоже остановились, прислушиваясь.

– Что встали? Там тоже спецназ бьют. Грузинские пограничники на бронетехнике проехали. Наших преследователей расстреливают. Вперед! Вперед!

Эмир спешил. Ему хотелось не опоздать и в отместку за свои обидные ранения выпустить хотя бы одну очередь…

* * *

Звуки боя с другой стороны хребта до Семисилова не доносились. Но вот лязг гусениц и звуки двигателей боевых машин пехоты он услышал давно и понимал, что бронетехника могла пожаловать только из Грузии, на территории которой группа в настоящий момент и находилась. Со стороны Грузии в ущелье был проход, по которому, видимо, эта бронетехника вполне могла бы проехать. Но что делать здесь бронетехнике? В данном случае она может рассматриваться только как транспортная машина, доставляющая живую силу… Куда доставляющая? Зачем? Если не на своих двоих пошли, а поехали, значит, существовала срочность. Что за срочность могла возникнуть? Это помощь кому-то? Но кому? Кто-то здесь ведет бой? Или это помощь тем сванам, что идут вместе с российскими бандитами? Подобное тоже возможно, хотя такой вариант наименее вероятен. Более вероятным могло быть простое патрулирование ущелья. С одной стороны, спрятаться здесь всегда можно. Такое количество больших камней давало возможность найти убежище. Но, если рассматривать целесообразность ночного патрулирования ущелья с помощью бронетехники, то снова возникают вопросы. Бронетехнику слышно издалека. И любой нарушитель границы успел бы спрятаться. Поэтому на патрулирование проще было бы послать обыкновенный пеший наряд. Зачем тогда пускать технику, если от нее можно спрятаться? Вывод напрашивался единственный. Бронетехника оснащена приборами ночного видения, может быть, даже тепловизорами, как, например, боевая машина разведки «Рысь». А это значило бы, что прятаться бесполезно даже за камнями, потому что в тепловизоре все равно будет видно спрятавшегося человека за счет излучения тепла, идущего от тела. Тепло всегда поднимается вверх, и сразу определятся камни, за которыми прячутся спецназовцы. Гранатометов группа Семисилова с собой не имела. Граната «Ф-1» против бронетехники бессильна. Оставалось только надеяться на удачу и на собственную ошибку в расчетах.

Родион провел свою группу чуть выше, где камни были крупнее, и приказал всем искать укрытие как раз в тот момент, когда за горизонтальным изломом ущелья появились лучи света – фары были включены. А когда показались и сами фары, стало ясно, что идут две «бэхи»[10]. Но, к удивлению старшего сержанта, боевые машины не дошли до них, а остановились в двадцати шагах. Из верхних люков выпрыгнули командиры, из задних распашных дверей выбралось по отделению. И все подходили под одну из стен, словно именно там их что-то ждало. БМП повернулась и осветила участок местности своими фарами и прожекторами. И как раз в этот момент откуда-то сверху донеслись звуки боя. Догадаться было не трудно, что бой шел по другую сторону хребта. Там мог оказаться только командир взвода старший лейтенант Самоцветов со своей группой. И бой он вел, скорее всего, с пограничниками. А отсюда, с этой стороны, к пограничникам по ту сторону хребта пожаловало подкрепление, возможно, вознамерившееся нанести удар спецназу в спину. Но это значило, что здесь существует сквозной проход через хребет. И именно около входа сосредоточились грузинские пограничники.

Естественная задача, которая сразу встала перед Семисиловым, – не допустить, чтобы эти два отделения пограничников атаковали группу спецназа ГРУ по ту сторону хребта. Момент был удобен еще и тем, что БМП покинули все, в том числе, механики-водители, которых легко было определить по танковым шлемофонам, и некому пресечь бронетехникой атаку другой группы спецназа. Если даже механик-водитель второй БМП и остался на месте, доверив кому-то свой шлемофон вместо шапки, первая закрывает ему обзор и не позволяет вести стрельбу ни из пулемета, ни из башенной автоматической пушки, спаренной с пулеметом, если механик-водитель сообразит и заберется в башню. То, что численно пограничников было вдвое больше, чем спецназовцев, Родиона совершенно не интересовало.

Пограничники разговаривали громко, и им не был слышен шепот старшего сержанта, который дал команду к ведению скрытного огня. Отстрел начали с дальних, чтобы передние не увидели, что творится у них за спиной. Система отсчета, чтобы избежать парных выстрелов по одному и тому же человеку, была во взводе давно отработана, и каждый выбирал себе противника в соответствии с собственным месторасположением. Короткие беззвучные очереди слились в единое негромкое стрекотание. И уже за секунды численный состав уравнялся. После чего Родион бросил в тесную группу пограничников гранату. Бросил удачно. И это уже дало преимущество группе спецназа. Грузинские пограничники не сразу поняли, что происходит, растерялись. Видимо, командир был убит и некому было дать команду. И не понимали они, откуда ведется обстрел. Но на всякий случай ответили очередями из автоматических карабинов. Причем стреляли не в противника, а просто в наиболее темные места. Вторая граната и последовавший за ней обстрел быстро завершили дело. С двадцати метров промахнуться трудно, тем более, что пограничники находились в свете фар своих БМП, а спецназовцы стреляли из оружия, снабженного глушителями. А глушитель одновременно выполняет и роль мощного пламегасителя. И обнаружить стрелков на месте ведения огня невозможно. Не видя противника, пограничники просто не знали, куда им спрятаться, и потому вскоре прятаться уже стало некому.

– Вперед! – раздалась команда.

Выстрел навстречу все же прозвучал, но одиночный. Не потому, видимо, одиночный, что стрелок так хотел, а потому, что у него не хватило сил удержать спусковой крючок нажатым. Пуля пролетела над головами спецназовцев, а раненый стрелок получил встречную очередь.

Тактические фонари высветили место, вокруг которого собирались пограничники. Это был обыкновенный лаз с размытыми водой краями. Поскольку стрельбы в ущелье слышно не было, старший сержант Семисилов резонно предположил, что эмир Дагиров с «бэхами» не встретился. Если бы встретился, если бы сумел договориться с пограничниками, обязательно предупредил бы их о близкой погоне, и пограничники в первую очередь постарались бы обезопасить себя от спецназа ГРУ на этой стороне. Возникал вопрос, куда в этом случае делся Бабаджан Ашурович со своими людьми. И сам собой напрашивался ответ – он мог уйти только в эту нору. Следовательно, он тоже может нанести удар по группе Самоцветова, и группе Семисилова необходимо было спешить.

Родион без сомнений первым полез в нору, сначала глянул в темноту и только потом включил на своем автомате фонарь. И двинулся вперед, не дожидаясь поддержки. Но спецназовцы не заставили себя ждать, один за другим они последовали за заместителем командира взвода.

Они успели вовремя. Только миновали проход, только Семисилов хотел выглянуть из расщелины и оценить обстановку, как рядом с расщелиной раздался взрыв гранаты и послышалась ругань, хотя и непонятно было, на каком языке ругаются, на дагестанском или на грузинском. Но не на русском – это точно. Значит, за выходом была позиция пограничников, которых спецназ пытался забросать гранатами. Родион нес с собой три гранаты «Ф-1» и одну за другой выбросил из расщелины. И только после этого, присев, высунулся и, несмотря на темноту, сумел оценить обстановку.

Группа успела вовремя…

Эпилог

Старшему лейтенанту Самоцветову пришлось отправить посыльного к освобожденным пленникам, чтобы позвать их на место. Долго ждать не пришлось. Посыльный вместе с несостоявшимися рабами прибыл через пять минут – группа пряталась в развалах камней неподалеку. Борис Анатольевич подозвал к себе веснушчатого «крапового» солдата.

– Номер сотового своего капитана знаешь?

– Смутно помню. Нам «на выезд» брать с собой мобильники не разрешают. У меня в памяти телефона записан. Точно буду знать только, когда вернусь.

– Поищи здесь. Может, вспомнишь… – Самоцветов протянул рядовому трубку Бабаджана Ашуровича, лежащую на камне среди другого содержимого карманов эмира. – Справишься с этой техникой?

– Конечно…

«Краповый» взял мобильник и начал искать номер. А старший лейтенант тем временем раскрыл санитарную сумку эмира и вывалил содержимое на землю. Посветил фонарем, взял один шприц-тюбик пармедола и бросил лежащему неподалеку на земле эмиру. Тот жадно протянул руку и схватил. И тут же сделал себе укол, как и полагается, прямо через одежду.

– Вроде бы вот этот номер, – показал веснушчатый солдат трубку. – Хотя я не уверен.

Командир взвода кивнул и дал команду Семисилову:

– Родион. Выводи людей на ту сторону. Сразу отправляй маршем в наш лагерь.

– У меня там две «бэхи» припасено. Половину дороги проедут. Ущелье позволяет.

– Оставь их. С нас за пограничников спросят. Еще не хватало за захват бронеколонны отвечать. Пусть стоят на месте. Хозяева найдутся.

Другие солдаты спецназа внутренних войск подвели к старшему лейтенанту пленного офицера-пограничника со слегка деформированным носом и двух его солдат с распухшими лицами. Этим физиономиям, пожалуй, досталось больше, чем носу офицера, но они вели себя более спокойно. И претензий не предъявляли, в отличие от своего офицера.

– Что с этими делать, товарищ старший лейтенант?

– У нас была договоренность. Я дал слово, что отпущу их…

– Вы слово дали… – сказал носатый.

– У нас была договоренность, – повторил Самоцветов, – нас беспрепятственно выпускают, а я отпускаю пленных. Однако грузинская сторона договоренность нарушила. И я имею полное право отказаться от своих обязательств. Что я и делаю… Пленных отправить вместе со всеми в наш лагерь! Пусть с ними следственный комитет разбирается. Все! Это вопрос решенный…

Пограничник с распухшим носом возмущенно взмахнул руками, но тут же получил под ребра стволом американского автоматического карабина, а кроме того, встретился взглядом с младшим сержантом Кудеяровым и счел за благо не выражать недовольства. Солдаты-пограничники вообще выглядели апатичными и никак своих эмоций не проявляли.

В действительности Самоцветова волновало не столько нарушение договоренности пограничниками, сколько отсутствие свидетелей его боя с теми же пограничниками. Свидетелей следовало увести на свою сторону. А если спросят, что произошло, ответ простой – догоняли банду. Часть банды ушла за границу. А что там у них с пограничниками произошло, это уже пусть у бандитов спрашивают. То есть была возможность отказаться от перехода границы и боя с официальной силовой структурой Грузии. Бандиты вели бой. Это утверждение будет и самой Грузии, наверное, выгодно. Тогда не будет выдвинуто обвинения пограничникам в использовании рабов. Но это все необходимо продумать и просчитать вместе с юристом, специалистом по международным отношениям. Думается, командование сможет найти такого.

Сейчас предстояло решить еще ряд текущих дел.

– Ну что, помог тебе пармедол? – старший лейтенант присел перед склоненной на землю головой Бабаджана Ашуровича.

Тот поднял голову. В глазах уже ни ярости, ни ненависти. И зубами он не скрипел. И вообще, кажется, с ним можно было разговаривать.

– Слегка помог. Могу тебе даже спасибо сказать. Если еще один тюбик дашь, двойное спасибо заработаешь, – эмир по-прежнему держался независимо, так, как он держался после первого задержания внизу, у входа в долину. Словно уверен был, что скоро опять окажется на свободе.

– Что, совсем хреново?

– Хотелось бы, чтобы было лучше. Ты же меня погонишь в свой лагерь. Без второго тюбика я не дойду. Не то состояние. Я сюда на двух тюбиках шел. А здесь ранений добавилось…

– Придется потерпеть. Докостыляешь…

– Я же говорю, не дойду.

– Торговлю предлагаю. Я тебе тюбик, ты мне рассказываешь, как «краповый» капитан продавал тебе солдат, – старший лейтенант показал Бабаджану Ашуровичу свой мобильник. – На диктофон скажешь, чтобы потом не отказываться.

– Как продавал… Обычно. Две тысячи баксов за солдата. Я ставил засаду, он в нее приводил троих. И все.

– Сколько всего купил?

– Шестерых в позапрошлом году, шестерых в прошлом, троих в этом. Потом еще троих, нынешних…

Борис Анатольевич положил рядом с рукой эмира шприц-тюбик и выключил диктофон.

– Для предварительного следствия и соответствующих действий этого пока достаточно. Остальное следаки сами спросят. Какой у твоего мобильника номер?

– Здесь все равно сотовой связи нет.

– Я знаю. А номер все-таки какой?

– Позвонить мне хочешь? Звони. Я отвечу.

Бабаджан Ашурович назвал номер.

– А с капитаном ты как договаривался? Откуда звонил?

– Как заказ на солдат поступал, отправлялся подальше. Туда, где вышка работает. Звонил. Он своему командованию говорил, что получил данные от агентуры и выходил к ущелью, где ловушка была. Остальное я уже рассказал.

– Все выходим…

* * *

В лагерь спецназа в начале ущелья возвращались уже неторопливо, хотя, опасаясь погони, постарались достаточно быстро покинуть территорию Грузии. Ради безопасности Самоцветов поставил в арьергард своей группы Семисилова с его проверенными спутниками. Они отходили последними, задерживались, чтобы определить преследование, потом догоняли основную группу. Но преследования не было. Возможно, у грузинских пограничников не было в наличии вертолетов, или достаточно самих пограничников, или они попросту опаздывали. Так добрались до места, по которому Борис Анатольевич примерно определил прохождение государственной границы, вошли уже на свою территорию и там расслабились. Заслон на случай преследования Самоцветов уже не выставлял и не подгонял едва переставляющих ноги несостоявшихся рабов. Труднее всех было бывшим бомжам, которые, скорее всего, намеревались вернуться к привычному образу жизни. Они, по природе своей и уже по устоявшимся привычкам, вольные люди, не желающие признавать дисциплину, вообще были непривычны к долгому пешему маршу и устали основательно. При таком темпе передвижения старший лейтенант рассчитывал, что он со своим отрядом доберется до лагеря не раньше рассвета. Почти так и оказалось. Едва отряд прибыл в лагерь, как стало резко светать. И тут же прибежал внешний часовой, выставленный Семисиловым в дополнение к внутреннему.

– Товарищ старший лейтенант, какой-то большой отряд приближается. Идут строем. Похоже, военные.

Какой отряд мог здесь еще появиться, Самоцветов не знал. Но на всякий случай расставил по возвышенностям в углах «каменного мешка» пулеметы и приказал солдатам держать оружие под рукой. А сам вышел вместе с часовым к выходу из ущелья. Старший сержант вышел вместе с командиром взвода. С ними же, по знаку Самоцветова, вышел и веснушчатый «краповый» солдат. Он и сообщил:

– Идет наш отряд. И капитан во главе. А с ним кто? Не пойму…

– С ним бомж Серафим Львович, – подсказал Семисилов. – Бывший доктор богословия.

– Капитана будем брать сейчас. Чтобы не успел замести следы. Ты пока уведи своих сослуживцев куда-нибудь в сторону, чтобы он вас не видел. Сначала я сам с ним поговорю. Надо мобильник у него забрать. Для следствия.

Веснушчатый «краповый» солдат убежал в ущелье.

– Родион, а как с «краповыми» наш бомж оказался? – поинтересовался Самоцветов.

– Мы в преследование побежали за эмиром, он не мог выдерживать темп, я его посадил на камни, чтобы утром за ним вернуться. Наверное, «краповые» сами на него вышли, – объяснил Семисилов. – Он их сюда и привел. Думаю, не случайно пошли. Обеспокоен капитан тем, что солдаты, если мы их освободили, могут что-то рассказать. Или эмир Дагиров. Но, что эмир сбежал, Серафим Львович им уже мог рассказать.

– Не подавай вида, – тихо сказал старший лейтенант и шагнул навстречу приближающейся колонне. Старший сержант, поправив на шее ремень автомата, шагнул за ним.

Поскольку командир отряда спецназа внутренних войск и командир взвода спецназа ГРУ представлялись друг другу меньше чем сутки назад, сейчас они ограничились простым рукопожатием.

– Как успехи? – спросил капитан.

– Работаем. Стараемся, – уклончиво ответил старший лейтенант. – У вас, кстати, связь есть? Мне необходимо срочно связаться с оперативным штабом антитеррористического комитета.

– Выручим. Нет проблем. У нас рация. Узел связи оперативного штаба в памяти рации. Где тут моей роте лучше устроиться?

Капитан старался заглянуть в глаза старшему лейтенанту, словно надеялся в них прочитать важную для себя информацию. Но лицо у Самоцветова, как всегда, было невозмутимым и непроницаемым.

– В ущелье. Рядом с нами место найдется. Если нужно вытащить наверх антенну, мои солдаты это сделают.

– Хорошо. Показывайте место. У вас там посторонних нет? А то ваш бывший подопечный, – капитан кивнул на Серафима Львовича, стоящего рядом со старшим сержантом, – рассказывал, что вы в погоню за пленниками отправлялись.

– Есть посторонние. Часть пленников удалось отбить, вторая часть, к сожалению, перешла границу, а я в Грузию идти не решился.

– Они не помешают провести сеанс связи?

– Они близко не подойдут.

– Кстати, ничего от пленников не слышали? У меня три солдата с поста пропали. Может, бандиты их захватили?

– Ну, у ваших солдат хорошая подготовка. Убегут. А с освобожденными я толком еще и не разговаривал. Но среди них солдат нет.

Это было самое важное для капитана, и стало заметно, как он расслабился после такого ответа. И даже лицо у него как-то подобрело.

Старший лейтенант сделал широкий жест рукой, приглашая проследовать в проход между скал. Не поклонился только что при этом. «Краповые», как их обобщенно называют, хотя треть состава носила черные береты, колонной вошла в ущелье. Правда, колонна сузилась и растянулась, потому что тем же строем, которым шла, поместиться в проходе не могла…

* * *

Семисилов давно и продуктивно научился работать с Самоцветовым. Он даже взгляд старшего лейтенанта понимал почти всегда правильно. Правильно понял и в этот раз. Когда отряд «краповых» вошел в «каменный мешок», старший сержант, в ведомстве своего взвода выполняющий обязанности старшины роты в ведомстве роты, отвел ему место для отдыха у одной из стен ущелья, вдали от пленников настоящих и освобожденных и чуть в стороне от взвода спецназа ГРУ. Вот тогда командир взвода и посмотрел на своего заместителя. И старший сержант прошел между своих солдат, потихоньку отдавая команды. И как-то так нечаянно получилось, что спецназовцы, просто прогуливаясь от одного к другому, разминая ноги, не успевшие устать во время длительного марша, отрезали капитана, усевшегося у костра рядом с Борисом Анатольевичем, от «краповых» солдат.

Капитан, ничего не подозревая, позвал радиста и строго приказал ему связаться в телефонном режиме с оперативным штабом антитеррористического комитета. По тону приказа Самоцветов понял, что капитан – командир авторитарный. Сам старший лейтенант обходился со своими солдатами всегда мягче и человечнее. Точно так же и в этот раз он отдал команду:

– Родион, будь другом, обеспечь радисту разворачивание антенны.

Радист, младший сержант, высказался о том, что ему для обеспечения устойчивой связи лучше было бы выйти из ущелья, чтобы хребты не экранировали.

Командир взвода спецназа ГРУ отреагировал раньше, чем командир отряда спецназа внутренних войск, и добавил к прежнему приказу:

– Родион, обеспечь охрану. По паре человек от каждого отряда. Я сейчас подойду, – при этом командир, пользуясь тем, что капитан на него не смотрит, взглядом указал в глубину ущелья, куда ушли недавние пленники из состава этого же отряда «краповых», а потом глазами на радиста и на двух «краповых» солдат, которые тоже выступили в качестве почетного караула для радиста. Старший сержант понял, что ему следует провести с «краповыми» солдатами беседу. Он не кивнул, а только в знак согласия глазами моргнул.

Радист со старшим сержантом и с двумя парами солдат ушли. Капитан тем временем вытащил свой сухой паек. Упаковка в фольге. Удобно. Такой сухой паек можно разогревать на углях. Запас пищи у капитана, видимо, был особый, офицерский, и он щедро протянул еще одну упаковку командиру взвода.

Самоцветов отказался.

– Мы только недавно ужинали. И завтракать нам еще рано.

В действительности же Самоцветов съел из своего сухого пайка только плитку шоколада, а все остальное отдал голодным освобожденным пленникам. Но старший лейтенант не хотел принимать от капитана-подлеца угощение. А гостю обижать хозяина нехорошо. И потому Борис Анатольевич предпочел отказаться. Тем более, что уже пора было выходить на сеанс связи с оперативным штабом.

– Пойду, передам данные в штаб, пусть вертолеты за нами высылают и следственные бригады сюда гонят. Убитых много, пленников много. И запас продуктов с вертолетом МЧС потребую. Чтобы отбитых рабов накормить. Они давно уже не ели…

Командир взвода пошел к выходу из ущелья, довольный тем, что капитан принялся за еду и, кажется, не собирался этим занятием пренебрегать. И так увлекся, что лишь поспешно кивнул старшему лейтенанту. Есть такие люди, которые во время еды просто не в состоянии на что-то отвлечься. Видимо, «краповый» капитан был из таких.

Радиста с рацией и всех его сопровождающих Борис Анатольевич увидел сразу. Они не отошли далеко, а растянули антенну на ближайшей скале. Рация стояла на большом камне. Сам радист сидел в наушниках с интегрированным микрофоном на камне поменьше и, видимо, разговаривал с оператором узла связи оперативного штаба.

– Послали за дежурным по штабу, товарищ старший лейтенант, – доложил радист, вставая. – Придется подождать.

– Подождем. Мы уже за сегодняшнюю ночь набегались, торопиться нам больше некуда. – Самоцветов положил радисту руку на плечо и этим жестом снова усадил за рацию.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться, – сказал «краповый» младший сержант, не выдержав, видимо, переизбыток только что полученной важной информации.

– Обращайся.

– А правда, что нам ваш старший сержант рассказал?

– Это зависит от того, что он вам рассказал. Но вообще-то Родион у нас человек правдивый и брехать зря не будет. В чем суть?

– Про нашего капитана…

– Что он своих солдат бандитам продает?

– Да.

– Правда. Продает. По две тысячи долларов за штуку. Так нам эмир Дагиров сказал. Он там лежит, связанный. Дагиров у вашего капитана солдат и покупал. А сами солдаты, которых продали… Троих – год назад, троих – на днях… Сами солдаты чуть дальше в ущелье спрятались. Я их попросил пока не показываться. Всего капитан продал за два с небольшим года восемнадцать человек. Шестерых мы смогли выручить. Где еще двенадцать, мы не знаем, иначе и их выручили бы.

– И что теперь? – спросил младший сержант, наверное, подозревающий, что такое офицерская солидарность.

– Теперь будем с вашего согласия вашего капитана задерживать и передавать в руки следственной бригады. Возражать не будете?

– Не будем! – откровенно обрадовался младший сержант.

– Сейчас, когда вернемся, своих всех предупредите, чтобы эксцессов не было.

– А прапора наши?

– Кто? – переспросил старший лейтенант.

– Прапорщики, командиры взводов. Два прапорщика, один старший прапорщик…

– Я их не видел.

– Они среди нас. Их капитан в отдалении от себя держит. У нас еще один лейтенант есть, командир взвода, но он сейчас в госпитале лежит. Капитан всегда с ним рядом держится. Это офицер. А прапоров в отдалении держит.

– И что?

– Их тоже предупреждать?

– Вам виднее. Лучше не надо. На всякий случай, за ними мой старший сержант присмотрит. Да и вы тоже… Объясните им…

Радист снял наушники с микрофоном и протянул Самоцветову:

– Дежурный по штабу на линии.

Борис Анатольевич легко справился с наушниками, подправил микрофон и сразу начал разговор, который уже проиграл в уме:

– Старший лейтенант Самоцветов, спецназ ГРУ…

– Подполковник Воскобойников, дежурный по штабу. Я уж не знал, где тебя искать. Докладывай, старлей. Что там у тебя случилось? Переполох поднялся большой. ФСБ на ушах стоит. По крайней мере, все погрануправление при ФСБ. Нас звонками замучили. Уже и из Москвы звонили. Вопрос находится на контроле Министерства иностранных дел и Министерства обороны…

Самоцветов словно бы и не слышал вопроса.

– Прошу вертолет для эвакуации взвода с места операции, вертолет МЧС с медицинской бригадой и полевой кухней для освобожденных рабов и две следственные бригады. Куча пленников… И бандиты, и сваны, пришедшие за рабами с той стороны. И… И еще кое-кто…

– Что такое – две следственные бригады? Почему две?

Подполковник Воскобойников понял, что все вопросы будут означены по порядку.

– Одна обычная, послеоперационная. Вторая… Вопрос интереснее. Рядом с нами сейчас отряд спецназа внутренних войск. Среди рабов были трое солдат из этого отряда. С территории Грузии бежали еще трое рабов – тоже солдаты из этого отряда. Их продавал командир. Продавал эмиру Дагирову. У меня есть показания самого эмира, записанные на диктофон. Есть показания солдат.

– Что такое? – возмутился подполковник. – Как так, продавал солдат?

– Оставлял их в заранее подготовленной ловушке.

– Ты его расстрелял, старлей?

– Пока еще нет. Разрешил позавтракать.

– Понял. Не упустишь?

– У нас такого не бывает. Его свои же солдаты из его отряда не упустят. Они в курсе.

– Высылаю вертолеты. И следственные бригады высылаю. Готовься к приему.

– Понял. Выставлю пост с ракетницей. Услышат звук вертолетов, будут давать сигнал ракетами.

– Жди… А что там с Грузией? С пограничниками?

– Если официально, то все просто – часть бандитов ушла. Мы слышали звуки боя. Видимо, с пограничниками встретилась. Не официально, разговор не для открытого эфира. Американцы с грузинской стороны кучу РЛС[11] наставили. Обязательно нас прослушивают…

* * *

Капитан уже справился со своим сухим пайком. И при приближении Самоцветова он встал и потянулся, высоко подняв руки. Борис Анатольевич сел и взял пистолет-пулемет капитана.

– Как оружие? Вообще-то говорили, что «ПП-2000» придет на смену пистолету Макарова. У вас, я вижу, и вместо автоматов поступило? У нас в некоторых бригадах тоже…

– Нормальное оружие. Дальности стрельбы иногда не хватает. А так – терпимо…

Капитан протянул руку, желая забрать свой пистолет-пулемет, но старший лейтенант передернул непривычный затвор[12], показывая, что с этим оружием может справиться, и наставил ствол на капитана.

– Сидеть… – дал он команду, которую обычно дают собаке, а воинскими уставами она не предусмотрена.

– Не понял. Что случилось? Ты в своем уме, старлей?

– Вполне. Я получил в оперативном штабе приказ на твое задержание.

– За что?

– За торговлю солдатами.

– Ну, попробуй, задержи. У меня в отряде личного состава в три раза больше, чем у тебя. Одно слово, и тебя вместе с твоим взводом расстреляют.

– Рискни. Кстати, твой пистолет-пулемет пробивает бронежилет?

– Смотря какой пулей стрелять… – ответил сбитый с толку капитан. Но тут же взял себя в руки и гаркнул: – Тревога! К оружию! Измена.

Солдаты его отряда не пошевелились. Только прапорщики вроде бы вскочили, но солдаты им что-то сказали, и командиры взводов сразу сели на место. А позади капитана появилась невеликая фигура Кудеярова. Младший сержант был ростом чуть выше плеча капитана. Но он положил свои руки капитану на плечи и сжал пальцы. Самоцветов не знал, погнулись ли пластины из легированной стали, из которых состоит бронежилет «крапового» капитана. Но даже если не погнулись, то наверняка сильно вдавились в плечи. Капитан сразу сел и опустил голову.

– Мои парни устали. Отдохнуть им нужно. Охранять тебя будут те солдаты, которых ты эмиру продал. Родион, позови парней…

Примечания

1

Согласно паспортным данным, граната оборонительного типа (то есть предназначенная для броска из укрытия) «Ф-1» разбрасывает осколки на дистанцию до двухсот метров. Однако практика показывает, что подавляющее количество осколков разлетается только на тридцать – тридцать пять метров. Хотя это вовсе не говорит о том, что отдельный осколок не может улететь дальше и попасть в кого-то. Хотя это уже вопрос индивидуального везения или же невезения.

2

Война «трех восьмерок» – события 08.08.2008 го-да, пресечение вторжения Грузии в Южную Осетию российскими войсками.

3

«Сажать картошку» – устанавливать гранаты с сорванным кольцом чеки, но с прижатым отжимным рычагом. Граната ставится в землю или под камень, и в тот момент, когда на нее или на камень наступят, освобождается отжимной рычаг, который отскакивает, приводя гранату в боевое положение, и через три-четыре секунды происходит взрыв.

4

Планка Пикатинни – система рельсового интерфейса, кронштейн, используемый на различных видах стрелкового вооружения для обеспечения унификации креплений прицелов (оптических, коллиматорных) и прочих вспомогательных принадлежностей, в том числе тактических фонарей, лазерных целеуказателей, сошек и др.

5

Автоматический карабин «М-4» – карабин на базе автоматической винтовки «М-16А2».

6

Псалом 68; 23.

7

«НРС-2» – нож разведчика специальный (стреляющий), боевое оружие армейской разведки и частей ФСБ, позволяющее производить бесшумный и беспламенный выстрел патроном «СП-4» калибра 7,62 миллиметра на дистанцию до двадцати пяти метров.

8

Это зависит от типа применяемой «разгрузки».

9

О том, что грузинские военные уже с 2015 года будут участвовать в операциях сил быстрого реагирования Североатлантического альянса, глава военного ведомства Грузии Ираклий Аласания заявил тринадцатого февраля в Тбилиси на совместной пресс-конференции с председателем Военного комитета НАТО, генералом Кнудом Бартелсом. По словам министра, сотрудничество Грузии с Североатлантическим альянсом «перешло на новый уровень». То есть НАТО усиливает свое присутствие у российских границ с целью оказания давления на Россию и на отделившиеся от Грузии Абхазию и Южную Осетию.

10

«Бэха» (арм. жарг.) – боевая машина пехоты.

11

РЛС – радиолокационная станция.

12

Затвор на пистолет-пулемете «ПП-2000» находится в передней части ствольной коробки над стволом и передергивается в любую сторону.

Content

Сергей Самаров
Краповые рабы

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Примечания