Сергей Самаров

Повелитель баталий

© Самаров С., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пролог

Командир взвода шагнул ко мне и спросил:

– Что сие значит, Волконогов? Земля холодная. Кишку простудишь. Чего разлегся?

– Не могу больше, товарищ старший лейтенант. Хоть стреляйте!.. Сил никаких нет.

Он усмехнулся и заявил:

– Когда мой знаменитый однофамилец режиссер Станиславский учил актеров правильно играть роль, он часто говорил одну фразу: «Не верю!». Вот и я тебе не верю. Ты себя жалеешь, и потому не можешь. Перестань плакаться, представь, что висишь на руках над пропастью. От того, сможешь ли ты заставить себя превозмочь усталость и подтянуться, зависит твоя жизнь. Подыхать не хочешь – сделаешь! Так же и здесь. Только ты от земли отжимаешься. Не жалей себя. Иначе не спасешься!

Чтобы не показаться умником, я не стал говорить, что знаменитый режиссер вовсе не однофамилец нашего командира взвода. Станиславский – это псевдоним, а настоящая фамилия у него Алексеев.

– Сколько раз осталось отжаться?

– До двухсот – три.

– А потом еще десять! Работай!..

Эти слова прозвучали предельно жестко. Не как уговоры, а как настоящий приказ. Количество отжиманий, назначенных старшим лейтенантом Станиславским, меня, признаться, чуть не убило. Но я живо представил себе, что повис на руках, уцепившись за шаткий камень, а под ногами, не имеющими опоры, – пропасть. Я видел собственное падение, чувствовал удары о камни, выступающие из отвесной стены. Мое разбитое переломанное тело билось о них, переворачивалось и падало в бездонную расщелину.

По телу пробежали мурашки. Не хочу так! В руках появилась сила. Я заставил себя отжаться один раз, потом второй и третий, в четвертый это получилось легче. При шестой попытке старший лейтенант наступил мне на спину и стал давить ногой.

– Продолжай! – приказал он.

Я вынужден был делать это. Думал, что сейчас умру, но работал, упирался. С каждым последующим отжиманием старший лейтенант Станиславский давил на мою спину все сильнее и сильнее. Мне показалось, что он вообще встал на меня, хотя вторую его ногу я видел периферийным зрением. Но я выполнил задание. Тяжелый башмак садиста нехотя, как мне показалось, убрался со спины.

– Двести десять! – сказал я с гордостью.

– Это можно признать успехом, хотя и с натяжкой, – заметил командир взвода.

– Почему с натяжкой, товарищ старший лейтенант?

– Потому что ты позволил себе отдых. Остальные отжались двести раз без перерыва. Тренируйся, буду проверять, – пообещал он.

В группе было восемь человек. После долгих испытаний Станиславский сам отбирал нас. При этом он основывался на каких-то своих соображениях и не говорил, для чего мы понадобились.

На естественный вопрос, который ему однажды задали, старший лейтенант ответил так:

– Могу только обещать, что не в отряд космонавтов.

Этим командир взвода показал, что вводить всех нас в курс дела он не намеревается. Старлей сообщил только, что из восьми останутся лишь два бойца, которые ему нужны. Он возьмет их с собой. Остальные вернутся туда, откуда пришли, то есть просто останутся во взводе.

С нами восьмерыми Станиславский работал сам, персонально и очень жестко. Занятия во взводе тоже мягкостью не отличались, но сравнить их с нашими, индивидуальными, было очень сложно.

Из восьми человек четверо были солдатами-контрактниками. Они, конечно, имели преимущество перед остальными. Тренированы лучше, опыта больше. Из четверых оставшихся я один был из последнего призыва, молодой солдат, совсем необстрелянный, не нюхавший пороха. Трое срочников уже бывали в командировке на Северном Кавказе, вернулись оттуда четыре месяца назад. Они не рассказывали об этом.

Услышав мои конкретные вопросы, эти парни только криво усмехались и говорили:

– Ничего хорошего. Не курорт. Пули вместо бабочек летают.

Нам уже казалось, что мы – подготовленные спецназовцы. В мышцах играла сила, в душе – гордость. Хотелось посмотреть и ощутить, как летают пули, проверить и проявить себя. Опытные парни понимали такое. Они тоже через это прошли. Большинство в новую командировку не рвалось. Хотя были и такие, кому нравилось.

Наш командир отделения младший сержант контрактной службы Чубо попросился к нам сам, хотя внешне совсем не походил на воинственного человека. Спокойный, невозмутимый парень, два слова из него не вытащишь. Натуральный уральский кержак[1], из которых он и происходил. Надежный? как многовековое дерево, крепко держащееся корнями за землю. В любом деле основательный и неторопливый, при этом непонятным образом успевающий все делать быстро.

Я не знал, что толкнуло Чубо напроситься в нашу группу и почему его примеру последовали еще два контрактника. Эти сухопарые и злые парни в выносливости могли потягаться со степным волком, которого, как известно, только ноги и кормят. Оба были воинственны и агрессивны от природы.

Старший лейтенант Станиславский не допускал проявления агрессивности во взводе. Поэтому они искали возможности выпустить пар. По этой причине, наверное, эти ребята и попросились в группу.

После полутора недель занятий командир взвода никого еще не отсеял и даже не говорил, какие качества солдата его устраивают больше всего и особенно пригодятся в предстоящей командировке. Мы продолжали подготовку, стараясь даже не себя показать, а приобрести те навыки, которых нам явно недоставало. По крайней мере, со мной было именно так.

Конечно, я сам видел и чувствовал, что заметно уступаю другим по уровню боевой и физической подготовки. Я мог потягаться с сослуживцами и даже выйти победителем разве что в рукопашном бою и в стрельбе.

Рукопашный бой давался мне легко хотя бы потому, что я занимался им раньше, до того еще, как увлекся биатлоном, который научил меня стрелять. Конечно, спортивная винтовка имеет отличия от автомата. Кто-то скажет, что даже весьма существенные. Но принцип подготовки стрелка остается одним и тем же. Поэтому мне пришлось не переучиваться, а только осваивать кое-какие детали.

Это касалось и рукопашного боя. Спортивное единоборство имеет значительные отличия от боевого. В первую очередь по конечной цели. Победить в спортивной схватке и уничтожить врага – это разные вещи. Естественно, в армии добавилось и обязательное использование в качестве оружия всего, что под руку попадется. Поэтому в рукопашке мне пришлось переучиваться, хотя первоначальные навыки все же сгодились.

Но занимался я с удовольствием. Я всегда легко, без внутреннего сопротивления воспринимал все то, что было для меня новым. Это качество характера мне помогало часто, даже в спецназе. Особенно здесь, где приходилось переоценивать многие вещи, даже учиться иначе относиться к людям, забыть старые критерии.

У нас проводились динамические занятия по стрельбе. Это значит вот что. Тебе дается время для того, чтобы выбежать на исходный рубеж. Там следует залечь, дать максимум три очереди по двум поясным мишеням, а лучше обойтись всего парой.

Потом надо перекатиться на следующий рубеж, оттуда тоже дать три очереди по двум мишеням. Следом ты должен перебежать дальше, проехать брюхом по длинному столу, перевернуться, после кувырка дать две очереди по двум новым мишеням, забросить автомат за плечи, преодолеть деревянный барьер и взобраться на кирпичный забор.

Очередную мишень следует обстрелять прямо с забора, забросить оттуда в далекий окоп одну учебную гранату и спуститься. Снизу солдат должен послать вторую гранату в тот же окоп, который уже почти не виден, проползти под колючей проволокой, не порвав задницу в кровь, в самом конце перевернуться и лежа обстрелять две мишени у той кирпичной стены, которую он недавно преодолел.

Через двадцать метров нужно спрыгнуть в полнопрофильный окоп, перебежать по подземному коридору в соседний, выложенный кирпичом, оттуда выбраться, не прибегая к помощи рук, работая только ногами и лопатками. Лишь после этого следует скоростной рывок до финиша, где старший лейтенант Станиславский морщится перед секундомером, показывая всем своим видом, что бегать ты не умеешь, даже если удачно стрелял и послал в цель обе гранаты. Впрочем, моим бегом, как и стрельбой, он оказался вполне доволен.

– Если ты еще и отжиматься научишься, может, из тебя когда-нибудь и получится хороший солдат, – сказал мне командир, когда я развел в стороны руки и согнулся в поясе, восстанавливая дыхание.

– Стараюсь, товарищ старший лейтенант, – ответил я.

В это время командиру взвода кто-то позвонил на мобильник.

Он вытащил телефон, посмотрел на высветившийся номер и сразу ответил:

– Старший лейтенант Станиславский. Слушаю вас, товарищ подполковник. Так точно. Провожу занятие с кандидатами. Сегодня у нас динамическая стрельба. Конечно, товарищ подполковник. Вот он, только что дистанцию закончил. Рядом со мной стоит. Понял. Посылаю.

Разговор, как я подумал, шел обо мне. Наверное, старлей беседовал с комбатом. Это был единственный подполковник, с которым мне приходилось общаться за время службы в бригаде. Но я ошибся.

– Волконогов! – Командир взвода строго посмотрел на меня. – Тебя персонально вызывает начальник штаба бригады. Где он находится, знаешь? Не батальона, а бригады!..

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

Штаб батальона располагался этажом выше нашей ротной казармы, и спутать я не мог. Штаб бригады находился около ворот, в трехэтажном здании.

– Не заставляй товарища подполковника ждать. Требует срочно. Где кабинет, знаешь?

– Никак нет. Не был в том штабе ни разу. Не вызывали.

– Третий этаж, налево по коридору, первый кабинет с левой же стороны. Дежурному внизу скажешь, что начальник штаба вызвал. Он должен быть в курсе. Дуй!..

Я дунул, не снимая бронежилета, не забрасывая ремень автомата на плечо. Из-за этого всем встречным-поперечным казалось, наверное, что я бегу в атаку. По крайней мере, именно это я прочитал в глазах солдат взвода, который маршировал мне навстречу. Но на чужие взгляды я внимания не обратил и даже скорости не снизил. Никто не спросил меня, кого я намерен атаковать. В подразделениях ГРУ не принято задавать вопросы, не касающиеся тебя самого.

– Волконогов? – сразу, не дожидаясь, когда я переведу дыхание, спросил капитан, дежурный по штабу, и не стал ждать моего ответа. – Третий этаж, налево, первая дверь с левой же стороны. Дуй!.. Подполковник Верходанов ждет.

Я дунул по лестнице, перескакивая через три ступеньки, и притормозил только между вторым и третьим этажами, чтобы отдать честь двум полковникам, спускающимся навстречу мне. Они ответили тем же, но козыряли небрежно, будто отмахивались.

Дверь кабинета начальника штаба была металлическая. Я постучал, как мне показалось, не сильно, но звук получился такой, что мог бы разбудить роту, спящую после тяжелых учений. Ответа я не слышал, тем не менее приоткрыл дверь. За ней был тамбур. Я уже тише постучал во вторую створку и тогда только услышал приглашение.

Начальник штаба бригады выглядел кубом, сидящим за столом. Настолько он был широк в плечах и, кажется, невысок ростом. Я видел его раньше на территории, но не знал, что это и есть новый начальник штаба нашей бригады.

Этого подполковника вроде бы перевели к нам из Москвы, где он рассчитывал на быстрый рост по службе. Ему предоставили такую возможность, посадили на полковничью должность, но только в бригаде, а не в столице. Впрочем, это были случайно подслушанные разговоры младших офицеров. Солдату трудно было судить, насколько они правдивы. Да это меня и не касалось.

Я начал доклад по уставной форме, но подполковник жестом остановил меня и распорядился:

– Садись, Волкогонов.

– Товарищ подполковник, моя фамилия Волконогов, а не Волкогонов.

– Да. Это у меня сослуживец был Волкогонов, потому и путаю. По привычке. Ты садись…

Я не стал говорить начальнику штаба, что путать – это плохая привычка. Просто не был уверен в том, что он поймет вариации русской лексики. Да и не в том звании я находился, чтобы поправлять аж начальника штаба бригады.

Я сел на краешек стула, не сильно расслабляясь и ногу на ногу не забрасывая. Я всегда был скромным. Особенно в армии, где это приветствуется.

Подполковник Верходанов взял в руки карандаш, перевернул его острием вверх и задумчиво постучал по толстому настольному стеклу. Наверное, это занятие помогало ему сосредоточиться.

– Вопрос у меня к тебе такой. Что твой отец делает в США?

– Он уже там? – спросил я с легким удивлением.

– Там.

– Я не знал. Два месяца тому назад отец писал мне, что его включили в группу программистов, которая будет работать над совместным проектом российской и американской армий по отражению кибератак. Он упоминал, что ему, видимо, придется часто выезжать в Штаты.

– Интересно!.. – сказал подполковник Верходанов. – Почему мы ничего не знаем об этом проекте, если в нем задействован отец нашего солдата? Тем более что это дело ведется совместно с нашим потенциальным противником.

– Не могу знать, товарищ подполковник. Я с отцом редко общаюсь. Это правительственный проект, как я думаю, не имеющий широкой рекламы.

– Понятно. Однако я знаю, что твоего отца Госдепартамент США внес в список десяти главных врагов своей страны. Как же они допустили его участие в совместной работе? Почему вообще дали визу? Обычно люди, фигурирующие в таком списке, могут въезжать в Штаты только по дипломатическим паспортам.

– Я не в курсе, товарищ подполковник. Я же говорю, что редко с отцом общаюсь. Отсюда, из армии, тем более.

– А что там он такого против США сотворил, что они его врагом признали?

– Краем уха слышал про какую-то программу для защиты ядерных центров Ирана. Он ее на заказ выполнял. Что-то там после установки этой программы у американцев обломилось.

– Да, что-то такое. Я тоже только в общих чертах слышал. Что-то там с Ираном связано. Ладно. Дело не в этом. Я смотрел твои документы. У тебя там нет характеристики на отца.

– Наверное, потому и нет, что я большую часть жизни прожил с отчимом, товарищ подполковник.

– Да. На отчима твоего характеристика есть. Но надо бы и на отца сделать. Тем более что он в США поехал.

– Я не знаю, товарищ подполковник, кто может дать характеристику на отца. Он владелец фирмы. Только сам на себя и может написать. Или те, кто отправлял его в Америку.

– А это кто?

– Я же говорю, правительственный проект.

– Ты хочешь сказать, что мы должны отправлять запрос в правительство?

– Разве я это предложил, товарищ подполковник?

– А если особый отдел запросит у нас документы на тебя? Что мы скажем?

– Извините, товарищ подполковник, я не в курсе всех тонкостей службы. Насколько я знаю, документы на меня готовились в военкомате. Почему особый отдел должен проверять их здесь, если это уже было сделано перед призывом?

– Потому что ты в командировку собираешься, – проворчал подполковник. – Здесь без особого отдела, я думаю, никак не обойдется. Короче говоря, хочешь в командировку, думай, как добыть характеристику на своего отца.

– Совместный проект двух армий. Думаю, кто курирует его с нашей стороны, тот и имеет характеристику на отца.

– Резонно мыслишь. – Верходанов пожал неестественно широкими плечами и опять постучал карандашом по стеклу. – Я подумаю. А ты тогда иди и продолжай занятия.

Раньше я как-то не особенно горячо относился к тому, что меня выбрали в число восьми претендентов на командировку. Теперь же, после того как со слов начальника штаба бригады узнал, что командировка эта очень важная, мне непременно захотелось попасть в число тех двух счастливчиков, которых старший лейтенант Станиславский возьмет с собой.

Во-первых, это удовлетворило бы мое самолюбие. Все-таки я – единственный молодой солдат из восьми претендентов. Попадание в избранные значило бы, что я за короткий срок достиг определенных кондиций и могу конкурировать даже с контрактниками.

Во-вторых, кому же не хочется быть избранным! Простая юношеская жажда познания, стремление к интересному толкали меня, усиливали мое желание.

Вернувшись во взвод, я сперва удивился тому, что старший лейтенант Станиславский не стал меня спрашивать, что понадобилось начальнику штаба бригады от какого-то рядового солдата, но потом понял, что это естественная для военного разведчика привычка не пытаться узнать лишнего. Наши офицеры с самых первых дней настраивали нас так, чтобы мы не совали нос не в свои дела. Естественно, их самих давно уже так воспитали.

После обеда занятия впервые проходили в компьютерном классе. Работали мы с обыкновенным планшетником, на который в дополнение к стандартным были установлены кое-какие армейские программы. Взвод в целом на такие занятия не ходил. Офицеры говорили, что они будут проводиться для всех, когда армию оснастят новой экипировкой «Ратник», в состав которой входит и планшетный компьютер. Пока же занимались только мы.

Не знаю, где командование бригады нашло такого инструктора-преподавателя, но, как мне показалось, он сам умел только клопа давить на персональном компьютере, да и то с самым обычным обеспечением. Планшетник же работает с операционной системой «Андроид». Я с ней знаком не был, как, кажется, и инструктор, но разобрался быстрее его.

– Волконогов! – сказал командир взвода. – А ты в институт что, не поступил?

– Даже не пытался, – сознался я. – Решил после армии.

– Странное решение. Отец у тебя программист, мать тоже, да и отчим с этими делами связан. Сам ты, судя по характеристикам, из-за компьютера не вылезал, а учиться дальше не пошел. Почему?

– Я же говорю, товарищ старший лейтенант, решил, что после армии поступлю.

Станиславский пожал плечами, не понимая моего решения. Но я не стал объяснять, что просто хотел оставаться самим собой, а не делать то, что за меня решили другие, пусть и близкие мне люди. У них свое видение моей судьбы, у меня – собственное. То, что они хотят видеть во мне продолжение самих себя, еще не говорит о том, что я желаю того же.

Да, я почти всю свою школьную жизнь провел за компьютером. Так за меня старшие решили. Да, я знал компьютер гораздо лучше своих сверстников. У всех было устойчивое мнение, что я обязательно пойду по стопам родителей. Так считали отец, осевший в Москве, и мать, живущая на Волге. Но я много раз слышал про детей знаменитых артистов, которые начинают карьеру благодаря славе своих родителей, а потом ничего не могут сделать сами.

Я хотел быть самим собой. Я знал, что отец у меня программист гениальный, а мать – посредственный. Я же серостью быть не хотел, но чувствовал, что мыслить как отец не умею. Я вообще не желал быть программистом, но говорить об этом всем и громко не собирался.

Занятия в компьютерном классе мне ничего, по сути дела, не давали, и ничему научить не могли. Беда была в том, что инструктор-преподаватель сам ничего в достаточной степени, как мне показалось, не знал и, естественно, не мог ничему научить не только меня, но и всех нас. Он даже стандартные армейские программы осваивал в другом варианте – когда они работают на обычном ПК, под иной операционной системой.

При новом интерфейсе инструктор начинал плавать и не умел нам ничего показать. Отыскивая нужную кнопку, он сам одновременно учился. Хотя, казалось бы, все эти программы однотипные, и систему управления можно понять интуитивно. Она изначально создавалась именно с таким расчетом.

Вслух я, конечно, никакой критики не высказывал, просто тихо попросил у командира взвода разрешения взять на вечер планшет с собой, чтобы разобраться с программами. Я обещал ему на следующем занятии в компьютерном классе доложить всем, в том числе и преподавателю, возможности программ.

Старший лейтенант Станиславский был человеком понимающим и, главное, рациональным. Он сам видел слабые стороны инструктажа, знал кое-что обо мне. Поэтому взводный наедине, чтобы не уронить авторитет офицера перед солдатами, поговорил с инструктором-преподавателем, назвал ему мою фамилию, весьма известную благодаря отцовским заслугам. Тот согласился, хотя и заставил меня написать расписку в получении планшетного компьютера для занятий в казарме.

А я вдруг понял, почему в список из восьми кандидатов включили меня, на мой взгляд, не достойного пока еще такой чести. В этой командировке важнейшую роль должно было сыграть умение владеть именно планшетным компьютером. Их уже давно обещают поставить на вооружение армии, но пока дело ограничивается только словами. Однако когда-то это произойдет, иначе потом придется догонять другие армии мира.

Теперь, кажется, началось. А это была, мягко говоря, моя стихия. Здесь я плавал не как наш преподаватель, а как корабль или хотя бы мощный катер. Я вполне мог выделиться этим среди других солдат, даже самых опытных, причем значительно. Отсюда и выбор в качестве кандидата. Осталось только слегка подтянуть обычные военные дисциплины. Для этого нужен был лишь характер. А его у меня хватало.

С программами я разобрался за час и планшетный компьютер освоил достаточно быстро самым примитивным методом. Ткнешь пальцем в сенсорный экран и ждешь, что будет. В планшетнике все основано на интуитивном понятии. Разобраться с ним, если более-менее умеешь общаться с обычным ПК, не сложно. Нужно только время.

Я воспользовался тем, что у нас в комнате отдыха стояли четыре компьютера и роутер, преобразовывающий сигнал выделенной интернет-линии в Wi-Fi, и через скайп связался с отцом, находящимся в США. Сигнал пошел на его ноутбук, но он ответил не сразу. Мне пришлось даже повторить вызов, поскольку планшет сообщил, что абонент не отвечает. Но вторая попытка удалась, отец отозвался. По западному времени США было около пяти утра, и я его, конечно, разбудил.

Видеокамера ноутбука была куда более качественная, чем на планшетнике. Но я себе средства связи не выбирал, и пользоваться пришлось тем, что мне выделили. Я извинился перед отцом за то, что поднял его с постели. Но у меня возникло несколько вопросов по операционной системе «Андроид», поэтому я был так настойчив. Отец, даже не совсем проснувшись, все терпеливо объяснил мне. Он умел делать это кратко, но всегда доступно.

– Когда вернешься? – спросил я.

– Ты знаешь, где я?

– Знаю. За большущей лужей.

– Наверное, еще недельку буду здесь. Я свяжусь с тобой, когда вернусь. Это твой постоянный адрес на скайпе?

– Пока не знаю. Но попробуй. Может быть, пообщаемся. Хотя лучше дождаться, когда я сам тебя вызову. Это служебный компьютер. Не могу сказать, когда у кого в руках он будет.

– Тогда до связи.

– До связи, папа.

Я выключил планшетник и сдал его на хранение в каптерку. В самом деле, не под подушку же прятать такую драгоценность. Хотя у нас в роте и не воруют, тем не менее любителей компьютерных игр хватает и здесь.

Игромания в моем понимании – это вариант наркомании. Оставишь планшетник на тумбочке, обязательно найдется какой-то любопытный тип, сперва посмотрит, потом сядет поиграть. Пока я в комнате отдыха с программами разбирался, ко мне четырежды подходили с вопросом, какие игры установлены на компьютере. Я, честно говоря, даже не посмотрел, что там есть, хотя иконки игр видел. Они, похоже, устанавливаются сразу, в базовой программе загрузки. Но я играми никогда не баловался, привыкать к ним не желаю и даже разговоры на эту тему не поддерживаю. Когда мне задают такой вопрос, я просто отвечаю, что не знаю, не интересуюсь и не намерен лезть в эти дела.

Утром, когда рота вернулась с обычного марш-броска, я уже не падал без сил, как случалось в первые месяцы службы. Дистанция в десять километров, преодолеваемая каждое утро, стала казаться мне простой разминкой в сравнении с обязательным еженедельным марш-броском на пятьдесят километров.

Я уже втянулся в нагрузки, привык даже к ограничениям во времени сна. Четырех часов, как говорят медики, человеку, ведущему активный образ жизни, вполне хватает для восстановления сил. Другое дело, что организмы у людей разные. У некоторых потребность во сне более сильная, чем у всех прочих.

В нашем призыве нашлось два человека, которые справлялись с физическими нагрузками без проблем, но не могли довольствоваться коротким сном. Их отправили дослуживать в спецназ воздушно-десантных войск. Остальные втянулись.

Старший лейтенант Станиславский уже ждал нас в казарме, сразу подошел ко мне и спросил:

– Освоил планшет?

Вид у Станиславского был сосредоточенный, брови нахмурены, над переносицей собрались три складки-морщины. Старший лейтенант вообще редко улыбался. Когда он сосредотачивался или задумывался, то казался сердитым, хотя и не свирепым. Как, например, наш старшина роты, при взгляде на которого пропадало всякое желание подойти и спросить что-то, даже необходимое. Хотя старшина роты был, в общем-то, как я убедился, добрым человеком, отзывчивым на солдатские нужды, даже заботливым, как требовала того его должность. А строгость, конечно, нужна. Без нее в армии не обойтись.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Полностью разобрался со всеми необходимыми программами. Могу провести занятие с группой.

– Не надо. Сейчас забери планшетник и дуй в компьютерный класс. Там тебя ждет майор Варфоломеев. Он поставит на компьютер еще пару программ и научит тебя с ними работать. Дашь подписку о неразглашении. Учти, она предусматривает уголовную ответственность. В том числе и за взлом программы. Короче говоря, могу тебе сообщить, но не для общего сведения: ты выбран в число двух моих спутников. Готовься по полной программе. Не стесняйся спрашивать Варфоломеева, чтобы не возникло вопросов потом, уже в командировке.

Подписку о неразглашении сведений, ставших мне доступными во время службы, я уже давал. Говорили, что еще более строгую бумагу нам преподнесут при увольнении. А теперь оказывается, что возможна даже уголовная ответственность.

Впрочем, я никогда болтливым не был и не опасался, что вдруг начну разглашать какую-то страшную государственную тайну. Раньше я не слышал, чтобы давались еще какие-то отдельные подписки кроме двух основных, хотя мог и не знать о них. Мне и так было понятно, что лишнего говорить не стоит. Но, видимо, резонансное дело Сноудена заставило перестраховываться не только американцев, но и россиян. Тем более что в подписке напрямую говорится о компьютерных программах.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Будь готов. Отбывать начнем, как только поступит команда.

– Я уже готов. Кто с нами третий?

– Я представил три кандидатуры в штаб. Кого уж утвердят. Вне конкуренции шел ты один.

Майор Варфоломеев оказался молодым или просто сильно моложавым мужчиной в общевойсковом мундире. Он смотрел на меня слегка насмешливым взглядом. Будь этот человек в гражданской одежде, я по возрасту дал бы ему звание старшего лейтенанта, это самое большее.

– Ну что, Волконогов, наследуешь профессию отца? – спросил майор.

– Никак нет! Просто выполняю то, что могу сделать лучше других. Никак не больше. На отцовские лавры я не претендую. На его талант тоже. Не тяну, откровенно готов признать, товарищ майор.

– Ладно. Скромность только девушек украшает. Но работать тебе придется в том числе и с программой твоего отца.

– С которой? У него много программ написано.

– С той самой, из-за которой он вошел в список десятка главных врагов США. Слышал про эту программу?

– Краем уха.

– Интересная программа. Называется «Бумеранг». Ее, кстати, американцы так окрестили. Точное название!.. Заказ на программу поступил из Ирана. Лаборатория твоего отца его выполнила. Внешне – обыкновенный антивирусник с небольшой спецификой. Ведомственный, так сказать. Иранская разведка знала, что на ядерные объекты, расположенные в их стране, ЦРУ и Пентагон готовят хакерскую атаку. Программа делалась экстренно. В результате все те гадости, которые рассылались из США, не вредили сетям ядерных объектов Ирана. Они возвращались на те компьютеры, откуда вышли, показывая при этом весь свой путь. Атака была, понятно, не прямая. Докопаться до начальных отправителей без этой программы было бы сложно. В результате, когда вирусы вернулись к отправителям, на сутки зависла вся компьютерная сеть Пентагона и ЦРУ. Американцы сначала обвинили китайцев, потом разобрались и поняли, что их собственная разработка ударила по ним бумерангом.

– Вот вы не видите, товарищ майор, а я сразу понимаю разницу между собой и отцом. Я даже теоретически не могу предположить, как можно отследить всю цепочку прохождения вируса до конечного адресата.

– Я тоже, хотя и дипломированный программист. А как заставить вирус идти в обратном направлении, ты можешь предположить?

– Думаю, что это не слишком сложно, если за дело возьмется группа знающих людей.

– А вот я, дипломированный специалист, этого даже предположить не могу. Значит, яблоко от яблони недалеко падает. Ты просто скромничаешь.

– Нет, товарищ майор. Я свои возможности знаю. Но давайте займемся непосредственно делом. Мой командир взвода предупредил, что времени у меня немного.

Майор раскрыл портфель, вытащил оттуда два компакт-диска и распечатку с текстом. Я без проблем догадался, что это и есть подписка о неразглашении.

– Садись, читай внимательно и подписывай. Потом будем работать.

На установку программ, изучение интерфейса и апробирование всех этих новинок у нас ушло два с лишним часа. Едва мы успели закончить, как в класс заглянул старший лейтенант Станиславский.

– Извините, товарищ майор, вы скоро закругляетесь? – спросил он с озабоченным видом.

– Что-то срочное? – Майор поднял брови на самый лоб.

Я уже заметил у него эту не слишком красивую для мужчины женскую привычку играть бровями.

– Так точно. Нам объявлена готовность номер два. Это значит, что мы получаем все на складах и сидим, ждем погоды. Потом поступит команда на готовность номер один. Тогда мы уже нацепим полную экипировку. Но в готовности номер два тоже следует много чего сделать. Это займет не одну минуту и даже не десять. А ведь команда «старт» может поступить через несколько секунд после готовности номер один.

– А готовность номер один когда ждете?

– В любой момент приказ поступить может. Мне этого знать не дано. Даже командир бригады, думаю, не в курсе, и начальник штаба тоже. Команда из Москвы идет.

– Тогда у нас все. Программы загружены. Инструктаж я провел, проверил запоминание. Рядовой толковый, может работать. Что я упустил, он сам докопается. Я хотел просто поговорить с ним на слегка отвлеченные темы, но если нет времени, то я пас. Обойдусь. Хотя надеюсь, что это у нас не последняя встреча. К вашему возвращению я отправлю в штаб бригады запрос из управления. Может быть, мы привлечем парня к своей работе. Но это отдаленные планы, зависящие от многих факторов. Посмотрим.

Меня майор не спросил, моим желанием даже не поинтересовался. Все компьютерщики и программисты такие. Они считают себя пупом земли и не понимают, что их насущные дела могут кого-то интересовать очень мало.

Станиславский нахмурился, собрал над переносицей львиные складки. Ему тоже, кажется, не понравилось предложение майора Варфоломеева. Но как человек военный в обсуждение вступать он не стал, поскольку его мнения никто не спрашивал. Поинтересовались бы – другое дело.

– Хорошо. Волконогов, с планшетником бегом в казарму! – распорядился старший лейтенант. – Собираешься в темпе. Старшина роты в курсе. Поможет. Лучше сразу в полной готовности. И бегом к штабу бригады. Там дежурный встретит тебя сам или подошлет кого-то. Прямо в штабе будем кое-что из спецтехники получать. Я сейчас тоже туда подойду. Третьим с нами Чубо летит. Это ответ на вопрос, который стоит у тебя в глазах. У вас с ним, кажется, хорошие отношения. Вот и будь доволен. Чубо уже, наверное, меня у штаба ждет. Давай и ты поторопись.

Я, конечно, был доволен. Если бы мне пришлось самому выбирать напарника, я остановился бы именно на кандидатуре младшего сержанта Чубо. Он какой-то надежный, без заморочек. Мне, по крайней мере, с ним проще, чем с другими кандидатами.

Забрав свой планшетник, я поспешил в казарму. Дневальный, стоявший у ротной тумбочки, на которой расположен телефон и тревожная кнопка, кивком головы показал мне на дверь каптерки. Там, насколько я знал, обычно сидел ротный старшина. Я постучал и услышал голос старшего прапорщика Сухого, разрешающего войти.

Старшина, похоже, ждал меня, встретил стоя и заявил:

– Получай экипировку, оружие, сухой паек и дуй в штаб бригады.

Вся моя персональная экипировка хранилась в шкафчике с моей фамилией на дверце. Автомат, естественно, стоял в ротной оружейной горке. Собраться мне было делом одной минуты. Пока дежурный по роте открывал три замка оружейной горки, я успел сбегать к своему спальному месту и захватить из тумбочки пакет с туалетными принадлежностями.

Все командировки в спецназе ГРУ, как правило, предполагают полевые условия. В таких ситуациях у нас не принято бриться. Но я предпочитал скоблить физиономию при любой возможности, потому что борода у меня росла рыже-пегая, клочковатая, щетина выглядела довольно смешно и даже уродливо. А я с самого детства больше всего боялся казаться именно таким, уже тогда считал, что лучше быть побитым, чем смешным. Поэтому я порой бывал поколочен, хотя всегда старался за себя постоять.

– Все. Ты укомплектован, – заявил старшина роты.

– А патроны? Мы что, без боекомплекта отправляемся? – спросил я.

– Чубо на себя получил. Тебе лично патроны к автомату не полагаются. Сдашь его в штабе, – предупредил старший прапорщик Сухой.

– Сдать автомат? – не понял я. – А как же командировка? Без оружия?

– Ты же у нас сменный снайпер!..

За год службы при всем желании и старании невозможно создать универсального спецназовца. Нам объясняли это с первых же дней службы. Когда-то бойца готовили два года, но и этого срока не хватало. Еще раньше служба была трехлетняя, но проблема не решалась и тогда. Это время не застали даже старшие офицеры, но они знали об этом хотя бы понаслышке. Универсальными спецназовцами могут быть только офицеры, отчасти солдаты и сержанты контрактной службы.

Поэтому в спецназе, как и везде в армии, придерживаются метода специализации. Каждого солдата готовят по его конкретной специальности – сапера, радиста, снайпера, корректировщика. Но надо учитывать возможные потери в реальном бою. Каждый специалист должен быть заменяем. Поэтому ему готовят сменщика, который частично осваивает чужую профессию.

Я официально считался бойцом разведвзвода, то есть самого универсального подразделения спецназа. За взводом был закреплен специалист-снайпер. Если он погибнет или будет тяжело ранен, то мне придется заменить его.

Честно говоря, сделать это не так-то просто. Только человек, никогда не заглядывавший в оптический прицел, может сказать, что нет разницы в стрельбе с ним или без него. Дескать, любой человек сумеет стрелять из винтовки с оптическим прицелом.

Но сам прицел – сложное техническое приспособление. Стрельба с оптикой ведется совершенно иначе, чем из автомата, простой винтовки, карабина и пистолета. Снайпер проходит узкую специальную подготовку.

Меня обучали разведывательным действиям, способам скрытного перемещения, маскировке, анализу и классификации того, что я увидел. Снайпера же большей частью натаскивали стрелять, хотя базовую подготовку и он проходил обязательно. Иначе снайпер рискует отстать от подразделения, за которым закреплен, при первом же боевом марше.

До армии я занимался биатлоном и неплохо владел винтовкой. Поэтому меня и заставили быть сменным снайпером, обучали стрелковому делу, тактике, методологии и особой, ни с чем не сравнимой системе маскировки. Конечно, мне было далеко до штатного снайпера, у которого синяки от приклада никогда с плеча не сходят, тем не менее самые необходимые знания и навыки я получил. Они дополнили мою спортивную стрелковую подготовку, и результат чувствовался.

– Так точно, сменный. И что, товарищ старший прапорщик? Это что-то значит?

– Разумеется. Это значит, что учили тебя не зря. Насколько мне известно, тебе в эту командировку винтовка с оптикой полагается. Получишь ее взамен автомата. Кажется, «Винторез». Я видел, как в штаб со склада несли. В маленьком чемоданчике. Стандартная упаковка. Стрелял, наверное, из «Винтореза»?

– Так точно, товарищ старший прапорщик, стрелял. Хорошая винтовка, только, на мой взгляд, дальности ей не хватает. Мне больше по душе «КСВ»[2].

Наличие в группе снайперской винтовки с глушителем уже само по себе подразумевало особый характер предстоящей операции, ее скрытность. Но обсуждать это со старшиной роты было бессмысленно. Я полагал, что он ничего не знал о нашей командировке, а его предположения меня не интересовали.

– «КСВ» – это хорошо, когда нужно по бронетранспортерам стрелять, – заявил старший прапорщик. – Зато «Винторез» с глушителем. Иногда это бывает необходимо. Ладно. Все собрал? Готов? Тогда дуй!..

Слово «дуй» для старших по званию стало, кажется, в нашей бригаде признаком хорошего тона. Каждый человек, отдающий команду, стремился его произнести. Сначала это раздражало меня. Потом я привык, как и все.

На сей раз я не бежал, как тогда, когда меня вызывал начальник штаба. Я шагал уверенно, как человек, понимающий свою значимость, даже необходимость. Сумку с планшетным компьютером и различной периферией к нему я придерживал рукой, чтобы она не билась о приклад автомата.

На крыльце штаба меня встречал младший сержант Чубо. Его коренастую фигуру я узнал издали. Чубо, как и я, был в бронежилете. За плечами у него висел рюкзак, автомат он держал в руках. Младший сержант не был сменным снайпером, и ему «Винторез» не полагался.

– Пойдем, тебя ждут. – Володя кивнул на распахнутые двери.

Я шагнул через порог впереди младшего сержанта. Дежурный по штабу поднял голову, но вставать не стал.

– Направо, вторая дверь с левой стороны, – сказал он. – Станиславский уже там. Да, автомат потом сдать не забудь. Командир взвода скажет, куда его девать.

Искать дверь мне не пришлось. Она открылась перед моим носом.

Старший лейтенант Станиславский хмуро поторопил меня:

– Быстрее. Нам дали готовность номер один.

Я шагнул за порог и увидел на письменном столе вскрытую картонную коробку. Сначала мне показалось, что это какие-то мутные пластиковые ампулы. Но я сделал еще два шага вперед и рассмотрел, что это патроны, у которых пластиковые пули странной формы. Калибр я определил сразу – 9 миллиметров. Гильза длиннее, чем для пистолета Макарова. Значит, предназначены они для «Винтореза». Какая-то модификация патрона «СП-5»[3].

Глава 1

– Хмурое у вас лето, – глянув на темное небо, пробурчал полковник Костатидос. – А я по наивности надеялся на теплую погоду. Слышал, что Кавказ – место жаркое, и вообще думал, что Грузия похожа на Гавайи, тут сплошные курорты.

Доктор Норфолк поморщился и тряхнул головой, сбрасывая с кончика длинного носа дождевую каплю, легко превратившуюся в струю. Дождь был не сильным, но затяжным. Тучи обложили все низкое небо, не обещая какого-то просвета в ближайшее время. Длинные прямые волосы Норфолка промокли. Вода с них, в добавление к дождю, стекала на его лицо.

– Это не у нас, а просто здесь. Претензии не ко мне, а к капитану. – Норфолк кивнул на человека, сидевшего за рулем.

Капитан Гиви Джадиани должен был управлять «Фольксвагеном». Он, конечно, слышал разговор двух американцев. Один из них имел определенный опыт в грузинских делах, уже более года работал в этой стране. Второй час назад прилетел из Турции для проведения совместной операции, подводящей итог более чем годовой работы целого коллектива.

Доктор Норфолк был непричастен к этим делам. Он просто случайно присоединился к группе, поскольку его помощником во многих делах был именно капитан Джадиани. Тот отвечал не только за проект Норфолка, но и еще за несколько.

Несмотря на отличное знание английского языка, капитан никак не реагировал на обвинения, брошенные в сторону грузинской погоды. Он не торопился объяснять, что такие дожди не типичны для здешнего лета, обычно весьма жаркого.

Капитан Дареджан Софикошвили, представляющая службу химической и радиационной защиты Министерства обороны Грузии, садилась за руль второй машины, грузового фургона. Она тоже слышала фразу полковника и английским владела не хуже Джадиани, поскольку заканчивала когда-то университет в США.

Женщина не удержалась и ответила:

– Это вы, полковник, привезли нам свою погоду с Аляски. Вы же, кажется, живете где-то в районе Анкориджа, не так ли?

– Вы, мисс Дареджан, видимо, никогда не бывали в Анкоридже, если так говорите. У нас теплый климат, хотя официально мы люди и северные[4].

– Тогда вы захватили с собой облака из Турции. По прогнозу, там тоже дожди. По крайней мере, в северо-восточных провинциях. Я смотрела метеосводку в Интернете.

– Я летел из западных провинций, с берегов Эгейского моря. Там чистое небо, курортный сезон в самом разгаре. Турецкий загар, наверное, заметен на моем лице.

Полковник сел рядом с капитаном Софикошвили, тогда как доктор Норфолк устроился на переднем сиденье машины капитана Джадиани.

– Поехали? – спросил полковник. – Они нас догонят.

– Да, отправляемся. Гиви нас обязательно обойдет. Мне за ним не угнаться. Он гоняет так, словно родился за рулем. Для него быстрая езда такое же естественное состояние, как для другого человека – пешая прогулка. – Дареджан хотела выдать куда более острое сравнение, но посчитала, что оно будет ярко звучать только на грузинском языке, богатом образными оборотами, а на английском станет ничего не значащим, и удержалась.

– Машины-то у нас, прямо скажу, не скоростные, не для гонок созданы, – заметил полковник. – Что с них взять! Немецкие…

Как всякий конченый американец, по природе своей пламенный патриот родной страны, полковник Костатидос считал, что автомобили изобрели в США, и только там умеют их делать настоящим образом. Все остальное полковник считал ширпотребом. Иного мнения об автомобилях, даже если оно существовало, полковник просто слушать не хотел и знать его не желал.

Ворота военной базы перед машинами открылись заранее. Часовой даже не спросил пропуск.

– Так свободно можно выехать? – удивился Костатидос.

Он привык, что на американских военных базах, расположенных даже в самих Соединенных Штатах, робот-шлагбаум открывает проезд только после предъявления пластиковой карты-ключа.

– Нас здесь хорошо знают, поэтому пропускают без излишних формальностей, – ответила капитан Софикошвили и приветственно кивнула часовому, стоявшему у шлагбаума.

Тот лениво отдал честь, будто отмахнулся.

Она только что обвиняла в лихачестве своего коллегу, но и сама ехала достаточно быстро. Во всяком случае, так показалось полковнику. Женщина не обращала особого внимания на дорожные знаки, не заморачивалась тем, что везет опасный груз.

Но как только дорога ушла в горы, их машину резко обогнал второй «Фольксваген». Капитан Джадиани и в самом деле умел ездить так, как не всякому доступно. При этом, судя по звуку двигателя, ревущего как спортивный болид, он не жалел ни топлива, ни саму машину, совершал скоростные обгоны на третьей, а то и на второй скорости. В сравнении с его манерой вождения езда Дареджан, в общем-то, чуть-чуть рискованная, казалась прогулкой в парке на детском велосипеде.

Костатидос не пожалел, что сел в машину к капитану Софикошвили, а не к Джадиани. Учитывая, что дорога после дождя скользкая, там нужно ехать с закрытыми глазами или же сидя верхом на собственных нервах, которые необходимо было бы держать в жесткой узде, чтобы не показать посторонним свое состояние.

У доктора Норфолка, видимо, нервы стальные, потому что он постоянно ездит с Гиви. Может быть, Норфолку помогает то, что он привычно заглушает свое чувство самосохранения определенного рода лекарством из плоской фляги, которую всегда носит с собой. Доктор сам выбрал себе машину и в этот раз.

Полковнику оставалось радоваться, что хрупкий и смертельный груз находится в машине мисс Дареджан, что давало людям определенную гарантию безопасности. Вообще-то мисс Дареджан загрузила в свою машину две коробки. Одну для своего подведомственного проекта, другую для доктора Норфолка. Содержимое второй коробки в случае аварии было бы смертельно опасно для водителя, пассажира и любого человека, который окажется рядом.

Дорога шла то вверх, местами даже очень круто, то резко бросалась с горы, то стекала плавно как река. Иногда она изобиловала серпантинами, когда с одной стороны вертикальная стена, а с другой – обрыв, потом ныряла в скалы и извивалась между ними. Посмотреть было на что, но многообразие тоже быстро утомляет. Поэтому полковник Костатидос временами закрывал глаза, уходя в приятную полудрему.

За свою жизнь он повидал много стран и немало гор, но настоящими считал только Скалистые, тянущиеся от Британской Колумбии в Канаде до штата Нью-Мексико на юго-западе США. Еще Костатидос с уважением относился к вершине Мак-Кинли[5]. Он лишь снисходительно улыбался, когда ему что-то говорили про Эверест. Про Казбек или Эльбрус полковник и слышать не хотел, считая такие горы только холмами. Переубедить Костатидоса было невозможно даже под угрозой расстрела.

– Все. Самый высокий перевал преодолели, дальше ехать будет легче, – сообщила Дареджан. – Правда, сама дорога станет похуже. Но здесь уже можно не опасаться встречных машин. Люди сюда редко заглядывают.

Они как раз миновали развилку. Дорога, ведущая налево, была более приличной и выглядела слегка ухоженной. Та, что вела направо, казалась совсем заброшенной. По ней машины и поехали.

Полковник огляделся. Вид с перевала открывался красивый, правда, американцу никак не верилось, что самый высокий подъем уже преодолен, потому что где-то там, впереди, виднелись мощные и суровые хребты, едва различимые в облачную непогоду.

Костатидос знал, что это Большой Кавказский хребет, отделяющий Грузию от России. Им не было необходимости туда ехать. Все их дела имели конкретное направление и уходили именно туда. Но люди, которые проворачивали такие мероприятия, оставались на месте. Это обстоятельство служило утешением для заморского гостя.

Дорога, как знал полковник, теперь поведет на восток. На запад ехать нельзя. Там уже Южная Осетия, официально считающаяся территорией Грузии, но не всеми, а только теми, кто поддерживал эту маленькую страну, жестоко обиженную огромной Россией. Впрочем, это большинство государств мира. С мнением других сил, выступающих против единства Грузии, можно было бы и не считаться, если бы не была в дело замешана Россия. Ведь именно благодаря ее усилиям Южная Осетия и объявила себя независимым государством.

Вникать во внутренние противоречия Грузии полковник Костатидос не желал. У него имелась своя задача, и он собирался выполнить ее со всем старанием. По большому счету полковнику было безразлично единство Грузии. Если бы не Россия. Раз она вмешалась в это дело, значит, Соединенные Штаты должны быть на противоположной стороне и активно помогать Грузии.

В Южной Осетии сейчас работать было невозможно из-за присутствия там российских военных. Они, конечно, присматриваются к грузинской стороне, и уж, разумеется, глядят во все глаза, когда там вдруг появляются американцы. Но Южная Осетия все равно волновала Костатидоса мало.

Это так называемое государство отделял от России как раз тот самый Большой Кавказский хребет, перевалить через который не сумеет ни один кабан. Эти животные каждую осень мигрируют из Грузии в Северную Осетию и дальше, вплоть до Ставропольского края, минуя Южную Осетию. Об этом наглядно говорила карта миграции диких кабанов, составленная по результатам спутникового контроля, произведенного американскими космическими войсками.

Два года продолжались наблюдения за кабанами, на которых были поставлены электронные метки, фиксируемые спутником. В результате была составлена подробнейшая карта миграции кабаньих стад. Удалось установить и время прохождения ими отдельных участков. Это определило методологию дальнейшей деятельности американских «биологов». Им стало ясно, как именно надо работать в той или иной точке миграционных кабаньих маршрутов.

– Мисс Дареджан, вы бывали в Южной Осетии?

– Я родом оттуда.

– Вот как! Вы осетинка?

– Нет, господин полковник, я грузинка. Но в Южной Осетии раньше жило много грузин. Даже сейчас они там остаются.

– Каково им приходится после той войны? Наверное, налицо сильное этническое давление?

– Моя бабушка не жалуется.

– У вас там осталась бабушка?

– Да.

– Что же вы ее к себе не заберете?

– Она не хочет. Я пыталась, да и мой брат тоже. Но бабушка не желает. У нее свой дом, сад, огород, козы. Следить за всем успевает, за водой к ручью сама ходит. Говорит, когда тяжело станет носить ведра, тогда к нам переедет.

– Сочувствую вашей бабушке.

По большому счету полковнику Костатидосу были безразличны даже судьбы целых народов, не говоря уже об отдельных их представителях. Но он умел выражать сочувствие и всегда делал это, во всем подражая своему правительству. Американские власти смотрят на участь чужих народов только через призму собственной выгоды, но сочувствие никогда не забывают и часто играют на этом.

– Судя по всему, мистера Гиви нам уже не догнать? – спросил полковник.

– Я и не собираюсь этого делать. – Капитан Софикошвили фыркнула словно дикая злобная кошка. – Он за рулем по-настоящему сатанеет. Для Гиви любая машина, идущая впереди, как красная тряпка для быка. Обязательно надо обогнать.

– А если обгонять некого? – спросил полковник.

– Тогда он будет обгонять самого себя, собственную тень, свою мысль. Хотя иногда, надо признать, это его выручает.

– Каким образом?

– Месяц назад мы с ним ехали в одной машине. Руль он, конечно, никому не уступит. Даже собственной жене. Дело было на оживленной трассе. Навстречу на высокой скорости шла большегрузная фура. Гиви, как всегда, не ехал, а летел. Водитель фуры, скорее всего, уснул за рулем и выехал на нашу полосу движения. Я потом анализировала ситуацию. Сама бы я постаралась затормозить, чтобы смягчить столкновение, а Гиви поступил с точностью до наоборот. Он дал по газам и проскочил под самым носом фуры. Ему только задний бампер оторвало. Но столкновения наш друг избежал за счет высокой скорости. Я удивилась, как он сумел так быстро разогнаться. Мастер за рулем!.. С таким соревноваться бесполезно. По крайней мере, нам, простым смертным, не профессиональным гонщикам.

– А если этот гонщик сам уснет? – спросил полковник.

– Он-то? Гиви бессонный как мышь!

– Именно такие герои засыпают чаще других. Потому и случаются аварии. Водитель всего на две секунды закроет глаза, и машина уже слетает с дороги.

«Фольксваген» миновал перевал и плавно пошел на спуск. Софикошвили отпустила педаль сцепления, чтобы не жечь бензин понапрасну, и спускалась накатом, легонько притормаживая только перед поворотами.

Полковник снова закрыл глаза и задремал. В этих местах, далеко от базы, дождь уже кончился. В небе на востоке были видны кусочки неестественно яркого неба, насыщенного глубокой голубизной. Дорога быстро просыхала. Манера вождения капитана Софикошвили сначала слегка насторожила Костатидоса. Теперь, в сравнении с лихостью капитана Джадиани, она казалась американцу вполне умеренной и даже безопасной. Хотя на знаки, ограничивающие скорость, мисс Дареджан не обращала никакого внимания, как и большинство грузинских водителей.

Сам полковник был воспитан иначе. Этот стопроцентный американец дисциплинированно вел себя на дороге и уважал знаки. Сказывалось и его армейское воспитание, которое обязывало уважать все отечественное, родное, особенно законы, распространяя, кстати, их действие на любую страну.

Ровные и широкие дороги, приспособленные под большие автомобили, которые предпочитают американцы, были ему привычны. Это делало Костатидоса, как и всех американских водителей, слегка рассеянным за рулем. В глубине души он понимал, что местные дороги не простят ни малейшей расслабленности. Здесь нужна сосредоточенность и быстрая реакция, адекватная внезапно сложившейся ситуации.

Полковник считал, что это было большим минусом для Грузии. При этом он нисколько не сомневался в том, что американские водители – лучшие в мире. Принцип, согласно которому без машины ты никто, въелся в мистера Костатидоса с самого детства.

Вытравить его из сознания полковника было уже невозможно. Точно так же, как нельзя в самой Америке прожить без автомобиля. Там вся инфраструктура заточена только под эту повозку с мотором. Общественный транспорт хорошо развит исключительно в крупных городах. Но кое-где без машины невозможно добраться даже до магазина с продуктами.

Наверное, именно поэтому в большинстве штатов права выдают с шестнадцати лет. В отдельных из них, таких, например, как Дакота, водительские документы можно получать уже с четырнадцати лет. Поэтому Костатидос считал американских водителей лучшими. В том числе, разумеется, и самого себя. Он с легким покровительственным пренебрежением относился к капитанам Софикошвили и Джадиани. Как и вообще ко всему в Грузии. Да и не только здесь.

Дорога спустилась в долину, которая тоже располагалась не на равнине, а высоко в горах и больше походила на ущелье, потому что хребты, окружающие ее с двух сторон, местами сходились достаточно близко. Однако и там, где они не сближались, трасса совсем не была прямой.

Во-первых, сама долина не отличалась прямизной. Во-вторых, пространство между хребтами во многих местах было забито скалами разной высоты. Иногда машинам приходилось ехать по открытому месту, потом «Фольксвагены» врывались в коридор, где звуки двигателей усиливались и отлетали от одной скалы к другой. Вслед за этим они возвращались к автомобилю и настырно били по ушам водителей и пассажиров. Езда по таким коридорам – дело не очень приятное.

– Нам далеко еще? – спросил Костатидос.

– Минут сорок обыкновенной езды, – пообещала капитан Софикошвили. – Гиви уже, наверное, добрался до места и ждет нас.

Они как раз въезжали в извилистый скальный коридор, по которому от стены к стене катались те самые звуки двигателя, о которых полковник только что думал. Дорога была проложена, несомненно, еще в советские времена. С тех пор она, наверное, почти никогда не ремонтировалась.

Еще он понял, что советским строителям пришлось приложить много усилий, истратить огромное количество взрывчатых веществ, чтобы, грубо говоря, раздвинуть скалы. Тем не менее даже здесь дорога не была прямой. Видимо, не все скалы поддавались дорожно-строительной технике и даже взрывам. Поэтому дорога виляла как змея, убегающая от преследования.

Один поворот наслаивался на другой, и все они были одинаковыми, по крайней мере для полковника, который впервые ехал по этой дороге. Американец не имел никакого желания считать их. Слишком уж легко было сбиться.

За очередным поворотом Костатидос, не пристегнутый ремнем безопасности, чуть не вылетел через лобовое стекло. Мисс Дареджан затормозила слишком резко! Сначала полковник хотел было возмутиться, вслух высказать свое отношение к подобному вождению, но вовремя посмотрел вперед. Слова, готовые сорваться с языка, застыли в его горле.

Он увидел разбитую машину капитана Джадиани. «Фольксваген» на большой скорости врезался в скалу. То ли что-то случилось с машиной, то ли с водителем. Сейчас, навскидку, никто не смог бы этого сказать.

Мисс Дареджан завела двигатель, заглохший после резкого торможения, и на малой скорости двинулась вперед, чтобы по возможности приблизиться к месту аварии. Вторая машина остановилась рядом с первой. Сначала из нее вышел полковник. За ним показалась капитан Софикошвили, которая выглядела так, словно боялась увидеть нечто страшное.

Глаза у мисс Дареджан и без того были слегка выпучены от природы, а сейчас они вообще могли вывалиться из орбит. Все движения капитана грузинских войск химической и радиационной защиты были испуганными, осторожными, намеренно замедленными. Американцу казалось, что Дареджан готова в любой момент развернуться и броситься назад, в свою машину.

Полковнику пришлось первому подойти к разбитому автомобилю. «Фольксваген» въехал капотом в скалу. Двигатель, скорее всего, уже едва ли можно было отремонтировать. Вывозить машину, вероятно, следовало на эвакуаторе, а вот людей…

К ним полковник Костатидос почему-то подошел уже после осмотра машины. Оба были без сознания. Капитан Джадиани положил руки на руль и повернул набок голову, словно спал со всеми удобствами. Ремень безопасности все же не дал ему вылететь из машины и удариться лицом о скалу вслед за «Фольксвагеном».

Полковник приложил пальцы к горлу капитана и почувствовал вполне нормальное биение сонной артерии. Оно было разве что чуть более частым, чем положено, но измерять пульс по секундной стрелке Костатидос не намеревался. Внешних повреждений у капитана заметно не было. Возможно, он переломал себе ребра при ударе о руль. Но такие жуткие последствия столкновения со скалой вовсе не были обязательными.

Сейчас грудная клетка Джадиани не доставала до руля, и можно было надеяться, что удара вообще не было. Если ремень безопасности сработал исправно, этого и не должно было случиться. Но ведь сотрясение внутренних органов тоже вполне в состоянии вызвать болевой шок и даже потерю сознания. Нокаут ведь случается не только тогда, когда тебя бьют, но и тогда, когда стукаешься обо что-то сам. Ремень безопасности в данном случае сработал как стена, в которую вписался капитан.

– Жив? – спросила мисс Дареджан.

– Кажется, даже здоров, – ворчливо, почему-то почти недовольно ответил полковник. – Надеюсь, что этот лихач не пьян.

– Он мало пьет, а за рулем вообще не употребляет спиртного.

Костатидос обошел разбитую машину, чтобы проверить состояние доктора Норфолка. Последняя фраза о пьянстве относилась вообще-то именно к этому человеку, который не выходил из дома, не захватив с собой заветную плоскую фляжку. Вот и сейчас в машине откровенно пахло спиртным. Полковник опасался, что доктор угостил капитана Джадиани. Результатом нескольких глотков какого-то крепкого напитка явилась авария. Но пахло именно от доктора, как убедился Костатидос, обойдя машину и с трудом распахнув правую переднюю дверцу.

Второго руля справа у этого «Фольксвагена», естественно, не было. Кажется, доктор даже дышал ровнее, чем капитан. Так, по крайней мере, подумал полковник, когда прощупал биение сонной артерии на горле Норфолка. Доктор не висел грудью на ремне безопасности, а откинулся на спинку сиденья и опустил затылок на подголовник. Впечатление было такое, что Норфолк вот-вот проснется, откроет глаза и спросит, что произошло, почему машины стоят. Если он уже опорожнил свою полулитровую флягу, то вполне мог и благополучно проспать аварию.

Полковник толкнул Норфолка в плечо, но тот не отреагировал. Непонятно было, пьян он или без сознания в результате аварии. На всякий случай, сам не зная зачем, полковник заглянул на задние сиденья и в багажник. Машина не везла никакого груза. Ящики, отмеченные личными печатями капитана Софикошвили и доктора Норфолка, ответственных за их сохранность, находились во второй машине.

– Что у них случилось? – спросила женщина.

– Об этом нужно спрашивать вашего Гиви. Мы с вами находились далеко от них.

– Справа лопнула шина. Передняя. Может, из-за этого?

– Не исключено, – согласился полковник. – Но шина сама по себе, при условии аккуратной езды, не лопнет. Да и диск не рассыплется.

Костатидос присел и увидел обрывки резины, висевшие на том, что осталось от диска, изготовленного из легкого сплава. Но это могло быть как следствием аварии, так и ее причиной.

– Что делать будем, мисс Дареджан? – спросил Костатидос.

Капитан Софикошвили только пожала плечами и заявила:

– Никогда не была в такой ситуации, поэтому не представляю, как нам теперь быть. Мы забрались слишком далеко от всякой цивилизации.

Дареджан и в самом деле выглядела очень растерянной.

– Как положено поступать у вас в Грузии в случае аварии? Порядок таких действий должен быть оговорен в правилах дорожного движения. Вы знаете их грузинский вариант?

– Я только его и знаю, хотя права у меня международного образца. С ними можно ездить во многих странах, хотя, говорят, в вашей Америке нужно еще получать какой-то вкладыш. Там же сплошная бюрократия. А у нас звонят сначала в полицию, потом вызывают медиков. Или наоборот, сначала обращаются к врачам и ждут их часами. Кто может, пытается оказать помощь раненым на месте. Так, наверное, принято во всех нормальных странах. А у вас что, иначе? Я, честно говоря, когда училась в Америке, в аварии как-то не попадала. У меня там и машины-то не было. Права получила уже в Грузии, когда поступила служить в армию.

– У нас принято обходиться одним звонком в службу спасения. Они пришлют и медиков, и полицию. Помощь, конечно, тоже следует оказывать, только осторожно. Особенно с теми, кто мог повредить позвоночник. Нашим парням это, кажется, не грозит. Они могли только лбы разбить, но их выручили ремни безопасности. Даже стекло полностью вылетело вперед.

– Вызвать полицию можно. Беда в том, что сюда едва ли кто доберется быстро. Да и нужно ли нам, чтобы здесь оказались посторонние личности? Не лучше ли будет вызвать врача из лаборатории и начальника транспортного отдела? Эти машины находятся в его подчинении.

– Там есть врач?

– К сожалению, только вирусолог. Тем не менее он все же доктор, обязан знать, что следует делать для оказания первой помощи. Еще есть фельдшер. В нашем случае он может оказаться даже куда более полезным, чем врач. Я вот не медик и ничего не знаю.

– Такие вещи обязан знать каждый водитель. У вас есть автомобильная аптечка?

– Под вашим сиденьем. Совсем новая, даже не распечатанная.

– Достаньте. Я попробую как-то привести в сознание наших пострадавших попутчиков, а вы в это время свяжитесь с базой. Пусть пришлют машину. Лучше эвакуатор.

– Смеетесь? Где его взять? Неподалеку есть три села – два грузинских, одно чеченское. Я во всех в разное время бывала. Ни в одном из них эвакуатора, думаю, нет. Там автомобилей мало, в основном тракторы, самый необходимый для местных жителей вид транспорта. Из лаборатории можно вызвать грузовик. Только где взять подъемный кран, чтобы поставить машину в кузов?.. Впрочем, пусть об этом заботится начальник транспортного отдела. Я сейчас позвоню. Он должен знать, где поблизости можно найти кран. Я как-то видела такой на дороге, но это было давно.

– Сначала аптечку!..

– Да-да.

Мисс Дареджан поспешила к своей машине, быстро нашла аптечку, принесла и передала полковнику, потом вытащила телефон и отошла в сторону, чтобы позвонить. Полковник снял целлофановую упаковку, раскрыл маленький кейс и рассмотрел его содержимое. Оно не одинаковое в разных странах.

Но Костатидос быстро нашел ампулу с нашатырным спиртом, тампоном сломал острый носик, вылил содержимое на другой плотный ватный кружочек и сразу поднес его к носу доктора Норфолка. Тот завертел головой так энергично, что длинные волосы разлетелись в стороны. У полковника Костатидоса не оставалось никаких сомнений в его жизнеспособности. Доктор должен был вот-вот прийти в себя. Не ясно было только то, насколько трезвым он окажется.

Полковник обошел машину, чтобы привести в чувство и капитана Джадиани. Но он увидел, что капитан Софикошвили стоит, опустив руки.

– Почему не звоните, мисс Дареджан? – строго спросил американец.

– Мой мобильник не срабатывает. Давно хочу его сменить, но все руки не доходят. Постоянно возникают какие-то проблемы. Сначала вроде бы все нормально, потом номер набираю, и появляется надпись, что нет сети. Замучилась с этим.

Полковник глянул на мобильник капитана Софикошвили и заявил:

– У вас первая модель айфона. Да, они грешат неполадками. Поговаривают, что так сделано специально, чтобы люди покупали следующие модели. Сейчас уже пятую, кажется, выпустили. Поменяйте на нее, а пока звоните с моего телефона.

Он передал капитану свой аппарат, и Софикошвили сразу стала набирать номер.

Глава 2

Нас отправили почти сразу, как только мы собрались. Перед выездом на аэродром я слышал, как старший лейтенант Станиславский давал инструктаж старшему прапорщику Косолапову, который должен был замещать его на время командировки. Косолапов уже командовал нашим взводом, когда Станиславский уезжал в отпуск. Весь разговор между ними я не услышал, но то, что ухватил, меня заинтересовало.

Когда нас посадили в микроавтобус, чтобы отправить на аэродром, я спросил Станиславского:

– Товарищ старший лейтенант, а что, весь взвод вслед за нами отправляется?

– Нет. Он будет выполнять свою задачу. – Командир взвода сухо и четко поставил на место любопытного солдата, еще раз подтвердил золотое правило разведки – не задавать лишних вопросов.

Они могут касаться только полученной задачи.

Я понял свой промах, еще сообразил, что даже при том, что на меня в какой-то степени стала падать тень профессиональной славы моего отца, по-прежнему оставался все тем же самым рядовым Вячеславом Волконоговым, каким был и раньше. Рядовому следует знать свое место, чувствовать момент, когда можно задавать вопросы, а когда делать этого никак не стоит.

Надо хотя бы тему чувствовать. Потому что в нашей службе она решает многое. Есть темы для общего обсуждения, в том числе обязательные. Есть профессиональные, которые каждый солдат знать попросту обязан. А есть темы служебные. Как я должен был бы отреагировать, если бы кто-то из семи моих конкурентов сейчас задал бы вопрос о том, что нам предстоит или зачем меня вызывали к майору Варфоломееву?.. Вот-вот! Именно так старший лейтенант и ответил на мой вопрос.

Куда мы направляемся, что именно нам предстоит делать, не знал ни я, ни младший сержант Чубо, молча сидящий по другую сторону от старшего лейтенанта. Чубо вопросов не задавал. Он был намного опытнее меня, знал, что и когда следует спрашивать.

Нас везли на военный аэродром, потому что в гражданский самолет нас, вооруженных и экипированных, никто не посадил бы даже после проверки на алкотестере и беседы с психологом на предмет вменяемости и адекватности. Естественно, мы и не ожидали, что нам предоставят президентский лайнер. Самолет, на котором нам предстояло лететь, уже стоял с включенными двигателями и истерично вибрировал всеми фибрами своей души. Звон внутри стоял такой, будто мы находились в жестяном барабане. Отправляться в путь на таком чуде техники было страшновато. Но пилоты никакого беспокойства не проявляли, и мы своей озабоченности тоже не показывали.

Посадочных мест нам не приготовили. Самолет был даже не грузопассажирский, а просто грузовой. Хорошо хоть то, что в нем оказалось несколько стопок матрацев, на которых мы по указанию бортмеханика расположились вполне удобно. Пилоты потребовали выключить все мобильные устройства, и мы взлетели с жутким ревом.

Салон наполнила непонятная вонь. Впечатление было такое, что все выхлопы четырех двигателей не уходили в небо, а притягивались к нам какими-то неведомыми силами. Утешением служило то, что летели мы не на Дальний Восток, а только, как оказалось, в Каспийск. Это не слишком долго, и мы непонятным образом умудрились выжить среди выхлопных газов.

В аэропорту Каспийска мы с младшим сержантом Чубо помогли пограничникам перетащить матрацы на грузовик, потом забросили туда несколько ящиков стандартного для армии зеленого цвета и по приказу старшего лейтенанта сами забрались в кузов. На сей раз мы ехали недалеко, не больше километра, и снова стали грузчиками. Те же самые вещи мы теперь уже перетаскивали в вертолет.

Не знаю, как мой командир отделения Володя Чубо, но лично я сделал, как мне показалось, обоснованный вывод. Раз нас заставили помогать погранцам, значит, это было необходимо для скорейшего отправления вертолета в путь. Такая заинтересованность у нас могла возникнуть только в том случае, если бы мы сами на нем летели.

Оказалось, что я прав. Когда мы закончили погрузку, я увидел, что Станиславский сидит в салоне, оборудованном в передней части стандартными авиационными креслами, рядом со старшим лейтенантом погранвойск. Взмах руки нашего командира надо было понимать однозначно: «Загружайтесь сами, устраивайтесь со всеми возможными удобствами».

Таковых в грузопассажирском вертолете было мало, но он, по крайней мере, выглядел новеньким, не дребезжал как консервная банка, брошенная на асфальт. Мы с погранцами расселись, как уж смогли, и машина взлетела. Конечно, даже в грузовом самолете шума было меньше, чем здесь. Зато в салоне уже не воняло отработанным топливом. У меня было полное ощущение того, что до места назначения мы обязательно доберемся. Вполне вероятно, это дело обойдется без происшествий.

Смотреть по сторонам и прилипать носом к стеклу иллюминатора было интересно. Но это занятие слегка портило нервы, поскольку летели мы на небольшой высоте. С двух сторон от вертолета тянулись горные хребты, заставляющие его повторять повороты ущелья, при этом активно ложиться набок. Иногда у меня возникало ощущение, что пилоты наши – мужики рисковые, летят, надеясь на удачу. Авось винт не заденет за скалы! Конечно, я понимал, что это не так, весь полет у них просчитан, тем не менее в иллюминатор старался смотреть реже, хотя сидел рядом с ним, устроив на коленях свой рюкзак.

Скоро мне стало закладывать уши, чтобы нормализовать внутричерепное давление, я сидел с открытым ртом. Все это говорило о том, что вертолет забрался высоко, хотя горные хребты за стеклом иллюминатора стали вроде бы ниже, да и крутизна их уменьшилась. Но я понимал, что это всего лишь видимость.

К моему счастью, лететь нам довелось недолго. Уже через час вертолет сделал над летным полем так называемую коробочку и пошел на посадку, которая завершилась вполне благополучно. Нас опять встретил грузовик, в который нам вместе с погранцами пришлось таскать все то, что прилетело с нами. Подошла другая машина, как я догадался, с обратным грузом, но им занимались уже другие солдаты-погранцы. Мы уехали в кузове первой машины. На сей раз старший лейтенант Станиславский сидел вместе с нами.

Место здесь было не жаркое, хотя солнце грело основательно, и кожа лица чувствовала это. Однако условия высокогорья тем и отличаются, что воздух там прохладный. Я это знал, хотя в настоящих горах ни разу не был. Дух у меня не захватывало, как у многих. Но, возможно, просто потому, что мне еще ни разу не довелось подойти к краю пропасти и сверху посмотреть на поток, бушующий внизу. Говорят, это незабываемое зрелище. Но в мои молодые годы не стоило жалеть о том, чего я еще не видел.

Времени на раскачку нам отпущено, как оказалось, не было. Кто-то там, наверху, просчитывал все наши действия с точностью до десятка минут. Поэтому мы успели только пообедать в столовой погранотряда, как старший лейтенант Станиславский дал команду к выступлению. Я понял, что мы будем двигаться не пешим ходом, а на машине. Стандартный военный «УАЗ» стоял перед штабными дверями.

Перед тем как загрузиться в машину, Станиславский собрал наши документы, приказал срезать погоны и нарукавные эмблемы. Все это он передал начальнику пограничного отряда на хранение. Свои документы, погоны и петлицы старший лейтенант приложил к нашим.

– Девичьи фамилии своих матерей знаете? – спросил командир взвода, ничего при этом не объясняя и тем только усиливая наше любопытство. – Или напомнить вам?

– Так точно! – отрапортовал младший сержант Чубо, который и без погон все равно продолжал для меня оставаться командиром отделения, точно так же, как старший лейтенант Станиславский не перестал быть моим взводным. – Знаем. Я, по крайней мере.

– Так точно! – добавил я. – И я знаю.

– В случае чего, это теперь ваши фамилии.

– А что может произойти? – все же спросил я.

– Потом объясню, – пообещал Станиславский и посмотрел на часы. – Примерно через час.

«УАЗ» неторопливо, но уверенно вез нас по высокогорной дороге. Даже двигатель его не чихал от малого количества кислорода в воздухе. Да и мы этого как-то не ощущали. Потом дорога круто пошла вниз. Мы спустились в долину, а дальше уже ехали просто по камням, устилавшим берег реки.

Может быть, это природное явление и называлось рекой. Его ширина соответствовала, наверное, этому громкому титулу, но глубина оказалась такой, что в башмаках можно было перейти на другой берег и не замочить штанины.

Так мы тряслись достаточно долго, добрались до места, где в реку впадал небольшой ручей, свернули направо и через пять минут хода остановились перед металлическими воротами с красной звездой на каждой створке. Оказывается, этот символ Советской армии кое-где еще сохранился.

– Застава, – сообщил водитель-прапорщик.

Ворота перед нами распахнулись, и «УАЗ» въехал на территорию.

Дальше все было так же скоротечно и просто, как и раньше. К нам подсели два солдата-пограничника. В машине имелись откидные боковые сиденья, которыми эти ребята и воспользовались. Мне показалось, что такое дело было для них привычным.

Водитель сразу выехал, но после того как пересек ручей, впадающий в речку, стал часто посматривать на часы. Видимо, он выдерживал график. Прапорщик несколько раз задавал вопросы старшему лейтенанту Станиславскому, но нам на заднем сиденье из-за урчания не самого тихого двигателя не было слышно ни слова. Станиславский отвечал коротко, но тоже посматривал на часы. Наверное, они согласовывали порядок действий.

Скоро «УАЗ» совсем сбросил скорость и теперь просто полз по берегу, вид которого изменился. Склоны гор, спускавшиеся к воде, стали лесистыми, поросли елками, можжевельником и лиственными кустами. Скоро автомобиль остановился. Пограничники открыли заднюю дверцу и выскочили. Я тоже положил ладонь на ручку, но старший лейтенант Станиславский, как оказалось, имел глаза и на затылке.

– Сидеть, Слава! – приказал он. – Это вышли только наши попутчики.

Водитель-прапорщик вдруг просигналил. Я увидел, как на другой стороне реки из кустов вышли на берег два вооруженных человека. Они поприветствовали нас взмахами рук. Форма на них была какая-то странная. Это оказались явно не российские пограничники. Насколько я сумел рассмотреть, вместо автоматов Калашникова эти парни были вооружены автоматическими карабинами «М4»[6].

Большим умом для того, чтобы догадаться, что это за люди, обладать было не обязательно. Если мы контактировали с людьми, носившими зеленые погоны, значит, приехали на границу. У Дагестана два южных кордона – с Азербайджаном и с Грузией. Азербайджан не в таких близких отношениях с США, чтобы поменять «калаши», привычные для своих пограничников, на не столь качественные американские карабины. Зато Грузия с удовольствием избавлялась от оружия, оставшегося на советских складах и даже многократно превосходящего по всем статьям американские аналоги, и переходила на новое. Для грузинских властей это было делом принципа. Господь им судья.

Так я определил, где именно мы находились. Вооруженные люди на той стороне речки оказались грузинскими пограничниками. Видимо, они постоянно встречались с российскими коллегами, поэтому водитель-прапорщик и приветствовал их автомобильным сигналом.

– Они нас видели! – громко, перекрывая голосом шум двигателя, сказал старший лейтенант Станиславский.

– Потому я и поприветствовал их, – заявил прапорщик. – Если бы мы, то есть вы, стали прятаться, это вызвало бы подозрение. Но поскольку вы сидите открыто, они ничего не заподозрят. Если эти грузины будут, как часто случается, общаться с нашими солдатами и спросят про вас, то им скажут, что инспекция приехала. Нас иногда проверяют. Я лично дважды инспекцию возил. Один раз из Махачкалы, второй из Москвы. Да и без меня такое бывало.

Машина плавно тронулась. Мы поехали дальше и часть пути проделали прямо по реке, близко к середине, чтобы не натыкаться на большие камни, которые представляли собой серьезное препятствие даже для «УАЗа» с его высокой проходимостью.

Видимо, на грузинскую территорию мы не заезжали, и тамошние пограничники молча наблюдали за брызгами, летящими из-под колес нашей машины. Если даже одно колесо «УАЗа» и заскочило за рубеж, то они на это внимания не обратили.

Пограничники оказались нормальными людьми. Они не являлись носителями ярко выраженного комплекса неполноценности. Он присущ националистам и правителям большинства бывших союзных республик, которым очень хочется почувствовать собственную значимость. Но она, к счастью, не всех волнует. Этим грузинским пограничникам, к нашему счастью, не было до нее никакого дела.

Река петляла, и «УАЗ» повернул вслед за ней, углубляясь на российскую территорию. Граница пошла левее, по узкому ущелью, где был выставлен полосатый столб. Он оказался не совсем таким, какие я видел раньше, разумеется, только в кино и в книжках. Мне было понятно, что он выставлен не российскими, а грузинскими пограничниками. Значит, мы удалялись от кордона.

Но скоро автомобиль повернул еще раз и снова двинулся вдоль границы, хотя и на каком-то отдалении от нее. Ехать напрямую возможности не было из-за сложного горного профиля.

Вскоре навстречу нам вышли двое пограничников, теперь уже наших, российских. «УАЗ» остановился. Водитель-прапорщик вышел и о чем-то заговорил с этими парнями.

Старший лейтенант Станиславский обернулся к нам и спросил:

– Задача ясна?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, – ответил я.

– На ту сторону пойдем, – сказал младший сержант Чубо.

Он проговорил эти слова вполне обыденно, даже равнодушно, так, словно хотя бы раз в неделю обязательно пересекал границу соседнего государства.

– Молодец, соображаешь! – подтвердил его правоту командир взвода.

– А задача?..

– Разведка. Сбор сведений. Рядовой Волконогов у нас большой специалист по этому вопросу. Вместе со своим планшетником.

Я понял, для чего мы сняли знаки различия, сдали документы командиру погранотряда и вынуждены были вспомнить девичьи фамилии своих матерей. Конечно, хорошо бы было не называть их в критической ситуации. Тем не менее готовым в такой операции следует быть ко всему.

Водитель-прапорщик вернулся и сообщил:

– Все готово. Точка наблюдения для вас оборудована. Солдаты приведут вас на место и оставят там. Переходить будете самостоятельно, чтобы с грузинской стороны не возникло никаких претензий к нашим погранвойскам. У нас с ними теперь отношения почти дружественные. Иногда друг к другу в гости ходим, наш оружейник недавно им карабины ремонтировал. Короче говоря, полное взаимопонимание.

– Понятно, – согласился старший лейтенант Станиславский. – Мы вообще ребята самостоятельные. Можешь не сомневаться, справимся. Если что-то вдруг случится, то пограничники будут ни при чем, это гарантия нашего командования. Кстати, на сей счет мы еще и с вашим командиром договаривались.

До самой темноты мы просидели в схроне, сооруженном пограничниками. Делать такие вещи они умели, может быть, даже не хуже, чем в спецназе ГРУ, хотя у нас разработана целая система по подготовке средств маскировки. Нас, видимо, учили лучше и больше, зато они несли непосредственную службу. У пограничников сохранялись хорошие традиции в работе по этому профилю, возникшие еще в советские годы.

В свое время я смотрел несколько старых фильмов о границе и представлял ее совсем не такой, какой увидел. В кино обязательно была колючая проволока, в несколько рядов опоясывающая всю страну. Вдоль заграждения непременно тянулась контрольно-следовая полоса, миновать которую не имел возможности ни один нарушитель.

Здесь же не было не только контрольно-следовой полосы, но и даже одного ряда колючей проволоки. Лишь кое-где сиротливо стояли пограничные столбы, введенные в обиход, кажется, при Павле Первом. Они торчали лишь там, где необходима была отметка на местности. В других же местах защитники российских рубежей обходились без столбов. Они и так знали, где проходит некая виртуальная линия, разделяющая две страны, или же просто предполагали, что им это известно.

Когда-то здесь проходила граница административная, потом самолюбие отдельных персон превратило ее в государственную. Людей она разделить не смогла. Тем не менее нам предстояло эту границу переходить, причем делать это тайно. Мы больше половины светового дня потратили на то, чтобы присмотреться к расположению грузинских постов, понять график движения их нарядов и обеспечить себе хотя бы относительную безопасность.

– Ну что, рядовой, готовь свою технику, – незадолго до наступления темноты потребовал старший лейтенант Станиславский. – Посмотрим, на что «Оператор» способен, и чем он нам поможет. Мне нужен весь вид по ту сторону границы.

Он, как оказалось, знал о возможностях новых секретных программ, установленных на мой планшетник. По крайней мере, старший лейтенант слышал о новой географической информационной системе «Оператор»[7]. А я-то по наивности рассчитывал удивить своего командира, когда он вытащит из планшета карту местности, где нам предстоит работать. Она у него, скорее всего, имелась. Мало ли что может случиться с компьютером. Тогда и простая карта окажется необходимой. Но старший лейтенант предпочитал ею пока не пользоваться. Тем более что карта не могла показать возможные пути прохода через горы по ту сторону границы так же хорошо, как 3D-макет.

Я загрузил планшетник. Вообще-то хорошо было бы оставлять его в спящем режиме, чтобы потом запускать за считаные секунды. Но в запасе у меня было всего четыре полностью заряженных аккумулятора. Старший лейтенант Станиславский не поставил нас в известность о том, на какой именно срок мы уходим за границу. Даже о самом этом факте он сообщил нам только тогда, когда рядом уже невозможно было найти розетку.

Но тот человек, который планировал операцию, знал все сроки, четко представлял, сколько аккумуляторов мне может понадобиться. Потому я рассчитывал, что энергии мне хватит, но все же решил экономить ее и выключать питание. Это многократно удлиняло загрузку операционной системы.

Дальше я уже буду исходить из того, что подскажет оперативная обстановка. Возникнет необходимость в быстрой активации, стану вводить свою технику в спящий режим. Если же такой нужды не будет, то лучше, по-моему, пару минут подождать, чем потом вообще остаться с разряженным аккумулятором. Планшетник без него невозможно использовать даже вместо молотка, чтобы гвозди им забивать. Техника физически хилая!.. Пока же я даже предположить не мог, что именно подскажет мне эта самая обстановка.

Планшетник наконец-то загрузился. Я определил наше местоположение, посмотрел обычную спутниковую карту, которая мало что лично мне показывала даже при сильном укрупнении, и затребовал 3D-модель местности южнее той точки, где мы находились. Компьютер сработал оперативно и без задержки выдал мне макет изрядного участка грузинской территории. Простыми движениями пальцев по экрану я крутил карту как хотел, в нескольких плоскостях. Система «Оператор» пока работала безукоризненно.

– Товарищ старший лейтенант, готово! – доложил я.

Станиславский взял за плечи младшего сержанта Чубо, передвинул его на свое место, а сам оказался рядом со мной. В тесном схроне даже такой маневр выполнялся с трудом. Можно было бы, конечно, просто передать планшетник командиру взвода, но вдруг понадобилось бы выполнить какую-то операцию, а Станиславский работать с этой системой не умел. Сама программа была не секретная. Майор Варфоломеев говорил мне, что она уже активно внедрялась в войска, но пока еще немногие люди могли пользоваться ею. Потому Станиславский предпочел быть рядом со мной и смотреть на монитор сбоку.

– Вот эти розовые участки – что такое? – спросил старший лейтенант, ткнув пальцем в монитор, от чего изображение сразу укрупнилось.

Я дважды молча коснулся экрана, чтобы вернуть картинку в прежний вид, вошел в панель управления и включил условные обозначения. Розовое заполнение участков означало места, труднопроходимые без специального оборудования. Красные были вообще непроходимыми, но на нашей карте таких участков не было. Потому у нас имелась возможность выбрать маршрут движения, минуя тропы, проложенные грузинскими пограничниками.

– Мне нужен больший охват, – сказал Станиславский. – Иначе трудно ориентироваться. Захвати участок чеченской границы.

– Понял. Это нетрудно, – согласился я.

Глава 3

– Достаточно. Нам нужно примерно вот сюда. Дальше уже при укрупнении посмотрим. Прокладываем маршрут! – распорядился старший лейтенант Станиславский, снова показывая свое предварительное знакомство с системой «Оператор».

По крайней мере, мой командир знал, на что она способна.

Я включил функцию прокладывания маршрута и передал планшетник командиру взвода. Пришло время принимать решение, а это была его функция.

– Просто ведите пальцем, – пояснил я. – Короткими отрезками, чтобы, в случае ошибки, можно было убрать последний участок. Планшетник сам потом покажет все трудности пути, перепады высот, угол крутизны подъема, глубину речек и прочее.

Старший лейтенант попробовал. Сначала робко, словно боялся поцарапать экран. Тем не менее у него получилось неплохо, и это Станиславского вдохновило. Дважды он ошибался, потому что после каждого проложенного участка загоралось отдельное окно с параметрами местности, и моему командиру что-то в них не нравилось. Я показал, как отменять последнее действие одним нажатием знака. Дальше пошло легче. Старший лейтенант теперь уже сам убирал ошибочно проложенные отрезки пути. В итоге маршрут был определен.

Нам оставалось дождаться прохождения последнего наряда с грузинской стороны. Потом уже можно было переходить реку и следовать проложенным маршрутом. Идти предстояло не по карте, а по 3D-макету, что было значительно проще даже в темноте.

Единственное, что смущало и меня, и самого старшего лейтенанта – это свечение экрана. Оно запросто могло привлечь внимание грузинских пограничников или просто каких-то случайных личностей. Конечно, яркость можно было уменьшить, но это не решило бы проблему.

Тогда мы договорились, что во время движения будем как можно реже посматривать на монитор. Когда возникнет такая необходимость, Станиславский с Чубо встанут рядом и прикроют меня со стороны. В крайнем случае можно управляться даже одному, если есть плащ-палатка. Точно так командир смотрит в обычную карту, подсвечивая себе фонариком. Но вариант с тройным прикрытием эффективнее, он давно отработан. Да и плащ-палаток у нас с собой не было.

Наряд грузинских пограничников не наблюдал за границей, а просто прогуливался вдоль этой виртуальной линии. Мне, по крайней мере, так показалось. Еще не стемнело, но уже активно смеркалось. Пограничники не спешили, не стремились как можно быстрее достичь конечного пункта своего маршрута.

Идти им было еще далеко. В назначенной точке они встретятся с другим нарядом, развернутся и пойдут назад. Все это займет как минимум полтора часа. За это время на берегу полностью высохнут наши следы, и никто не подумает, что какая-то группа перешла из России в Грузию. Нашим пограничникам это тоже знать ни к чему, хотя они не дураки, могут догадываться. Однако мы стремились не показать своих действий вообще никому, поэтому дождались прохода и российского наряда.

Только после этого старший лейтенант Станиславский встал, приподнимая головой крышу схрона, и скомандовал:

– Двинули! Переходим по одному. Чубо, ты первый. Дуй!..

Противоположный берег уже надежно накрыла ночная темнота. Мы со старшим лейтенантом установили крышку схорона на ее прежнее законное место, чтобы со стороны его не было заметно. Мало ли для чего он может понадобиться! Только после этого мы подняли головы и увидели, что младший сержант уже дошел до середины реки. Темнота начала скрывать его. Еще через пять шагов он полностью растворился в ней.

Мы прислушались. Ночь не захотела поделиться с нами звуками. По воде они всегда разлетаются быстрее и явственнее, чем по суше. Значит, младший сержант благополучно достиг противоположного берега и ушел, как договаривались, в ближайшие скалы.

– Как только меня не станет видно, идешь ты! – распорядился командир взвода, легонько толкнул меня пальцами в плечо и пошел, не оборачиваясь.

Я дождался момента, когда старший лейтенант растворится в темноте, и тоже пошел. Где-то за серединой реки стало чуть глубже. Вода до колен не доставала, но мои ноги ощутили ее леденящую свежесть. Как-никак, мы находились на высокогорье. Ночи здесь не самые жаркие. Это знал даже я, человек, живущий вдалеке от всяких гор.

Вода в речушке наверняка ледникового происхождения. Но пить ее мне не хотелось. Где-то внутри было ощущение, что так можно замерзнуть, хотя для этого вполне хватало и промокших штанов. Так мне подумалось, когда я уже вышел на берег, но не стал топать ногами, стряхивая воду, а сразу отбежал к скалам.

Потом я услышал голос старшего лейтенанта:

– Сюда!

Я заскочил в расщелину, из которой высовывалась рука командира взвода, и только там стряхнул воду. При этом я старался опираться на камень не каблуком, а носком башмака, чтобы заглушить звук. Но вода уже проникла под штанины и залилась в башмаки.

– Переобуйся, – посоветовал Чубо.

Запасные шерстяные носки у нас были, аж по две пары на каждого, но вторых штанов не имелось. Поэтому я не переоделся, а только переобулся. Точно так же поступили младший сержант и старший лейтенант. Это дело много времени не заняло. Я завершил процедуру и встал с камня.

Станиславский не стал требовать, чтобы я включил планшетник, рукой показал направление и скомандовал:

– Дунули!.. Путь я пока еще помню. Вперед!

У меня от природы память была отличная. Я всегда гордился этой своей способностью, но сумел запомнить только первый небольшой отрезок маршрута через скалы, хотя вглядывался в монитор со всей возможной концентрацией внимания. Дальше мне лично уже было бы необходимо сверяться с компьютером.

А вот старший лейтенант Станиславский вел нас уверенно, демонстрируя свою профессиональную память военного разведчика. Он посмотрел на 3D-макет местности, куда более наглядный, чем непонятная карта, созданная с помощью космической съемки, сохранил его в памяти и уверенно повлек нас за собой.

Однако едва мы вошли в скалы, как старший лейтенант стал лихорадочно рыться у себя за пазухой. Впечатление было такое, что он стремился как можно быстрее вытащить оттуда змею. Я даже слегка обеспокоился. Но этой самой змеей оказался всего лишь сотовый телефон.

Командир взвода посмотрел на определитель номера, кивнул сам себе и ответил на вызов. Разговаривал он на каком-то незнакомом мне гортанном, слегка певучем языке. Длилось это недолго. По отдельным словам, доносящимся до моего уха и совершенно непонятным, я, естественно, не мог даже предположить, о чем ведется разговор. Но кое-что прозвучало и на русском языке. Это был номер сим-карты моего планшетника.

Ошибиться я не мог. Значит, вскоре мне кто-то позвонит. Интересно было бы узнать, кто именно. Майор Варфоломеев предупреждал меня о нежелательности ведения личных переговоров с планшетника. Я принял к сведению это замечание и не стал даже снова связываться с отцом через скайп, потому что здесь, в горах, Интернет работал только через сим-карту.

Станиславский убрал телефон в карман, уже не так далеко, как прежде, чтобы в следующий раз не суетиться, и хмуро произнес:

– Нам придется добавить скорости. Понимаю, что в темноте это сложно, но всем настоятельно рекомендую смотреть, куда ступаете. Ноги важно сохранить в целостности. Волконогов, запускай свою чудо-технику. Сколько осталось до чеченского села?

Я вытащил планшетник. Старший лейтенант с младшим сержантом встали вплотную ко мне, прикрывая от взглядов со стороны. Планшетник загрузился. Я повторил всю процедуру запуска программы, потом определил наше местоположение и вывел на монитор карту-макет.

Запрос на расстояние до чеченского села, стоящего вплотную к границе, я произнес вербально, поскольку микрофон планшетника всегда оставался во включенном состоянии. Но компьютер потребовал от меня повторить вопрос громче. Я оглянулся и сделал это. Ответ был не звуковой. Вспыхнули окошки, в которых содержалось сообщение о расстоянии и о времени пути при той или иной скорости передвижения.

– Понятно, – сказал Станиславский. – Выключай. Скорость мы будем держать самую высокую, пойдем быстрее, чем предусматривает программа. Она рассчитана на общевойсковиков, а у нас иные нормативы. Идем по своим максимальным возможностям. За три километра до села нам придется свернуть. Нужно только не пропустить этот момент.

– Навигатор компьютера подскажет поворот даже в спящем режиме, – напомнил я.

– Включай его! – коротко отреагировал Станиславский.

– А заряда, товарищ старший лейтенант, хватит? У меня вместе с резервными аккумуляторами энергии на трое суток работы. Даже учитывая то, что временами планшетник будет находиться в спящем режиме.

– За трое суток мы должны не просто выполнить задачу, но и вернуться к своим. Переводи в спящий режим, чтобы потом не пришлось долго будить эту штуковину.

Для того чтобы выполнить приказ командира взвода, мне даже и делать ничего не пришлось. Я просто закрыл мягкий пластиковый чехол и убрал компьютер в сумку. Время подойдет, он сам благополучно уснет и заработает после короткого нажатия клавиши «пуск».

Шли мы быстро и безостановочно, на бег ни разу не переходили, но бесконечные подъемы и спуски и без того изрядно утомляли ноги. Мои легкие пока нормально переносили прохождение маршрута, не хрипели, не хрустели при каждом глубоком вдохе и выдохе. Но в них я и не сомневался.

Планшетник вовремя сообщил нам, что пришла пора сделать резкий поворот влево, чтобы обойти на безопасной дистанции чеченское село, расположенное в Грузии. Такой большой круг мы делали вынужденно, чтобы не побеспокоить собак. Старший лейтенант Станиславский заблаговременно узнал, что жители этого села разводят знаменитых белых кавказских овчарок[8].

Если хотя бы одна из них почуяла наш запах, то шум поднялся бы на все село. Кавказская овчарка такой зверь, которого удержит не всякая цепь. Вполне естественным результатом нашей неосторожности была бы охота на нас целой стаи собак. Нам такой поворот дела, естественно, совсем не нравился. Поэтому мы предпочли сделать большой круг, пройти быстрым шагом лишние полтора десятка километров. К сожалению, рельеф местности не позволял укоротить обход.

В горах маршрут всегда значительно удлиняется. Спасением в этом случае служит информационная система «Оператор», завязанная на спутниковой связи. Она сама выбирает подходящий маршрут для пешего человека или группы лиц, велосипедиста, автомобилей и бронетехники. Возможность составления 3D-макетов позволяет лучше ориентироваться и легче запоминать маршрут.

Я подумал, что во время боевых действий объемный макет оказал бы неоценимую услугу. Он подсказал бы, где удобнее пройти войскам, как им спрятаться, где может укрыться противник. В самые сложные возможности системы я не вникал из-за недостатка времени. Да и майор Варфоломеев предупредил меня, что не стоит влезать в тонкости, которые еще не до конца отработаны военными спецами.

Система «Оператор» работает в непосредственном контакте со спутниками. Они в режиме реального времени передают на компьютеры пользователей картину всего, что происходит вокруг. В сложной обстановке реального боя командиры могут видеть все с высоты птичьего полета.

В той же американской армии такие функции выполняют самолеты-беспилотники, которые всегда можно сбить. А вот уничтожить спутник современным средствам ПВО не под силу. Система «Оператор» в настоящий момент дает Российской армии значительное преимущество перед любым вероятным противником.

На привал мы остановились уже незадолго до рассвета, когда старший лейтенант Станиславский посмотрел на часы и с удовлетворением констатировал:

– Успеваем. Полчаса на привал!

Я просто уткнулся бы носом в землю и лежал бы вот так все полчаса. Но младший сержант Чубо сперва снял с себя рюкзак, разгрузку и бронежилет и только тогда стал укладываться. Мы со старшим лейтенантом поглядели на младшего сержанта и повторили все его действия. Наверное, Володя Чубо был прав, потому что даже короткий отдых расслабленного тела является полноценным. Если ты не сбросил с себя все, что тащил, то вряд ли сумеешь восстановить силы.

У меня не было не только боевого, но даже и учебного опыта в таких условиях. Я понадеялся на то, что меня разбудят более опытные спутники, уснул сразу, но очнулся сам, без посторонней помощи. Подсознание контролировало ситуацию, чувствовало опасность нахождения на территории чужого государства, тем более с оружием в руках.

Я открыл глаза и понял, что проснулся оттого, что встал старший лейтенант Станиславский. Не знаю, может быть, он включал будильник в мобильнике или на часах заводил. Не исключаю, что у него в голове без перебоев работал какой-то хитрый механизм. Так или иначе, но проснулся он раньше отведенного времени. Услышав нашу возню, очнулся и молча сел младший сержант Чубо.

– Пора? – тихо спросил я.

– Ты имеешь право поспать еще полторы минуты.

Я молча встал и, по примеру старшего лейтенанта, начал разминать тело, уставшее, да так полностью и не отдохнувшее. По большому счету на занятиях мы ходили и бегали быстрее и дольше, случалось, что часть дистанции преодолевали в противогазах. Там мы тоже, конечно, уставали, причем даже сильнее, чем сейчас, но быстро восстанавливались.

Я по себе знал, что приду в норму, как только мы снова двинемся в путь и войдем в ритм передвижения. Тогда исчезнет усталость в мышцах, пропадет противная вялость, ноги быстро перестанут быть ватными.

Место для отдыха старший лейтенант выбрал среди черных скал, на одной из которых, не самой высокой, росла чуть наклоненная ель. Именно на эту скалу и взобрался командир взвода перед тем, как нам отправиться в путь. Он даже на ель пытался залезть, но ее лапы росли так густо, что сделать это было сложно.

Я мог бы показать старшему лейтенанту, как следует взбираться на ель. Для этого нужен топорик, хотя в крайнем случае можно обойтись и малой саперной лопаткой, используя ее в качестве рубящего инструмента. Взбираться на ель нас учили на краткосрочных курсах снайперов. Следует снизу вверх срубать отдельные ветки, создавая себе винтовую лестницу, и постепенно подниматься все выше и выше. Передвигаться необходимо на четвереньках, извиваясь между колючими лапами.

Скорее всего, командир взвода и без моей подсказки знал, как надо оборудовать на елке снайперскую точку, и я промолчал. Тем более что сам Станиславский уже спускался со скалы, показывая ловкость обезьяны.

Он даже не коснулся ногами земли, а уже подал команду:

– Время не терять! Собираемся. Нам еще до дороги далеко.

– До какой дороги? – не понял Чубо.

Обычно он, по характеру малоразговорчивый, редко задает вопросы. А сейчас просто, видимо, с языка сорвалось, потому что ни о какой дороге раньше разговора не было.

– До промежуточного пункта. Волконогов, давай свою могучую технику!

На время отдыха я вывел планшетник из спящего режима и выключил его. Поэтому мне пришлось подождать, пока загрузится сам компьютер, а потом и программа «Оператор».

– Введи координаты! – приказал старший лейтенант, когда увидел, что программа загружена, назвал по памяти широту и долготу.

Я молча выполнил его распоряжение.

– Проложи маршрут отсюда до точки координат.

Так же молча я дал компьютеру задание. В углу экрана загорелось окошко, в котором появились данные о маршруте.

Станиславский поглядел на монитор, удивился и заявил:

– Не так и далеко, оказывается! Я-то думал, что шагать нам придется вдвое больше, делать солидный обход. Все. Выходим. Планшетник в спящий режим!

Нам собраться в дорогу быстрее, чем нищему перепоясаться. В движение мы включились сразу. Не знаю, как чувствовал себя младший сержант Володя Чубо, но я после первых пяти десятков метров уже забыл про то, что час назад был усталым и вялым. Ноги передвигались сами собой, мне не требовалось себя подгонять. Темп, взятый нашим командиром взвода, был не таким уж и высоким в сравнении с тем, который мы выдерживали раньше.

Сам Станиславский, как мне всегда казалось, вообще был выкован из железа. Сухощавый и жесткий, костистый, по характеру неуступчивый, он никогда не позволил бы себе при солдатах показать слабость или усталость. Но и тренированность его была, наверное, выше, чем у профессиональных спортсменов.

Те усиленно тренируются только в период подготовки к соревнованиям и всегда заранее знают, когда и где им предстоит выступать. Офицер же спецназа вынужден постоянно держать себя в форме, потому что он не в курсе, когда его боеготовность будет востребована. Старший лейтенант Станиславский шел так, словно никогда ничего не слышал о таком понятии, как усталость. Нам, его спутникам, невольно хотелось выглядеть и идти точно так же. Мы старались!..

Мы вышли к дороге, когда в этой местности только что закончился дождь. До нас, идущих с северо-востока, облака не добрались, а там, где мы оказались, небо было все еще затянуто ими. Хотя тучи уже вовсю рвались ветром и не обещали нам никакой угрозы.

– Я слышал, после дождей в горах речки из берегов выходят, – на ходу заметил младший сержант Чубо. – Тогда их пешим ходом не пересечь.

– Для этого необходимо, чтобы несколько дней не прекращался сильный ливень, – ответил старший лейтенант Станиславский. – А прогноз погоды нам ничего подобного не обещает. Я, конечно, понимаю, что доверять ему сложно. Но еще труднее было бы с ним соглашаться, если бы он утверждал, что дожди неизбежны.

Интересная логика старшего лейтенанта мне лично нравилась. Наверное, потому, что я не имел желания угодить под основательный ливень. Я и без того ночью штаны до колен промочил, потом просто замерз бы, если бы не грелся быстрым ходом. Штаны, правда, к утру уже высохли полностью. А сейчас обстановка не позволяла мне долго размышлять над такими тонкостями, как промокшая одежда и вполне возможная простуда.

– Пришли, кажется, – сказал Станиславский. – Волконогов, планшет!

Я вытащил его и определил собственное местонахождение. Координаты совпадали полностью. Меня, новичка в подобных операциях, только радовали такие мелочи, как безошибочный выход в конкретную точку. Особенно если мы при этом остались незамеченными противником.

– Пришли, – согласился я, улыбаясь дурак дураком.

– Чему радуешься? – спросил командир взвода.

– Тому, что пришли правильно, товарищ старший лейтенант.

– Если бы мы пришли неправильно, то нам нечего было бы делать в спецназе ГРУ, – назидательно произнес наш командир. – Но ты прав. Даже маленьким удачам радоваться всегда надо. Это психику сохраняет, соглашусь.

Станиславский снял рюкзак, вытащил из него бинокль в футляре и повесил себе на шею. Видимо, он начал готовиться к чему-то такому, чем нам вскоре предстояло заняться.

– Волкогонов, сделай сильное увеличение вот этого участка дороги! – Командир взвода показал пальцем не на монитор, а на реальную местность. – Все в 3D-модели. Пятьдесят метров в одну, столько же в другую сторону. Чтобы я мог место как следует рассмотреть. Территорию, на которой предстоит работать, всегда следует знать так, чтобы с закрытыми глазами все в точности можно было представить.

Нашему старшему лейтенанту были свойственны менторские нотки школьного учителя. А как от них избавишься, если солдат приходится натаскивать из года в год?! Такой тон впитывается в кровь. Но мы на командира взвода не обижались. Делать это вообще просто вредно, невзирая на то, прав он или не прав.

Я выполнил приказ. Станиславский около трех минут смотрел на монитор. Он вернул мне планшетник и задумался. Видимо, наш командир заново прокручивал в голове то, что увидел на экране компьютера. Наконец старший лейтенант принял решение. Он жестом приказал нам следовать за собой и спустился к самой дороге.

Мы не прятались, шли в полный рост. Движения на дороге практически никакого не было. Населенных пунктов поблизости макет-карта в компьютере не показывала. Значит, и увидеть нас было некому.

Звук двигателя любого автомобиля здесь был бы слышен издалека. В горах, на такой высоте, где кислородное голодание иногда чувствуют даже люди, автомобильные двигатели всегда работают тяжело. Их надрывное дыхание разносится по ущельям и долинам. Это я знал по теории боевых действий в горах.

Мне пока еще не доводилось этим заниматься, как и вообще воевать, даже не в горах. Только на занятиях, при прохождении так называемой тропы разведчика я чувствовал себя почти в боевой обстановке. У нас принято время от времени постреливать над головами солдат, занимающихся боевой подготовкой. Не знаю уж, какие именно патроны там используются, может, и холостые, тем не менее это всегда неприятно.

Но сейчас в нас никто не стрелял и делать этого не намеревался. Мы шли в трех шагах позади старшего лейтенанта до тех пор, пока он не остановился. Он замер перед совсем невысокими, ниже человеческого роста скалами, треснувшими по бокам, плоскими по верху.

Осмотревшись, старший лейтенант сбросил на землю свой рюкзак и приказал нам делать то же самое, что и он. За неимением в этих горах силовых тренажеров, наш командир взялся таскать тяжелые камни и громоздить их на одну из скал. Мы начали помогать ему, старались не отставать, а заодно и подкачать руки.

Потом Станиславский залез на эту самую скалу и стал расставлять камни в определенном порядке. Только теперь мы поняли, что он готовит бруствер. Вскоре старший лейтенант позвал нас к себе на скалу. Камней мы натаскали достаточно, чтобы построить небольшую крепость. Когда я и младший сержант оказались рядом с командиром взвода, он спрыгнул на склон и отошел чуть в сторону, чтобы как следует рассмотреть камни и скалу.

– Два крайних правых сбросьте! – приказал он.

Наверное, именно так великий художник требует от ученика нанесения последнего мазка, завершающего картину. Наши усилия вполне удовлетворили старшего лейтенанта Станиславского.

Он снова забрался на скалу и только тогда соизволил кое-что объяснить нам:

– Ставлю боевую задачу. Занимаем позицию на скале и ждем как разбойники с большой дороги. Сейчас в нашу сторону движутся два автомобиля «Фольксваген». В первом из них только люди, во втором есть еще и груз. Между машинами образовался большой разрыв, что позволяет нам провести первую акцию. Итак, мы с Чубо страхуем снайпера. Волконогов, первый выстрел делаешь боевым патроном в колесо. Так, чтобы машина врезалась в скалы. Но поймать «Фольксваген» в прицел и остановить следует где-то в районе поворота, где водитель сбросит скорость. Нельзя допустить, чтобы он или пассажир сильно ушиблись. Со скалы просматривается пять поворотов. Смотри, Слава, сам, как тебе удобнее стрелять. Улови момент, когда происходит торможение. Сможешь в колесо попасть?

– Машина почти на нас будет ехать. Что же, товарищ старший лейтенант, не попасть-то! Здесь можно и без оптики стрелять. Она слишком много времени отнимает, там поиск цели сложный, – скромно ответил я.

– Стреляй так, как хочешь. Но машина должна врезаться в скалу. После аварии «Фольксваген» тебе видно не будет. Вставляешь магазин с ампулами, бежишь вниз, на дорогу, там стреляешь поочередно в водителя и пассажира. Но если они выбрались из машины и находятся в сознании, то будь осторожен. Смотри, чтобы они тебя не заметили. Мы бежим следом. Трогать ничего не будем, только телефоны сотовой связи. С каждого из них следует скачать данные на планшетник. Сразу приготовь кабели, которые получил. Модели телефонов указаны на них.

– Разберусь. Насколько я понял по кабелю, там есть айфон. Данные с него я смогу скачать через блютуз. Если второй телефон тот же протокол поддерживает, сделаю то же самое. Это будет быстрее, чем через кабель.

– Ладно, тут ты и сам знаешь, что надо делать. Потом будет еще один звонок на планшетник. Отвечать не надо. Волконогов, не вздумай этот номер выбросить или данные неправильно скачать! Ради этого всего мы сюда и добирались.

– Понял, товарищ старший лейтенант. – Я опять улыбался.

Мне казалось, что все идет распрекрасно. Не надо в кого-то стрелять боевыми патронами. Только ампулами со снотворным!..

Глава 4

Я сначала передернул затвор и зарядил винтовку только одним боевым патроном, будучи уверен в том, что не промахнусь с пятидесяти метров по колесу. Более того, стрелять с такой дистанции я собирался без оптики. Потом я снял магазин с боевыми патронами и поставил другой, с пластиковыми ампулами вместо пуль.

Вообще-то это были даже не ампулы, а какое-то подобие шприцев. При попадании в тело происходил удар, из корпуса выдавливалась короткая игла. Внутренний утяжеленный поршень по инерции продолжал движение. Он, в свою очередь, выдавливал через иглу неизвестную мне мутновато-желтую жидкость с сильным снотворным эффектом, как сказал командир взвода. Она начинала действовать уже через полторы, максимум две секунды.

Я до этого никогда в жизни еще не стрелял в людей. Мне было бы сложно сделать это сразу, причем без угрозы того, что кто-то готов убить меня. Когда в тебя собираются стрелять, ответить легче. Психологически я уже давно готов к этому. Хорошо, что мои первые выстрелы в человека не должны быть смертельными. Я с детства привык ценить человеческую жизнь, и не только свою собственную.

Еще на краткосрочных курсах по снайперскому делу я обратил внимание на то, что люди резко разделяются на две категории. Одни уже готовы стрелять в человека и даже рвутся испытать себя. Другие чувствуют достаточно сильные сомнения, им требуется психологический настрой.

Наши инструкторы были людьми неглупыми. Они прекрасно понимали, что такое солдат, хорошо подготовленный спецназовец, готовый убивать. Ведь этот солдат пройдет через какие-то военные конфликты, а через год снова станет гражданским человеком. Беда будет, если он войдет во вкус убийства.

Поэтому психологическая подготовка занимала по времени, наверное, четверть всего курса. Она включала умение проводить анализ ситуации, чтобы прийти к правильному пониманию необходимости применения оружия. Кстати, с нашего курса двоих парней отчислили в самом начале занятий. Как раз потому, что они уже готовы были убивать и стремились как можно быстрее испытать свои способности. Их просто не стали обучать тонкостям профессии снайпера.

В современной социальной обстановке, когда телевидение и кино постоянно показывают кровавые сцены, на подсознательном уровне внушают человеку, что убить другого до примитивности просто, выпускать в гражданскую жизнь потенциально опасных людей спецназ ГРУ тоже не хотел. В этом отношении наша армия гораздо порядочнее того же телевидения. Военные люди превосходят журналистов интеллектом, умением думать о будущем.

Позицию для меня старший лейтенант Станиславский выбрал и в самом деле удобную, наверное, лучшую из тех, которые можно было присмотреть здесь, в этом месте. Он сделал это умело. Станиславский вообще, на мой взгляд, был толковым офицером и всегда все делал правильно.

Меня сильно задевал всего один его недостаток как командира. Старший лейтенант не ставил подчиненных в известность о том, что им предстояло делать. Суть задачи он излагал только в самый последний момент, кратко, не объясняя, почему необходимы именно эти действия.

Возможно, так он понимал свою службу. Хотя ему-то, наверное, накануне операции наверху, как говорится, все разжевали и в рот положили. Неплохо было бы и старшему лейтенанту поступать с нами так же. Но Станиславский не выказывал подобных намерений, и откровений с его стороны мы с младшим сержантом Чубо не дождались.

Непонятно было, чем вызвано такое поведение Станиславского. То ли он нам с младшим сержантом не доверял, хотя в этом случае мог бы взять с собой каких-то других людей, то ли таким был приказ сверху, то ли здесь сказывался характер командира взвода. Но это, впрочем, решающей роли не играло. Мы в любом случае приказы выполняли, и намеревались так же поступать и впредь.

– Хорошо дорогу видишь? – спросил Станиславский.

– Отлично, товарищ старший лейтенант. Лучше не придумаешь.

– Почему оптику не ставишь?

– Дистанция слишком короткая. Пока с оптикой колесо найдешь, машина уже за скалой скроется. Я лучше с простого прицела стрелять буду.

– Зачем тогда мне нужен был в этой операции снайпер?

– Вам нужен был компьютерщик, поэтому, товарищ старший лейтенант, вы взяли меня. А снайпер я только по совместительству. Впрочем, как и компьютерщик.

– Резонно размышляешь.

– Товарищ старший лейтенант, а что за люди в машине будут? – спросил я, не удержавшись.

– Для тебя это играет какую-то роль?

– Конечно. Я всегда предпочитаю знать, против кого в данном случае выступаю.

– А если тебе не понравится то, что узнаешь? Тогда стрелять откажешься?

– Нет, товарищ старший лейтенант, таких мыслей у меня нет. Но я не убийца какой-нибудь, мне есть разница, в кого стрелять и ряди чего.

– Тогда могу и объяснить.

В нашу сторону повернул голову младший сержант Чубо. Ему тоже было, кажется, не безразлично, против кого действовать.

Я ждал, что скажет Станиславский, а он не спешил, рассматривал дальний участок дороги в бинокль.

Потом он отнял его от глаз, посмотрел на меня, и ответил:

– Наша задача – собрать сведения о деятельности американо-грузинской лаборатории, работающей в этих горах. В машине, которую мы ждем, едут два человека – грузинский капитан за рулем и американский профессор на пассажирском сиденье. Грузинский капитан связан с разработкой бактериологического оружия. В частности, в лаборатории производятся бациллы африканской свиной чумы. В две тысячи восьмом году ими были заражены дикие кабаны, которые каждую осень мигрируют из Грузии через Чечню в Ставропольский край и дальше, в Северную Осетию. Эти животные разносят заразу по всему югу России. За последние пять лет российский бюджет потерял из-за этого более двух миллиардов рублей. Нам необходимо собрать доказательства незаконного применения бактериологического оружия грузинской стороной. Африканская свиная чума является таковым, хотя и не передается человеку. Американцы активно помогают грузинской стороне. У них есть всего четыре таких лаборатории, в Грузии расположена одна из них. Производство бактериологического оружия запрещено международными конвенциями. Нам необходимо доказать не только противоправные действия грузинской стороны, но и активное участие американцев в этих действиях.

– Понятно, товарищ старший лейтенант. А второй человек в машине?..

– Это отдельная история. Американский профессор не имеет отношения к свиной чуме или чему-то подобному. Он занят разработкой технологий для производства химического оружия. Конкретно зарина, отравляющего газообразного вещества. Самое опасное и неприятное для нас состоит в том, что эти технологии передаются нашим северокавказским бандитам, которые отправляются в Сирию. Это якобы делается грузинской стороной, а американцы остаются ни при чем. Само производство осуществляется уже на месте. Главное, создать технологию, которая может использоваться на малых предприятиях, чем доктор Норфолк и занимается. Нам необходимо понимать, что химическое оружие, оказавшееся в руках бандитов, может быть применено не только в Сирии, но и в России. Поэтому мы должны идти на любые меры, чтобы пресечь деятельность этой лаборатории. Сначала будем использовать законные методы. А для этого необходимо собрать доказательства. Все понятно? Я подробно объяснил?

– Понятно, товарищ старший лейтенант, – ответил за двоих младший сержант Чубо. – Не ясно только одно, и я постоянно об этом думаю.

– Спрашивай.

– Девичьи фамилии матерей. Зачем это?

– Вопрос понял. За день до нашего выхода на задание грузинской стороне была дана ориентировка от наших пограничников. Легенда такая. Армейская группа преследовала на нашей территории банду террористов. Обстановка сложилась так, что она разделилась. В результате пропали без вести офицер и два солдата. Вся группа работала без знаков различия и документов. Ведутся поиски. Для маскировки нас будут искать на нашей территории с вертолетов еще пару дней. Грузинская сторона обязательно отметит их полеты. Это подтверждение легенды. Запрос был послан на случай, если офицер и два солдата заблудились и случайно вышли в Грузию. Указаны фамилии потерявшихся людей. Понятно, какие именно. Они взяты из наших личных дел.

– Значит, если мы попадемся грузинским пограничникам?.. – я не договорил.

– Если мы попадемся пограничникам или еще кому-то, то твоя задача, Волконогов, вовремя нажать кнопку на планшетнике. Знаешь какую?

– Самоуничтожения, – сказал я.

– И что, планшетник взорвется? – спросил Володя Чубо с каким-то даже восхищением.

Я улыбнулся и ответил:

– Нет. Просто при запуске сотрутся определенные программы, которые всем показывать необязательно, и все данные, содержащиеся в папке «Личное». Только в ней одной. Вдобавок аккумулятор подсядет так резко, что работать до момента зарядки будет невозможно. Не удастся проверить, какие последние операции выполнял компьютер.

– А это зачем?

– Специалисты в нашем МВД создали программы восстановления файлов, стертых с компьютера. Приходят они, например, в какой-то офис с обыском. А там стирают информацию, чтобы скрыть следы своих махинаций. В течение короткого времени, по крайней мере до перезагрузки компьютера, утерянные файлы можно восстановить. Надо учитывать, что у грузинской стороны тоже вполне могут иметься такие программы. Если планшетник не будет работать, то его придется подзаряжать и перезагружать. Данные восстановить не удастся.

– Шагает техника!.. – Чубо вздохнул. – Не угонишься. Когда я компьютер начинал осваивать, ни о чем подобном еще и не говорили. Мне мама в девятом классе компьютер купила, жесткий диск был восемь гигабайт. Тогда это казалось огромной величиной. И оперативной памяти сто двадцать восемь мегабайт. Тоже было немало. А сколько у планшетника оперативки?

– Два гига.

– Вот. Я же говорю, не угонишься!

– И не надо, – сказал старший лейтенант, глядя в бинокль. – А вот кто за нашей машиной гонится, непонятно. Но, наверное, ее кто-то преследует, потому что нормальный человек с такой скоростью в горах не летает, да еще после недавнего дождя, да еще по дороге, которая ремонта просит. Только если он от погони отрывается. Волконогов!

– Готов! – отозвался я.

Я уже в самом деле был готов и смотрел на машину через прицел винтовки. Скорость движения автомобиля меня не сильно смутила. Она должна была бы беспокоить тех людей, которые сидели в машине, потому что они сильно пострадают при столкновении со скалой.

Впрочем, я сразу понял манеру работы водителя. Он давил на тормоз перед самым поворотом, а уже при вхождении в него перебрасывал ногу правее и нажимал на педаль газа. Внешне это выглядело эффектно. Но я уловил момент, в который мне следовало стрелять. Нажимать на курок надо было как раз тогда, когда нога водителя лежала на педали тормоза, то есть перед поворотом.

Чтобы уловить эту систему, мне пришлось пропустить три поворота. Я выстрелил только на четвертом, оставив пятый, последний, про запас на случай промаха.

Практически беззвучный выстрел был точным. Мне даже показалось, что я увидел, как пуля попала в шину, которая сразу же лопнула. Автомобиль замотало по дороге. В одну сторону его тащила сила инерции и колесо из легкого сплава, разваливающееся на ходу, в другую пытался вырулить водитель. Но времени на это ему отпущено не было. Да и дорога оказалась слишком узкой.

Звук удара автомобиля об камень донесся даже до нас. А я уже спрыгнул со своей скалы и полетел вниз, к дороге. Следом за мной побежали и старший лейтенант с младшим сержантом. Только они срезали угол, чтобы оказаться там, где произошла авария, а мне нужна была дистанция для выстрела. Чтобы увидеть это место, я вынужден был перебежать дорогу и даже немного подняться на противоположный склон.

Отсюда я разглядел, что водитель «Фольксвагена» уже пришел в себя и пытался снять с груди ремень безопасности. Я выстрелил ему под мышку. Как меня и предупреждали, шприц-пуля сработала безукоризненно. Руки водителя упали, он уронил голову на руль. В пассажира, который был мне плохо виден, я стрелял через промежуток между водителем и сиденьем. Я попал ему в левое плечо.

На ходу сменив магазин на боевой, я подбежал к месту аварии. Старший лейтенант Станиславский и младший сержант Чубо уже ждали меня с чужими телефонами в руках. Сначала я вытащил шприцы из тел заснувших жертв аварии, потом вывел планшетник из спящего режима, а уже после этого принял в руки мобильники.

Один из них и в самом деле оказался айфоном, и скачивание данных можно было провести через блютуз. Удобный, кстати, формат двусторонней связи, которым редко кто пользуется по полной программе. Большинство просто знает, что это система коммуникации телефона и автомобильного, скажем, компьютера. В действительности блютуз на короткой дистанции способен выполнять все те же функции, что и Wi-Fi, кроме выхода в Интернет.

Второй аппарат мне пришлось подключать через кабель. Началось скачивание содержимого. Мне было приказано скачать все, включая музыкальные файлы, хотя я и не понимал, зачем это нужно. Но если приказали, то я делал. Хорошо, что кабель нашелся нужный.

Дурная это по большому счету система, когда разные модели сотовых телефонов и смартфонов имеют свои разъемы для соединения. Давно пора выработать международный стандарт и выпускать все эти вещицы в соответствии с ним. Хорошо хотя бы то, что все телевизоры в мире включаются в электросеть одинаковой вилкой. Если бы их производители пошли по тому же порочному пути, то пользователям была бы большая беда.

Я делал свою работу. Вернее сказать, этим занимались сами девайсы, а я только наблюдал и контролировал. Мне вообще-то было интересно строить догадки, а не делать этого было никак невозможно.

Например, мне почему-то выдали только четыре разных кабеля для мобильников. Причем два из них предназначались для разных моделей «Нокии». Это значило, что разработчики операции откуда-то знали, какими телефонами пользовались люди, которых мы заставили попасть в аварию. Хотя здесь, среди этих аппаратов «Нокии» не было.

Значит ли это, что мне предстоит стрелять еще и в обладателя такого телефона? Откуда старшему лейтенанту Станиславскому было известно, когда здесь, по этому самому месту, проследует нужный автомобиль? Мог ведь и какой-то другой появиться.

Загадки наслаивались одна на другую, образуя сложные многослойные бутерброды, какие-нибудь гамбургеры или еще что-то подобное. Однако разгадки ко мне приходили только изредка, когда сам старший лейтенант считал нужным сообщить их. Так, например, получилось с девичьими фамилиями наших матерей.

Самому же додуматься до разрешения сложных тайн ГРУ мне было не суждено. Наверное, этому следовало только радоваться, потому что ничего не знающий человек дольше живет. Но проблема заключалась в том, что загадки так или иначе касались непосредственно меня. От их разрешения могло что-то зависеть.

Наверное, командование или же только лично старший лейтенант Станиславский считали, что мы с младшим сержантом Чубо не доросли до доверия. Об этом можно было только пожалеть, но изменить такое вот положение мы никак не могли.

Как только я закончил с перекачкой всех файлов, старший лейтенант с младшим сержантом торопливо вернули телефоны в карманы их обладателей. Я заметил, что Станиславский при этом с опаской поглядывал на дорогу, словно кого-то еще ждал. Но никаких машин или людей видно не было.

Мы побежали от места аварии так же быстро, как летели сюда. Судя по направлению движения, мы стремились к скале, с которой я стрелял. Так мне, по крайней мере, показалось. Подумал я и о другой машине, в которую мне, возможно, придется стрелять. Не зря же мне выдали больше телефонных кабелей, чем я использовал.

Но старший лейтенант на скалу забираться не стал, только спросил меня на бегу:

– Стреляные гильзы где?

Я хлопнул себя по карману разгрузки, куда положил их. Об этом Станиславский мог бы и не спрашивать. Аккуратность в работе я сам уважаю и к своим действиям отношусь с определенным трепетом.

– Как остановимся, засунь под первый же попавшийся камень.

Но не останавливались мы долго и бежали быстро. Лавируя между скалами, взобрались на невысокий перевал и только на спуске перешли на шаг. Однако, как только мы спустились, старший лейтенант Станиславский, игравший роль ведущего, снова побежал.

Он уверенно вел нас вдоль невысокого хребта, остановился только через сорок минут и скомандовал:

– Привал пятнадцать минут!

В это время сработал виброзвонок моего планшетника. Я его почувствовал и быстро вытащил компьютер из чехла.

– Да. Правильно, надо дальнейший путь сверить, – заявил командир взвода. – Молодец, что сообразил.

– Звонок!.. – сообщил я, выводя компьютер из спящего режима.

– Покажи! – потребовал Станиславский и посмотрел на монитор. – Понятно. Не отвечай. Это регистрация номера, не больше.

Звонки прекратились так резко, как будто старший лейтенант приказал им это сделать. Но номер остался зарегистрированным в разделе пропущенных вызовов.

– Сейчас покажи мне макет-карту, а потом свяжись с управлением. Перешли туда все, что скачал с телефоном, и этот номер. Комментарий я сам напечатаю и рапорт тоже. Все три номера поставь на прослушивание. Ведь твой планшетник может это сделать?

– Может, – согласился я. – С клавиатурой разберетесь?

– Клавиатура – она и в Африке клавиатура.

С этим я мог и не согласиться, но переубеждать старшего лейтенанта не стал. Пусть попробует. Вдруг у него и получится?

Я вывел на монитор 3D-макет местности, заставил спутник найти наше местоположение и показал картинку старшему лейтенанту. Он всматривался в макет около минуты, видимо, запоминал его, потом движениями двух пальцев, обычными для всех сенсорных планшетных компьютеров, уменьшил карту, сделав более широким визуальный охват. Саму же карту Станиславский сдвинул в сторону. С самого края экрана появился макет каких-то сооружений.

– Населенный пункт? – спросил я.

Старший лейтенант помедлил с ответом. Наверное, он соображал, стоит ли вводить меня в курс дела. Ведь раньше Станиславский умалчивал о деталях операции, активными участниками которой стали я и младший сержант Чубо.

Потом наш командир, видимо, все же решил, что не произойдет ничего страшного, если я буду знать, и заговорил:

– Это лаборатория грузинских вооруженных сил, хотя сама армия к ней не подпускается. Здесь работают только спецслужбы. Они же ведут и охрану.

Хорошо было бы, если бы он точно так же сообщал нам и все остальное. Но просить об этом Станиславского, наверное, не стоило. У меня не было уверенности в том, что его реакция на подобную просьбу окажется положительной.

Просмотрев карту, старший лейтенант вернул мне планшетник. Я собрал в одну папку все, что следовало отправить, заархивировал ее, потом пропустил через программу-шифратор и отослал куда следовало простой электронной почтой.

Кто желает попробовать прочитать, пусть попытается. Мне говорили, что программа-шифратор на каждый символ дает около тридцати миллионов вариантов. Если эти самые символы, в дополнение к шифровке, еще и заархивированы, то прочитать послание в десять строчек можно, но только вот очень не скоро. Даже самый мощный в мире современный суперкомпьютер потратит на это около пяти тысяч лет. Ко времени окончания расшифровки человечество, вполне вероятно, уже перестанет существовать. По крайней мере, в современном своем виде.

Завершив работу, я снова передал планшетник старшему лейтенанту для написания рапорта и пояснения к материалам, уже отправленным мною. Я помог Станиславскому открыть сенсорную клавиатуру, но при этом сначала включается латинский шрифт.

Командир взвода долго нажимал двумя пальцами на комбинации клавиш, привычные по простому персональному компьютеру, пытаясь найти способ переключения. Потом мне надоело на это смотреть, и я просто провел пальцем вбок по клавише пробела. Вышла русская клавиатура.

С ней Станиславский справлялся, хотя и задавал мне кое-какие вопросы. Например, о вставлении символов. Я показывал, как это делать, а в глубине души жутко завидовал своему командиру отделения, который спокойно дремал, пока мы работали. Но Станиславский понимал, что я, да и сам он, тоже должны передохнуть.

Он завершил печатание, вернул мне компьютер и приказал:

– Зашифруй и отправь! Потом пятнадцать минут отдыхаешь.

– А вы? – поинтересовался я. – Как можно без отдыха!

– Через три минуты кончается первая четверть часа. Чубо проснется, я лягу. Володя часовым останется. Мы в опасной зоне. Здесь постоянно нужно вести наблюдение.

Чем опасна эта зона, я спрашивать не стал. Мне хотелось поспать хотя бы на несколько секунд дольше. Я не желал тратить это драгоценное время на разговоры.

В этот раз мой внутренний будильник, кажется, покрылся основательным слоем ржавчины. Я проспал бы все на свете, если бы младший сержант Чубо не ткнул меня автоматным стволом в ногу. Видимо, накопилась усталость и подавила подсознание. Или же оно само не пожелало меня будить, признало мою усталость от маршрута уважительной причиной для непробудного спанья.

Собрался я довольно быстро. Моим спутникам пришлось ждать меня чуть меньше минуты. Это, как я понял, не было критическим моментом.

Я хорошо отдохнул и сразу включился в марш, уверенно поддержал темп, который задал старший лейтенант. Путь наш, как я догадывался, лежал к стенам лаборатории, официально относящейся к военному ведомству Грузии.

Глава 5

Дозвониться до лаборатории удалось не сразу, а только с третьей попытки. Капитан Софикошвили разговаривала на грузинском языке. Кроме нее самой и собеседника, никто ничего не понимал. Капитан Джадиани все еще находился без сознания. Доктор Норфолк знал всего несколько обиходных грузинских слов. Естественно, он не мог воспринимать и переводить на английский речь местных жителей. К тому же доктор теперь наверняка забыл даже то, что помнил еще совсем недавно. И вовсе даже не по причине аварии. Слишком уж активно он прикладывался к своей фляжке.

Полковник Костатидос всегда начинал кашлять, когда нервничал. Это был кашель активного, чуть ли не профессионального курильщика. С вредной привычкой полковник расстался уже более полугода назад, но характерный сухой кашель никак не проходил, мучил его. Иногда он исчезал, но не насовсем. Эта мерзость периодически возвращалась, когда Костатидосу приходилось понервничать.

Полковник хорошо понимал, отчего он нервничал, хотя собственной вины в случившемся не видел. Да, сегодняшнюю операцию уже можно было считать полностью проваленной. Слишком мало времени осталось для того, чтобы ее начать и провести.

Состояние капитана Джадиани, как казалось американцу, было не таким хорошим, чтобы тот мог участвовать в операции. А на нем было завязано многое, чуть ли не все, включая стрельбу по диким кабанам ампулами с бациллами африканской свиной чумы. В лаборатории были выработаны такие модификации вирусов, которые не убивали животное и долгое время держались в его организме. Они делали кабана способным разнести инфекцию на значительные расстояния.

Теперь все срывалось, поскольку спутник точно передал координаты двух стад, которые готовились перейти границу. Через день все эти животные будут уже в России, и заразить их станет невозможно. Поблизости бродило еще одно стадо, но никто не мог сказать, когда оно начнет свои миграции. Третье стадо пока не проявляло никаких признаков подготовки к миграции. Оно вполне могло остаться на зиму там, где обитало и сейчас.

Это значило, что двухлетняя подготовка была проведена напрасно, и сам полковник Костатидос зря прилетел сюда из Турции. Правда, у него были и другие дела с Норфолком. Но для самого полковника они оказывались второстепенными, поскольку не он разрабатывал проект доктора. Здесь, в Грузии, Костатидос должен был только проконтролировать выполнение чужого заказа.

Другой проект, разработанный полковником, оказался под угрозой жесточайшего срыва по такой банальной причине, как автомобильная авария. Предусмотреть эту беду и заранее подстраховаться было невозможно.

Костатидос заложил руки за спину и нервно вышагивал между двумя автомобилями. Этой ходьбой по короткому маршруту он только взвинчивал свои нервы и кашлял все сильнее. Мисс Дареджан должна была вызвать медиков. Полковник толком не знал, могли ли врачи помочь пострадавшим, но больших надежд на это не питал.

Доктор Норфолк уже пришел в себя, хотя смотрел на окружающее замутненными глазами. Его рассудок пока еще никак нельзя было назвать здравым. С капитаном Джадиани дело обстояло еще хуже. От нашатырного спирта он только морщился, дергал своим крупным породистым носом, но глаза не открывал. Складывалось такое впечатление, что ему просто больно было это делать.

Выходило, что Гиви получил травму. Теперь он едва ли сможет принять участие в предстоящей операции. С доктором Норфолком все было проще. Его задача являлась далеко не такой сложной, хотя трезвую голову требовалось бы иметь и ему.

– Они едут. Я очень напугала их своим сообщением. Начальник транспортного отдела был как раз с руководителем службы безопасности майором Хортия. Тот взял все на себя, потребовал, чтобы мы ничего не трогали и не делали. Я сказала про нашатырный спирт. Хортия предупредил, чтобы мы с этим не переусердствовали. Если поврежден мозг, то нашатырный спирт в большой дозе может оказаться смертельным ядом.

Полковник испуганно отбросил от себя тампон, пропитанный нашатырем, посмотрел на тех, кому давал его нюхать. Не похоже было, что они готовились к встрече с Господом Богом. Конечно, состояние капитана Джадиани оставалось непонятным. Зато доктор Норфолк уже пытался выбраться из машины.

Ученый муж забыл про то, что он пристегнут ремнем безопасности, и долго не понимал, что же именно так мешало ему прогуляться по дороге. Наконец-то доктор справился со своей задачей. Ремень он отстегнуть не сумел, но умудрился каким-то образом выбраться из-под него.

Норфолк выбрался из машины, подошел к коллегам и спросил полковника:

– Мы немножко стукнулись, да?

– Чуть-чуть, – ответил Костатидос.

– Чуть-чуть, – повторила капитан Софикошвили. – Как вы себя чувствуете, доктор?

– Как будто по мне тяжелый грузовик катался. У вас попить чего-нибудь не найдется?

Мисс Дареджан кивнула, пошла к своей машине, принесла бутылку с какой-то бесцветной жидкостью и протянула ее доктору.

Тот свернул крышку, понюхал и осведомился:

– Что это?

– Вода.

– Вы издеваетесь над больным человеком? – Доктор вернул бутылку капитану.

Она тоже понюхала. Вода была вполне нормальной. Значит, Норфолку требовалось что-то покрепче. Но ничего такого мисс Дареджан с собой не возила и помочь доктору ничем не могла.

– Я надеялся, что у вас есть чача, – заявил он. – Очень хороший напиток. Несравненно лучше виски.

– К сожалению…

Норфолк, нетвердо ступая, подошел к разбитой машине, заглянул в нее поверх своего сиденья, протянул руку и толкнул в плечо капитана Джадиани. Тот качнулся, но глаза не открыл.

– Я спать хочу, извините, – сказал доктор, из последних сил открыл заднюю сдвижную дверцу и лег на сиденье.

– Наверное, доктора Норфолка придется отзывать отсюда, – посетовал полковник Костатидос. – Он уже малопригоден для серьезной работы.

– Его нужно лечить, – сделала вывод капитан Софикошвили. – Он очень хороший специалист, но не выдерживает соседства с грузинами. У нас многие пьют, но знают норму и имеют крепкие головы. Доктор старался стать таким же, как те люди, которые окружали его, но оказался не способным равняться на них. Это не вина Норфолка, а беда. Он не может жить в Грузии.

– Потому я и говорю, что его придется отзывать. Хотя специалист он, без сомнения, хороший. Такие таланты на дороге не валяются.

– Они крепко спят на заднем сиденье разбитой машины, – поправила полковника мисс Дареджан. – Хорошо, если через некоторое время доктор Норфолк вспомнит о том, что сегодня ему предстоит важная встреча. Впрочем, я к этому делу отношения не имею и напоминать о нем доктору не буду.

Полковнику показалось, что раньше мисс Дареджан куда более лояльно относилась к вечно пьяному доктору Норфолку. Сейчас же она говорила о нем с явным неодобрением. Впрочем, хвалить ей было и нечего. Она и вправду не имела никакого отношения к проекту Норфолка, разве что везла в своей машине коробку с его ампулами.

Полковник подумал, что дело наконец-то начало сдвигаться с мертвой точки, приближалось какое-то конкретное определение ситуации. Машину, идущую на немалой скорости, слышно было издалека.

– Едут! – сказала капитан Софикошвили. – Такой голос только у машины майора Хортия.

Двигатель работал на низких оборотах. Полковник Костатидос даже подумал по звуку, что это дизельный двигатель, причем из старых, потому что современные шумят почти так же, как и бензиновые. Но дорога впереди просматривалась плохо. Издали увидеть приближение автомобиля было невозможно.

Ожидание оказалось довольно долгим. В чистом разреженном воздухе гор звуки разносились хорошо, тем более при довольно высокой влажности воздуха. Автомобиль находился гораздо дальше от полковника, чем тому показалось вначале. Однако любому ожиданию когда-то приходит конец. Так случилось и в этот раз.

Из-за скалы выскочил большой, сильно кренящийся на поворотах светло-зеленый «Мерседес». Этому древнему красавцу место было, скорее, на свалке, чем на дороге. Может быть, он отлично смотрелся бы в музее раритетных автомобилей. Но полковник Костатидос уже слышал от кого-то, что старые «Мерседесы» считаются в Грузии самыми популярными автомобилями. Их туда привозят прямиком с германских точек утилизации, даже без косметического ремонта. Местные умельцы делают его сами. У каждого народа свои предпочтения, это давно и широко известно. Хотя полковник искренне не понимал, почему такие же старые машины не доставляют сюда из США.

«Мерседес» преодолевал повороты на грузинский манер, не снижая скорости. Дорожных знаков тут не было. Если бы они и имелись, то водитель, наверное, тоже не обращал бы на них ни малейшего внимания, иначе он не был бы грузином. К месту аварии от последнего поворота большая машина долетела за несколько десятков секунд.

Каждый человек, сидящий за рулем, традиционно считает, что неприятности случаются с кем-то другим, но только не с ним. У него всегда и все в порядке. А тут водитель «Мерседеса» показал, что даже у старой машины на вполне законном основании могут быть идеальные тормоза.

Колодки заскрипели, шины задымились от трения с дорогой и оставили за собой ярко вычерченные следы. Двигатель заглох, казалось, сам по себе, без всяких усилий со стороны водителя. Из «Мерседеса» вышел худощавый человек, очень высокий и сильно сутулый. Так выглядят многие люди изрядного роста, которым часто приходится наклоняться, чтобы сказать что-то собеседнику и быть услышанным. Сутулятся они оттого, что ленятся наклоняться.

– Кто был за рулем? – подняв руку в общем приветствии, по-английски, слегка картавя, спросил он.

– Тот же человек, который сейчас там находится, – ответил полковник Костатидос. – Нам не было необходимости сажать туда кого-то другого.

– Гиви, – добавила капитан Софикошвили.

– Майор Хортия, – представился высокий мужчина и протянул руку полковнику.

С заднего сиденья машины вышли два человека в белых халатах. Молодой, видимо, врач, с умным интеллигентным лицом и в очках. Другой возрастной, судя по всему, фельдшер. У него был с собой чемоданчик с красным крестом на белом фоне. Вид этого традиционного медицинского знака вызывает возмущение только в отдельных мусульманских государствах, правители которых не желают считаться с международными устоявшимися символами. Но Грузия – страна издревле христианская, поэтому в ней этот знак выглядит вполне уместным.

– Осмотрите пострадавших, – распорядился Хортия уже на грузинском языке.

Костатидос, вообще-то, считал, что в его присутствии корректно было бы говорить на английском. Однако медики, должно быть, его не знали или же владели им недостаточно хорошо для того, чтобы понять распоряжение майора.

По большому счету для полковника Костатидоса люди, не знающие английского, были вообще существами неполноценными. Он никогда не мог понять таких дикарей. Пусть они выучили бы язык даже в ухудшенном, как считал полковник, или классическом, как говорят яйцеголовые умники, английском варианте. Даже с такими познаниями можно общаться с американцами и не потеряться в Соединенных Штатах. А не знать английский, считал полковник, это все равно что не уважать Америку.

Для проверки своего предположения Костатидос задал медикам вопрос:

– Среди вас есть специалист по травмам?

Майор Хортия сначала перевел его слова на грузинский, потом сам же ответил полковнику:

– Травматологов мы не держим. Они нам ни к чему, у нас здесь не спортивный клуб. Но наш фельдшер в молодости работал на «Скорой помощи» и встречался с травмами. Медики сейчас проведут осмотр пострадавших.

– Они не знают английского языка? – спросил полковник.

– Нет, только грузинский и русский.

– Как тогда они вообще могут лечить? Не понимаю!..

– Они лечат не американцев и не англичан, – неожиданно сухо и жестко отреагировал на американскую тупую гордость грузинский майор. – В прошлом году из-за отсутствия рядом медиков я вынужден был отвезти американского офицера к ветеринару. Тот тоже не знал английского, но вылечил человека. Правда, ваш соотечественник сильно обиделся, когда узнал, что его лечил ветеринар. Он посчитал это оскорблением, проявлением расизма.

– Он был афроамериканец?

– Да, американский негр.

Майор, конечно же, знал, что в Соединенных Штатах запрещено использование слово «негр», там рекомендуется говорить «афроамериканец». Но полковнику показалось, что майор Хортия намеренно говорил «негр», чтобы разозлить Костатидоса.

– Мне было бы трудно с вами работать, – так же сухо и жестко ответил полковник, осуждающе покачав головой.

Эти слова, на его взгляд, прозвучали как серьезное предупреждение.

– А у меня, слава богу, и необходимости нет работать с вами. Мне своих забот хватает.

– Вы чем-то сильно заняты?

– Есть основания считать, что границу перешли три русских диверсанта. Они могут оказаться как раз где-то в нашем районе. Вот это уже моя прямая забота, – сказал майор.

– Русские диверсанты?.. Откуда такая информация?

– Русские пограничники обратились к нашим. Они сообщили, что их армейское подразделение преследовало банду на своей территории, при этом потерялись офицер и два солдата. Русские якобы боятся, что они могли заблудиться и перейти на нашу сторону. Это обычный метод прикрытия и оправдания нарушения границы. Если эти трое попадутся, то нас же предупреждали!..

Майор Хортия отошел к капитану Софикошвили и стал разговаривать с ней на своем языке. Демонстративно на грузинском, хотя оба прекрасно владели английским. И намеренно громко.

Судя по жестикуляции мисс Дареджан, она отвечала на вопросы об аварии, хотя самого этого события, конечно, не видела. У майора их было много, они все говорили, а полковник Костатидос остался вроде бы как и не у дел. Это было ему обидно, подрывало его понимание значимости собственной фигуры как представителя не просто ЦРУ США, но и самой этой великой державы.

Полковнику казалось, что, не проявляя к нему должного внимания и уважения, этот начальник службы безопасности секретной лаборатории пренебрегает страной, пославшей сюда своего представителя. Но предпринять что-то Костатидос не мог. Он просто не знал, что можно сделать в такой ситуации.

Майор Хортия принялся за осмотр автомобиля, так и не задав Костатидосу ни одного вопроса, чем сильно уязвил американца. Полковник был старшим по званию среди всех присутствующих. Он представлял здесь интересы такой страны, как США, и считал себя достойным того, чтобы его мнение выслушали. Однако майор этого не понимал или не желал принимать во внимание.

Молодой врач с возрастным фельдшером мельком взглянули на пьяного доктора Норфолка и махнули на него рукой. Потом они вытащили из машины капитана Джадиани, уложили его на носилки и принялись осматривать.

В это время майор Хортия ползал на четвереньках возле лопнувшего колеса. Он отыскивал, поднимал с дороги и разглядывал каждый осколок рассыпавшегося легкосплавного диска, только что не нюхал их по-собачьи. Майор подобрал куски резины и тоже тщательно рассмотрел их. Но эти клочья составляли не более трети всей шины. Остальное разлетелось в разные стороны. Найти хоть что-то, наводящее на мысли о причинах аварии, было сложно.

Все, что подобрал, майор сначала аккуратно укладывал в полиэтиленовые пакеты, которых в его машине было, как оказалось, множество. Потом он опускал их в большой пластиковый мешок, обычно используемый для мусора. Визуальная экспертиза при удачном стечении обстоятельств могла бы дать какой-то результат, но дотошное исследование этих материалов в криминалистической лаборатории наверняка позволит выяснить куда больше.

Мисс Дареджан записывала в тетрадь все, что говорил ей Хортия. Как определил майор, от момента потери колеса до столкновения со скалой машина проехала по дороге двадцать три метра восемьдесят сантиметров. Так показала лазерная рулетка майора. Место, где лопнуло колесо, Хортия определил по следам торможения.

Впрочем, он учел и то обстоятельство, что с момента возникновения аварийной ситуации до начала торможения машина ехала на высокой скорости. Водителю требовалось какое-то время, чтобы перебросить ногу с педали газа на тормоз. Майор не имел возможности произвести точный подсчет и к измеренному расстоянию произвольно добавил три с половиной метра.

В итоге Хортия вышел на самое начало поворота дороги. Там он нашел новые следы торможения, но они оказались едва заметными. Так водители сбрасывают скорость перед поворотом.

Значит, колесо лопнуло в момент, когда капитан Джадиани начал притормаживать, собираясь войти в вираж. Майор Хортия прекрасно знал, как лихо ездил Гиви. Если скорость была велика, то до места столкновения со скалой еще следовало бы суметь проехать без одного переднего колеса. Нужно было иметь большое водительское мастерство, чтобы сразу не врезаться в камень. Чем дальше ехал Джадиани, тем сильнее гасилась его скорость. Само столкновение со скалой было уже не таким значительным, каким сперва показалось майору.

Подумав, Хортия вернулся к разбитой машине и попытался открыть помятый капот. Его заклинило, и усилиям рук он не поддавался. Тогда майор сходил к своей машине, вытащил из багажника монтировку и с ее помощью все же сумел поднять капот «Фольксвагена».

Повреждения были не слишком сильными. Радиатор, конечно, превратился в груду металлолома, но двигатель совсем не выглядел разрушенным.

– Дареджан, попробуйте завести машину. Ключи на месте. Я их видел, – попросил Хортия.

Капитан Софикошвили села на освободившееся водительское место и попыталась запустить двигатель автомобиля. Однако из этой затеи ничего не получилось.

– Вы выключали зажигание у этой машины, когда подъехали сюда? – спросил майор.

– Нет. Мотор был заглушен.

– Понятно. Сработал аварийный отсекатель топлива. Где он здесь? Вы эту машину знаете?

– Не настолько хорошо, чтобы ответить на ваш вопрос.

Майор Хортия склонился над двигателем и скоро отыскал этот самый отсекатель.

– Вот он. Сколько секунд полагается держать кнопку нажатой? Кажется, пятнадцать.

– Не знаю. Не встречалась с такими ситуациями.

– На всякий случай подержу двадцать. – Хортия что-то нажал и не отпускал руку.

Полковник Костатидос не понял ни единого слова из разговора майора с капитаном. Ему хотелось бы услышать доклад младших по званию, но он не выдержал.

Американец спросил сам, не забыв добавить в свой голос нотку презрения:

– Что там произошло? Нашли что-нибудь?

– Нужно, господин полковник, учить язык страны, в которую вы едете по служебной необходимости. Не всегда бывает возможность спросить. При знании языка вы могли бы многое понять, даже не задавая никаких вопросов. Мы проверяем жизнеспособность машины.

– Вы разве начальник транспортного отдела? Это его дело.

– Извините, господин полковник, я сам решаю, что мне следует делать.

Это прозвучало почти как: «Тебя не спрашивают!». С соответствующими интонациями.

– Вы не любите американцев? – спросил полковник напрямую. – Что же такое плохое мы вам сделали? Откуда такие чувства?

– У меня одинаково нет причин любить их или ненавидеть. Я сотрудничаю с ними, когда возникает такая необходимость. Этого достаточно. А мое отношение к американцам сложилось в семье. Мой дед сначала встретился с вашими соотечественниками на Эльбе, когда закончилась Вторая мировая война, потом дрался с ними в Корее. Мой отец воевал с американцами во Вьетнаме. Я слышал мало хорошего о вашей нации. С самого детства.

– Вы, я вижу, абсолютно просоветский человек.

– Я только гражданин Грузии. Это для меня все. Но в слове «советский» я не вижу ничего плохого. Пусть будет даже «просоветский». Такая формулировка не звучит для меня оскорбительно. Дато, что с капитаном?

Вопрос был обращен к молодому врачу, присевшему вместе с фельдшером рядом с носилками. Доктор как раз снимал тонометр с руки Гиви.

– У него катастрофически низкое давление, – ответил медик.

– У Норфолка измерял?

– Не успел еще.

– Сделай. Только спирта доктору не давай. Нам с ним сегодня вечером работать.

Майор, уже не обращая внимания на полковника Костатидоса, не желая продолжать разговор с ним, убрал руку от двигателя и кивнул капитану Софикошвили. Дареджан попробовала завести машину, и на сей раз это получилось без проблем.

Доктора Норфолка будили долго, опять с применением нашатырного спирта. Его еле-еле уговорили измерить давление. Результат удивил врача.

– Господин майор, я не понимаю ситуацию, – заявил он.

– Что ты не понимаешь, Дато?

– И у капитана Джадиани, и у доктора Норфолка необычайно низкое давление. Этого быть не должно. У Норфолка оно вообще просто обязано сильно повыситься в таком вот состоянии.

– Что это может значить? – настороженно спросил Хортия.

– Это может значить, что не работает тонометр, – за врача сделала вывод капитан Софикошвили. – Приборы ненадежные. У моей мамы их три, и все показывают по-разному. Поэтому она целыми днями только тем и занимается, что измеряет давление.

– Давайте на вас проверим, – предложил врач.

– Давайте, – согласилась Дареджан, закатывая рукав своей офицерской куртки.

Врач измерил давление и проговорил:

– Не сильно, не критически, но повышенное. Это неудивительно. Вы же перенервничали. А у них пониженное, у обоих сразу. – Врач кивнул на жертвы аварии. – Это несмотря на то, что они в сознании или даже без такового должны испытывать стрессовое состояние. Или постстрессовое. Обычно это повышает давление.

– Ваши предположения?.. – спросил майор Хортия.

– Такое может быть после сильной дозы снотворного.

– Кто мог им дать снотворное?

– Вы меня об этом спрашиваете, господин майор?

– Меня интересуют ваши предположения. Нужно взять кровь на анализ. Есть такая возможность? Даст ли это что-то? Кровь покажет наличие снотворного?

– Кровь – да, покажет. Я могу ее взять, но не здесь, а на базе. Хотя даже и там нет возможностей для проведения лабораторного исследования.

– Капитан Макаридзе едет, – сообщил фельдшер.

Издалека доносился звук двигателя тяжелого грузовика. Возможно, даже не одного.

– Он должен был в село за автокраном заехать, – заявил майор Хортия. – Дареджан, в вашей машине можно расположить наших пострадавших?

– Если аккуратно, то можно. Положить их надо так, чтобы коробки с материалом не помяли. Впрочем, упаковка прочная, армированная. Можно уложить, думаю. Правда, у меня в грузовом отсеке пол металлический. Комфорта не обещаю.

– Доктор Норфолк потерпит, а Джадиани все равно без сознания. Ему только под голову что-нибудь подложите, и все. Готовьте машину, мы Гиви загрузим, а Норфолк сам устроится.

Глава 6

– Нам нужно подойти к лаборатории так, чтобы видеть как можно больше и оставаться незамеченными. Американцы наверняка наставили здесь кучу приборов контроля, – сказал старший лейтенант Станиславский. – Для нас это самое опасное место. Именно про него я говорил, когда предполагал возможность нашего провала. Поэтому я вижу единственный вариант. Вы остаетесь под прикрытием скал. Я должен буду находиться в зоне вашей видимости и вести наблюдение. Вы обязаны меня прикрывать. Надо искать такое место.

– У вас, товарищ старший лейтенант, бинокль есть. Издали смотреть будем, – предложил я, не очень зная ситуацию с системами контроля охраняемой территории, поскольку никогда прежде с этим дела не имел. – Если мощности бинокля не хватит, то можно мой прицел использовать. Он посильнее любого бинокля. Заберемся повыше и будем наблюдать.

– Что бинокль, что оптический прицел – лучший способ себя обнаружить, – возразил младший сержант Чубо. – Даже простые очки могут выдать. Индикаторы оптических систем работают на отражение от стекол. Они сразу засекают такие вещи и поднимают тревогу.

– В том-то и беда, – согласился старший лейтенант. – Мы ведь даже не знаем, какие приборы установлены по периметру лаборатории. Наши информаторы не смогли это выяснить. Они у нас надежные, но допуска к системам охраны этой конторы не имеют. Потому будем исходить из варианта, предложенного мною.

– Исходить следует из того, что нам необходимо увидеть, – возразил младший сержант. – Лабораторию мы и на макете посмотрим. 3D-изображение – что может быть лучше! Это даже удобнее, чем визуальный контроль.

– Нам необходимо видеть людей, которые посещают лабораторию, определять и различать их. Это могут быть американские специалисты, грузинские военные и ученые, бандиты, пришедшие с нашей стороны. Этого 3D-изображение нам не покажет. Потому подготовимся к самому худшему. Чтобы не сделать провал, который вполне возможен, катастрофическим, следует принять кое-какие меры. Волконогов, стреляные гильзы еще не закопал?

– Не успел. Сейчас закопаю.

– И не только их. Весь магазин со шприцами, наполненными снотворным, тоже зарой. Нам он, надеюсь, больше не понадобится. Но, на всякий случай, место запомни. Если все обойдется, откопаешь и возьмем с собой. Сколько патронов осталось?

– Восемь. Я только два отстрелял.

– А боевых?

– Один истратил. Девятнадцать осталось в основном магазине, двадцать в запасном. Еще есть два по десять патронов.

– Боевые оставь. Только из основного магазина штук шесть патронов сбрось, чтобы была видимость, будто мы принимали участие в боевой операции. На своей, понятно, территории.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

Я подготовил лопатку, попробовал, как она наточена, отошел в сторону и присмотрел каменистую низинку в полусотне метров от того места, где мы остановились. Она располагалась посреди склона. Впечатление было такое, что когда-то на этом месте лежал большой камень, но потом свалился отсюда. Именно такой валун, вполне подходящей величины, виднелся внизу, под склоном. На его место закатились несколько камней, не крупных в сравнении с ним. Хотя в действительности они были не такими уж и мелкими. Самые объемные весили, наверное, с центнер.

Зарыть стреляные гильзы и короткий магазин от «Винтореза» было делом несложным. Я копал не сам склон, а землю под камнем. Все сделал, сверху присыпал мелкой галькой и даже разровнял прикладом следы своих пальцев, вбивая камешки в почву. Место я, конечно, запомнил. С памятью у меня все в порядке с самого детства. Не знаю, как ночью или с завязанными глазами, но днем, в светлое время, я это место нашел бы без проблем, хотя особых примет оно не имело. Разве что сама низинка и громадный камень-валун, лежавший внизу, выделялись на общем фоне.

Когда я уже возвращался к старшему лейтенанту с младшим сержантом, мне в голову пришла идея. Сначала она мелькнула слабым импульсом, не имеющим конкретного содержания. Мне просто вспомнился разговор с майором Варфоломеевым в компьютерном классе учебного корпуса бригады, и возникла мысль.

Майор тогда предупредил меня о расширенных возможностях программы «Оператор». Нет, он даже не предупреждал, а рассказывал об этом с некоей гордостью, словно сам был в числе ее авторов. Но процесс освоения этих возможностей не самый простой. Поэтому мне, подготавливаемому на скорую руку, этого не преподавали.

Каждая попытка попробовать систему в работе обходилась казне в кругленькую сумму. Тренажеры, способные заменить космические коммуникационные системы, еще не были созданы. Однако в идеале программа уже могла работать с телекамерами спутников в режиме онлайн. Варфоломеев тогда сказал еще, что есть и куда более простые программы, но там задействована спутниковая группировка ГРУ. «Оператор» же работает в более крупной, общей, развернутой системе ГЛОНАСС и в режиме онлайн пока только тестируется.

Мысль пришла и не желала уходить. Я вернулся к своим, сел на склон рядом с младшим сержантом Чубо, напротив командира взвода, и задумался. Пытался уловить мысль, витающую в голове, но еще расплывчатую, не конкретную.

– Жалко было со снотворным расставаться? – спросил Станиславский.

– Нет, товарищ старший лейтенант, не жалко.

– О чем тогда кручинишься?

– Я не кручинюсь, а голову ломаю. Мысль пришла, как нам организовать наблюдение.

Она уже почти оформилась, приняла конкретные черты. Мне оставалось только мелочи обдумать.

– Выкладывай. Три головы всегда лучше, чем одна. Даже Змей Горыныч этим преимуществом пользовался. Одна голова сломается, две останутся. Так что не напрягай ее в одиночестве.

Я начал выкладывать, одновременно старался уложить свою мысль в выражения, понятные моему командиру и Володе Чубо. Я знал, что многие вещи, простые для меня, выросшего за компьютером, другим людям могут показаться не ясными. Объяснить следовало доходчиво, иначе старший лейтенант мог и не согласиться с моим предложением. Хотя мне казалось, что он должен был бы одобрить его. Тем более что эта идея не несла в себе угрозы провала, как в случае с визуальным наблюдением.

– Система «Оператор» в состоянии работать со спутниками ГЛОНАСС в режиме онлайн. Картинки с камер спутников можно принимать на мой планшетник. Их качество в данном случае может быть достаточно высоким. Не знаю, помните ли вы, что в Москве в день рождения Путина проводился повсеместный спутниковый контроль. Все камеры были нацелены на столицу. В этот день было совершено убийство журналистки «Новой газеты» Анны Политковской. Как оперативники смогли выйти на след? Они просмотрели записи с камер спутников и нашли номер машины, в которую сел предполагаемый убийца. Дальше все раскрутить было уже не так трудно. Значит, и мы сможем многое рассмотреть, если там даже номер машины различим. Хотя есть некоторые оговорки. Основная беда в том, что меня работе со спутниками не учили. Возможно, система требует особого подключения через сервер, имеющий свой IP-адрес, по моему IT-адресу. Я не уверен в этом, только предполагаю что-то подобное. По крайней мере, дело должно обстоять именно так, чтобы никто посторонний не мог пользоваться системой ГЛОНАСС и контролировать наши компьютеры. Подключение должно осуществляться напрямую из Москвы, с их IP-адреса. Мой IT-адрес там известен. Если бы меня подключили, то я попытался бы научиться работать самостоятельно. Тогда мы смогли бы наблюдать все, что происходит в лаборатории и вокруг нее, не высовываясь из-за скал.

– IP-адрес, IT-адрес – что это такое? – спросил Чубо. – Для меня все это темный лес.

– Для меня практически тоже, – согласился старший лейтенант.

Я попытался объяснить этим чайникам:

– Есть IP и IT адрес. Первое – это номер в сервере Сети, второе – конфигурация моего компьютера. По совпадению этих параметров и происходит идентификация, которая не даст чужому человеку пользоваться моими системами. Есть еще куча всяких адресов, например МАК, который является идентификатором и присваивается каждой единице сетевого оборудования. Но вам все это и знать ни к чему. Люди, которые занимаются этим в Москве, в курсе дела. Просто необходимо сообщить им, что требуется подключение моего планшетника, если вы, товарищ старший лейтенант, согласитесь с моим предложением. Они все поймут и сделают сами, без нас. Мы будем просто работать, сможем увидеть все, что нам нужно, и даже сфотографировать отдельные личности, если, конечно, расположение спутников позволит сделать снимок с необходимого ракурса.

– Страшно жить при таком уровне развития техники, – со вздохом сказал младший сержант. – Никуда не спрячешься, из-под земли тебя достанут.

– То ли еще будет, когда повсеместно введут пластиковые карточки, без которых ты не сможешь существовать. Вот тогда контроль будет полный. Захотят, да и не разрешат тебе пользоваться твоими же деньгами. В любой точке мира тебя найдут. Или ты думаешь, что правительство старается ввести эти пластиковые карточки для твоего удобства?! Хотя, на мой взгляд, гораздо страшнее грузинский плен, – заявил я младшему сержанту.

– В этом я тебя, Волконогов, двумя руками и даже ногами поддержу. Грузинский плен ничем не лучше любого другого. Но скажу откровенно, если нас захватят в окрестностях лаборатории, то это будет означать нашу смерть. Нас отсюда уже не выпустят ни при каких обстоятельствах. Постараются, по крайней мере. Говорят, что из любого плена можно бежать, однако гораздо лучше и надежнее, мне кажется, в него не попадать. Что требуется от меня, Волконогов?

– Запрос в Москву, товарищ старший лейтенант.

– По поводу программы?

– Да. Пусть какой-нибудь грамотный специалист выйдет со мной на видеосвязь через скайп. Нет, этого делать нельзя. Можно только через шифрованную связь. Да, пусть какой-то специалист сядет за компьютер и пообщается со мной через шифратор. Пока такого человека ищут, я сам попробую разобраться с программой. Что не пойму, спрошу.

– Запрос составить сумеешь, чтобы все в нем было, и потом не пришлось повторять вызов?

– Составлю. А вопросы этому специалисту я смогу задать при личной беседе. На чье имя запрос готовить?

Старший лейтенант несколько секунд посомневался, потом решил:

– Ладно. Выходи на связь. Я сам все объясню и попрошу. Только планшетник мне подготовь и клавиатуру настрой. Хотя я уже, кажется, и сам научился это делать.

Обучаемость у старшего лейтенанта Станиславского и в самом деле, как мне показалось, была достаточно неплохая. До этого он всего один раз набирал текст на планшетнике, который по большому счету отличается от обычного персонального компьютера не одной только клавиатурой. В операционной системе «Андроид» есть много своих тонкостей.

Но командир взвода уже начал осваиваться с планшетником. Поэтому я подготовил компьютер и предоставил Станиславскому полную возможность самостоятельно написать запрос. Конечно, шифрование и отправку я ему пока не доверил, хотя там ничего сложного не было. С работой он управился за десять минут. Она тянулась так долго только потому, что Станиславский думал над каждой фразой, прежде чем написать ее. Но при этом он не потел и уложился в короткие полстранички.

Я зашифровал сообщение, отправил его, потом выбрал место помягче, завалился с планшетником на траву и стал разбираться с программой. К сожалению, разработчики операционной системы «Андроид» с уважением отнеслись к функции запатентованной кнопки F-1, вызывающей помощь. Они уважали чужую интеллектуальную собственность, повторяться не стали, а о создании своего аналога не позаботились. В самой же программе «Оператор» система помощи тоже была весьма скудной.

Поэтому мне пришлось все искать самостоятельно, до многого додумываться, опираясь только на интуицию. Одновременно я на клочке бумаги коротко, в двух словах, записывал вопросы, которые у меня возникали. Мне не хотелось лихорадочно вспоминать то, до чего я своим умом додуматься не сумел, когда придется беседовать со специалистом.

Этого клочка, как оказалось, мне хватило ненадолго. Непоняток было слишком много. Чтобы не просить бумагу у старшего лейтенанта или младшего сержанта, я вынужден был записывать вопросы на полях письма от мамы, которое держал в своем кармане. Я не помнил, куда дел конверт от него. Писать на нем было бы удобнее. Там места больше. Кажется, я оставил конверт в казарме, в своей тумбочке, подложил его под грязную коробку с обувным кремом, чтобы не испачкать полку.

Однако программу я, кажется, изучил. На это у меня ушло около полутора часов, в течение которых старший лейтенант Станиславский и младший сержант Чубо ждали и спокойно о чем-то беседовали. На большую часть своих вопросов я, наверное, нашел бы ответ и сам, если бы имел возможность работать с программой, подключенной к спутнику. А так получалось, что я учился вождению автомобиля с выключенным двигателем.

Понятно, что от такого обучения толку было слишком мало. Но я надеялся на то, что мне дадут возможность поработать с программой. Я думал, что сумел бы справиться с делом даже без подсказок специалиста. Иконки интерфейса были сами по себе наглядными, хотя и не имели соответствующих подписей. В принципе, символика у всех программных обозначений схожа. Всегда можно догадаться, что тут к чему.

Так, за разборкой программы, меня и застало шифрованное сообщение. Я прочитал его и понял, что дело началось с категоричного предупреждения, адресованного мне. Я ни в коем случае не должен был трогать самую правую кнопку в верхнем ряду. Если я нажму на нее, то на мой планшетник будут нацелены ракеты, дислоцированные вдоль российско-грузинской границы. Конечно, существует система двойной проверки приказа на пуск ракет, но кто знает, что может произойти с неотработанной системой управления!

Сама кнопка в другое время остается не активированной до особого распоряжения. Но именно сейчас в Южном военном округе проходили испытания совместимости высокоточных ракет с системой «Оператор». На всех планшетниках, взаимодействующих со спутниками, кнопки активированы. Ракетный удар по чужой территории в мирное время чреват тяжелыми последствиями. Кнопка рассчитана на использование программы «Оператор» в критических ситуациях, которые могут возникнуть в будущем. Пока же я должен работать с другими вариантами управления ею. Абонент запрашивал, понял ли я ситуацию. При моем положительном ответе он обещал дать команду на подключение планшетника к видеодоступу системы ГЛОНАСС.

Я никогда не имел склонности к суициду, даже такому экзотическому, как вызов на себя высокоточной ракеты, поэтому сразу выразил свое понимание вопроса и согласился с ограничением, оговоренном в письме. Сообщение, зашифрованное за считаные секунды, ушло в Москву. Я ждал ответа на него, но раньше, чем он пришел, на панели управления программой вдруг засветились все кнопки. Это значило, что планшетник подключен к ГЛОНАССу. Теперь не только к навигации, с которой мы работали и раньше, но и к системе видеонаблюдения.

Из нас троих, скорее всего, один я предполагал, сколько такая работа может стоить для Министерства обороны. Впрочем, мне не было необходимости решать такие вопросы. Если большие начальники в Москве согласились на подключение, значит, им есть чем платить. В любом случае это дешевле, чем контроль за всей территорией столицы в день рождения президента.

– Товарищ старший лейтенант! – позвал я. – Нас подключили!..

Станиславский, похоже, устал лежать и рысью побежал ко мне. Наверное, он просто пожелал размять ноги или слегка замерз. Погода-то нас не баловала, и вообще впечатление складывалось такое, будто мы находились не на Кавказе, а где-то на Балтике.

– И что? Будем пробовать?

– Будем, – согласился я. – Только сначала я приму письмо из Москвы и отвечу на него. Я сообщу, что сначала сам опробую программу, а потом уже буду задавать конкретные вопросы. Конечно, только те, которые не смогу разрешить сам. Я тут много чего написал. – Я показал командиру свои бумажки с вопросами.

– Давай! – согласился старший лейтенант.

Со своим консультантом я так и договорился. Попробую работать, а если будут возникать вопросы, то по ходу дела стану их задавать. Благо планшет умеет работать в многооконном режиме. Можно на половине экрана держать карту или изображение, а на второй в это же время вести переписку. Для этого мне потребовалось только переставить на мониторе иконки программ, чтобы удобнее было работать.

Пока я подключался к системе видеонаблюдения, старший лейтенант Станиславский сбегал к младшему сержанту Чубо и показал ему на высотку, не просматриваемую из лаборатории. Зато оттуда были прекрасно видны все подходы к нам. Командир послал Володю наблюдать за обстановкой.

Я стремился решить ту же самую задачу, получить возможность видеть и свои действия, и все то, что происходило в окрестностях лаборатории, тем более на ее территории. Для этого необходимо было только освоить дополнительные возможности программы.

Результат сначала расстроил меня. Изображение почему-то оказалось сильно размытым, недостаточно четким. Но я быстро догадался, что виной всему низкие облака. Хотя они, наверное, плыли на своей обычной высоте. Просто мы находились в горах.

Но, к нашему счастью, стал подниматься устойчивый ветер. Он дул через всю Абхазию и северные районы Грузии вдоль Большого Кавказского хребта. Тучи быстро неслись куда-то в сторону Южного Дагестана и Азербайджана. Пусть дожди выпадают там. Нам они ни к чему.

Это движение облаков казалось мне странным, потому что раньше я видел ярко-голубой просвет как раз на востоке, там, куда уносились тучи. Сейчас этого пятна заметно уже не было. Но на западе, откуда пришел ветер, небо заметно посветлело. Пусть оно не было ярким и голубым, оставалось серым, но такой цвет тоже имеет множество оттенков. Все это никак не говорило о том, что над Черным морем идут дожди. Непогода стремительно удалялась на восток, обещая нам, что видимость со спутниковых камер наблюдения скоро станет куда более качественной.

Я, наверное, по незнанию так и ждал бы, грубо говоря, у моря погоды, если бы консультант по переписке не дал мне совет, не объяснил, как регулировать резкость изображения простым ползунком, которой передвигается пальцем по сенсорному экрану. Я попробовал, и картинка получилась значительно лучше.

Дело было в том, что поверхность земли разноуровневая, а камеры настроены на среднюю для России высоту. Чтобы наблюдать за, скажем, поверхностью моря или, как в нашем случае, за горными долинами, требуется изменение фокусировки. Да и сами спутники находятся в разных положениях относительно контролируемой территории.

В отдельных случаях можно пользоваться автофокусировкой, но система «Оператор» пока еще требовала основательной настройки и доводки. До войсковых операторов были доведены только основные функции, которыми мы и пользовались в начале своего пути. Остальное – дело времени. Но и то, чем нам сейчас довелось пользоваться, еще с десяток лет назад показалось бы всем, наверное, сюжетом из фантастического фильма.

Внести нужные изменения я сумел не сразу. Пальцы у меня не самые тонкие и движения не особенно плавные. Но с нескольких попыток настройка удалась. Я был доволен, но еще большую радость испытывал старший лейтенант Станиславский. Он сам попробовал изменять настройку и тут же свел на нет весь мой успех. Однако я опять добился своего. Теперь даже быстрее, чем прежде.

Программа была хороша своей простотой. Если мне понадобилось время на то, чтобы разобраться с принципами управления камерами, то старший лейтенант Станиславский не потратил ни одной лишней минуты на изучение всех премудростей. Он только повторял то, что я ему показывал, и со второго раза почти все делал правильно.

Это радовало меня, потому что мне совсем не хотелось постоянно сидеть перед монитором. Поэтому я активно готовил себе смену. Старший лейтенант не провел детство, как я, за монитором. Такая работа казалась ему не просто интересной, но даже захватывающей.

Меня удивляло лишь одно обстоятельство – возможностями программы восхищался я один. Наш командир взвода воспринимал все как должное, совершенно естественное, словно иначе и быть не могло. Скорее всего, подобное восприятие возникало от незнания возможностей компьютеров и спутниковых систем, взаимодействующих с ними, из случайно услышанных сказок о программистах или хакерах, которые могут все.

Из нас троих один только я мог оценить тот титанический труд, который был вложен в систему «Оператор», и удивиться результату, даже не понимая, каким образом его удалось достичь. Остальные считали такие возможности естественным проявлением прогресса в науке и роста профессионализма программистов.

Станиславский позвал к нам младшего сержанта Чубо. В самом деле, зачем держать часового, если нас охраняет спутник?! Я уже несколько раз переводил камеру на нас и показывал Станиславскому, как зевал Володя. В ответ и сам командир взвода зевнул еще шире. Я был прав. Когда все вокруг просматривается камерой, держать часового – дело совершенно лишнее. Лучше бы дать младшему сержанту возможность поспать.

Чубо подошел к нам, но отдыхать не стал. Он устроился за моей спиной, чтобы посмотреть на монитор планшетника. Ему такое было в диковинку и пробуждало совершенно естественное любопытство.

– Кстати, товарищ старший лейтенант, у «Оператора» есть одна интересная функция. Называется «Часовой». Мы можем все вместе лечь спать. Если на территории, обозначенной мной или вами, появится движущийся объект, то система разбудит нас звуковым сигналом. Только у меня в отношении «Часового», честно говоря, имеются сомнения.

– Какие? Выкладывай. Нам потом отзыв писать.

– Конечно, собаку здесь встретить проблематично. Слишком далеко от жилья. Диких зверей в горах мало. Но птицы летают то и дело. Здесь много воронов. Боюсь, «Часовой» не позволит нам выспаться, разве что ночью, когда птицы тоже отдыхают.

– А камеры спутника?..

– Они работают в инфракрасном режиме.

– Машины на дороге!.. – подсказал мне старший лейтенант то, что я и сам увидел в тот же момент. – Наши клиенты связались с лабораторией, сотрудники которой и прибыли на помощь. Все нормально. Увеличь-ка мне грузовик, Волконогов!

Я не стал укрупнять изображение на планшетнике, хотя мог сделать и это. Мне понадобилось бы только прикоснуться к экрану двумя пальцами и развести их. Я только изменил фокусное расстояние на самой камере спутника. В результате кузов грузовика, везущего разбитый «Фольксваген», предстал перед нами во всей красе.

Особо любоваться, честно говоря, было не на что. Как мне показалось, «Фольксваген» пострадал не так уж и сильно, но самостоятельно ехать он уже, видимо, не мог. Поэтому пришлось использовать автокран, который теперь ехал следом за грузовиком.

– Хорошо ты сработал! – похвалил меня старший лейтенант. – Я смотрю, и гробов, кажется, не вижу. Наверное, парни, ехавшие на этой машине, живы и даже вполне здоровы.

– Я думаю, они пока еще не очухались после снотворного, – предположил младший сержант Чубо. – Хотя один, который с длинными волосами, может быть, и пришел в себя. Я слышал, что на пьяных снотворное слабо действует.

– Смотря что за снадобье, – сказал старший лейтенант. – Я не знаю, какое именно снотворное было в наших шприц-пулях, но если оно рассчитано на понижение давления, то и пьяницу может уложить отдохнуть.

– Или просто сделает его давление нормальным, таким, при котором человек вполне дееспособен, – не согласился младший сержант.

– Есть возможность заглянуть в другие машины? – спросил Станиславский.

– С соседних спутников. Все зависит от того, под каким углом они сюда смотрят. Попробуем. Должно получиться.

Глава 7

О том, что такая возможность системой «Оператор» предоставляется, я узнал из предупреждения моего консультанта. Он сообщил, чтобы я как можно осторожнее обращался со второй кнопкой справа в верхнем ряду. Если я буду переключаться на камеры других спутников, то нечаянно могу нажать и на угловую кнопку.

Делать этого и направлять на себя ракеты я, конечно же, не собирался, но вот со второй кнопкой мне пришлось познакомиться ближе. Я аккуратно надавил пальцем на сенсорный экран. На нем появились два маленьких прямоугольника, на которых рассмотреть что-то кроме общих очертаний было сложно.

Но мне все было понятно. В дополнение к первому спутнику, основному, находящемуся градусов на тридцать севернее зенита, предлагали свои услуги еще два. Я наугад выбрал один из них и стал увеличивать изображение, чтобы посмотреть сквозь стекла легковых машин, идущих позади грузовика.

Первым ехал старенький светло-зеленый «Мерседес». В машине было три человека – один за рулем и двое на заднем сиденье. Водитель нисколько не походил на моих недавних клиентов. Пассажиры «Мерседеса» были в белых халатах. У одного из них на коленях стоял чемоданчик с красным крестом на белом фоне. Значит, это медики, которые оказывали пострадавшим необходимую помощь. Больше в «Мерседесе» ничего интересного увидеть не удалось.

Я посмотрел на Станиславского. Тот кивнул, предоставив мне право поиска. Я перевел камеру дальше, на точно такой же автомобиль, как разбитый. Только этот «Фольксваген» не целовался со скалой и был грузопассажирским. В нем имелись только сиденья для водителя и одного пассажира. За их спинами находился грузовой отсек без окон. Заглянуть туда я не мог. Сделать это мешала перегородка, расположенная позади сидений. В ней было два больших трапециевидных окошка, но они находились за спинами женщины, сидевшей за рулем, и пассажира.

Я вернул планшетник на несколько виртуальных шагов назад, к моменту, когда на мониторе было маленькое окошко с двумя экранами, и переключился на вторую камеру, которая смотрела на машины сзади. Я предполагал, что на задних дверцах грузопассажирского «Фольксвагена» есть стекла. Они там имелись. Не два маленьких, как мне почему-то казалось, а одно большое, поскольку дверца там была всего одна, открывающаяся вверх.

Это мне помогла узнать камера. Она даже дверные петли показала так, что мне стало понятно, что это такое. Стекла, правда, были тонированные, и смотреть сквозь них было сложно. Тем более со спутника. Я попробовал переключить камеру в режим инфракрасного изображения, но это ничего не дало. Да и ракурс спутника не позволял произвести подробный просмотр.

Я хотел уже было переключиться на главную камеру, но старшего лейтенанта что-то заинтересовало в грузовом отсеке.

– Сделай покрупнее. Там какие-то контейнеры стоят! Что на них нарисовано?

Я выполнил требование. Машину трясло на дороге, и прочитать что-то было трудно. Но при укрупнении стало видно надпись под рисунком. Сам же он был по-детски прост: череп и скрещенные кости под ним. Уже ниже красивых костей – мечты любой собаки! – что-то было написано красивым грузинским алфавитом. Естественно, мне прочитать это было не дано.

– На грузинском, – сказал я разочарованно.

– На грузинском, – согласился Станиславский. – «Внимание! Груз смертельно опасен. Соблюдать осторожность при транспортировке». Примерно так.

– Вы грузинский знаете? – спросил я.

– Я родом из Грузии. Правда, ходил в русскую школу, но язык все равно изучал. Иначе нельзя было. Хотя только до пятого класса. Потом нам пришлось уехать в Россию.

– Национальные отношения?.. – спросил младший сержант Чубо.

– Это тоже было, хотя не в смертельной дозе. Но основная причина другая. Отец мой – военный. Служить в грузинской армии не захотел. Мы переехали в Россию, там он на службу вернулся. А грузинским языком мне пришлось дополнительно заниматься уже после окончания военного училища. По необходимости!..

Станиславский не стал углубляться в подробности, не уточнил, какая такая была у него необходимость изучать грузинский язык. Но мы с Чубо понимали, что у военной разведки может иметься законный интерес к стране, которая размещает на своей территории американские военные базы и мечтает вступить в НАТО. Это естественно, тут не требуется никаких уточнений.

– Контейнеры, кажется, картонные, – сказал я.

– Понятно, что не из ливанского кедра, – ответил Чубо. – Слышали, как японцы в Грузии ливанский кедр покупали? Драгоценную древесину!..

– Рассказывай, – предложил я, пока старший лейтенант рассматривал контейнеры.

– В Японии ливанский кедр не растет. Климат не тот. В Ливане его почти полностью вырубили. На экспорт не продают. Вот японцы и покупали такую древесину в Грузии. Но там потом хватились, поняли, что и на свои нужды не хватает, разорвали контракт, заплатили неустойку. Японцам делать было нечего, они с этим согласились, а потом заключили договор на поставку куриных яиц. Будто в Японии своих кур нет!.. Потом оказалось, что коробки с куриными яйцами для перевозки устанавливают в ящики, которые сколачивают из досок ливанского кедра.

– Глупость это! – не отрывая взгляда от планшетника, сказал Станиславский. – В самой Грузии уже почти не осталось мест, где растет ливанский кедр. Его гораздо больше в Абхазии. Есть немного в Аджарии, но там промышленная вырубка запрещена. А анекдоты эти выдумывает тот, кто понапрасну превозносит Японию. Я помню, когда-то рассказывали, что в этой стране каждый сотый телевизор положено ронять с конвейера, чтобы проверить его работоспособность после падения. Глупость! И японские машины не такие уж хорошие, как о них говорят. О японских атомных электростанциях я вообще не говорю. Не верьте легендам. Но вот мне очень хотелось бы узнать, что за сказку нам предлагают наши грузино-американские оппоненты. Что в этих контейнерах? Я об этом догадываюсь, только не понимаю, почему их везут в лабораторию, а не из нее. Вот в чем вопрос. Ответ на него нам придется найти, – заявил старший лейтенант и зачем-то посмотрел на часы.

Машины тем временем приближались к воротам, за которыми располагался двор лаборатории. «Мерседес» обогнал грузовик и автокран и въехал туда первым. Другие машины остановились возле самых ворот. Началась разгрузка, которой командовал водитель «Мерседеса», высокий сутулый человек в военном мундире. Роль стропальщиков при нем выполняли солдаты охраны не в армейской камуфлированной, а в черной форме.

– Это не армия, а коммандос, – объяснил старший лейтенант, не дожидаясь моего вопроса. – Грубо говоря, войска специального назначения. Они охраняют лабораторию и подчиняются не Министерству обороны, а непосредственно службе безопасности своей страны. Набирались по приказу Саакашвили, в основном из уголовников. Когда эти коммандос входили в селения, расположенные в Южной Осетии, они сразу все забывали и приступали к грабежу. На большее такие герои неспособны. Обучали их американцы, но тех самих нужно натаскивать. С гражданской стороны подразделениями коммандос зачастую руководят воры в законе. Сами боссы службы безопасности не знают, как их войска специального назначения поведут себя в какой-то ситуации. Меня удивляет, что этих парней допустили сюда для охраны такого важного объекта. Но вся лаборатория создавалась под патронажем правительства Саакашвили. На ее открытии присутствовали тогдашний премьер-министр Ники Гилаури и американский посол Эндрю Вебер.

– Когда машины заезжали, я видел, там что-то над воротами написано, – сказал младший сержант. – Лозунг какой-то. На грузинском.

– Покажи ворота, пока разгружают! – приказал мне Станиславский.

Я перевел камеру на ворота и укрупнил надпись, сделанную на арке.

Старший лейтенант прочитал ее по-грузински и тут же объяснил нам:

– Это знаменитая фраза дагестанского имама Шамиля. Переводится она примерно так: «Малым народам нужны большие кинжалы». Думаю, химическое и бактериологическое оружие рассматривается грузинской стороной именно в этом качестве. Американцы вроде бы опять остаются ни при чем. Они поддерживают и уважают международные конвенции. Но только днем, образно говоря. А ночью распространяют технологии изготовления оружия массового поражения. Это обычная американская тактика. Она давно известна не только нам. Продолжаем наблюдение!..

Мне оставалось только радоваться своей способности к осваиванию компьютерных программ. Это дало нам возможность поочередно отсыпаться и не быть разбитыми. Отдохнуть необходимо было всем, и мы имели возможность сделать это в порядке очереди – отсыпаться. Сначала младший сержант Чубо выбросил из жизни на сон два часа, за ним последовал старший лейтенант Станиславский. Мне было уже совсем тепло засыпать на земле, прогретой чужими телами.

Признаться честно, в детстве я был болезненным мальчишкой. Меня легко пробирала любая простуда. Стоило только ноги промочить или подставить голову под ветер, и сразу поднималась температура. Может быть, так вот своеобразно проявлялось мое желание не ходить в школу? Тогда я еще не устал от вида монитора и с удовольствием отдавал компьютеру едва ли не все свободное время.

Позже эта болезненность прошла, я стал самым обычным человеком, мало чем отличающимся от других. Может быть, мне помогли занятия спортом, или же в организме что-то изменилось само по себе.

Но в армии, особенно в первые месяцы, я с содроганием ложился спать на голую землю. Боялся заболеть. Наслышан был, как лечат солдат в армейских медсанчастях. Вдобавок я много чего начитался в Интернете и вообще всегда не доверял врачам.

Но отдых во время еженедельного марш-броска на пятьдесят километров просто необходим. Ведь там через определенные часы пути на восстановление сил дается только по пятнадцать минут. Вот и я ложился на землю.

Другие солдаты говорили мне, что в спецназе не бывает простуды. Их слова подтверждали командир взвода и старшина роты. Я ни разу не заболел и сейчас без всякого сомнения укладывался на каменистую землю, пусть и проросшую травой, но не густо, и все равно холодную.

Здесь, в горах, все нисколько не горячее, конечно, кроме солнца, которое выглянуло как раз тогда, когда мне выпало время отдыха. Но я за солнцем не гнался, хотел спать. Мне даже не пришлось себя уговаривать это сделать. Я просто закрыл глаза, немедленно ушел в сон и не сразу понял, что именно случилось, когда старший лейтенант Станиславский прикоснулся своим башмаком к моему колену и разбудил меня. Мне подумалось, что я еще и заснуть не успел.

– Пора, Волконогов, вставай! – заявил он.

Говоря по правде, манера старшего лейтенанта касаться солдата ногой, а не рукой, несколько раздражала меня. Это казалось мне унизительным, но деваться было некуда. Все офицеры так относятся к солдатам.

Я сел и осведомился:

– Сколько я спал, товарищ старший лейтенант?

– Полную норму. Два часа.

– Мне показалось, что я даже уснуть не успел, – посетовал я.

– У нас был сеанс связи с Москвой. Меня телефонным звонком предупредили. Хотел я тебя разбудить, но сам справился.

– А шифровали как? – удивился я.

– Шифровал?.. – переспросил старший лейтенант. – Я этого не делал. Так отправлял.

– С чем вас и поздравляю. В Москве ничего по этому поводу вам не сказали?

– А кто там скажет? На приеме сидит солдат-оператор. Ему говорят, что сказать, он набирает сообщение и отправляет его.

– Открытым текстом?

– Надо полагать, потому что я ничего не расшифровывал. А тот человек, который вел переговоры со мной, посчитал, что оператор все сам знает. Поэтому никаких подозрений ни у кого не возникло.

– Можно вас с этим поздравить, товарищ старший лейтенант! Разговоры наверняка перехвачены. Грузинские локаторы вас слышали.

– А в чем разница, зашифрованный текст передавать или нет? Перехватить могут и тот и другой. Но понять тему нашего разговора совершенно невозможно. Я, честно говоря, не вижу разницы для перехвата. Почему нас не могли засечь при пересылке зашифрованного текста?

– Зашифрованный текст автоматически архивируется, сжимается до минимальных размеров, а потом отправляется в режиме быстродействия. Все сообщение вылетает в эфир за долю секунды. С обратной стороны оно принимается так же быстро, но разбирается компьютером уже на нормальной скорости. Засечь телеграмму, отправленную в режиме быстродействия, практически невозможно. Есть шанс уловить единичный импульс, но кто догадается, что это такое? Открытый текст медленнее в тысячи раз.

– Понятно. И что же делать?

Станиславский до того растерялся, что мне стало его жалко. Операция, вроде бы удачная и весьма дорогостоящая, грозила обернуться полным провалом и, возможно, международным скандалом. Хотя для этого нас еще необходимо было захватить, а мы к этому совсем не рвались. Но какого-то «мягкого» выхода из сложившейся ситуации я не видел.

– А что сейчас сделаешь? Единственный выход – молиться, каяться в своих грехах, – заявил я. – Мол, не дай мне, Господи, погибнуть без покаяния!..

– Или срочно поменять дислокацию, – резко, словно только что проснувшись, проговорил старший лейтенант.

Он был человеком действия и совсем уж не отличался религиозностью. Я даже креста на его груди не видел, хотя все солдаты во взводе, кроме двух мусульман, татарина и башкира, их носят.

– Это на случай, если нас засекли хотя бы с двух радиопеленгаторных узлов, – заявил Станиславский. – А их здесь много. Американцы свои локаторы по всей границе понаставили. Но обычно бывает достаточно двух. Тогда точка указывается с отклонением всего-то в несколько сантиметров. Если у грузинских военных рядом есть хотя бы один дивизион с высокоточными ракетами, то они могут ударить по этому месту. Никто не помешает им послать несколько групп на перехват. Бежать надо, причем в темпе!..

– Тогда побежим, – безропотно согласился я, потому что замерз во сне и хотел согреться.

Бег для этого – лучшее средство.

– Чубо, подъем! – приказал командир взвода младшему сержанту, который только что устроился на месте, нагретом моим телом. – Собираемся. Срочная передислокация.

Младшему сержанту потребовалось всего лишь нацепить на себя бронежилет с разгрузкой и набросить на плечо ремень автомата. Мне в дополнение ко всему этому пришлось еще и отключиться от спутника, а потом убрать планшетник в сумку. Но выводить компьютер из спящего режима я не стал. Нам всегда может срочно понадобиться осмотр местности через тот же спутник.

Я даже пожалел о том, что вышел из программы. Ничего не случилось бы, если бы мы бежали, а планшетник работал. Аккумуляторов нам хватит, если мы уложимся в тот лимит времени, о котором говорил старший лейтенант. Нашлись бы деньги у Министерства обороны, чтобы оплатить нашу работу со спутником, а все остальное ерунда.

– А почему же грузинских вояк до сих пор нет? – удивился младший сержант Чубо. – Вы же минут двадцать назад с Москвой переговаривались.

– Нам повезло, что радиолокационные станции американские. На них работают как инструкторы, прибывшие из Штатов, так и грузины. Но здешние специалисты, как я слышал, мало на что способны, а американцы за всем уследить не в состоянии. Значит, могли и прозевать. Но надеяться на это не будем. В грузинской армии отвратительно работают все коммуникационные ведомства. Хочется надеяться, что у пограничников и у службы безопасности они действуют если не хуже, то и нисколько не лучше. Пока передадут да соберутся, уже никого не найдут!

Мы не побежали, а пошли быстрым широким шагом. Теперь 3D-макет местности помнил не только старший лейтенант, но и я. Я специально внимательно рассматривал его, чтобы не забыть. Мы со Станиславским шли рядом, так, словно уже обсудили маршрут и пришли к единому мнению о направлении движения.

Мы двигались на восток с легким отклонением в сторону севера. Но такой маршрут диктовало нам вовсе не наше желание. Именно он давал возможность уйти дальше, не попасть в поле зрения наблюдательных приборов, которыми пользовалась охрана грузинской военной лаборатории. Кроме того, мы, вероятно, интуитивно стремились оказаться как можно ближе к российской границе. Но главное было в том, чтобы уйти от возможного преследования.

Мы не знали, есть ли у американцев возможность использовать свои спутники так, как это делает ГРУ. Но я сильно сомневался в том, что янки окажут такую помощь своим грузинским коллегам. По крайней мере, на государственном уровне. Да и платить за работу спутников Грузия не в состоянии. Но в деле охраны совместной лаборатории американцы могут и сами использовать свои спутники, поскольку сохранение режима секретности в их прямых интересах.

Преодолев около пяти километров пути, мы остановились на короткий привал. Я, не дожидаясь приказа старшего лейтенанта Станиславского, сам раскрыл планшетник и запустил программу «Оператор». Вхождение в режим спутникового контроля уже не было для меня секретом за тремя пудовыми замками, и я выполнил работу без задержки.

Естественно, и мне, и старшему лейтенанту, и младшему сержанту, всем нам хотелось увидеть, что делается на том месте, где мы недавно отдыхали. Не выводя координаты, которые просто не запоминал, я перевел камеру спутника прямо по макету туда, откуда мы вышли. Делалось это просто. Я приложил палец к соответствующей иконке, нажал на нее и перетащил в конкретную точку, нужную мне.

Там все было спокойно. У меня на душе отлегло. Старший лейтенант Станиславский вздохнул с облегчением. Только младший сержант Чубо, всегда совершенно невозмутимый, сохранил спокойствие и в этой ситуации.

Мы со Станиславским уже встали, чтобы продолжить путь, когда Чубо вдруг спросил:

– Слава, а можно посмотреть это с большей высоты?

– Это как, выше спутника? – не понял я.

– Нет. Место нашей стоянки в другом масштабе. С охватом ближайших сопок.

Как всякий настоящий уралец, Чубо горы и холмы называл сопками. Впрочем, точно так же говорят и сибиряки, и забайкальцы, и дальневосточники.

Я понял желание младшего сержанта и увеличил масштаб изображения.

– Ага!.. Вот они. С трех сторон заходят. – Чубо ожидал чего-то подобного и первым прокомментировал картинку, которую показал монитор.

Станиславский, отошедший было в сторону, вернулся и тоже посмотрел на монитор. Глаза у него сразу загорелись.

– Они пытаются нас обложить. – Старший лейтенант сразу просчитал ситуацию. – Минут на пятнадцать, максимум двадцать опоздали. Иначе могли бы перехватить нас. Тогда мы нарвались бы на обстрел. Засели бы эти ребята где-нибудь за камнями на нашем пути, и все. Стреляй в свое удовольствие, прямо как в тире, в людей, которым спрятаться некуда. Следов мы там, насколько я помню, не оставили.

– Только трава примятая, – сказал младший сержант. – Но она после дождя во многих местах полегла. Тропу мы протоптать не успели. Бункер для наблюдений выкопать не удосужились. Они едва ли что найдут. Хотя я, наверное, заметил бы.

Младший сержант Чубо был отличным следопытом. Его отец, профессиональный охотник, часто брал сына с собой в тайгу. Как рассказывал сам младший сержант, такое случалось не только в школьные каникулы, но и в разгар учебного года, когда требовалась помощь. Отец считал, что уроки тайги важнее школьных занятий. Может быть, он в чем-то и был прав. По крайней мере, я думаю, что получил бы куда больше знаний, если бы самостоятельно занимался дома. Современные школьные программы рассчитаны не на дураков, а на то, чтобы сделать таковых из нормальных детей. Это мое твердое мнение.

Я уже готов был закрыть планшетник, чтобы идти дальше, когда старший лейтенант приказал:

– Поищи нас с этого же плана!

Сделать это было несложно. Я снова надавил пальцем на иконку с изображением камеры и повел ее в сторону. Когда дошел до края экрана, изображение само поползло в сторону. Конечно, можно было сразу нажать кнопку с изображением мишени, и тогда планшетник сразу перешел бы на показ нашей группы. Но мне хотелось проверить весь наш путь, узнать, нет ли на нем преследователей.

Оказалось, что я старался не напрасно. На пути, по которому мы прошли, я увидел группу из пяти бойцов. Они не двигались в сторону нашей первоначальной стоянки, просто стояли и, кажется, осматривались. Но укрупнять изображение, чтобы точно определить, что это за группа, я не стал.

– А вот как раз и та самая засада, про которую я говорил только что, – равнодушно отметил старший лейтенант Станиславский. – Но и они опоздали. Давай дальше смотреть.

Я вел палец до тех пор, пока камера не нашла нас троих, и опять не стал уменьшать масштаб, поскольку себя мы и без камеры видели прекрасно. Я, напротив, увеличил его, и это опять дало результат. Впереди, чуть в стороне от нашего маршрута, но явно собираясь пересечь его, шла еще одна группа из пяти человек в черной униформе – грузинские коммандос.

– А вот эти не опоздали, – сказал старший лейтенант. – Встречи с ними нам не избежать.

– А там кто? – отвлекая нас от главной темы, спросил младший сержант Чубо, показывая на самый край экрана.

Там шла достаточно большая группа, но явно не в нашу сторону. Исходя из профиля местности, я сказал бы, что эти люди двигались в сторону лаборатории. Выходило, что мы обязаны были отслеживать и их, потому что забрались в эти горы именно для такой работы.

– Посмотри! – потребовал командир взвода.

Я навел камеру на эту группу, увеличил изображение, потом сделал это еще раз. Мы хорошо рассмотрели людей в камуфлированной одежде, бородатых, вооруженных, идущих ровно, без спешки, но уверенно.

– Это, похоже, грузинская армия, – сказал Чубо.

– С нашими автоматами? Они из лизоблюдства будут использовать американские карабины. А эти с «калашами», – возразил старший лейтенант и тут же определил: – Это бандиты. Наши, из России сюда пришли. Двенадцать человек. Но что им в лаборатории понадобиться может? По нашим данным, сотрудники этого дивного учреждения заражают свиной чумой диких кабанов. Химическое оружие они передают нашим бандитам, которые отправляются в Сирию. Нет, даже не само оружие, а оборудование для его производства. Некие мини-заводы, даже просто чертежи для их создания. И, естественно, технологию производства. Ее американцы специально для Сирии разрабатывали. Чтобы делать малыми сериями. Но в Сирию наши бандиты такими большими группами не уходят. Они отправляются туда по одному, парами, от силы тройками. А здесь двенадцать человек!..

– Что это для нас значит? – спросил я.

– Это значит, что мы должны проконтролировать действия этой группы, – за командира ответил младший сержант Чубо. – Назад они пойдут часа через два, чтобы границу пересечь уже в темноте.

– Наша обязанность их проконтролировать, – согласился старший лейтенант. – Но до этого нам следует сначала разобраться с охотниками за нашими головами. С пятью бойцами, я думаю, мы справимся. Нам это вполне по силам. Не знают охотнички, на какую дичь они пошли. Тем хуже для них!

Глава 8

Охотники шли уверенно, ничего не опасаясь. Видимо, они сверялись с картой, на которой был обозначен их путь. Я на глазок прикинул расстояние до точки пересечения нашего маршрута. Получалось, что охотники достигнут ее гораздо раньше нас. Мы не сумеем избежать встречи с ними даже в том случае, если побежим.

В самом крайнем случае, если мы будем нестись как спринтеры на олимпийском финале, что в принципе невозможно, они просто увидят нас. Это тоже будет равнозначно провалу. Связь между преследователями наверняка обеспечена. Первая же группа, обнаружившая нас, немедленно сообщит об этом другим. Нам придется принять большой и сложный бой, где на нашей стороне не будет никакого преимущества. Естественно, ни численного, ни самого главного, которое спецназ ГРУ привык себе создавать, – неожиданности удара и скрытности действий.

– Хорошая работа нам предстоит, – заметил старший лейтенант и с силой сжал в руке цевье автомата.

Он словно настраивал себя на серьезные боевые действия.

– Будем работать, – спокойно согласился младший сержант.

Я промолчал.

Станиславский долго всматривался в картинку на мониторе, отыскивая, видимо, возможности обхода. Но найти такой маршрут, который позволил бы нам миновать засаду, оказалось невозможным. Со всех сторон, и справа, и слева от пути, выбранного нами, стояли высокие скалы, взобраться на которые без пропеллера а-ля Карлсон было невозможно.

– Стемнеет у нас когда? – спросил командир взвода.

– Часа через три, – подсказал младший сержант Чубо.

– Долго ждать. За это время нас могут капитально блокировать. Выход только один – работать на опережение. Но обогнать этих парней мы уже не успеваем при всем старании. В таком случае, действовать будем так, – решил, наконец, командир: – На ходу продолжаем наблюдение через спутник, контролируем передовую группу охотников. На короткой дистанции выходим им в тыл. Я и Чубо подкрадываемся и работаем в рукопашке, малыми саперными лопатками. Желательно обойтись без стрельбы, но никого не выпустить, положить всех до единого. Темповая атака. Волконогов страхует нас со своей винтовкой и помогает по мере возможности. Все. Время терять не будем. Идем!..

Шли мы в высоком темпе. Для меня такой быстрый переход был вдвойне неудобным, потому что приходилось одновременно и посматривать под ноги, и заглядывать в планшетник, и осмысливать ситуацию. Я ведь привык не только полагаться на приказ командира, но и своим умом по возможности думать. Так мы и шли. Конечно, постоянно смотреть в монитор надобности не было, но определенное неудобство присутствовало. Однажды я даже споткнулся, едва успел подпрыгнуть, кое-как удержал равновесие и не воткнулся носом в планшетник.

– Осторожнее, Волконогов! – прикрикнул старший лейтенант.

Он казался злым и сосредоточенным. Мне вообще-то, нравилось, что наш Станиславский держал от солдат определенную дистанцию. Я видел много других командиров взводов, даже в нашей роте, которые старались быть с солдатами на равных. На мой взгляд, это неправильно.

На равных офицеру и солдату можно общаться на прогулке, без военной формы. На службе должна существовать жесткость, строгая вертикаль командирской власти. Иначе не получится армии.

Добрый командир жалеет своих солдат. Он не будет во время отжимания от земли своему бойцу наступать ногой на спину, как поступал со мной Станиславский. Зато этот солдат никогда не научится отжиматься через силу. Следовательно, он не сумеет и драться с противником, когда, казалось бы, никакой возможности для этого уже нет, побеждать, превозмогая себя.

Наш командир взвода называл это уроками актерского мастерства и часто повторял фразу того самого знаменитого Станиславского: «Не верю». Он заставлял нас забыть о том, что мы чего-то не можем. В результате мы справлялись с запредельными нагрузками. Если бы я сейчас сказал, что не могу не спотыкаться, потому что мне приходится смотреть и в планшетник, и под ноги, а делать это невозможно, то старший лейтенант наверняка ответил бы мне своей знаменитой фразой: «Не верю».

Но мы в себе не сомневались. Поэтому очень быстро прошли дистанцию.

– Все, товарищ старший лейтенант, – сказал я. – Противник за поворотом. Семьдесят шесть с половиной метров от нас, то есть от планшетника. От вас, наверное, немного ближе. Вы впереди идете. От Чубо дальше – он позади меня.

– Откуда такая точность? – спросил Станиславский и посмотрел на монитор.

– Я тут во время пути продолжил процесс самоподготовки. Научился заставлять спутник измерять дистанцию и накладывать одну карту на другую. В честности, совместил 3D-макет с онлайн-картой космической съемки, и получилось довольно интересно, на мой взгляд.

– Что там еще в этом «Операторе» заложено?! – восхищенно сказал старший лейтенант.

– Насколько я понимаю систему управления, здесь есть отдельные блоки для танкистов, ракетчиков, минометчиков и пилотов. Последний из них сдвоенный. Отдельно для самолетов и вертолетов. Мы же пока пользуемся только общевойсковой системой и некоторыми расширенными возможностями с учетом специфики работы разведки.

Станиславский рассмотрел 3D-макет, на который камерой было перенесено изображение людей. Они тоже выглядели объемными моделями, хотя в действительности были вполне натуральными. Их фигуры на мониторе казались какими-то мутными, чуть прозрачными, но старшего лейтенанта это нисколько не волновало. Станиславский не сомневался в том, что планшетник нас не обманывал, искал путь, по которому мы могли бы выйти в тыл людям в черном, и нашел его.

Но для того чтобы осуществить задуманное, нам пришлось пройти почти километр в обратном направлении. Оттуда мы сначала забрались на холм, заросший травой, потом спустились в низину, совершили зигзагообразный переход по ней и снова поднялись на какую-то сопку, как говорил Володя Чубо.

Теперь грузинские коммандос были нам прекрасно видны. Они не стали спускаться на самый низ, туда, где должны были бы пройти мы, устроились на склоне того же холма, в тридцати метрах от его подножия. Мы же находились в сорока метрах выше их позиции.

Никто толком не знает, как распространяются звуки в горах. Это вообще предмет непредсказуемый, полностью презирающий законы физики. Поэтому старший лейтенант Станиславский перешел на шепот. Мы с младшим сержантом Чубо последовали его примеру.

– Волконогов, выбирай удобную для себя позицию! Дистанция нормальная?

– С оптикой, товарищ старший лейтенант, неудобная. Я и без нее не промахнусь, – дал я гарантию, зная свои способности к стрельбе.

– Используй оптику для просмотра. Что за люди, как ведут себя.

– Для этого спутник есть, товарищ старший лейтенант.

– Да. Я никак привыкнуть не могу. Наверное, потом, когда без этого придется обходиться, трудно отвыкать будет.

– Майор Варфоломеев сказал, что система «Оператор» уже повсеместно внедряется в войска. Правда, пока доступны не все функции. Однако сама программа мощная. Одно использование 3D-макета многое даст.

– Будем надеяться, что денег на это у нашей армии хватит, – как-то вяло проговорил старший лейтенант.

Мой командир взвода с явным недоверием отнесся к возможности внедрения планшетников во всей армии.

– Солдатам от этого одни неприятности, – вслух подумал младший сержант Чубо.

– Какие? – не понял Станиславский.

– А как в самоволку пойти, если дежурный по части будет периметр наблюдать? Или за забор в магазин за спиртным сбегать?

Вообще-то Чубо, как мне показалось, проявлял заботливость обо всей армии, но спецназа ГРУ это касалось мало. За мой непродолжительный срок службы самоволки случались крайне редко, а о пьянстве в казарме я вообще не слышал. У нас график занятий такой, что невозможно проснуться с больной головой. Кто хотя бы один раз попробует с похмелья совершить обязательный утренний марш-бросок на десять километров, тот больше никогда в жизни выпить не захочет.

– Отставить болтовню! – сухо сказал старший лейтенант. – Соображаем, Чубо, как будем подбираться.

– Если бы можно было хоть одну гранату бросить, то я бы напрямую пополз, – предположил младший сержант. – Швырнул бы лимонку, и взрыв накрыл бы всех пятерых.

– Отставить гранату! Даже думать о ней забудь. Взрыв или стрельба – это привлечение сюда всех преследователей сразу. Мы покажем им, где находимся. А так они еще не знают, в какую сторону мы пошли. За время нужно бороться. Это часы и минуты нашей жизни.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Но это я просто так сказал, гранату бросать и не собирался.

– Когда поползем, автомат и гранаты оставим на сохранение Волконогову. С собой только лопатку и нож. Пожалуй, бронежилет с разгрузкой тоже лучше снять. Это увеличит нашу скорость в схватке.

Станиславский первым начал разоблачаться. Младший сержант последовал его примеру. Так, конечно, и передвигаться гораздо легче, и атака на противника будет куда более стремительной. Пока человек в полной амуниции размахнется, боец, снявший ее, успеет нанести два, а то и три удара. Бронежилет дает телу вес, добавляет мощи, конечно, но заметно снижает резкость и стремительность атаки. В чем выигрыш – определить не сложно. Неожиданность и быстрота действий являются главными составляющими как в тактике, так и в технике боя спецназа ГРУ.

– Ты готов? – спросил меня старший лейтенант.

Я уже залег на позиции за двумя камнями, пристроил между ними винтовку и поочередно оглядел через механический прицел всех пятерых коммандос. Оптический я даже из чехла не вынимал. Потом я оставил винтовку в покое и раскрыл перед собой планшетник. Мощность спутникового объектива была, конечно, велика. При сильном увеличении можно было рассмотреть даже лица наших противников.

Они не расплывались, в отличие от татуировок на их руках, разобрать которые мне никак не удавалось. Не хватало резкости. Хотя после того как старший лейтенант Станиславский читал надписи на контейнерах, лежавших в машине, я рассчитывал, что ее будет достаточно. Татуированные руки уже могли говорить о том, что мы имеем дело с уголовниками. Хотя это вовсе и не обязательно. Сейчас татуировки в моде. Ими балуются спортсмены и вообще все, кому не лень. Впрочем, татуировки на руках охотников за нашими головами волновать нас не должны были.

– Готов, товарищ старший лейтенант, – сказал я, переключая камеру спутника на наблюдение за большим участком территории. – Можете идти. Я поддержу вас после начала вашей атаки. Если будет необходимость, то и раньше.

– Чубо! За мной! – скомандовал Станиславский, перевалился через камень и сразу после этого совершил по инерции три кувырка через голову.

Младший сержант предпочел не кувыркаться, как командир взвода. Хотя он прекрасно умел это делать и даже нас, солдат своего отделения, учил такому приему. Он просто на четвереньках обогнул большой валун, лежавший перед ним, и двинулся, не выпрямляясь, вслед за Станиславским. Старший лейтенант после кувырков распластался по земле и пополз, извиваясь ящерицей.

Я пригнулся, чтобы проверить линию возможного наблюдения, и убедился в том, что коммандос за неровностью склона не могут увидеть ни младшего сержанта, ни тем более старшего лейтенанта. Через несколько метров Чубо тоже лег и пополз. Наверное, делать это вниз головой было не слишком удобно, но в боевой обстановке думать о подобных вещах не приходится.

Я еще раз посмотрел на планшетник, оценил окружающую обстановку, убедился в том, что никаких новых угроз пока не возникло, потом залег перед своей бойницей и подготовил «Винторез» к стрельбе. Конечно, это оружие изначально, от лаборатории, где его разрабатывали, затачивалось под оптический прицел, поэтому собственный, механический, у него не слишком удобен. Особые сомнения у меня вызывала мушка, выставленная на интегрированном глушителе.

Конечно, будь моя воля, я выбрал бы сейчас винтовку для биатлона, с ее способностью к скорострельности и удобным прицелом. К сожалению, она не стреляет патронами калибра 9 миллиметров. Время, когда в биатлоне использовались патроны калибра 7,62 миллиметра, я тоже не застал. Когда я начал заниматься этим видом спорта, в нем стреляли уже только из малокалиберных винтовок.

Конечно, и эта пуля обладает убойной силой, но калибр 5,6 миллиметра не всегда достаточен для гарантированного поражения противника. Нам ни к чему были раненые. Нам придется уничтожить всех пятерых коммандос, чтобы ни один из них не смог связаться с бойцами других групп.

Как правильно рассчитал старший лейтенант Станиславский, времени, которое другие коммандос потратили бы на поиски наших следов, нам хватило бы для отрыва от преследования. Мы смогли бы создать даже какую-то фору, потребную нам для осуществления контроля группы боевиков, видимо, северокавказских, пришедших в лабораторию. Необходимо было выяснить, зачем они здесь появились.

Моя позиция позволяла мне наблюдать за коммандос с достаточно близкого расстояния. В бинокль они, конечно, смогли разглядеть мою голову среди валунов. Без него она казалась камнем, с двух сторон придавленным двумя другими, большими. А сами коммандос были заняты весьма необходимой работой. Они сооружали бруствер из камней, чуть превышающих размерами человеческую голову, выкладывали из них какие-то горки, устраивали между ними позиции для стрельбы. Четыре для автоматов, одна для ручного пулемета.

Если бы мы не обнаружили их вовремя и подошли бы к ним достаточно близко по тому пути, которым и следовали, то они просто скосили бы нас прицельными очередями. Мне лично такое положение нравиться никак не могло. Коммандос готовы были убить нас. Значит, у нас не должно было возникнуть никаких сомнений в своем праве ответить им тем же.

Но они возникали. Эти сомнения основывались на том, что коммандос находились на своей территории, а мы нарушили границу сопредельного государства. Пусть некогда братского, но сейчас даже не дружественного, хотя и не полностью враждебного. Не стоило полагаться на лояльное отношение к нам грузинской стороны.

История взаимоотношений наших государств весьма долгая. После присоединения к России Грузия много раз пыталась ее предать, поглядывала на Турцию и Персию, всегда старалась найти свою выгоду. Но Россия, «большой брат», всегда прощала «брату меньшему» его неверность.

Во времена Советского Союза Грузия жила припеваючи, как и другие советские республики, оставаясь на иждивении России. Когда Советский Союз развалился, иждивенцы стали искать другого донора, который будет их подкармливать. Американцы оказались тут как тут. Грузинские правители начали разглагольствовать о российских имперских амбициях и о своей национальной гордости. Где был этот гонор, когда Грузия существовала за счет России – неизвестно. Как гордые, свободные люди могут питаться американскими подачками, тоже непонятно.

Но все это политические вопросы, в которых простому солдату практически невозможно было разобраться. А вот вопрос о том, зачем бандиты из российских северокавказских республик прибыли в грузино-американскую лабораторию, интересовал нас очень сильно. Этот момент оправдывал применение силы с нашей стороны, пусть даже на сопредельной территории. Насколько я знаю, так записано и в государственной военной доктрине. Она предусматривает возможность применения оружия близ наших границ, если за ними возникает угроза, направленная в сторону России.

Прицел «Винтореза» раз за разом пересчитывал пятерых коммандос так, словно я мог ошибиться, решая простейшую арифметическую задачку. Но стрелять мне пока было нельзя, поскольку старший лейтенант Станиславский и младший сержант Чубо еще не подобрались к засаде. Они вообще пропали из моего поля зрения, скрытые неровностью склона. Я должен был ждать, когда увижу их поблизости от грузинской засады.

Моя задача осложнялась тем, что я мог и не заметить своих товарищей, когда пройдет время, потребное на преодоление дистанции в сорок метров. Оба они умели хорошо маскироваться, использовать любую неровность почвы, траву, даже не слишком высокую, камни, большие и маленькие, чтобы не выдать своего присутствия. Скрываясь от коммандос, они могли непроизвольно спрятаться и от меня.

Это создаст мне дополнительные трудности. В такой ситуации я не должен был прозевать момент атаки. Она будет стремительной и неожиданной. Но и среди коммандос могут найтись люди с такой же быстрой реакцией, готовые к адекватному ответу. Вот таких людей я и должен увидеть, выделить и пустить в них пулю раньше, чем они смогут что-то предпринять.

Такая ситуация многократно отрабатывалась на тренировках, потому что быть просто снайпером – это мало. В спецназе ГРУ нужны бойцы, которые умеют не только стрелять. Именно для этого и проводились тренинги, оттачивались различные моменты взаимодействия снайпера и всех остальных солдат. В такой вот сложной обстановке мне впервые необходимо было показать, чему я научился на курсах. Впрочем, ситуация не может быть простой там, где стреляют не по мишеням, удары наносят не условные, пользуются не учебным, а самым настоящим боевым оружием.

Я все же заметил легкое движение справа от места засады. Но коммандос ничего не видели и не слышали. Это и неудивительно. Разглядеть атаку спецназа мог только тот человек, который знал о том, что она произойдет здесь и сейчас.

Началось все очень быстро. Самый крупный из коммандос, парень ростом не меньше ста девяноста сантиметров и весом далеко за центнер без бронежилета, стал выворачивать большой камень, чтобы перенести его на бруствер. При этом он наклонился и стоял спиной к двум моим командирам.

Старший лейтенант Станиславский вдруг выпрямился за ним в полный рост. Справа от командира взвода поднялся младший сержант Чубо, готовый к стремительному рывку. Признаться, я ожидал, что Станиславский поддастся искушению. Здоровенный боец стоял очень уж красиво. Он просто просил дать ему пинка между ног. Но Станиславский не соблазнился внешним эффектом, предпочел ему эффективность.

Он и младший сержант одновременно рванулись вперед и вмиг преодолели дистанцию в семь-восемь метров. Старший лейтенант просто походя, без остановки рубанул здоровенного парня остро отточенной лопаткой по шее. Ни один позвонок, если он не защищен танковой броней, такой удар не выдержит. Не хилый парень как стоял, наклонившись, так и упал, сначала вроде бы на четвереньки, а потом на бок. С ним было покончено.

Станиславский с Чубо ворвались в наскоро сооруженный то ли окоп, то ли редут, не знаю уж, как правильно назвать это сооружение. Двое наших противников в это время уже залегли перед бруствером. Еще пара только собиралась залечь, когда спецназовцы оказались среди них.

Командир взвода успел ударить только один раз. Он разрубил горло бойца, повернувшегося к нему. Командир отделения сначала ногой свалил противника, рванувшего к нему навстречу. Потом, тоже походя, словно между делом, он рубанул лопаткой другого, уже лежащего на огневой позиции и не понимающего, что происходит. Только после этого Володя Чубо в прыжке нанес новый удар лопаткой по голове врага, которого отбросил ногой.

Лишь один из бойцов коммандос среагировал, перекатился, поднял свой карабин, чтобы выстрелить, но не успел. Мой «Винторез» сработал раньше. Стрелял я не бронебойными пулями, опасался, что бронежилет может выдержать, поэтому выбрал незащищенное место. Пуля угодила в пах бойца, лежащего на камнях, и, наверное, вошла в живот. С такими ранениями долго не живут. Сочувствуя раненому, старший лейтенант Станиславский ударом лопатки прекратил его мучения.

Все было закончено за секунды. Выстрел «Винтореза» был не громким и едва ли мог привлечь чье-то нежелательное внимание. Мои командиры отработали на «отлично», показали мне, молодому солдату, насколько важно уметь подбираться к противнику незамеченным.

Но я не забывал об осторожности, поэтому посмотрел на экран планшетника. Когда крышка чехла не закрыта, он в спящий режим не уходит. У меня не было необходимости повторять запуск программы.

Я не зря посмотрел на монитор. В нашу сторону двигались два человека. Камера спутника отчетливо показывала первого, бегущего по нашему предполагаемому маршруту со снайперской винтовкой в руках. Боец в черном двигался быстро, хотя как-то неуклюже, широко расставляя ноги. Так обычно бегают по скользкой поверхности.

Второй отстал от него метров на пятьдесят. Облачко, клубящееся над его головой, показало мне причину такой вот ситуации. Боец бежал с сигаретой, горящей у него во рту.

Первый из них уже находился в опасной близости. Он подбегал к тому повороту, где мы свернули на склон. Скоро этот тип должен был повернуть и мог увидеть старшего лейтенанта и младшего сержанта, стоящих в полный рост и не ждущих появления новых противников.

Кричать было рискованно. Бегущий человек мог услышать меня. Знаки мои могли быть не поняты. Я принял решение, вскочил, рывком бросился вниз по склону, пробежал мимо Станиславского с Чубо и в прыжке занял место в свободном укреплении, выстроенном нашими врагами совсем недавно.

Только я успел поднять ствол, как бегун выскочил из-за поворота. Он даже замахал своей винтовкой, приветствуя нас. Я же до выстрела успел подумать, что это признак плохой школы. Нельзя так бегать с оружием, на котором уже стоит оптический прицел. Его следует беречь, переносить в чехле и выставлять на оружие непосредственно перед стрельбой.

Потом я выждал, когда снайпер в черном сделает десяток шагов за поворот, и выстрелил ему в голову. Тридцатиметровая дистанция не позволила мне промахнуться. Точно так же расстреляли бы и нас, не имей мы планшетника, связанного со спутниками. Второго бойца пришлось дождаться. Он, наверное, закурил еще одну сигарету и дымил без остановки. Так, не успев перевести дыхание, этот любитель табака и получил пулю в лоб.

Старший лейтенант Станиславский послал младшего сержанта Чубо к убитому снайперу с приказом, который в нашей ситуации был нелишним.

– Володя, сними с винтовки затвор, а ее выбрось. Незачем нам лишний груз таскать! – распорядился он.

– Я схожу, товарищ старший лейтенант, – вызвался я. – Посмотрю, что за винтовка. Если хорошая, то нужно ее забрать. У нас в роте на всех одна приличная.

– Гони!.. – согласился Станиславский.

Сам он как раз снял с одного из убитых переговорное устройство, или рацию. Я не большой специалист в этом. Прибор размером с сотовый телефон, может быть, только чуть-чуть потолще. Один провод уходил в ухо покойника. Станиславский потянул за него и вытащил миниатюрный наушник. Второй провод тянулся к микрофону, закрепленному на воротнике погибшего бойца.

– Похоже на нашу модель. Такие рации стоят на вооружении в офицерских группах спецназа. Хорошо, что она выключена. Никто не слышал предсмертных хрипов. Теперь мы можем узнать, о чем они говорят.

Станиславский нашел, как включается рация, сделал это и сунул гарнитуру себе в ухо. Он стоял, смотрел в небо и слушал.

Я же побежал к убитому снайперу. Его оружие меня не заинтересовало. Это была снайперская винтовка Драгунова, обычная в нашей армии. Специалисты считают ее просто модификацией автомата Калашникова, приспособленной для дальней прицельной стрельбы.

Такие у нас в роте были. Поэтому я просто вытащил из винтовки затвор, сделал ее непригодной к использованию. На обратном пути я спрятал его под камень, который с большим трудом сумел сдвинуть с места.

Командир взвода и Володя Чубо наблюдали за моими действиями. Они уже закончили свою работу, обыскали убитых, сняли с оружия тактические фонари, которые ценились больше, чем сами американские карабины. Один такой фонарь получил я, но не стал прицеплять его на свой «Винторез». Два других мои боевые друзья укрепили на своих автоматах.

На этом все дела вроде бы были закончены. Можно было бы продолжать путь, но Станиславский все еще слушал через чужую рацию какие-то разговоры наших преследователей. Поэтому мы ненадолго задержались.

Глава 9

Доктор Норфолк спал ничуть не хуже капитана Джадиани, храпел так, словно захлебывался слюной. Когда охранники лаборатории выгружали их, Норфолк на несколько секунд открыл глаза, приподнял голову, но даже не попытался встать самостоятельно. Крепкие парни вытащили страдальцев из машины, переложили обоих на одеяла и отнесли в кабинет врача, поскольку своего лазарета лаборатория не имела.

Полковник Костатидос смотрел на все эти действия с явным неодобрением. Он не понимал, почему отключился Гиви, хотя догадывался, что стало причиной сонливости Норфолка. Любимая фляга доктора оказалась пустой.

Капитан Софикошвили сообщила полковнику, что Норфолк в последнее время пристрастился к местной разновидности крепких спиртных напитков, называемой чачей. Он узнал, что чача – это виноградная водка, чаще всего произведенная кустарным способом на частной кухне. Сам Костатидос временами позволял себе побаловаться бокалом хорошего вина, но не более. Он никогда не испытывал непреодолимой тяги к алкогольным напиткам, поэтому ему трудно было понять доктора Норфолка.

Полковник не уловил сути разговора майора Хортия с врачом и фельдшером, потому что не считал для себя достойным изучать грузинский язык. Да и отношение этого майора к полковнику ЦРУ было, мягко говоря, не самым лояльным. Данное обстоятельство бесило Костатидоса, однако показывать свое внутреннее состояние он не привык.

По прибытии в лабораторию капитан Софикошвили предложила полковнику расположиться в своем кабинете и предоставила в его распоряжение компьютер, хотя полковник в этом не нуждался, поскольку имел собственный ноутбук. Ему необходима была только линия для выхода в Интернет. В лаборатории была установлена Wi-Fi-точка, и Костатидос мог бы сразу начать работать, но заниматься этим в коридоре он не умел, потому не отказался от любезного предложения мисс Дареджан.

Кабинет располагался в административном корпусе, который даже внешне заметно отличался от научных лабораторий. Административное здание было обычным сборным домом, поставленным на скорую руку и продуваемым зимой, видимо, всеми ветрами. Лабораторные же корпуса выглядели основательно. Они представляли собой цельнолитые железобетонные строения с мощными герметическими дверьми. Окон в них не имелось, значит, туда невозможно было заглянуть точно так же, как и посмотреть оттуда наружу.

Посещение лабораторных корпусов не входило в планы полковника Костатидоса. Поэтому он согласился устроиться в кабинете капитана Софикошвили.

Помещение оказалось большим. В нем стояли два стола, письменный и журнальный, перед мягким креслом. Кабинет был обставлен в модном ныне стиле хай-тек. Полковник выбрал для себя мягкое кресло и журнальный столик, на котором сразу и расположил свой ноутбук. Компьютер быстро нашел Wi-Fi-линию и подсоединился к ней.

Костатидос набрал свой рапорт, который обдумал еще в дороге, зашифровал его и отправил напрямую руководителю проекта полковнику Караковски. Сложившееся положение казалось американцу безвыходным. Справиться с задачей без капитана Джадиани он не мог. Капитан Софикошвили помочь ему ничем не сумела бы, потому что была не в курсе дела. Плохо, когда все основные мероприятия замыкаются на одном человеке. В результате такая глупая история, как банальная автомобильная авария, сводит на нет усилия большой группы людей, работавших на протяжении двух лет.

Конечно, проект нельзя было назвать проваленным полностью, но если стадо кабанов уже сегодня уйдет на территорию России, то, возможно, придется ждать будущего года. Руководство лаборатории уже докладывало командованию, что новое правительство Грузии прохладно относилось к их деятельности. Оно не останавливало работу, начатую по распоряжению президента Саакашвили, когда тот находился у власти, но уже урезало финансирование до минимальных размеров и грозилось повторить эту хирургическую операцию.

Такая политика грузинского руководства была понятна полковнику. Власти этой страны хотели полностью возложить финансирование работ на американский бюджет. Сотрудники лаборатории желали получать заработную плату, сравнимую с американской. Но умные люди в США знали, каков средний уровень дохода граждан Грузии, поэтому не желали кого-то особо выделять. В республике разрабатывалось множество самых разных американских проектов. Если дать послабление одним, то другим тоже захочется. А это просто невозможно.

Мисс Дареджан, не спросив согласия, принесла полковнику кофе. Костатидос, может быть, и отказался бы от такого предложения, поскольку не слишком уважал этот напиток. Но мисс Дареджан, похоже, умела его варить, и запах от чашки шел великолепный. Поэтому Костатидос не удержался от искушения.

Однако не успел он справиться с чашкой кофе, как ему позвонил полковник Караковски. Не прислал сообщение, а именно набрал номер его мобильного телефона. Это обстоятельство уже само по себе говорило о немалой обеспокоенности руководителя проекта сложившейся ситуацией.

– Здравствуй, Джейкоб! Я получил твой рапорт.

– Да, Стив. И что скажешь?

– Я могу сообщить тебе только одно. Если задача будет сорвана, то наш проект, возможно, прикроют в самое ближайшее время. Может быть, ты не в курсе, что предполагаемая эпидемия должна быть напрямую связана с Олимпийскими играми в Сочи. Мы так и рассчитывали по времени. Через год это будет стрельба из пушки по воробьям.

– Джейкоб, мы говорим по открытой связи, – напомнил Костатидос.

– Плевать, если терять уже нечего. Вдобавок любая прослушивающая система должна знать конкретные номера абонентов, которых нужно контролировать. Ты свой номер в ФСБ России не сообщал?

– Знаешь, Джейкоб, я как-то упустил из вида такую вот необходимость. Но что-то конкретное ты мне посоветуешь?

– Обратись напрямую к начальнику лаборатории. Пусть своей властью что-то сделает.

– Он в Тбилиси. Будет только завтра утром. Мы с ним там разговаривали. Именно этот человек и отправил меня сюда.

– Попробуй что-нибудь придумать. Ты же умеешь это.

– Не знаю. Может быть, стоит попытаться задействовать людей, которые придут на встречу с доктором Норфолком?

– Ты считаешь, что на них можно положиться?

– Нет, я думаю, что здесь и сейчас можно надеяться только на самого себя да на мисс Дареджан, из кабинета которой я веду разговор. Это я ей комплимент такой говорю. Все остальные ненадежны. Кое-кто даже враждебен нам. Представь себе, что именно так относится к американцам начальник службы безопасности лаборатории.

– Кто это? Как его зовут?

– Некий майор Хортия. Как я понял, он сейчас исполняет обязанности начальника лаборатории. Именно от него зависит судьба нашей операции.

– Если он будет мешать, то звони мне. Я сразу свяжусь с послом, а он – с правительством. Решим вопрос в течение часа. Но ты все равно постарайся что-то придумать. С этим Хортия или без него. Поломай голову, ты же можешь!

– Мисс Дареджан! – Полковнику нравилось произносить это имя.

Оно казалось ему красивым, поэтому он предпочитал говорить так, а не называть капитана по званию и фамилии.

– Вы не могли бы пригласить ко мне майора Хортия?

– Пригласить могу, только я знаю, что он получил недавно какое-то сообщение и сильно им обеспокоился. Сейчас у нас вся охрана бегает как сумасшедшая. Наверное, майору Хортия теперь не до разговоров.

– Тем не менее попробуйте.

Капитан Софикошвили сняла трубку внутреннего телефона и набрала номер, состоявший всего из трех цифр.

Она долго держала трубку около уха, потом положила ее на аппарат и сказала:

– В кабинете его нет. Наверное, находится где-то на территории. Пойду и посмотрю. – Женщина встала из-за стола.

– Буду вам признателен, – заявил американец.

Вернулась мисс Дареджан только через десять минут, заметно нахмуренная. При ее густых бровях такая мина придавала лицу трагическое выражение. Костатидос сразу отметил это и понял, что происходит нечто не слишком приятное.

– Что-то случилось? – спросил полковник.

– Случилось. Сейчас придет господин майор и сам вам все объяснит. Суть проблемы мне передали из третьих уст, поэтому пересказывать ничего не буду.

– Если можно, мисс Дареджан, сделайте мне еще чашечку кофе. У вас он получается удивительно вкусным. Я вообще-то не большой любитель этого напитка, но вы просто волшебница!..

– Меня в США научили это делать мексиканцы. Здесь никто не варит кофе так, как я. Но это сложная рецептура. Я сейчас сделаю. – Она взяла пустую чашку и вышла.

Почти сразу за ней в кабинете без стука появился долговязый майор Хортия. На улице он не казался настолько высоким. Но в помещении потолки были намного ниже американского стандарта. Поэтому начальник местной службы безопасности выглядел здесь просто гигантом-баскетболистом.

– У нас неприятности, полковник! – довольно грубо начал Хортия.

По крайней мере, Костатидосу, привыкшему к тому, что при обращении к нему младшие по званию обязательно добавляют слово «сэр», такое обращение показалось несколько неуместным.

– Не только у нас, но и у вас.

– У меня? Да, вы правы. У меня неприятности, я согласен. – Костатидос решил не обострять ситуацию, не стал учить этого грузинского майора правилам поведения, принятым как в американской армии, так и в ЦРУ, среди тех, кто носит погоны.

Эти знаки различия там есть далеко не у всех.

– «У нас» – это я говорю про грузинскую сторону. «У вас» – про американскую. Если неприятности касаются лаборатории, то они одинаково могут ударить и по нам, и по вам, причем на международном уровне. Я пришел к вам как к представителю американской стороны, который в состоянии помочь решить какие-то конкретные вопросы. Не к вечно пьяному же доктору Норфолку мне обращаться!

– Значит, вас беспокоит не мой вопрос?

– Да, совершенно другой вопрос. Но вашего проекта он тоже касается напрямую.

– Я слушаю вас.

– Я уже говорил вам сегодня там, на дороге, что в окрестностях базы, скорее всего, присутствуют русские диверсанты.

– Да, был какой-то непонятный намек. Но уверенности в том, что это диверсанты, вы не выразили. Помнится, вы говорили что-то о русских солдатах, заблудившихся в горах.

– Два солдата и один офицер. Так говорится в запросе русских пограничников, по инстанциям дошедшем до Тбилиси, а потом и до нас. Сверху вниз, хотя могли бы сразу позвонить. Но дело не в пограничной бюрократии, а в том, что за лабораторией, возможно, кто-то наблюдал со стороны. Как раз в момент, когда мы сюда приехали с разбитой машиной. Даже вас, полковник, наверное, видели в американском мундире. Хотя лаборатория открывалась под американским патронажем, поэтому ваше присутствие здесь естественно. Но вот наличие русских диверсантов у нас под боком вовсе не обязательно.

– Я так и не понял, майор, у вас есть какие-то конкретные данные по русским диверсантам, или это только ваши личные ощущения?

– Нам опять передали данные из третьих рук, снова из Тбилиси. Хорошо хоть, что системы связи у нас оперативно работают. Мы получили сигнал только с небольшим опозданием. Короче говоря, ваши специалисты из радиотехнических войск засекли переговоры через компьютер, видимо, ноутбук, двух корреспондентов. Предположительно, один из них находился в Москве, второй затаился где-то рядом с нами. Разговор засек только один локатор. Если бы их оказалось два, то можно было бы определить конкретную точку, а так – лишь линию. Я послал по ней всех своих свободных людей, но что они смогут увидеть или найти, если не знают точного места?! А сам разговор был таким. Один из корреспондентов докладывал, что находится рядом с объектом и ведет наблюдение. По большому счету здесь поблизости нет других объектов кроме нескольких точек радиопеленга. Но какой смысл наблюдать за ними или за пограничным отрядом? Естественно было бы предположить, что присматривают за лабораторией. Однако и здесь есть некоторые странности. У нас контроль периметра проводится мощными американскими индикаторами оптических систем. Я сам многократно проверял. Эти приборы реагируют даже на очки, не говоря уже о биноклях и прицелах. Но сигнала тревоги не поступало. Значит, они наблюдали не за нами или сумели обойти индикатор.

– Я не знаю, как можно обмануть такую прекрасную технику, – сказал полковник. – Наши американские индикаторы очень надежные и чуткие приборы, ничуть не хуже израильских, которые хотя и считаются лучшими в мире, но только за счет рекламы. Израиль производит их в основном для продажи, мы – для собственных нужд. Нам реклама ни к чему, а они без нее не потянут. Вот и все. Могли диверсанты наблюдать за лабораторией без приборов?

– Для этого им потребовалось бы подойти ближе. Тогда их сняли бы наши видеокамеры, и компьютеры объявили бы тревогу. Камеры включаются при любом движении в секторе просмотра. Компьютер различает человеческую фигуру в инфракрасном режиме, то есть даже замаскированную. Причем в любом положении, хоть в сидячем на горшке, хоть в лежачем. На зверя компьютер не среагирует, а человека и военную технику, впрочем, гражданскую тоже, определит и поднимет тревогу. С этой стороны я спокоен. Кстати, наши видеокамеры контролируют даже ближайшее небо и не подпустят ни какой-нибудь параплан, ни дельтапланериста.

– Хорошо, когда охрана работает так, как и должна, – лениво сказал полковник. – Только я не понимаю, что от меня требуется. Вы пришли ко мне, как я догадался, с какой-то просьбой, не так ли?

– Да. Я занял в поиске всех людей, которых смог высвободить от дежурства. Отправил их на поиск. Пока результатов никаких. Но мои люди будут пару суток искать, пройдут по линии, которую обозначили нам ваши специалисты.

– И что? У меня нет в кармане второго локатора, чтобы я сумел дать вам конкретную точку.

– Я сам дважды созванивался с командиром радиопеленгаторной службы. Он со мной разговаривать не хочет. Заявляет, мол, что смогли, то и дали.

– А меня он разве послушает?

В этот момент в кабинет вошла капитан Софикошвили с подносом в руках. На нем стояли две чашки. Одна для полковника, вторая для майора. Кофе был горячим, над ним поднимался ароматный пар.

– В этой службе много ваших специалистов, – продолжил разговор майор. – По своим каналам, через посольство или как-то иначе, но необходимо попросить помощи. Без точных координат мы бессильны. Остается надеяться только на удачу. А эта капризная дама имеет привычку смотреть в разные стороны. Никогда не знаешь, куда она взглянет через минуту.

– Хорошо, я позвоню военному атташе. Он, думаю, сумеет решить этот вопрос и обязательно поможет, если найдет такую возможность.

Полковник вытащил мобильник. Радостный майор Хортия взял с подноса, поставленного на журнальный столик капитаном Софикошвили, кофейную чашку. Он даже не выпил кофе, а просто вылил его себе в рот и совершенно, кажется, не почувствовал, какой тот горячий.

Костатидос позвонил сразу. Разговаривал он спокойно, без той властной брезгливости, которую мог позволить себе в отношении грузинских союзников. Тем не менее даже вежливость иногда, как оказалось, дает положительные результаты. Полковнику пообещали все выяснить в кратчайшие сроки и сообщить. Осталось ждать.

Как раз в этот момент капитан Софикошвили, сидящая рядом с окном, кое-что увидела сквозь стекло и сразу доложила полковнику:

– Норфолк проснулся. Пошел в лабораторию.

– У него там дела? – спросил Костатидос.

– Да, бывают. Иногда он сутками из лаборатории не выходит, – сказал майор Хортия. – Мне даже сотрудники жаловались. У них глаза закрываются, на ходу упасть и заснуть в коридоре готовы, прямо на голом бетонном полу. А Норфолк может по нескольку суток работать без перерыва, иногда даже без завтрака, обеда и ужина. Если никто не скажет, то сам он в столовую не пойдет. Но сейчас этот ученый муж, скорее всего, способен только на то, чтобы принять душ. Это его обычная привычка после возлияния. Да и график своего сегодняшнего дня он знает. Скоро к нему гости придут, будет проводить инструктаж по оборудованию. В такие дни он, как правило, лабораторные работы не начинает.

– Подождем, не будем пока за ним бегать, – решил полковник.

Так они и поступили, стали ждать звонка из посольства или появления Норфолка. Доктор появился через десять минут. Он принял в лаборатории душ и выглядел почти свежим. Его прямые длинные волосы висели сосульками, словно он только что выбрался из-под дождя. Норфолк специально не стал, видимо, вытирать голову, чтобы мокрые волосы освежали ее.

– Мне кажется, он уже протрезвел, – сказал майор Хортия, наклонившись к не самому высокому окну. – Хочется надеяться, что доктор в нормальном виде встретит группу. Впрочем, в этом сомневаться не приходится. С ним уже не в первый раз такое случается. Надо показать ему, где его коробка. Я поставил ее на общем складе.

– А нашу? – спросил Костатидос.

– И вашу рядом.

– Что такое общий склад?

– Можно назвать его складом готовой продукции. По крайней мере, левую часть. Все, что производится в лаборатории, хранится там. Ангар крепкий, железобетонный, подземный, сдвоенная охрана у ворот, пулеметная амбразура рядом, патруль по периметру. Поверху расположен другой склад. Там лежит всякая строительная дребедень. Мешки с негодным окаменевшим цементом, какие-то краски, рулоны с утеплителем и прочее. Маскировка для спутников. Но основное спрятано под землей. Туда могут попасть только работники склада и я. Если бы вы рискнули попробовать, то вас просто пристрелили бы.

– Коробки не перепутаете? – спросил полковник не из беспокойства за судьбу груза, а только для проявления собственной строгости, соответствующей статусу полковника ЦРУ.

Такая жесткость показалась Костатидосу необходимой после слов майора о том, что часовые пристрелили бы полковника. Конечно, это нормальная работа охраны. Именно так все и должно было бы обстоять. Но ему все же неприятно было слышать подобные высказывания от младшего по званию, тем более офицера страны, так значительно зависящей от США. Американцу хотелось поставить майора Хортия на место.

– Или контейнеры все же разные? – уточнил он.

– Они все одинаковые, – как-то слишком уж вольно ответил майор. – Контейнеры все одинаковые. Их изначально заказывали такими в целях экономии. Чтобы одна партия была по единому чертежу. Но на этих, которые вы привезли, стоят печати доктора Норфолка и капитана Софикошвили, тогда как на других – начальника склада. Да и нет разницы, какой контейнер отправлять. Они одинаковые не только внешне.

– Новые вернулись после лабораторных испытаний, – ответила мисс Дареджан. – Мы не имеем права допускать использование продукции, не прошедшей тестирование. Кстати, вон снова Норфолк идет. Уже не в лабораторию. Мне кажется, он просто кого-то ищет.

– Так позовите доктора сюда. – Полковник тоже посмотрел в окно, для чего ему пришлось приподняться. – Да, он куда-то движется, похоже, не вполне целенаправленно. Кого-то или что-то высматривает. Как бы не хлебнул перед встречей. На усталое сознание любая доза подействует втрое сильнее. Солдаты охраны, надеюсь, его не угостят?

– Вот за это я ручаться не могу, – заявил Хортия и усмехнулся. – Вообще-то наш внутренний устав запрещает держать на посту спиртное. С этим у нас строго. И я сам слежу, и начальник караула. Насчет казармы охраны такого запрета нет. Но мы не имеем права командовать Норфолком, не можем заставить его вести трезвый образ жизни. А бойцы наши… что про них можно сказать?! Вы же, наверное, слышали, как формировались части коммандос при президенте Саакашвили. При новом премьер-министре ничего не изменилось. В ряды коммандос брали не за воинские навыки, храбрость и ум, а за отчаяние. Таких персон у нас любят и ценят. А этим парням уже терять нечего, хотя приобрести кое-что они могут. За эту возможность оставаться на свободе такие вот люди благодарны президенту и преданы ему. Но гарантировать, что они трезвенники, весьма трудно. Я лично не рискнул бы так утверждать и не осмелился бы объяснять пьяным коммандос, как следует вести себя настоящему солдату. Впрочем, едва ли Норфолк кого-то встретит на территории лаборатории. Все свободные люди ушли на поиски русских диверсантов. Я же объяснял…

– Все равно остановите его. Мисс Дареджан, попрошу вас, позовите доктора сюда, скажите, что он мне очень нужен. Необходимо срочно обсудить один вопрос.

Капитан Софикошвили встала, глянула на майора так, словно попросила у него разрешения, и вышла. Через окно слышен был ее низкий голос. Мисс Дареджан звала доктора Норфолка.

– Что у нас с капитаном Джадиани? – поинтересовался Костатидос у майора.

– Не просыпался. Врач назвал это состояние постстрессовым сном. Он говорит, что такая беда может затянуться на целые сутки. Если потом капитан не проснется сам, то придется будить его искусственно. С эмоциональными людьми такое случается довольно часто. Стресс проявляется у всех по-разному, иногда совершенно непредсказуемо.

– Значит, он сегодня не работоспособен?

– Абсолютно.

– И заменить его в операции некем?

– Сержантом из охраны? Не уверен, что тот справится. Еще больше сомневаюсь в том, что он не распустит язык после операции.

– Ладно. Будем думать. Где мисс Дареджан?

Майор выглянул в окно и сообщил:

– Идут.

Через минуту капитан Софикошвили с доктором Норфолком зашли в кабинет.

– Как самочувствие, доктор? – спросил полковник, едва Норфолк переступил порог.

– Хотелось бы лучшего, но по возрасту не получается, – без улыбки, вполне серьезно сказал доктор Норфолк.

Его длинные нерасчесанные волосы упали на лицо. Доктор смотрел сквозь эту частую решетку, но не убирал ее с лица, словно прятал за ней следы своего обильного возлияния.

– Вы в состоянии вспомнить, что с вами произошло на дороге?

– Вспомнить – без проблем. Осмыслить – едва ли. Я слишком мало выпил для того, чтобы не суметь вспомнить. Обычно я могу принять в три раза больше спиртного, и память мне не изменяет. А вот осмыслить все трудно. Я понял, что лопнуло колесо. Машина завиляла, а потом произошло столкновение.

– Крепитесь.

– Как Гиви?

– Спит. Будем надеяться, встанет на ноги. Вопрос к вам, доктор. Что за группу вы сегодня ждете? Люди проверенные?

– У меня нет возможности проверять их. Кого мне присылают, с теми и сотрудничаю. Мое дело сводится к тому, чтобы передать груз и взять расписку с обязательством использовать его только в Сирии.

– Не понимаю, зачем нужна такая расписка.

– На случай претензий российской стороны. Получатели груза приходят к нам из России.

– Оправдание слабое, но ладно. Хоть какое-то есть. Я слышал, нынешняя группа особая, да и груз тоже.

– Да. Он в пять раз больше обычного. Там двенадцать боеголовок, которые можно использовать не только в ракетах и минах, но даже в ручных гранатометах, стреляющих надкалиберными гранатами. Начинка, впрочем, обычная – зарин. Доза минимальная, очаг заражения – не более сотни квадратных метров.

– А группа?

– Обычные местные бандиты. Только на сей раз их довольно много. Двенадцать человек.

– Когда они должны подойти?

– В течение часа или двух. Они меня и разбудили своим звонком. Пришлось принять душ, чтобы выглядеть свежим. Ваххабиты спиртное на дух не переносят. Трудно было бы с ними разговаривать, если бы они почувствовали этот запах.

– Могу я их использовать?..

– Каким образом? – не понял доктор.

– Вы отдаете группе только половину груза. Шесть человек уходят. Трое остаются здесь. Столько же этих бандитов идут со мной и выполняют задачу, поставленную мною. Только после нашего возвращения они получают вторую половину груза и догоняют своих товарищей?

– Вы же должны работать с кабанами?

– Да, именно так.

– Все эти бандиты – мусульмане. Думаю, они рады будут подложить свинью свиньям. Как диким, так и домашним. А уж свиноводческим хозяйствам – тем более.

Глава 10

Младший сержант Чубо сорвал верхушку какой-то травы и принялся интенсивно жевать ее. Кругом сразу запахло сырокопченой колбасой, да так сильно, что весь рот наполнился слюной. Мне невыносимо захотелось немедленно съесть солидный кусок. Но траву я жевать не стал, чтобы не растравливать себя, а сырокопченая колбаса в сухой паек спецназовца не входит. Поэтому добыть ее было негде.

Тем не менее я спросил младшего сержанта:

– Что за трава такая пахучая?

– А я и не знаю, как она называется. Ее собирают для приправы. В хмели-сунели добавляют. Она не только на Кавказе растет. У нас на Урале тоже встречается. Мама моя, когда гусей на Рождество коптит, этой травой их натирает, перед тем как в трубу повесить.

– В трубу?.. – переспросил я, начисто урбанизированный человек.

– Ты разве не знаешь, как гусей коптят?

– Ни разу не коптил.

– Жизни ты, Волконогов, не видел, – сказал младший сержант Чубо. – Гусей на проволоке опускают в печную трубу на пару недель, чтобы хорошенько прокоптились. А топить в эти дни стараются одной елохой. Самый вкусный дым от нее.

– Елкой, что ли? – Я опять не понял и показал свою стандартную городскую неграмотность в сельской жизни.

– Не елкой, а елохой. Елоха – это ольха. Царские дрова, считается. Можно рыбу коптить на елоховой стружке. И цвет золотистый, если не перекоптишь, и вкус ни с чем не сравнимый.

Старший лейтенант в течение нескольких минут слушал чужие переговоры, не стал вытаскивать гарнитуру трофейной рации из уха, а сам этот аппарат положил в верхний карман разгрузки. Микрофон при этом болтался на проводе, видимо, отключенный. Станиславский сначала хотел было совсем его оторвать, но передумал и засунул в тот же карман. Наверное, наш командир хотел при случае дать громкую оценку боевым способностям коммандос, которые навсегда выбыли из строя после встречи с нами. При знании грузинского языка сделать это было несложно.

– Что там нового, товарищ старший лейтенант? – поинтересовался Чубо.

– Ищут, где мы можем быть. Они вообще еще не уверены, что мы где-то здесь. Мы допустили ошибку, атаковав пост. Но его нельзя было обойти. Если бы мы и ухитрились каким-то чудесным образом это сделать, то на выходе все равно показали бы им свои спины. Теперь, когда пост найдут, будут уверены, что мы неподалеку. Погоня нам обеспечена, это точно.

– А локаторы что? – спросил я.

– Нас только один локатор обнаружил. На других станциях, наверное, люди чай пили в это время. А одна станция координат не даст. Она покажет только линию, на которой мы находимся. Эта полоска может тянуться отсюда до Цхинвала. Но раз мы себя обнаружили, то надо уходить. Волконогов, что у тебя на планшете?

Я часто посматривал на монитор и теперь просто повернул его к старшему лейтенанту. На «живой» карте космической съемки мы присутствовали в виде светящихся точек. Других таких же поблизости не было. Значит, не наблюдалось и угроз нам. Тем не менее, чтобы их в ближайшее время не возникло, нам, наверное, стоило поторопиться.

– Вперед! – приказал командир взвода.

Он пошел первым, мы с младшим сержантом двинулись следом, и почему-то нестроевым шагом. Наверное, при таком темпе передвижения он выглядел бы как в дешевой комедии. Однако мы чувствовали себя участниками трагедии. Это обстоятельство кардинально меняло наше настроение.

Путь наш лежал в единственные здесь ворота между крутых скал, китайской стеной выстроившихся поперек нужного нам направления. По большому счету даже мне было понятно, что это место – своего рода Фермопильское ущелье, где триста спартанцев царя Леонида остановили огромную персидскую армию. Мы втроем смогли бы удержать здесь на какое-то время если не всю грузинскую армию, то хотя бы тех коммандос, которые были расквартированы поблизости.

Беда заключалась только в том, что позади Фермопильского ущелья была Греция, родная земля, а за этими воротами тоже лежала Грузия. Коммандос могли подойти к нам с обеих сторон. Надежда на то, что они проведут встречную атаку и перестреляют друг друга, была слишком призрачной.

Если бы противник окружил нас, тогда наше положение стало бы просто плачевным, совершенно безвыходным в самом прямом смысле этого слова. Тем не менее более удачного места для засады поблизости нельзя было отыскать.

Это, несомненно, заметил и более опытный, чем я, вояка в нашей команде. Старший лейтенант Станиславский остановился. Он внимательно посмотрел по сторонам и углубился в размышления.

Именно этим путем, как нам казалось, должны были возвращаться те двенадцать бандитов с российского Северного Кавказа, которые прошли в лабораторию. По крайней мере, мы думали, что они пойдут назад. Планшетник показал, что эти люди вошли во двор лаборатории, но там и остались. Куда-то в помещения их не приглашали. Значит, они пришли ненадолго.

Правда, какие-то сотрудники лаборатории вели с бандитами переговоры. Камера спутника при сильном укрупнении показывала нам, что визитеры явно недовольны сложившейся ситуацией. Их, кажется, заставляли что-то сделать. Переговоры шли прямо во дворе, где бандиты расселись на длинных ящиках. К сожалению, спутниковые камеры не оборудованы чуткими микрофонами, способными из космоса слушать то, что говорится на земле. Нам оставалось только догадываться, что там происходит.

Подошло время очередного сеанса связи.

– Без меня будете обходиться, товарищ старший лейтенант? – не удержался я и съязвил.

Станиславский собрал на переносице морщины и сказал:

– Не хватало только, чтобы против нас в усиление коммандос сунули еще и тех бандитов. Этот противник посерьезнее. По крайней мере, они воевать умеют. Хотя, как и коммандос, только до тех пор, пока их бить не начнешь. А как врежешь хорошенько, те и другие только на ноги и надеются. Я диктовать буду, а уж ты шифруй и отправляй сам.

У старшего лейтенанта Станиславского была такая привычка. Он говорил что-то одно. Я уже собирался вроде бы задать вопрос, а командир взвода резко переходил на деловой тон и отдавал приказ. При этом вопрос, рыболовным крючком висящий на языке, не просто забывался. У меня пропадало всякое желание его задавать, когда требовалось. В этот раз вышло точно так же. Только я собрался спросить у старшего лейтенанта, когда же именно он встречался с убегающими коммандос, если сегодня от нас никто не удирал, как его приказной тон перебил мое желание.

Я лег за планшетник, систему «Оператор» закрывать не стал, только вывел ее в окно на половину экрана. На второй половине я открыл программу военной коммуникации, расширенную мощным шифратором, вывел на монитор клавиатуру и приготовился к набору сообщения.

Станиславский долго думал, прежде чем начал диктовать мне текст. Со стороны можно было подумать, что я клопа давлю, а старший лейтенант дает мне время для печатания и дожидается завершения каждого предложения. Но я набирал быстро и каждый раз подолгу ждал, когда Станиславский сформулирует в голове то, что хочет сказать. К счастью, Станиславский был по-армейски краток, любил короткие резаные фразы, но не упускал при этом фактов. Он совершенно презирал различные прилагательные. Такой текст набирать было одно удовольствие!

Я зашифровал текст, отправил его и получил в ответ весьма объемный блок информации. Он пришел сразу, как только я послал свое сообщение. Из этого факта я сделал вывод, что этот текст был заранее подготовлен к отправке. Во избежание засветки перед грузино-американскими локаторами письмо было помещено на так называемый облачный диск, откуда я его и скачивал по прямой ссылке. Даже при работе в режиме быстродействия, эта операция заняла чуть ли не десяток секунд.

При прямом скачивании с московского сервера локаторы, конечно же, сразу обнаружили бы меня. Облачные диски в этом отношении удобны и безопасны. Если на локаторе и появился какой-то сигнал, то он представлял собой кратковременный точечный импульс. Таких пятнышек на экране радара всегда бывает великое множество. Никто не обратит на него внимания.

Я расшифровал текст и передал планшетник старшему лейтенанту Станиславскому, чтобы он читал самостоятельно и не заставлял меня стыдиться собственной дикции. Я с начальных классов школы не люблю читать вслух. В такие моменты мне всегда кажется, что я вот-вот начну заикаться. Хорошо хоть, что наш командир взвода человек неленивый. Он стал все читать сам.

Но уже через минуту я даже пожалел о том, что передал ему планшетник. Старший лейтенант вдруг вскочил, будто от волнения. Продолжая читать сообщение, он начал вышагивать в одну и в другую сторону на коротком пространстве между скалами, где мы остановились. Будь места побольше, мой командир, думаю, и бегать бы попробовал.

Видимо, текст оказался достаточно интересным, а характер старшего лейтенанта вовсе не предполагал обязательного желания делиться информацией со своими спутниками и подчиненными, то бишь мной и младшим сержантом Чубо. Станиславский прочитал сообщение и вовсе не собирался показывать его мне. Вообще-то, с точки зрения соблюдения режима секретности, мой командир взвода, конечно же, был прав. Документы, имеющие гриф «секретно», положено немедленно удалять, если нет необходимости сохранять их для дальнейшей работы.

– Однако мы попали в яблочко, – сообщил он нам.

По манипуляциям его пальцев я понял, что Станиславский удалял. Но эти движения продолжались. Я было с радостью подумал, что произошел какой-то сбой и командир не сумел удалить сообщение.

Но тут старший лейтенант поставил меня в известность:

– Новое письмо пришло. Я уже открыл. Это ответ на мой рапорт.

Старший лейтенант сначала прочитал, потом удалил и это письмо. Он так и не удовлетворил любопытство подчиненных. Станиславский присел на камень, очертаниями похожий на кресло, но не привалившись к спинке, а уперев локти в костлявые колени, и надолго задумался. Мы ждали, справедливо считая, что старший лейтенант доведет до нашего сведения хоть какой-то, самый необходимый минимум информации. Но он решил делать это не напрямую, а только по мере необходимости, при подготовке тех или иных действий.

Командир взвода еще раз осмотрелся и проговорил:

– Пойдемте вон тот камушек глянем. Если мы под ним нору выкопаем, он на нас не съедет?

Помянутый камушек представлял собой громадный округлый валун, способный раздавить карьерный самосвал-двадцатипятитонник. Если такой камень съедет на человека, то его потом придется ломом отковыривать от каменистой земли. При этом необходимо будет действовать очень аккуратно, потому что камень раскатает такого бедолагу до толщины папиросной бумаги.

Мы подошли к камню.

– По бокам, с двух сторон копните. Глубоко он под землю уходит? – распорядился Станиславский, не прикасаясь к своей лопатке.

Но ему было не до этого. Старший лейтенант достал наушник от радиостанции, пристроил его на законное место и остановился, подслушивая беседу наших преследователей. Их разговор, видимо, не обещал нам ничего хорошего, потому что на переносице старшего лейтенанта снова собрались глубокие морщины.

Мы услышать этого не могли и поэтому просто выполнили приказ – проверили глубину заседания валуна, выкопав с двух сторон ямки на полтора штыка. Там камень кончался.

– Под него и подкапываться не надо, – сделал вывод младший сержант. – Втроем толкнем сверху, он и покатится.

– В самом деле?

Старшему лейтенанту, который перестал слушать чужие разговоры, в голову пришла новая мысль. Он, кажется, загорелся ею. Вернее, эту идею подал ему Володя Чубо. Станиславский за нее просто ухватился и стал внимательно осматривать камень.

– Идея хорошая. Но не все так просто, – наконец-то сказал наш командир. – Короче говоря, ситуация у нас с вами такая. Эти двенадцать человек пришли в грузино-американскую лабораторию за боеголовками с отравляющим веществом. Трое из двенадцати отправляются отсюда в Сирию. Через всю Грузию в Турцию, оттуда уже в Сирию. Этот маршрут неплохо отработан российскими салафитами[9]. По данным ГРУ, за последний год этим путем прошли уже одиннадцать человек. Еще трое собираются. Девять человек должны вернуться в Россию. Трое – чеченцы, шестеро – дагестанцы. Каждый должен принести с собой по одному заряду. Согласно информации ГРУ, американцы разработали систему смены боеголовок бронебойных надкалиберных гранат для «РПГ-7» на заряд с зарином. Площадь поражения каждой гранаты составляет около ста квадратных метров в безветренную погоду. При наличии ветра она расширяется в соответствии с его скоростью и направлением. Можно представить, что произойдет, если произвести выстрел, скажем, в толпу, собравшуюся на площади по поводу какого-нибудь праздника. Или просто по перрону на вокзале, когда толпа людей ждет электричку. Наша с вами задача самая естественная. Мы обязаны не допустить проникновения террористов с таким оружием на территорию России. Готовы работать?

– Готовы, – за двоих мрачно пообещал Чубо. – А там что? – спросил младший сержант и кивнул в сторону, откуда мы пришли.

– Коммандос рассматривают нашу работу. Они сообщили своему командиру о гибели пятерых товарищей. Тот дал указание найти нас во что бы то ни стало. Даже на российской территории, если мы туда ушли. Не уничтожать, но захватить живьем для допроса. Еще вот что интересно. Среди всех прочих мы там положили одного типа. Это какой-то влиятельный уголовный авторитет. Коммандос горят желанием нам отомстить.

– Хорошего мало, но пусть они нас боятся, а не мы их, – решил Чубо.

– Правильно, Володя, пусть боятся. Мы их и напугаем. Я думал сначала камень на наших бандитов скатить, но коммандос будут здесь раньше. Необходимо обеспечить себе свободу действий. Их там четырнадцать человек. Не так и много, если учесть, что они воевать не умеют. А нам, кстати, объявлена благодарность. По завершении операции, при условии успешных действий, будут и другие награды. Нам их обещают.

– За что благодарность? – спросил я.

– За телефонные номера, которые мы добыли, за данные, перекачанные с мобильников. Благодаря нашей работе удалось получить информацию о группе с химическим оружием, о распространении свиной чумы, да и вообще поставить кое-кого под контроль.

– Рады стараться, товарищ старший лейтенант! – заявил я и зевнул.

Устная благодарность командования в солдатской среде ценится почти так же высоко, как туалетная бумага. Впрочем, мы ребята простые, вполне можем обходиться старыми газетами, да и служить без этой самой устной благодарности.

Подготовка, которую задумал проводить старший лейтенант Станиславский, откровенно показала нам, что он намерен устроить засаду. Не слишком устойчивый громадный валун, если дать ему хорошего пинка, с удовольствием, как нам показалось, скатится на тропу. Внизу эта дорожка прикрыта скалами, и камень сразу видно не будет. Он своей инерцией и тяжестью, конечно, развалит все препятствия и вполне качественно впечатает в тропу наших противников.

Правда, рассчитывать приходилось на то, что среди коммандос больше нет таких крупных парней, как тот, который первым принял удар малой саперной лопатки старшего лейтенанта. Человек высокого роста может увидеть движение камня над скалами. А вот когда все услышат шум, то не сразу сообразят, что за беда к ним катится. Потом раздумывать будет уже поздно.

Но Станиславский предусмотрел и такой вариант развития событий. Пусть среди коммандос окажется высокий человек, который увидит камень. Какова будет его первая реакция? Естественно, бежать сломя голову. В таких случаях разворачиваться и лететь в обратную сторону – это потеря времени. Они даже интуитивно должны беречь его, поэтому побегут только вперед.

Скалы в этом месте образуют коридор. Тут выбирать направление никак нельзя. У коммандос не будет времени смотреть под ноги. Да нервное напряжение помешает им это делать.

Поэтому старший лейтенант распорядился:

– Чубо!

– Я!

– Внизу, на тропе, ставишь сдвоенную растяжку. Одну гранату прячешь выше, на скале, вторую – на земле.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Волконогов, помоги ему! Дай мне планшетник, я за обстановкой присмотрю.

Мне пришлось передать командиру взвода компьютер, с которым Станиславский уже научился общаться, хотя, понятное дело, только кое-как, на уровне чайника. Потом я последовал за младшим сержантом на тропу, которую назвать так можно было только условно. Здесь годилось определение, согласно которому дорог в России не существует, есть только направления.

Утром здесь прошли мы, направляясь в сторону лаборатории, потом двенадцать бандитов и снова мы, уже в обратном направлении. Но тропа протоптана не была. Трава просохла после дождя, уже поднялась. В ней легко можно было спрятать толстую леску зеленого цвета, моток которой вытащил из кармана командир отделения.

Володя Чубо отрезал кусок лески длиной метра в четыре, привязал к ней поводок и передал конец мне. Он устанавливал свою гранату прямо в траве. Я сначала нашел в скале подходящую нишу, которая раструбом смотрела на тропу, и подложил туда камушек, чтобы граната не скатилась раньше времени. Потом я сорвал кольцо, сделал на конце поводка петлю и надел ее на прижимной рычаг. После этого я намотал леску в три оборота вокруг гранаты, не позволяя рычагу распрямиться, и собрался установить ее в нишу.

– Готов? – спросил Чубо, закончивший свои дела одновременно со мной.

– Готов.

– Натягиваю леску. Придерживай.

Сложность в установке сдвоенной растяжки состояла в том, чтобы обе гранаты положить на место одновременно. Иначе одна из них может пошевелиться и освободиться от лески. Тогда выпрямится прижимной рычаг, и через положенные три с половиной секунды произойдет взрыв. Чтобы такого не случилось, следует действовать синхронно.

Чубо натянул в траве леску, соорудив подобие блока с помощью мелких камней. Чтобы не задеть леску при беге, следовало поднимать колени к самому животу. Этого никто не делает, разве что на тренировке, выполняя бег с высоким подниманием бедра, как это называется.

Кстати, великолепное средство для убирания лишнего жира с живота, хорошая тренировка удара коленом в печень или в челюсть. Правда, при современной экипировке бойца, когда почти повсеместно применяются бронежилеты, такая атака в печень может только колено повредить. Для нанесения такого вот удара в челюсть необходимо еще и подпрыгивать. Но это дополнительные занятия.

Уроков на тему «Как не наступить в траве на растяжку» в природе, кажется, не существует. Хотя солдаты обмениваются опытом, передают друг другу такие знания. Да и офицеры нас кое-чему учат. По крайней мере, в спецназе ГРУ. У нас вообще занятия идут постоянно. Весь год службы ты только ученик. Да и контрактники тоже.

– Ставим! – скомандовал младший сержант.

Я засунул гранату в нишу и придавил ее легким камушком, чтобы пружинистая леска сама не раскрутилась. Наше дело было закончено. Теперь очередь была за бойцами коммандос. Им предстояло взорваться или просто дождаться момента, когда большой валун придавит их. Дело вкуса!..

Поставить растяжку – не проблема. Трудность состоит только в том, чтобы самому не взорваться. Мы с этим вполне справились, и сами живы остались, и тишину гор, слава богу, не нарушили.

Но следующая задача была сложнее. Когда мы поднялись к старшему лейтенанту Станиславскому, он отложил на камень планшетник, взял лопатку и пошел вокруг большого камня. Кажется, обходил он его уже не в первый раз.

– По краям камушки подложите, чтобы не скатился раньше времени, – сразу приказал нам командир взвода. – Не надо крупные. Лучше несколько мелких, чтобы выбить их можно было. Вот так. Достаточно. Теперь серьезнее подкапываем. Всю нижнюю сторону. Предельная осторожность. Вдруг он скатиться пожелает! Внимательно смотрите. Чуть что, отскакивайте.

Старшему лейтенанту следовало отдать должное. Он для себя выбрал самое опасное место – посредине. Если камень покатится, то оттуда выскочить будет труднее всего. Мы же работали лопатками по краям. За десять потраченных минут мы четыре раза шарахались в стороны. Камень оживал и шевелился. Но это были только угрозы с его стороны.

Конечно, здраво размышляя, командир группы обязан был поставить на опасное место солдат, потому что только сам он был в курсе всех дел. Случись что со Станиславским, мы с младшим сержантом Чубо просто не знали бы, что нам делать, и вынуждены были бы возвращаться, не выполнив задание. Но командир взвода несет ответственность за своих солдат. Если с кем-то из нас приключится какая беда, то спросят, естественно, со Станиславского. А с нас за него никто не взыщет.

Поэтому старший лейтенант предпочел рисковать своей жизнью, а не нашими. К тому же он, как мне показалось, рассчитывал, что в случае его гибели я смогу связаться с Москвой по экстренному каналу, запросить инструкции и продолжить операцию уже без командира взвода.

С задачей мы общими усилиями справились. Камень пока держался на месте, но готов был покатиться по склону от небольшого сотрясения почвы. Старший лейтенант Станиславский обошел его поверху, не рискуя огибать снизу, и остался доволен.

– Как, Чубо, справимся? Сможем столкнуть? – осведомился он.

– Без проблем, товарищ старший лейтенант.

– А мои руки в расчет не идут? – спросил я.

Вообще-то снайперу, согласно инструкциям, не рекомендуется поднимать вес, превышающий двадцать пять килограммов, чтобы руки не тряслись и мышцы не закрепощались. Но я не был штатным снайпером. Меня заставляли, например, отжиматься от земли, не побоюсь этого слова, нещадно. Я не понимал, какой смысл мне сейчас беречься.

– Тебе особое задание! – распорядился Станиславский. – Выходишь на другую сторону, ищешь удобное место среди скал и отдыхаешь там до прихода коммандос. Может так случиться, что кто-то из них среагирует и повернет назад, или кого-то осколками не достанет. Мало ли что!.. Их много. Один другого оттолкнет нечаянно, как бывает, тот упадет и случайно спасется. Ты это контролируешь, никому не позволяешь вернуться на базу. Позаботься о том, чтобы обзор у тебя был качественный и никто не мог спрятаться за камни. Уцелеть могут несколько человек. Будь к этому готов. Настраивайся на скорострельность, как в биатлоне. Вспомни старое. Пора уже, наверное. – Старший лейтенант посмотрел на монитор. – Да, самое время. Они уже недалеко. Дуй в темпе! Надо успеть подыскать хорошее место.

Я дунул в темпе, пробежал между скал по тропинке, естественно, спустился левее установленных растяжек, оказался по другую сторону скальной гряды и окинул окрестности придирчивым взглядом. При этом я не только искал место, откуда мне будет удобно стрелять, но и оценивал возможность бойцов коммандос спрятаться где-то поблизости.

В итоге выбор у меня оказался не самым богатым. Полный контроль за тропой давала только одна точка, но она располагалась не среди скал, а в траве, слишком высокой для того, чтобы сквозь нее вести наблюдение. Отсюда очень сложно было точно прицелиться, не показав себя противнику.

В результате я вынужден был выбрать для себя место в том же направлении, но подальше от тропы, по которой пойдут наши противники. Дистанция стрельбы вдвое превышала биатлонную[10], но теперь можно и нужно было работать с оптикой.

Глава 11

Я первым увидел коммандос. Конечно, старший лейтенант Станиславский, которому я оставил планшетник, все это время наблюдал за ними. Тем не менее натурально, а не через монитор, раньше других заметил их именно я.

Бойцы в черной униформе шли, естественно, не строем, а толпой, не слишком посматривая по сторонам. Они шагали быстро, торопились догнать нас, не зная, чем это может для них обернуться. Впрочем, никто из нас не ведает, как для него может закончиться та или иная ситуация, в которые мы попадаем. Обвинять в этом коммандос было глупо.

Да, мы совершаем марш-броски строем, но в боевой обстановке, например, при поиске следов, разворачиваемся веером. Это тоже, наверное, разновидность строя, самая пригодная для ведения боя, начавшегося внезапно. Хотя спецназ в любом строю обязан быть готовым к бою.

Нашим противникам, наверное, командиры вбивали в головы то же самое, хотя все их повадки говорили совсем о другом. Я представил себе, как они вступили бы в бой, если бы догнали нас, убегающих. Конечно, настигнуть спецназовцев такие люди не могли в принципе. Но что произошло бы, если бы мы не захотели убегать? Тогда началось бы простое избиение врага, имеющего многократное численное превосходство.

Бойцы коммандос уже, видимо, настроились на поиск трех русских спецназовцев. Они мало что понимали в военном деле и не видели причин для какого-то опасения. Такое легкомыслие, по правде говоря, наказывается всегда очень жестко, даже жестоко. Поэтому коммандос ожидало не избиение, а уничтожение. Если уж их ничему не научила гибель семерых товарищей на предыдущем посту, то натаскивать их вообще бесполезно.

Размышляя об этом, я пропустил группу коммандос под собой, даже не рассматривая их через прицел. Некоторые снайперы, как мне рассказывали, перед выстрелом любят посмотреть в лицо тому, кого они собираются убить. Он их не видит, не догадывается, что жить ему осталось секунды, всего-то до нажатия спускового крючка.

Мне это всегда казалось трудным – стрелять в человека, в лицо которого будешь всматриваться. Поэтому я просто позволил группе спокойно войти в ущелье и ждал, что будет дальше. За скалами мне не было видно склона на той стороне. Я не знал, покатился уже камень или нет. Но спаренный взрыв гранат показал, что растяжка сработала. Облако пыли и гари поднялось над расщелиной. Только после этого я перебросил ствол-глушитель в боевое положение и прильнул глазом к прицелу.

Из скального коридора выскочили трое мужчин. В панике, в испуге. Я позволил им пробежать десять метров, до определенной черты, и трижды нажал на спусковой крючок. Я стрелял в головы. Винтовка с оптическим прицелом позволяла мне делать это. Вопрос был решен. Третья пуля поставила жирную кровавую точку на лбу последнего противника.

К входу в скальный коридор я возвращался бегом. Мне не терпелось посмотреть, как сделал свое дело наш камешек. Из четырнадцати человек лишь трое смогли повернуть в обратную сторону. Скорее всего они шли последними. Те личности, которые вели группу, взорвались на нашей растяжке. Сколько же бойцов противника погибли под валуном?

Перед входом в коридор я убедился в том, что все мои пули достигли цели. Раненых не было. Я шагнул в пыльную расщелину между скалами. Через два шага следовал первый поворот. Дальше уже можно было пробираться только на четвереньках, кое-как переваливаясь через переломанные конечности наших противников, торчащие из-под каменного крошева.

Большой валун проломил скалы, стоявшие на обеих сторонах тропы, по инерции даже чуть-чуть поднялся на противоположный склон, потом все же скатился в проход и почти полностью перегородил его. Чтобы обойти валун, мне пришлось преодолеть немало препятствий. Я это сделал и увидел, что наша с младшим сержантом растяжка на две гранаты сработала хорошо. Пять бойцов коммандос были изорваны осколками.

Один еще корчился, зажимая руками пах. Кровь обильно хлестала у него еще и из горла, разорванного осколком. Он смотрел на меня красными бешеными глазами, совершенно, кажется, не понимая, кто перед ним находится, даже не интересуясь этим. Может быть, бедняга даже и не видел меня. Я по природе своей нисколько не садист. Помочь раненому я ничем не мог. Лужа густой крови, сворачивающейся в пыли под ним, говорила, что он уже не жилец на этом свете. Пуля, выпущенная из моего «Винтореза», была не жестокостью по отношению к врагу, а только актом милосердия.

– Правильно. Я тоже хотел это сделать. – Старший лейтенант Станиславский положил мне руку на плечо, словно успокаивал. – Неприятно, но работа у нас такая. Служба!.. Если бы он убил нас, то мы не смогли бы защитить тех людей, которым предназначается выстрел химической гранаты. А сейчас мы сумеем это сделать.

За моей спиной раздался одиночный выстрел. Я обернулся. Младший сержант Чубо пристрелил кого-то, высовывающего руку из-под камня. Там уже не было человека. Оставалась только рука. Но она еще тянулась, старалась ухватиться за жизнь.

Мы не могли ответить тем же. Во-первых, нам не под силу было бы разобрать завал. Во-вторых, спасая противника, мы сами себя подставили бы под удар. Пусть мы даже вытащили бы кого-то, перевязали, оказали первую необходимую помощь. Что нам дальше делать с этим человеком? Водить его за собой? Так он не выдержит темпа нашего передвижения. Значит, на себе его носить?

Оставлять человека умирать в мучениях тоже было нельзя. Все равно помощи он не дождется, будет только страдать. Я хорошо понимал, что таковы самые страшные стороны боевых действий. Побеждать – дело, конечно, хорошее. Но неприятно не иметь возможности помочь противнику, потому что этим ты ставишь под угрозу выполнение задания. Это главное не только для нас, но и еще для многих людей.

Я думал, что девять бандитов не должны были дойти от лаборатории до России со своим страшным грузом. Они не дошли. Мы остановили их. Вина за гибель этих парней в черной униформе должна лежать не на нас, хотя мы и пристрелили раненых врагов, а на тех людях, которые затеяли эту опасную возню рядом с российской границей.

– Пойдем. На планшетник пришло сообщение, а я не могу расшифровать его, – позвал меня старший лейтенант. – Научил бы!

Я засел за планшетник, открыл программу коммуникаций, но никакого сообщения не нашел. На всякий случай я проверил еще и общедоступную электронную почту – тоже ничего.

Старший лейтенант задержался внизу. Он фотографировал на мобильник результаты боя. Я не стал кричать, поскольку Станиславскому там по большому счету особой работы не было. Для рапорта он обычно делал не больше трех, максимум четырех снимков и должен был вот-вот подняться ко мне и младшему сержанту Чубо.

Однако отсутствие сообщения, о котором предупредил меня командир взвода, мне не понравилось. Самая правдоподобная версия выглядела так: Станиславский по неумению общаться с планшетником удалил сообщение, не расшифровав его. Это значило, что мне следовало выходить на связь по экстренному каналу и запрашивать повтор. Я уже собрался было сделать это, когда увидел, что наш командир уже подходит ко мне.

– Товарищ старший лейтенант, где сообщение? – осведомился я.

– Я не смотрел. Звякало точно так же, как при получении письма.

– Нет ничего. Ни по закрытому каналу, ни по открытому.

– А что еще могло быть?

– Обновление каких-то программ? – спросил я сам себя и посмотрел историю закачек.

Там тоже ничего не было. Операционная система «Андроид» обновляется не часто. При этом она обязательно запрашивает согласия пользователя.

– Не знаю. Ничего нет.

Внезапно мне пришла в голову мысль. Я открыл скайп. Так и есть. Пропущенный вызов. До меня пытался добраться отец. Наверное, из Америки. Хорошо, что старший лейтенант Станиславский не подошел к планшетнику. Если бы он вышел на связь, то нас точно засекли бы локаторами. Наши противники наверняка сидят в готовности и ждут, когда мы снова будем проводить сеанс открытой связи.

– Нашел что-то?

– Я ввел в компьютер свой электронный адрес. Отец пытался связаться со мной по скайпу. Хорошо, что вы не ответили. Иначе нас засекли бы. Теперь они церемониться не будут. Уже не местных коммандос пошлют по наши головы, а просто ракетой нас накроют.

– У тебя же отец сейчас, кажется, в Америке?

– Да, – подтвердил я. – В составе группы российского Министерства обороны.

– А что он там делает? Все они, эта самая группа?

– Совместные проекты. Что-то программируют.

Старший лейтенант Станиславский, в отличие от начальника штаба бригады подполковника Верходанова, не имел подробной и конкретной информации о моем отце, знал только о его поездке в США. Иначе он не спрашивал бы. Видимо, начальник штаба делился информацией с командирами взводов точно так же, как они с нами. Наверное, это не вопрос недоверия, а система, при которой все стараются меньше говорить, но больше знать. Нормальное состояние для подразделения армейской разведки. Честно говоря, я сам себя многократно ловил на мысли о том, что сам действую точно так же. Это было не подражание, а общий всепроникающий дух разведывательного подразделения.

Психологам и социологам давно уже известно, что такое духовное тело общества. Оно существует при любом количестве персонажей, от двух человек, сидящих за столом, до праздничной толпы, собравшейся на городской площади. Умелые ораторы всегда ловко пользовались этим понятием. Сперва некое действие, слово, приказ, привычка, убеждение или что-то еще проникает в одного человека, потом овладевает другим, дальше идет уже по цепочке. Так Гитлер, которого все считали прекрасным оратором, сумел повлиять на самую цивилизованную нацию Европы.

Точно так же, основываясь на этом принципе, действует и паника. Когда в толпе побежит всего один человек, сильно чем-то напуганный, следом за ним бросятся и другие, проникнувшись его духом. Дух общества вездесущ. Он присутствует везде, в том числе и в армии.

Я тоже стал уже проникаться духом разведывательного подразделения. Те люди, которые служат там давно, основательно пропитаны им. Значит, не стоит обижаться на старшего лейтенанта Станиславского за то, что он не делится с нами информацией. Он ведет себя как обычный офицер подразделения армейской разведки.

Планшетник опять тихо звякнул, словно кто-то, придерживая рукой гонг, аккуратно тронул его молоточком. На сей раз и в самом деле пришло сообщение от командования. Я запустил программу-шифратор.

Сообщение было коротким. Я, показывая свою скромность и образцовую военную дисциплину, читать его не стал, сразу позвал Станиславского. Тот уже шагнул в мою сторону, но на половине пути остановился и прижал пальцем наушник, слушая какие-то переговоры. Потом командир взвода вытащил из кармана рацию с микрофоном, не стал прицеплять его к воротнику и что-то сказал на грузинском языке, который для меня, да и, конечно же, для младшего сержанта Чубо, был не более понятен, чем китайский.

Разговор Станиславского с неизвестным нам собеседником длился не так уж и долго. Старший лейтенант откровенно смеялся над ним и, похоже, получал от этого немалое удовольствие. Даже не зная языка, можно было легко уловить насмешливость его тона. Да и выражение лица нашего командира взвода говорило о том же. Потом Станиславский отключил микрофон и убрал его в карман вместе с рацией.

– Майор Хортия опять объявился, – сказал наш офицер. – Представитель службы безопасности Грузии. Он предлагает нам сдаться, не оказывая сопротивления.

– А почему «опять»? – не понял я.

– Вас не было рядом. Я с ним уже беседовал.

– И что он?..

– Обещает поймать нас и тогда уже оторваться за потраченные усилия и время по полной программе. Он очень, кстати, удивился, когда узнал, что его бойцов, посланных в погоню за нами, уже не существует. Меня весьма интересовало, с кем этот герой собирается догонять меня и вас. У него под рукой осталось не больше трети бойцов от былого их числа. Он рассчитывает на самого себя или на пьяных американцев? Моя осведомленность майора, кажется, неплохо стукнула по голове. Он даже больше не стал мне угрожать.

– А вы, товарищ старший лейтенант, не подставили себя, ведя такой разговор? – спросил младший сержант Чубо.

Младший сержант уловил артистическое настроение старшего лейтенанта. Артисты, как известно, любят покрасоваться даже без причины, не говоря уже о моментах, когда таковая есть.

Старший лейтенант, к моему удивлению, ответил, чего раньше обычно не делал:

– Не подставил ни себя, ни вас. Я предложил ему попробовать догнать нас. Назначил встречу послезавтра, в летнем кафе, расположенном в центре Владикавказа. Там хорошо лобио готовят. Я пробовал. Посоветовал этому майору поторопиться, потому что путь до Владикавказа долгий и трудный. Придется ему ползком через всю Южную Осетию перебраться, а потом и через Рокский тоннель, чтобы не заметили, под днищем какой-то машины ехать.

– Мы что, во Владикавказ двинем? – наивно удивился я, привычный к тому, что старший лейтенант Станиславский обычно говорит правду. – А мне лично в Каспийске понравилось. Там ветер с воды, морем пахнет.

– Вот и продолжай держать нос по ветру. Встреча во Владикавказе предполагает направление нашего движения в сторону Цхинвала. Пусть этот майор туда бежит и догоняет горный ветер. Я не уверен, что он двинет в том направлении, но все же!..

Станиславский протянул руку, принял от меня планшетник. Он прочитал сообщение, сразу удалил его и даже плечами передернул от возмущения.

– Неужели они в Москве думают, что мы не проводим учения на территории своей бригады?!

– Изменение задания?.. – Чубо всегда хорошо чувствовал настроение командира и улавливал моменты, когда тот может ответить на нескромный вопрос.

– Нам предлагают захватить кого-то из американцев и доставить его в Россию!

– Хорошенькое дельце! – отреагировал Володя. – А если он не пойдет? На своем горбу нести? Вдруг попадется тяжелый или пьяный? Не дай бог, опять начнется преследование!..

Про запах спиртного, идущий от американца, сидевшего в машине, которой мы устроили аварию, Чубо говорил уже не раз. Я даже подумал, что младший сержант неравнодушен к выпивке. Или же у него отец здорово заливал за воротник, и Володя в детстве насмотрелся.

– И расстояние-то до границы!.. – напомнил Чубо.

Мы по большому счету к приказу всерьез не отнеслись, только поддержали мнение старшего лейтенанта. Но ему этого хватило, чтобы вспомнить про субординацию.

– Если приказано, значит, должны сделать, – заявил он. – Можем или нет, а выполнить обязаны. Не верю, что не сможем! Нужно только постараться.

Он передал мне планшетник, я переключился с программы коммуникации на спутниковые видеокамеры и сразу спросил командира:

– А в этой группе американцев случайно нет?

Шесть человек продвигались в направлении расщелины, у которой находились мы.

– Увеличь изображение! – последовал приказ.

Я несколько раз послушно развел пальцы на экране, что было равнозначно нажатию кружка со знаком +, и приблизил изображение так, чтобы можно было рассмотреть всех бойцов. Это шла половина группы северокавказских боевиков. Банда по неизвестным нам причинам разделилась. Из Москвы мы получили агентурные данные о том, что в Россию должны возвращаться десять человек. Через наши ворота лежал путь именно в Россию. Но почему шли шестеро, а не девять бандитов, мы не знали. Информация, переданная нам из Москвы, была неточной.

К сожалению, закатить на склон камень, который мы столкнули, было не в наших силах. Иначе мы могли бы встретить и вторую группу точно так же, как первую. Нам не пришлось бы тратить патроны. Однако исходить приходилось из того, что мы имели в наличии.

– Чубо! Волконогов! Бегом на ту сторону. Ставьте еще одну растяжку на подступах к воротам. Опять сдвоенную, гранаты на десятиметровой дистанции! – отдав приказ, старший лейтенант забрал у меня из рук планшетник, показывая этим, что следить за противником будет сам.

Мы с младшим сержантом быстро спустились, снова перебрались через камни, перешагнули через тела тех троих коммандос, которые повернули назад, и занялись выставлением растяжки. По эту сторону ворот не было такого явного коридора, как с другой. Здесь между двумя склонами шла просто не очень узкая ложбинка. Поэтому поражающая способность гранат должна была оказаться гораздо меньшей. Тем не менее мощные осколки Ф-1, традиционных для таких мероприятий, обладают основательной силой и должны доставить серьезные неприятности нашему противнику.

Да и в наличии узкого коридора были свои минусы. При большом скоплении людей один человек прикрывал там другого от осколков своим телом. Но нам помогли еще и скалы, свернутые с места, которые повалились от удара большого камня.

По другую сторону ворот трава росла выше. Там было легче замаскировать леску растяжки. Сдвоенную систему мы ставили хитро. Так, чтобы после активации гранат осколки летели в группу с двух сторон. Чубо отмотал пятнадцать с лишним метров лески и передал мне поводок. Но сперва он закрепил его на основной леске, которая была покороче.

– Тяни по склону, чтобы раньше времени не сработала, – велел Володя.

Я этим и занялся, выравнивая за собой примятую траву. В двух местах, где под моей ногой сломались толстые стебли какого-то растения, я подвязывал их травой, мягкой и гибкой, чтобы не было видно моего следа. Примерно в десяти метрах от младшего сержанта я остановился и осмотрелся. Лески как раз хватило, чтобы дугой обойти прямой путь по склону. Я приложился к земле лицом, чтобы отследить возможную траекторию полета осколков, и увидел, что легкий бугорок на склоне прикроет людей, идущих по тропе.

Недолго думая я осмотрелся, потом притащил со стороны четыре самых больших камня, которые оказались мне по силам. Вслед за этим я подкопал склон, чтобы создать плоское основание, устроил камни и попрыгал на них. По команде Чубо я пристроил там гранату, предварительно подготовив ее точно так же, как и при установке первой растяжки. Напоследок я с уровня камней прострелил взглядом пространство. Теперь пригорок не мешал и никого защитить не мог. Все было готово. Я мог возвращаться к старшему лейтенанту Станиславскому.

Чубо дождался меня у своей части растяжки, показывая пальцем на место, через которое мне следовало переступить. Я, разумеется, не взорвался, и до командира взвода мы добрались уже через полторы минуты.

– Расшифровывай! – Старший лейтенант передал мне планшетник. – Еще одно письмо пришло. Научил бы меня, чтобы не ждать и не мучиться. А то еще, не приведи бог, с тобой что-то случится!

Я не стал говорить, что со старшим лейтенантом тоже может приключиться беда, а он не ставит нас в известность об операции в полном объеме, выдает необходимую информацию только частями. Без командира и этих сведений мы и в самом деле превратимся в солдат-потеряшек, которые заблудились в горах. Такое высказывание было бы, с одной стороны, укором солдата офицеру, а в нашей армии это не принято. С другой стороны, такое дело походило бы на торговлю. Словно я предлагал Станиславскому одну информацию в обмен на другую. Такое в нашей армии тоже не культивируется.

– Будем надеяться, что со мной ничего не случится, товарищ старший лейтенант, – просто и даже бодро ответил я.

– Напьешься как американец, – сказал Чубо.

– Разве что это!..

– Научи! – требовательно сказал старший лейтенант.

– Допуск!.. – напомнил я.

На меня, как я узнал от майора Варфоломеева, допуск по разрешению на работу с шифрами и программами, читающими их, оформляли заранее. Приятно было сознавать, что армейский порядок доверял мне больше, чем мой командир, и я имел полное право отказать старшему лейтенанту.

Он вздохнул, все понимая, и заявил:

– Да. Моего допуска тут не хватит.

Станиславский передал мне планшетник, который я сразу не сумел взять, потому что вытирал носовым платком руки, которые испачкал, когда таскал камни.

Письмо было коротким. Я быстро расшифровал текст, не интересуясь его содержанием, и сообщил Станиславскому о завершении работы.

Он умудрился прочитать сообщение за две секунды и заявил:

– Этого еще не хватало!

– Просят до ужина захватить американского президента? – наивно, совершенно невозмутимо спросил младший сержант.

– Это было бы не так сложно и опасно, как наше теперешнее положение. Первое. В грузинский погранотряд поступила просьба освободить от патрулей и нарядов участок границы с Чечней. Второе. Полковник Костатидос, телефонный номер которого мы переслали в Москву!.. Мы почти сорвали ему операцию по заражению диких кабанов вирусом африканской свиной чумы. Полковник обязал, как он выразился, русских бандитов помочь ему. Сейчас он выходит к миграционному маршруту кабанов. Вечером, как предполагается, животные двинутся в сторону России. Кабаны обычно передвигаются ночью, а днем пасутся там, где их свет застанет. Нас из Москвы просят задержать Костатидоса, потому что перекрыть границу не успевают. В горах низкая облачность, и помощь к пограничникам вылететь не в состоянии. Собственных сил у них мало, участок протяженный. Нашей стороной точно не определено, где именно кабаны уйдут в Россию. Однако Костатидос это, видимо, хорошо знает. Американцы два года следили за миграцией кабаньих стад, изучили маршруты. Эпидемия африканской свиной чумы призвана затруднить работу Олимпиады в Сочи. Костатидос идет с тремя русскими бандитами, на которых возложено задание. При них еще три бойца, вынужденно снятые с постов, и начальник службы охраны майор Хортия, тот самый, которому я назначил свидание во Владикавказе. По всей вероятности, они будут выходить к границе с Чечней. То есть пройдут мимо нас. Значит, эта группа сможет оказать помощь первым шестерым русским бандитам. Это подкрепление, причем существенное, если, конечно, мы не уничтожим первых до прибытия вторых. Первых шестеро. Вторых – восемь человек. Полковника ЦРУ мы можем всерьез не воспринимать. Но и семь человек – это серьезно. Волконогов, включай спутник!

Я понял свою задачу, перевел камеру ближе к территории лаборатории и сразу обнаружил группу из восьми человек. Они уже вышли за ворота, обогнули угол забора с небольшой наблюдательной вышкой, где вместо часового были установлены видеокамеры, и завернули к тропе, идущей в нашу сторону.

– Покажи первую группу! – дал команду старший лейтенант.

Я уже чувствовал себя высококлассным телеоператором, поэтому среагировал даже с опережением, предугадал желание режиссера и перевел камеру. Шестеро бандитов шли по тропе упорно и ровно, пружинистым шагом людей, привычных к дальним маршрутам.

– А что они несут? – спросил вдруг младший сержант Чубо. – Думаю, то самое, за чем пришли. Я точно помню, что днем, когда эти ребята шли к лаборатории, у всех рюкзаки висели как сдутые шары. А сейчас они что-то тащат. Значит, получили товар.

– А они газовую атаку против нас не предпримут? – спросил я скорее в шутку, чем всерьез.

– Я тоже помню, что рюкзаки висели, – проигнорировав мою реплику, согласился старший лейтенант с младшим сержантом. – Еще подумал, зачем они тащат эти мешки, если там ничего нет. А теперь что-то есть. Это значит…

– Площадь поражения составляет около ста квадратных метров, – озвучил я данные, сообщенные нам недавно Станиславским. – Если они войдут на тропу, где лежит наш камушек, то мы автоматически попадем в зону поражения. Если взорвутся на растяжке, то может подняться облако, и первый же легкий ветерок принесет его на нас. А он есть. Товарищ старший лейтенант, выход у нас единственный и неповторимый!..

– Твой выход! – сказал Станиславский так торжественно, как будто объявил номер со сцены.

– Мой! – коротко и уверенно, даже жестко высказался я, хватаясь за мысль, созревшую в голове. – Пока они еще далеко от нас, я пробираюсь за ворота, ищу позицию, и стреляю кому-то из них прямо в рюкзак. Тогда вся группа окажется в зоне поражения. Сюда их подпускать нельзя. Или же нам самим нужно уходить. Но тогда кто встретит вторую группу? Значит, я работаю, товарищ старший лейтенант?

– Дуй! – безоговорочно согласился Станиславский. – Стреляешь бронебойным патроном прямо в рюкзак. Заряд наверняка не очень-то легкий. Поэтому на дальнее расстояние нести его надо в самой середине рюкзака, чтобы вес груза равномерно распределялся на оба плеча. В центр рюкзака стреляешь. Понял?

– Так точно!

– Дуй!

Я дунул, стараясь отбежать от своих товарищей как можно дальше. При этом я соображал, откуда и куда дует ветер, какую позицию мне выбрать, чтобы облако зарина не накрыло меня.

Глава 12

Выбрать позицию было относительно сложно, хотя некоторые моменты в какой-то степени и помогали мне это сделать. По крайней мере, ветер дул устойчивый. Но я все же предпочел выдержать достаточную дистанцию до того места, где появятся мои цели, чтобы в случае внезапной перемены ветра облако ядовитого газа не понесло на меня. Если же, не дай бог, такое приключится, то я запросто успею переместиться в любую сторону.

Я бежал, одновременно осматриваясь по сторонам. Ошибиться и наступить на растяжку, нами же и установленную, впопыхах было несложно. Тем более что поперек тропы пристраивал ее не я, а младший сержант Чубо. Поэтому я предпочел бежать не по дорожке, пусть и почти незаметной, а по склону, огибая опасный участок. Не по тому, на котором сам протягивал леску от растяжки ко второй гранате.

Бежать по склону, хоть по левому, хоть по правому, было неудобно, слишком он был крут. Тем не менее я с этой проблемой справился, выбрался на относительно ровное место, но не надолго. Мне тут же пришлось взбегать по откосу следующего холма.

По пути я радовался, что не задыхаюсь от бега, потому что иначе мне вряд ли удалось бы нормально работать. При стрельбе дыхание должно быть ровным, а в сам момент выстрела его вообще рекомендуется задерживать. Я убедился, что дистанция как раз подходящая для оптики. От тропы меня отделяло около ста метров.

Потом я стал искать место, где можно устроить позицию. Оно нашлось не сразу. Мне понадобилось подняться к группе камней, потому что в любом другом месте пришлось бы или ложиться так, что голова находилась бы намного ниже уровня ног, или вообще стрелять сидя, что не совсем удобно для качественного прицеливания. Я предпочел камни.

Такая позиция, с моей точки зрения, не является самой удачной. Ведь любой человек, более-менее разбирающийся в военном деле, при первом же взгляде на склон подумает, что снайпер засел именно там. Она увеличивала дистанцию на добрых полста метров, но, в принципе, для винтовки с оптическим прицелом это было не столь уж и важно.

Да и выстрела моего бандиты не услышат. «Винторез» – это не снайперская винтовка Драгунова. Он стреляет почти неслышно. Даже бронебойными пулями «СП-6». На мою позицию никто смотреть не будет и не пойдет на меня в атаку. Это не реально хотя бы потому, что я успею сделать шесть выстрелов из укрытия до того, как бандиты смогут подойти вплотную.

Вдобавок уже первый выстрел должен заставить наших противников адекватно отреагировать на распространение ядовитого газа. Они должны будут думать не о бое со снайпером, а только о возможности спастись. Среди бандитов должна возникнуть паника. Хотя бы один из них обязательно испугается и передаст это чувство всем остальным, как обычно бывает.

Я должен буду воспользоваться этой паникой и послать еще несколько пуль, чтобы прервать мучения тех, кто получил дозу отравляющего вещества. Вообще-то, можно было бы и не стрелять, но зачем же заставлять людей испытывать мучения, если они все равно уже не жильцы на этом свете?!

При этом, глотнув газа, бандиты едва ли уже будут вообще способны к боевым действиям. Никто из них даже не попытается подумать о том, откуда в них стреляют, если они вообще успеют догадаться об этом. На это я и рассчитывал, выбирая позицию.

Среди камней я устроился практически со всеми возможными удобствами. Даже нарезал лопаткой травы, сделал из нее колпак и надел его себе на голову. Конечно, меня и без него с этой дистанции разглядеть будет сложно, а с такой маскировкой я стану практически совсем незаметным.

Мне осталось дождаться подхода бандитов. Другого пути к тем местам границы Грузии с Россией, где ее можно преодолеть без вертолета, у них не было. Крыльев, чтобы перелететь через скалы в любом другом месте, я у этих ребят тоже не заметил, когда смотрел на монитор.

Я знал, что ждать придется не долго.

Пока делать было нечего, я забавлялся тем, что рассматривал, как в небе, не очень-то и высоко, кружили два ястреба. Наверное, семейная пара высматривала добычу себе и деткам, сидящим где-то в гнезде и ждущим заботливых родителей. Ласточки, снующие здесь же, ястребов нисколько не вдохновляли. Слишком уж эти птички быстры и бесстрашны, чтобы за ними охотиться. Своих они в обиду обычно не дают.

Потом на половине высоты полета ястребов промчался маленький сокол-пустельга[11]. Ему почему-то не понравилось то, что происходило над его головой. Может быть, сокола разозлили пронзительные крики ястребов, увидевших конкурента. Они пытались напугать его, но не на таковского нарвались.

Если раньше пустельга парила в небе, то теперь, услышав крики ястребов, она активно заработала крыльями и стала по спирали набирать высоту. Вскоре я потерял ее из вида, да и не очень старался разглядеть, поскольку посчитал, что птица просто улетела с чужой территории. Оказалось, что пустельга поднялась для атаки.

Она стремительно спикировала на пару ястребов. Столкновения в воздухе не произошло лишь потому, что пустельга с криком притормозила крыльями. Ястребы были значительно крупнее и летали они вдвоем, но посчитали за лучшее удалиться. Они явно испугались куда более быстрого и боевитого соперника.

Пустельга же, прогнав конкурентов, сперва спустилась пониже, а потом и вовсе исчезла где-то в траве. Может быть, она лакомилась там кузнечиком, которых в окрестностях водилось великое множество.

Тут же откуда-то появились ласточки. Их становилось все больше. Они с резким писком целыми группами атаковали пустельгу, поднявшуюся в воздух. Мне много раз казалось, что вот-вот произойдет столкновение. Но ласточки в самый последний момент сворачивали в сторону, избегали удара, губительного для них.

Сначала пустельга расправляла крылья, поворачивалась головой к атакующим, но скоро предпочла сделать несколько сильных взмахов и подняться выше. Ласточки преследовали ее. Пустельга отступила, будучи не в силах справиться со стремительным и бесстрашным противником, который не признавал права силы.

Мне понравилось действие, которое я наблюдал. Оно напоминало о том, как воюет спецназ ГРУ. Нас учат наносить быстрые, совершенно неожиданные удары, уничтожающие противника, который чувствует себя сильным. Хорошо бы людям научиться у птиц обходиться одними угрозами и не убивать друг друга. Но нам это, видимо, не дано.

Не сложилось оно и у меня. В это самое время я увидел, как по тропе выходила из-за холма группа, состоявшая из шести бандитов. До них было еще далеко, и шли они ко мне лицом. Поэтому рюкзаков я не видел, но стал рассматривать этих людей, сопровождать взглядом через оптический прицел.

Наверное, бандиты шли достаточно ходко, по крайней мере, не плелись. Но для меня время едва ли не остановилось. Мне казалось, что они еле ноги переставляют. Я никак не мог дождаться момента, когда мои цели пройдут дальше и повернутся ко мне спиной. Но все же это произошло.

Только тогда, когда бандиты были уже подо мной, я увидел, что идут они действительно быстро. Конечно, не так, как учат нас в спецназе ГРУ. С такой скоростью не ходит вообще никто, кроме других парней из того же спецназа. Но все же они передвигались не вразвалочку, не так, как шли грузинские коммандос.

Как раз в этот момент я и выбрал себе цель, решил стрелять в ведущего, чтобы остальным видно было, что с ним произошло. Я не знал, что представляет собой контейнер с боеголовкой для надкалиберной гранаты, но был уверен в том, что бронебойная пуля его пробьет играючи. Она выпустит на свободу ядовитый газ как джинна из бутылки, который устал томиться в стеклянных застенках и готов уничтожить всякого, кто окажется рядом.

Я поймал в прицел рюкзак бандита, которого выбрал, но он вдруг сделал шаг в сторону и остановился, пропуская всю группу. Бандиты шли точно так же, как учили ходить нас. Ведущий задает темп, а когда устает, пропускает весь строй и пристраивается сзади. Идти замыкающим всегда легче. Так, по очереди, все бывают ведущими. Особенно важен этот принцип зимой, когда приходится торить тропу по снегу. Тогда и меняться надо чаще. Забегая вперед, скажу, что в этот раз усталость спасла бандита.

Я перевел прицел на другого мужчину, который только что стал ведущим. Прямо по центру спины в рюкзаке у него виднелись очертания какой-то коробки. Она явно была не из легких, потому что заметно оттягивала лямки рюкзака и распрямляла плечи бандита. Такие грузы хорошо носить сутулым людям, чтобы поправить осанку.

Пора было стрелять. Я задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Выстрела слышно не было, но его результат оказался весьма громким. Рюкзак за спиной ведущего элементарно взорвался. Сам этот бандит лицом вниз полетел на землю, каменистую в этом месте. Но ему уже было все равно, куда и как он упал.

Остальные же бандиты остановились так резко, словно с разбега треснулись лбами о стену. Они отпрянули от своего упавшего товарища, но побежали не сразу. Реакция у большинства из них все же оказалась запоздалой. Трое, шедшие вслед за ведущим, резко начали кашлять и согнулись. Один из них даже упал на колени.

Но зарин, насколько я помнил, не должен действовать так быстро. Это была, скорее всего, психосоматическая реакция. Бандиты знали, что тому, кто нанюхается отравы, будет хреново до смерти, вдохнули ее и сначала растерялись. Они были просто не готовы к тому, что их оружие ударит по ним же. Такой переворот событий создал панику, а она добавила им испуга.

Среагировал только тот из них, который был до этого ведущим и удачно избежал пули, вовремя сдвинувшись в сторону. Он резко развернулся и козлом заскакал по склону. Должно быть, этот тип подумал, что поступил мудро, не побежал по тропинке, считая, что газу легче распространяться по низинке, чем подняться на какую-то высоту.

Хотя, насколько я помнил из занятий по противохимической защите, зарин как раз и имеет свойство испаряться, а не ложиться на землю. Впрочем, я имел полное и почти законное право на ошибку, потому что на подобных занятиях, как и все остальные, мало что слышал, считал, что меня-то уж это точно никак не коснется.

Тут удушье подступило к последнему бандиту, оставшемуся на месте. Этот тип попытался побежать, но трижды споткнулся. Потом он упал и двумя руками схватился за горло.

Я второпях начал ловить в прицел убежавшего противника, но делать это оптикой всегда затруднительно. Надо было рот не разевать, словно сам я зарина наглотался, а стрелять сразу. Бандит скрылся за склоном холма и начал спуск на другую его сторону, пропал из моего поля зрения. Если он и дальше думал преодолевать подъемы и спуски, а не идти между холмами, то я еще мог бы его достать с предельной для «Винтореза» дальности[12].

Конечно, с такого расстояния я никогда еще не стрелял в реальной боевой обстановке и рисковал промахнуться. Но у меня в голове сразу прозвучала знаменитая фраза: «Не верю», произнесенная голосом однофамильца великого режиссера, старшего лейтенанта Станиславского. Он не верил, что я промахнусь.

Я тоже не хотел, чтобы это случилось, и всматривался в склон соседнего холма, надеясь увидеть спину человека, стремящегося вверх. Но я хлопал глазами слишком долго. Беглец должен был бы появиться уже два раза. Только тогда я понял, что у бегуна просто не хватило дыхания на следующий подъем, поэтому он двинулся между холмами. Следовательно, увидеть и достать его я уже не могу.

Через какое-то время он встретится со второй группой. Чем это нам грозит? Все по большому счету зависит от того, как беглец воспринял взрыв. Понял ли он, что тот стал следствием выстрела? Ведь этот везунчик мог предположить, что такая беда произошла по какой-то иной причине.

С полутора сотен метров практически невозможно услышать звук выстрела «Винтореза». Увидеть, что в рюкзак попала пуля, тоже никак нельзя. Она ударила, и сразу же, без всякого временного промежутка раздался взрыв. Нельзя совместить эти два факта и сделать правильный вывод. Значит, бандит не сможет сказать, что их атаковали.

А рискнет ли вторая группа подойти к тем, кто нес контейнеры? Спасать там уже некого. Все, кроме одного, который смог убежать, уже упали и не шевелились. Первый погиб от моей пули и взрыва, остальные – от поражения зарином. Распыление отравляющего вещества произошло так близко, что спастись было уже невозможно. Одной минуты, как я помнил, вполне достаточно, чтобы человек перестал дышать.

Но вот какова стойкость зарина, которым начинены контейнеры, находящиеся в рюкзаках бандитов – этого я не знал. Вообще-то, зарин не относится к числу стойких химических соединений. Если люди из второй группы знают, через какое время произойдет распад газа, когда именно данное место станет безопасным, то они могут сюда прийти и посмотреть, что случилось с этим контейнером, поинтересоваться, почему он взорвался. Найдут ли бронебойную пулю – это вопрос открытый.

Но не имел возможности спуститься туда. Мне следовало возвращаться, потому что уже начинало смеркаться. Я знал, что у здешних сумерек медленное начало, но быстрое продолжение. Мне очень хотелось успеть засветло вернуться к своим.

Старший лейтенант Станиславский даже голову не поднял, когда я подошел.

Он не отрываясь смотрел на монитор планшетника, но все-таки сказал:

– Молодец, отработал на твердую четверку.

Он и младший сержант Чубо внимательно наблюдали за тем, что происходило по ту сторону скальной стены. Я, конечно, понимал, что это было не простое любопытство. Но меня слегка задело то обстоятельство, что мой точный выстрел в контейнер с зарином оценен только на твердую четверку. Я считал, что моя работа вполне тянула на пять с плюсом. Ладно, плюс можно было бы и убрать из-за того, что я упустил бандита-бегуна. Но пятерка оставалась в любом случае.

– Сделал, что мог. Если бы без оптики, то я подстрелил бы бегуна. Через нее трудно искать цель, да и практики у меня мало.

– Да, если бы была практика, ты его не упустил бы. Но на пятерку ты не тянешь. Никого не упустить – это было принципиально важно.

– Мне кажется, не произошло ничего страшного, – сказал младший сержант. – Первый выстрел был великолепный. Бандиты и не поняли, что случилось.

– Хорошо, если не поняли. Тогда что этот, как ты говоришь, бегун, сейчас объясняет людям из второй группы? Подскажи, если сможешь.

Я глянул на монитор через плечо младшего сержанта. Чубо тоже внимательно наблюдал за укрупненным изображением.

– Если это называется объяснением, тогда я вообще никому и ничего никогда не объяснял, – за меня прокомментировал младший сержант то, что мы сейчас видели. – Он, мне кажется, в драку лезет. Предъявляет претензии. Требует чего-то. Три его товарища тоже. Бандиты. Кажется, у них происходит разделение группы.

– Честно скажу, мне ужасно нравится, когда в рядах противника начинается разлад, – заметил старший лейтенант. – Пусть поругаются, подерутся, сами друг друга перестреляют. Нам меньше греха на душу брать! – Несмотря на не самую высокую оценку моей работы, наш командир взвода выглядел вполне довольным. – Что там собирается делать вон тот, длинный? – спросил он так, словно мы слышали разговор, происходящий в нескольких километрах от нас.

Высокий и сильно сутулый человек снял свой рюкзак, раскрыл его, покопался там и вытащил какой-то небольшой ящичек. Мой беглец слегка успокоился, перестал возмущенно размахивать руками и начал раздеваться. Высокий тип что-то сказал ему. Беглец снова оделся, закатал рукав рубашки.

Высокий человек набрал из ампулы в шприц какой-то препарат, стравил воздух и взял беглеца за локоть. Дальнейшее нам не было видно за спиной сутулого типа, но его действия мы понимали и так.

– Внутривенно укол ставит, – сделал вывод старший лейтенант Станиславский. – Скорее всего, атропин.

– Вы так хорошо видите, товарищ старший лейтенант? – наигранно удивился младший сержант Чубо, таким хитрым образом заставляя Станиславского подробно объяснить происходящее, чтобы и мы при случае знали, как себя вести.

– При отравлении зарином делается укол атропина. Через три часа его нужно будет повторить. Можно ставить и внутримышечно, но лучше внутривенно. Атропин быстрее рассасывается, следовательно, раньше начинает помогать.

– А я всегда считал, что атропин – это глазные капли, – признался я.

– Атропин – это какой-то растительный алкалоид. Он применяется не только при глазных болезнях. Бывает в таблетках и в ампулах. В нашей аптечке есть в шприц-тюбиках.

– Шприц-тюбиком внутривенно не введешь, – посетовал младший сержант. – Обижают нас, не ценят и не берегут. Обидно, товарищ старший лейтенант!.. Мы вроде бы ребята не самые плохие. Не заслужили такого отношения к себе.

– Не переживай. Никто вами не пренебрегает. Тут дело в другом. Ты вот сумеешь внутривенно укол сделать? Я лично не берусь. Чуть-чуть воздуха попадет, и все, смерть через несколько секунд. Волконогов тоже, наверное, не возьмется.

– Не возьмусь, – согласился я.

– Не каждый санинструктор сможет это сделать. Вот потому в солдатских аптечках имеются препараты только для внутримышечных инъекций, – объяснил командир взвода. – Значит, вас, дорогие мои, наоборот, берегут от неумелого использования лекарств. К тому же шприц-тюбиком каждый сам себе любой препарат введет. Без посторонней помощи. А попробуй внутривенно!..

– Наркоманы же вводят, – резонно заметил младший сержант.

– И дохнут, – добавил я. – Я слышал, что часто именно от воздуха в шприце. Почти так же часто, как от передозировки.

В это время планшетник подал сигнал о пришедшем сообщении. Старший лейтенант передал компьютер мне в руки. Я принял сообщение, сразу расшифровал его и вернул планшетник старшему лейтенанту, опять подавив собственное любопытство.

Станиславский прочитал сообщение, немедленно удалил текст и опять передал мне планшетник. Я понял, что он будет диктовать ответ. Кажется, старшему лейтенанту было лень работать самому.

– Набирай текст, – подтвердил он мое мнение. – «Для выполнения данного задания не имею физической возможности, поскольку в группе всего три человека. Чтобы блокировать и захватить троих бандитов, отправляемых в Сирию, нам необходимо было бы разделиться. Это возможно только в пропорции два к одному. Если два человека смогут выполнить любое задание, то один будет не в состоянии блокировать группу с бактериологическим оружием, как и с химическим, отправляемым в Сирию. Прошу уточнения, какое из двух заданий следует выполнять моей группе». Поставь подпись, зашифруй и сразу отправляй. Срочно!..

Я все выполнил. Телеграмма в режиме быстродействия ушла за доли секунды, едва я коснулся пальцем нужной кнопки.

– Ждем ответа, – заявил старший лейтенант и сел прямо, только что ноги в позе лотоса не скрестил.

Видимо, Станиславский надеялся на то, что ответ придет моментально. При ведении связи в экстренном режиме такое вполне вероятно. Это на плановых сеансах отправляется рапорт, ответ на который можно получить далеко не сразу. Там вовсе не обязательно присутствие рядом с оператором ответственного лица, имеющего право решающего голоса.

Я на время ожидания переключился на спутниковую камеру. Чубо устроился за моей спиной, через плечо заглядывая на экран.

– Нас что, товарищ старший лейтенант, пытаются разделить? – осведомился он.

– Вовсе нет. Нам просто дают дополнительное задание. Мы должны перехватить трех бандитов с зарином, отправляемым в Сирию через Турцию, – объяснил Станиславский. – Это вопрос политический. А мы здесь решаем экономическую проблему. Два миллиарда рублей убытка в прошлую эпидемию! Столько же или даже больше в новую, если американцам удастся завершить свое поганое дело. Даже для нашей большой страны это чувствительно. Как решат наверху? Что важнее, международный престиж или экономическое положение, разорение многих фермерских хозяйств?

– А если бы нам предоставили право выбора?

Младший сержант никак не унимался, и это обстоятельство меня слегка смущало, поскольку я всегда считал Чубо человеком малоразговорчивым. Может быть, экстремальная ситуация так действовала на его нервную систему? В спокойной обстановке он один, в боевой становится совсем другим, разговорчивостью перебивает свои тревожные внутренние ощущения?

Да, в такой ситуации менялся не только младший сержант Чубо, но и старший лейтенант Станиславский. Да и я, наверное, смотрелся теперь совсем не так, как раньше, во время учебы.

Меня уже не удивляло, что командир взвода теперь стал подробно отвечать на наши вопросы, хотя в начале операции не считал нужным посвящать нас в ее тонкости. У меня вообще сложилось мнение, что еще через пару дней пребывания в Грузии Станиславский начнет советоваться с нами по самым насущным вопросам, выходящим за пределы нашей компетенции, считая, что одна голова хорошо, но строение тела Змея Горыныча лучше. Только я не понимал, почему нельзя было так поступать с самого начала.

Спутниковая камера между тем показала нам, что в группе, идущей с бактериологическим оружием, медицинские процедуры завершились. Мой бегун оделся полностью, коротко попрощался со всеми остальными и в одиночестве отправился в сторону лаборатории. Группа коротко посовещалась, собралась и двинулась дальше, в сторону все той же расщелины в скалах, не забыв при этом сделать круг, чтобы не попасть на место, зараженное зарином.

Я вздохнул с облегчением, потому что опасался иного поведения противника. У них вполне могли быть с собой противогазы и если не костюмы химической защиты, то хотя бы резиновые перчатки. Тогда они могли бы пожелать осмотреть место заражения даже в этот опасный период или просто подождать три-четыре часа. Им, специалистам, лучше знать, когда концентрация газа перестанет быть опасной.

Я не был уверен в том, что им удалось бы провести качественную экспертизу, что-то найти, установить подлинную причину взрыва контейнера. Но такая опасность все же существовала. Только поймав себя на глубоком вздохе облегчения, я понял, что все это время ожидания пребывал в напряжении, не замеченном мной самим.

Глава 13

Майор Хортия решил сам пойти с группой, которая должна была отстрелять ампулы с вирусом африканской свиной чумы в диких кабанов. Вообще-то такая работа не входила в его обязанности. Этим должны заниматься сотрудники лаборатории и американцы. Да еще капитан Джадиани. Но как обвинить человека, на котором была завязана вся операция, в том, что он спровоцировал несчастный случай! Язык не повернется укорить его за аварию.

Тем более что, раздумывая по этому поводу, майор Хортия начинал подозревать, что здесь не все чисто. Его беспокоила не только авария. Ему не нравилась сама ситуация. Такой опытный водитель, как капитан Джадиани, не может просто так врезаться в скалу в самый неподходящий момент. Почему-то именно в это время рядом появились русские диверсанты, так и не найденные, но уже показавшие свою отличную боевую подготовку при уничтожении семи бойцов.

Видимо, командир русской диверсионной группы забрал у убитых переговорное устройство, позволившее ему слушать все беседы коммандос и избегать встречи с большими силами. Когда майору Хортия сообщили о гибели семи бойцов, русский командир, хорошо, как оказалось, владеющий грузинским языком, сам вклинился в разговор. Назойливо, как это обычно делают русские.

– Их, похоже, топорами перерубили, – докладывал по радио майору командир отделения Мамука Хурциладзе. – Троих подстрелили, одного с издевкой – в пах, а четверых просто зарубили. Звери это!.. Живых людей валили как деревья. Попадись они ко мне в руки, я из них шашлык сделаю и собак своих накормлю, если они не побрезгуют. Но песики мои шашлык любят, надеюсь, не откажутся.

– Ты сначала поймай нас, дубина неумная! – вмешался в разговор русский офицер. – Тогда все у тебя будет как в той старой русской присказке: «Иван, я медведя поймал». «Так тащи его сюда». «А он меня не пущает». А рубили мы не топорами, а малыми саперными лопатками. Знаешь такой вид оружия? Ничем не хуже тех самых больших кинжалов, которые очень нужны малым народам. Нечем будет побриться, приходи, я тебе лопатку предоставлю. Даже сам побрею. Ею можно не только щетину, но и головы снимать. Так я с тобой и сделаю. Но если ты торопишься, то я могу и без бритья обойтись. Жду, приходи, дорогой. – Русский офицер говорил спокойно и насмешливо, с нескрываемым чувством собственного превосходства.

Этот неоспоримый факт взбесил не только майора. Он услышал, как Мамука заскрипел железными зубами.

– Ты кто такой будешь? – сохраняя восточное хладнокровие, спросил майор Хортия, внутри у которого все кипело.

Ему хотелось немедленно бежать, искать этого наглого русского офицера, наказать его, уничтожить, всем показать, что грузинская территория остается неприкосновенной, и русским военным здесь делать нечего. Но майор усилием воли сдерживал себя. Он лишь начал как маятник расхаживать по двору, где застало его сообщение Мамуки. Взад – вперед, взад – вперед.

– Офицер спецназа военной разведки. Представляться не буду, уж извини.

– А что же так? Я вот не боюсь назвать себя. Начальник службы безопасности лаборатории майор Хортия. Будем знакомы.

– Спасибо, я запомнил, кого можно обвинить в военных преступлениях. Майор Хортия!.. А сам представляться в данном случае считаю излишним. У меня в Грузии родственники остались. Не хочу, чтобы они пострадали. Вы народ ненадежный, способны мстить людям, не причастным к вашим бедам.

– Догоню и уничтожу! – сказал Мамука.

– Догоняй, урод, – спокойно, все с той же насмешкой заявил русский офицер.

Он словно видел Мамуку Хурциладзе, который и правда красотой никогда не отличался. В дополнение к этому кто-то крест-накрест разрисовал ножом его лицо. Шрамы ярко выделялись на смуглой физиономии командира отделения охраны. Они откровенно были не из тех, которые украшают настоящего мужчину.

– Они Автандилу глотку перерезали! – хрипло сообщил Мамука.

– Рисковые парни, – отметил майор Хортия. – За Автандила Красного им придется расплачиваться.

– За такого человека их всех даже в России из-под земли достанут и вместе с всей родней перережут! – яростно пообещал Мамука.

– Я же зову тебя, – заявил русский офицер и опять усмехнулся. – Что же ты не идешь?

– Я тоже с удовольствием встретился бы с тобой, – сказал майор Хортия. – Побеседовал бы по-мужски, без лопаток.

– Еще одному жить надоело! Если так, приходи. Послезавтра я буду во Владикавказе. Там на центральную площадь выходит кафе с ротондой. Знаешь, что это за штука?

– Знаю. Грамотный. И что?

– Там замечательно лобио делают. Вкуснее я еще не ел. Кстати, шеф-повар – грузин. Приходи туда. Послезавтра.

– Если ты сможешь туда добраться.

– Мне это сделать не сложно. Здесь нет людей, которые смогут меня поймать. Зато тебе придется переползать через всю Южную Осетию, а потом преодолевать Рокский тоннель. Не знаю уж, как ты сумеешь это сделать. Слышал я, кто-то из ваших сбежал в Россию и Рокский тоннель преодолел под днищем машины. Попробуй, может, получится. Только поторопись. Для тебя путь не близкий и трудный.

– Успею. У меня ноги длинные, шагаю я широко. Не опоздаю.

На этом разговор с русским офицером закончился. Кажется, он отключил микрофон, но, конечно же, не наушник. Этот наглец хотел услышать что-то важное для себя. Оно и понятно. Бесполезно давать приказ о переключении на другой диапазон. Русский услышит и сделает то же самое. Хортия заранее не договорился с начальством и своими подчиненными о переключении на запасную частоту, хотя следовало бы поступить именно так.

Ему оставалось говорить открытым текстом, и майор сказал:

– Мамука, до Владикавказа и в самом деле далеко. Я могу не успеть. А в Южной Осетии меня наверняка будут ждать неприятности. Поэтому постарайся поймать русского парня вместе с его помощниками. Собери всех людей и иди туда. Разрешаю скормить его собакам!

Скоро в лабораторию прибыли те люди, которых здесь привычно называли чеченцами, хотя среди них встречались и представители других народов Северного Кавказа. Американцы употребляли изысканный термин «русские бандиты». Они плевать хотели на то, что среди них не было именно русских. Иногда этих людей величали повстанцами, но сам Хортия считал такое определение категорически неправильным.

Группа состояла из двенадцати человек. Шесть этнических чеченцев, столько же дагестанцев. Между собой они, как показалось майору Хортия, не очень ладили. По крайней мере, во дворе, куда их запустили, прибывшие расселись на пустых ящиках порознь. Представители одной национальности устроились по одну сторону, другой – по другую.

Стоит заметить, что сейчас сложилась особая ситуация. У ЦРУ были сведения, что в Сирию из этих двенадцати отправятся только трое чеченцев. Остальные планировали вернуться в Россию вместе с грузом, за которым прибыли, и, по всей вероятности, намеревались использовать его там. Американская сторона не решилась бы откровенно отправлять в Россию такой груз, открыто не предоставила бы «русским бандитам» оружие, запрещенное международными конвенциями.

Но ЦРУ это волновало очень мало. На всякий случай с людей, получивших груз, бралась расписка, в которой они обязывались доставить контейнер определенному сирийскому полевому командиру, воюющему в рядах оппозиции. Но эта расписка, понятное дело, предназначалась только для внутреннего пользования.

Вдруг и в руководстве ЦРУ появится глупый человек, который будет уважать международные обязательства своей страны? Тогда можно будет предъявить расписки, отчитаться за каждый контейнер. А уж куда они ушли из Сирии, ЦРУ отследить было не в состоянии. Да, откровенно действовать против России ЦРУ тоже не желало, а вот исподтишка – это пожалуйста, с нашим удовольствием.

Решение полковника Костатидоса о привлечении чеченцев к выполнению операции, которую не сумел провести капитан Джадиани, было в общем-то верным. Другого выхода из положения майор Хортия просто не видел. Разве что полковник решился бы лично делать то самое дело, в котором раньше ему хотелось только пальцем указывать. «Русские бандиты» предоставляли ему возможность и дальше оставаться на той же самой позиции небожителя.

Беседа с гостями шла через переводчиков. Таковые нашлись среди бойцов коммандос. Сначала один, знающий аварский язык, потом другой, говорящий по-чеченски. Тут непонимания не возникло. Проблема заключалась в другом.

Предложение о разделении группы сразу смутило визитеров, хотя они вроде бы не находились в дружеских отношениях друг с другом. Выход нашел Хортия. В Сирию отправлялись трое чеченцев. Майор предложил оставить их в лаборатории и отпустить вместе с грузом только тогда, когда трое других чеченцев выполнят свою задачу.

Дагестанцев же можно было сразу загрузить и предоставить им волю. Пусть они дадут расписку в получении груза и пообещают доставить его в Сирию, а там уж их дело. Пусть тащат его, куда им угодно.

Дагестанцы были довольны таким вот решением. Чеченцы посомневались, даже поругались, угрожая оружием, но силы были не равны. На поддержку дагестанцев они не надеялись, и согласились. Полковник Костатидос был непреклонен, и другого выхода у них не оставалось.

Полковник недолго думая сразу сообщил своему руководству о том, что нашел выход из сложного положения. Доклад по открытой линии связи слегка смутил майора Хортия. Но не ему было указывать полковнику ЦРУ на такие вещи. Хочется Костатидосу завалить дело, пусть он так и поступает.

Полковник по наивности думает, что радиопеленгаторные узлы на российско-грузинской границе размещаются только с одной стороны, потому что их там американцы поставили. Он до сих пор считает, что в России воздух перед локаторами метлами разгоняют, убирая помехи. Сколько уже раз американцы обжигались на своем высокомерии, но оставались неисправимыми.

Майор промолчал. Более того, Хортия был бы доволен, если бы миссия американцев провалилась. Но пусть она так получится по их собственной вине. Это поставило бы чванливого полковника Костатидоса на место, заставило бы его уважать Грузию, которая раньше, до появления здесь этого гения, вполне справлялась со своей задачей.

С чеченцами майор договорился. С большим трудом, с обоюдной руганью, но все же сумел это сделать и начал формировать группу. Он взял с собой обоих переводчиков, хотя дагестанская группа уже вышла с территории лаборатории, и в человеке, знающем этот язык, необходимости не было. В дополнение к ним майор захватил еще одного бойца коммандос, только что сменившегося с поста.

Хортия не доверял чеченцам, поэтому хотел обеспечить себе заметное численное преимущество. Трое коммандос, плюс сам Хортия и полковник Костатидос – это уже значительный перевес в силах.

Три других чеченца остались ждать возвращения группы во дворе лаборатории, под присмотром капитана Софикошвили, которая осталась за старшего офицера. Капитан Макаридзе, начальник транспортного отдела, которому Хортия изначально предложил принять на себя командование, категорично отказался от такой чести. Он не желал принимать никакого участия в делах лаборатории, предпочитал отвечать только за исправность автопарка. Впрочем, это его дело.

Чеченцы, которые должны были отправиться в Сирию, не видели смысла в том, чтобы сидеть и дожидаться возвращения группы. Им предстоял долгий путь. Капитан Макаридзе уже подготовил машину с водителем, которая должна была отвезти чеченцев до условного места, как это всегда и делалось.

Там они пересядут на другой автомобиль, на котором и пересекут всю Грузию. Эта машина будет иметь дипломатические номера американского посольства и украшение в виде звездно-полосатого флага, поэтому полиция не остановит ее для досмотра. Только в Аджарии, неподалеку от грузино-турецкой границы, чеченцы займут третью машину, которая доставит их до места перехода за кордон.

Как дальше будут передвигаться эти «русские бандиты», майору было неизвестно. Наверное, полковник Костатидос знал об этом, но Хортия у него не спрашивал, а сам американец не распространялся относительно своих служебных дел. Трое бойцов, пока свободных от службы, помогали капитану Софикошвили присматривать за чеченцами, оставшимися на территории лаборатории. В том случае, если гости пожелают захватить предназначенный им груз и отправиться с ним дальше, коммандос пресекут такое самоуправство.

Хортия оттягивал выход до последнего момента. Он ждал от Мамуки Хурциладзе сообщения об уничтожении русских диверсантов, но оно все не поступало. Тогда Хортия решил сам связаться с Мамукой.

Он вытащил переговорное устройство, включил микрофон и спросил:

– Мамука, ты где? Ответь! Хортия вызывает! Ты где?

Майор слышал только легкое потрескивание. Он успокаивал себя тем, что если бы что-то случилось с Мамукой, то на вызов ответил бы кто-то из его подчиненных. Не могли же русские диверсанты уничтожить всех, кто отправился в поиск. Их всего-то три человека. Если они справились с пятерыми, потом подстрелили еще двоих, это не значит, что и все остальные тоже не вернутся. Хоть кто-то должен был ответить. Хортия надеялся, что виной всему простые неполадки со связью.

Но с ней все было в порядке. Майору ответили.

– Что ты суетишься, дорогой? – спросил русский офицер, голос которого Хортия узнал сразу. – Если тебе жалко голодных собак Мамуки, приходи сюда и сам сделай из него шашлык. Интересно, как собаки отреагируют на угощение, приготовленное из их хозяина?

– Что ты хочешь сказать, ублюдок? – тоном змеи, проснувшейся по весне, спросил майор Хортия. – Где Мамука?

– Там же, где и все остальные. Можешь делать шашлык из тех людей, которых ты послал прикончить нас.

– Ты убил их всех?

– Не один я. Мы их всех уничтожили. Очередь за тобой. Поторопись, я долго ждать не намерен. Мне пора во Владикавказ. Лобио остывает…

– Не верю! – непроизвольно вырвалось у майора.

– Ты почему-то заговорил моими любимыми фразами. Но это дела не меняет. Твои парни уничтожены. Очередь за тобой.

– Я тебя по земле размажу. Урою! – прорычал Хортия. – Где ты? Скажи. И я приду!..

– Ищи. Мамука нашел, и ты сможешь. Кто ищет, тот всегда найдет.

Майор Хортия очень уважал себя. Он сразу невзлюбил полковника Костатидоса за то, что тот постоянно стремился показать свое лидерство, превосходство американца над грузинами, сразу всеми. Но если Костатидоса он просто невзлюбил, то этого русского офицера люто возненавидел, желал бы лично и крайне жестоко с ним расправиться.

Но где его искать? Да и дело сделать надо. Выполненное задание – это удар и по всей России в целом, и по этому офицеру в частности.

– Господин полковник, выходим, – сказал Хортия, повернувшись к Костатидосу вполоборота, чтобы не был особо заметен прилив крови к лицу, искаженному яростью.

Они вышли сразу, как только собрались. На троих чеченцев была выделена только одна специальная винтовка, стреляющая шприц-ампулами. Автоматы им брать с собой запретили. Но чтобы забрать эту самую винтовку из кабинета капитана Джадиани, до сих пор не проснувшегося, пришлось взломать дверь его кабинета. К сожалению, ключей в карманах капитана не оказалось, и никто не знал, куда он их спрятал.

Винтовка имела ночной оптический прицел и тактический фонарь. Он позволял осветить животных на расстоянии до двухсот пятидесяти метров зеленым лучом, который совершенно не пугал их, не вызывал даже легкой тревоги. Так устроены глаза животных. Всех, не только кабанов.

Чеченцы же несли контейнеры с ампулами. Запас, хранившийся в лаборатории, был рассчитан на заражение двух стад, но Костатидос решил обойтись одним, чтобы совсем не потерять два прошедших года. Поэтому он взял с собой только половину запаса ампул. Второе стадо вообще, по большому счету, считалось страховочным вариантом. В крайнем случае, при форс-мажорных обстоятельствах, можно было обойтись и без него. Именно такой момент как раз и наступил.

Маршрут был проложен на спутниковой карте, хранившейся в ноутбуке полковника Костатидоса. У него оказалось с собой какое-то мягкое приспособление, которое он повесил себе на шею и нес перед собой ноутбук на груди, как на столике. Так пользоваться компьютером было удобно, но вот ходить – не слишком.

Полковник все же снизошел до майора Хортия и показал ему карту. Тот внимательно посмотрел на нее. Хортия привык пользоваться простыми картами, к спутниковой приспособился не сразу, но все же одолел эту премудрость.

Он ткнул пальцем в две точки и заявил:

– Здесь и здесь пройти невозможно. Кто составлял такую карту? С какого неба смотрели?

– Ее делали специалисты нашей космической разведки. Они точно смотрели на эти места только с неба.

– Космический корабль, искусственный спутник Земли, пролетит по этому маршруту. Люди никак не пройдут. Разве что специалисты-скалолазы, но им на это понадобится трое суток.

Полковник почему-то сразу поверил майору и осведомился:

– Так что же нам делать?

– Куда следует попасть? Покажите точно.

Костатидос прижал палец к монитору.

– Понятно. В Шепчущие скалы. Я проведу вас туда.

– К вечеру успеем?

– Как раз к наступлению темноты и доберемся.

Мысленно прокладывая маршрут, майор Хортия одновременно обдумывал, где на этом пути он может встретиться с русским офицером, с которым так мило беседовал по радио. Он пришел к выводу, что засаду русские могут устроить во многих местах. Значит, следует соблюдать повышенную осторожность.

Может быть, следовало бы вернуть автоматы чеченцам, но это создавало бы новую опасность, грозящую уже со стороны самих «русских бандитов». Хортия посчитал, что четырех автоматических карабинов, которыми были вооружены он и его люди, вполне хватит для отражения атаки трех человек. Кроме того, у полковника имелся автоматический пистолет «беретта», способный стрелять очередями. Это тоже хорошая поддержка.

Шли они быстро. Так, во всяком случае, казалось полковнику Костатидосу, который скоро начал задыхаться. Он не привык к преодолению постоянных спусков и подъемов. Сам майор и его люди не слишком утомились. Чеченцы вообще, казалось, не чувствовали ни малейшей усталости.

Группа преодолела уже пятую часть пути, когда майор Хортия, идущий первым, заметил человека, бегущего им навстречу. Тот мчался зигзагами, словно боялся, что в спину ему будут стрелять, хотя выписывать кренделя между двух склонов было неудобно. Этому спортсмену приходилось забегать то на один, то на другой откос. Хортия дал знак своей группе остановиться и первым подготовил карабин, поскольку бегущий человек был вооружен.

Только на последнем прямом участке, когда дистанция сократилась до полусотни метров, майор Хортия узнал данного субъекта. Это был один из дагестанцев, ушедших с грузом. Он бежал быстро, задохнулся, поэтому не сразу сумел сказать, что случилось, почему и от кого ему пришлось удирать. Дагестанец размахивал руками, в бешенстве вращал глазами, но не мог произнести ни единого слова.

Старшим в группе шел, естественно, полковник Костатидос, но дагестанец подступил к майору Хортия. Наверное, потому, что знал его понаслышке, да и шагал Хортия первым в группе. Складывалось такое впечатление, что этот беглец готов напасть на майора.

– Что ему нужно? Пусть остановится, переведет дыхание и скажет, что случилось, – проговорил Хортия и глянул на своего бойца, который до этого продемонстрировал знание аварского языка.

Тот перевел слова командира.

Дагестанец наконец-то понял, что так ничего не добьется, и сказал по-русски:

– Помогите. Скорее. Мне нужен антидот.

– Какой антидот? – спокойно спросил Хортия. – Что случилось?

Дагестанец опять замахал руками и едва сумел выкрикнуть в жутком волнении:

– Что вы нам подсунули? Почему это взрывается?

– Что взрывается? – Майор начал подозревать, что произошло.

– Контейнер!.. – Лишь теперь дагестанец понял, что размахивание руками только мешает ему говорить, и опустил их.

Но его тут же обступили чеченцы, несущие совсем другие контейнеры. Они горячились, держались агрессивно, даже не разобравшись, в чем дело, и не желая понять, что случилось с первой группой дагестанцев. Свои рюкзаки чеченцы тут же сняли и достаточно неосторожно бросили на землю.

– Может и взорваться, если так швырять, – холодно сказал Хортия, повернулся к дагестанцу и спросил: – Взорвался контейнер, полученный от нас? Этого быть не может, если его не бросали на камни. В контейнере боеголовка для гранаты. Мы предупреждали, что с ней надо обращаться осторожно. Она взорвалась?

– Да. Мы шли цепочкой. У ведущего рюкзак взорвался. Все отравились. Я один успел отбежать. Дайте антидот.

– Что еще было в рюкзаке? Что там могло взорваться?

– Откуда я знаю. Дайте антидот.

– Откуда у меня антидот? Я не врач и не ученый, а военный. Я знаю только, что при отравлении обычно делают укол атропина. Могу помочь. У меня есть с собой. – Хортия тоже перешел на русский язык.

Так они с дагестанцем понимали друг друга без переводчика. Общаться напрямую всегда легче, чем через посредника.

– Делай быстрее. Я отравлен.

– Если бы ты был отравлен, то уже свалился бы мертвым. В первую очередь поражаются органы дыхания и нервная система. Конечно, как то, так и другое у тебя ни к черту, но это не от газа, а от природы и жизни. Готовься к уколу.

Дагестанец быстро обнажил волосатый торс.

– Штаны можешь не снимать. Укол буду делать в руку, в вену.

Хортия приготовил шприц. Укол он сделал ничуть не хуже, чем квалифицированный медицинский работник. Дагестанец сразу почувствовал себя спокойнее.

– Атропин помогает? – спросил он. – Или лучше настоящий антидот?

– Антидот тебе могут ввести только в лаборатории. Там есть врач. Беги туда.

Есть у врача антидот или нет, майор не знал. Просто ему хотелось побыстрее отделаться от этого мнительного дагестанца, считающего, что он отравлен. Если бы данный субъект попал в зону поражения, то там и остался бы.

– Где это произошло? – спросил Хортия.

– На тропе. В паре километров отсюда.

– На карте показать сможешь?

– Смогу. Где карта?

Хортия обратился к полковнику Костатидосу, и тот развернул перед дагестанцем свой ноутбук. Майор тоже глянул на монитор, чтобы запомнить место.

– Понятно. Беги быстрее в лабораторию. Скажешь, я прислал. Тогда тебе антидот поставят. Да я сейчас сам врачу позвоню.

Хортия осмотрелся, проводил взглядом убегающего дагестанца и отошел в сторону, чтобы разговаривать без свидетелей. Он набрал номер лабораторного врача и объяснил ему ситуацию.

– Если бы этот человек был отравлен, то он не сумел бы пробежать два километра, – заявил тот. – Зачем антидот тратить?! У меня всего несколько ампул.

– Я тоже так думаю. У него даже миоза[13] не заметно. Поставь ему атропин. Я уже колол. Пусть думает, что за его жизнь борются. Так ему легче станет. Или снотворное введи, чтобы успокоился. Я потом позвоню, узнаю, как у вас дела. – Хортия закончил разговор и убрал телефон в карман.

Полковник Костатидос демонстративно посмотрел на часы. Да, следовало спешить. Неизвестно было, когда кабаны уйдут в Россию. Чаще всего они отправляются в путь ночами, как настоящие нарушители. А темноты следовало ждать уже вскоре.

– Обходим место заражения, – скомандовал майор. – Идем быстро, потому что придется еще полчаса потерять на обход.

– Зарин может уже выветриться, – предположил полковник.

– А может и не выветриться, – ответил майор. – В боеголовках бинарные заряды. В трех в качестве стабилизатора устойчивости добавлен трибутиламин, в остальных – диизопропилкарбодиимид. Это увеличивает стойкость на несколько часов.

– Чем отличаются друг от друга эти стабилизаторы?

– Первый из них давно испытан и применяется во многих странах, где есть химическое оружие. Но он слишком активный. Потому заряд приходится хранить в хрупком стекле. Второй куда более современный. Он позволяет держать газ в алюминиевом контейнере. Но хватит разговоров. Идти следует быстро. Не будем сбивать себе дыхание.

Эпилог

Я с детства не любил охотников. Стрелять в живое существо, которое не понимает, за что его убивают – это выше моего понятия. Человек обычно знает, за что его могут лишить жизни, и рискует, надеясь, что сумеет уцелеть. У животного выбора нет.

Правда, потомственному охотнику младшему сержанту Чубо я своих мыслей на этот счет не высказывал. Незачем хорошего человека обижать. Тем более что убедить его в своей правоте я никогда не сумею.

Но со снайперской винтовкой в руках я сам себя порой ощущал охотником. Признаюсь, мне неприятно было стрелять в людей. Пуля снайпера – это всегда то, чего не ожидают. Но я находился в армии, причем служил в частях, которые всегда находятся, грубо говоря, на войне. По крайней мере, в последние десятилетия. Короче говоря, всю мою жизнь на сегодняшний день спецназ ГРУ дерется.

Я обязан был выполнять свой долг, понимал, что если не убью врага, то он лишит кого-то жизни. Пусть даже не моих близких, совершенно посторонних людей. Но человек обязан чувствовать и чужую боль. Только тогда он остается человеком.

Мы наблюдали за перемещением группы. По тропе шли грузины, американец и чеченцы, прибывшие за зарином. Сейчас они готовились нанести ущерб моей стране. Вирус африканской свиной чумы – это страшное заболевание. Пусть оно безопасно для людей, но наносит громадный экономический вред. Эпидемия двухгодичной давности дошла даже до Сибири и до Белоруссии.

Поэтому у меня не было сомнений в правомочности боевых действий даже на чужой территории. Мы должны были защитить свою страну и покой ее граждан.

– А они вообще в нашем направлении пойдут? – спросил, глядя на монитор, младший сержант Чубо. – По-моему, эти ребята совсем в другой стороне решили погулять.

– Они боятся подойти близко к зоне заражения, – объяснил старший лейтенант.

– И как долго оно держится? – поинтересовался я.

– Если там просто один зарин, то около часа. При сильной концентрации бывает дольше. Но только зарин сейчас редко используется. Обычно применяют бинарные заряды с добавлением каких-то соединений-стабилизаторов. Это делает зону поражения опасной в течение нескольких часов. Тоже в зависимости от концентрации самого заряда. Бывает, что реальная угроза отравления сохраняется в течение шести, а то и восьми часов. Такие бинарные заряды…

Сигнал планшетника прервал объяснения командира взвода. Старший лейтенант посмотрел на меня.

Я взял компьютер в руки, чтобы расшифровать сообщение, а Станиславский продолжил:

– Такие бинарные заряды применял Саддам Хусейн против курдов, когда они попытались начать войну за автономию. Эти его действия стали поводом для агрессии США против Ирака. Американцы искали, за что бы зацепиться, и Хусейн сам им в этом помог.

Я протянул Станиславскому планшетник с расшифрованным посланием.

Он прочитал его, довольно хмыкнул и заявил:

– Нам приказано продолжать работу против полковника ЦРУ Костатидоса, грузинского майора Хортия и их людей. Командование предлагает самыми жесткими мерами пресечь попытку заражения мигрирующих животных. Причем требует сделать это срочно. Что такое «срочно», я понять не могу. Мы должны выйти на открытое место и встретить противника в чистом поле? В холмах то есть?..

– Не так, товарищ старший лейтенант, – предложил свою версию младший сержант Чубо. – Просто в Москве надеются, что мы сумеем уничтожить группу этого майора быстро, а потом нас переключат на тех парней, которые отправляются в Сирию.

– Это вряд ли, – не согласился командир взвода. – У нас есть приказ захватить хотя бы одного американца. Попытаться это сделать.

Я увеличил изображение, передаваемое спутниковой камерой, и рассмотрел группу. Американского полковника выделить было не трудно. Он не имел автомата и нес ноутбук на каком-то странном, хотя и интересном приспособлении. В принципе, наверное, полезная штука. Она давала возможность в пути пользоваться компьютером, хотя и мешала смотреть под ноги.

Я сразу и убедился в этом. Полковник споткнулся и, стремясь ноутбук уберечь, упал на колени. Ему помогли встать бойцы коммандос. Американец долго отряхивал грязь с колен, потом испуганно оглянулся и поспешил догнать группу. Похоже было, что полковник чего-то боялся.

– А вообще-то, сделай-ка, Волконогов, запрос относительно захвата пленника-американца. Обязательно ли это делать? Может, достаточно будет добыть его ноутбук? Только быстро. Мою подпись поставь и отправь.

Я выполнил приказ. Короткий ответ пришел почти сразу. Я невольно его прочитал. Из Москвы нам сообщали, что ноутбука хватило бы.

– Значит, нас все же пошлют на захват тех чеченцев, – понял Станиславский.

Майор Хортия на ходу обдумал ситуацию. Самые верные мысли приходили ему в голову именно во время движения. Даже в своем кабинете, когда требовалось над чем-то капитально поразмыслить, он часто вставал и начинал вышагивать по тесному помещению, циркулем переставляя длинные ноги.

Сейчас ему в голову пришли два факта, которые требовалось совместить и осмыслить. Капитан Джадиани, как отлично знал Хортия, был хорошим водителем и ездил чрезвычайно быстро. Но Гиви никогда не сел бы за руль машины, если бы видел какую-то неисправность. Капитан имел хорошую привычку часто проверять техническое состояние машины, уровень различных жидкостей, систему тормозов и все прочее. Тем не менее колесо лопнуло. Причем в таком месте, где невозможно было избежать аварии.

Могло это быть случайностью? Вполне. А чем-то иным? Тоже запросто. Есть множество способов устроить такую аварию даже с дистанции, не подходя к машине. Но, опираясь на один-единственный факт, делать выводы было преждевременно. Майор и раньше имел подозрения на этот счет, но с выводами не спешил.

Опасения Хортия так и остались бы у него в голове, если бы не второй случай. Взорвался контейнер в рюкзаке у одного из дагестанцев. По какой причине?.. Этого не должно было случиться. Стечение обстоятельств? Может быть и такое. Но не исключен и чей-то умысел.

Именно этот случай, да и авария, приключившаяся по дороге в лабораторию, заставляли майора задуматься. Нечто общее тут просматривалось, хотя и не являлось обязательным. Возможное воздействие с дистанции. Каким, в принципе, оно могло быть?

Оба эти случая очень уж походили на результаты работы снайпера. Выстрел в колесо, потом в рюкзак. При этом их вовсе не обязательно было услышать.

Особенно в машине. Пусть у «Фольксвагена» и не слишком шумный двигатель, но дорога в лабораторию такая, что все обязательно трясется и скрипит. Шины при движении по камням издают повышенный шум. Если снайпер работал издалека, что он мог себе позволить с хорошей оптикой, то, конечно, выстрела в машине слышно не было.

Да и сообщить о производстве выстрела никто не мог. Доктор Норфолк находился в таком состоянии, что не услышал бы автоматную очередь, произведенную в него в упор. Гиви Джадиани спал до сих пор. Кроме того, и само колесо лопается с изрядным треском, маскирующим любой выстрел.

Взрыв химической боеголовки в рюкзаке «русского бандита» тоже способен был заглушить любой выстрел, поскольку практически сливался с ним. Тот дагестанец, который убежал и уцелел, мог не понять, что взрыву предшествовал выстрел. Иначе он обязательно сказал бы о таком значимом факте. Но и это еще не все. Как в первом, так и во втором случае снайпер мог стрелять из винтовки с глушителем. Тогда вообще никто не понял бы, что произошло на дороге и в горах по пути в Дагестан.

– Господин полковник, вам не кажется, что мы попали в странную и даже опасную ситуацию? – спросил майор.

– Вы о чем? О том, что мы взяли с собой русских бандитов? Они не кажутся вам надежными парнями?

Они разговаривали на английском и не опасались, что сами «русские бандиты» что-то поймут. Судя по отсутствию реакции на сказанное у чеченцев, английским они не владели.

– Я о том, что против нас работает снайпер, входящий в состав русской диверсионной группы. Сначала он прострелил колесо у машины капитана Джадиани, потом – контейнер с боеголовкой в рюкзаке у дагестанца. Гарантировать все это не могу, но у меня есть опасения, что я прав.

Полковник поежился. Никому не приятно ощущать себя на прицеле у снайпера.

– Это может значить только то, что распустили вы русских, дали им полную возможность хозяйничать на вашей территории. Я такого одобрить не могу.

– Это вопрос не моей компетенции, да и не тот, который нужно срочно решать. Этих вот парней, похоже, тоже снайпер уложил. Хотя вовсе не обязательно.

Группа как раз подошла к проходу между скалами, единственному в этих местах, ведущему на восток. Хортия издали сумел увидеть три тела, лежащие перед входом. Черная униформа коммандос говорила о том, что это могли быть бойцы из отряда Мамуки Хурциладзе.

Они подошли ближе. Хортия осмотрел своих парней. Оказывать помощь было уже некому. Каждый получил в голову пулю, несомненно, крупного калибра, не автоматную. С такими ранениями не живут, даже если не сразу умирают. Но стреляли явно не из «КСВ». Пуля, выпущенная из нее, просто оторвала бы голову.

– На обратном пути придется забрать тела.

– А машину за ними прислать невозможно?

– Сюда дороги нет. Ни одна машина не пройдет.

– На хорошем американском пикапе я бы проехал, – не потеряв своей национальной гордости, сказал Костатидос.

– Тогда нам пришлось бы с половины дороги нести на руках и вас, и ваш пикап, – спокойно возразил майор. – Потому что сюда грузовик и автокран для эвакуации машины, думаю, не проберутся. Да и капитан Макаридзе не рискнет отправить в эти места ни одну машину. Он нашу технику уважает и старается беречь. – Хортия шагнул в проход между скалами, остановился сразу за поворотом и сказал: – Да, русские постарались перекрыть проход. Но, слава богу, полностью сделать это они не смогли. Мы все равно переберемся.

Внимание майора привлекла нога, торчащая из-под камней и покрытая пылью. Он замер, осмотрелся и увидел еще кое-что.

– Что здесь? – спросил полковник Костатидос, останавливаясь рядом.

– Братская могила отряда Мамуки Хурциладзе. Придется нам прямо по ней идти, господин полковник. Да простят нас люди, сложившие здесь свои головы. Зовите группу. Нам следует поторопиться, продолжать путь, иначе мы опоздаем.

Но делать это необходимости не было. Группа уже последовала за своими командирами.

Хортия первым перебрался через каменные развалы и благополучно обошел большой валун, который русские диверсанты, видимо, специально скатили со склона, чтобы раздавить коммандос. Они сделали это удачно.

Дальше, за скалами, проломленными валуном, лежали еще несколько тел. Хортия посмотрел на характер ранений, ожидая увидеть простреленные головы, типичный результат работы снайпера. Но он ошибся. Видимо, в состав диверсионной группы входил только один снайпер, и находился он с противоположной стороны.

– Наших прорвавшихся бойцов русские забросали гранатами, – сердито сказал майор американцу, снова нагнавшему. – Бросили две или три, и всем хватило. Может быть, они растяжку поставили. Это уже война на уничтожение. На растяжке, если она сразу не сработает, может через несколько лет взорваться человек, не имеющий никакого отношения к нашим делам. Это варварство! – Майор вытащил переговорное устройство, включил микрофон и заявил:

– Эй ты, товарищ!.. Не знаю, как тебя по званию называть.

– Можешь называть меня просто офицером спецназа, – отозвался хорошо знакомый голос. – Чем ты недоволен, уважаемый?

– Я нашел останки своих парней, и мне это не нравится. Я уже обещал, что разберусь с тобой. Да и с твоим снайпером тоже. Передай ему.

– Обязательно сообщу.

Последовала короткая пауза. Должно быть, командир группы русского спецназа выключил на время микрофон. Потом послышался щелчок. Микрофон включился. Можно было продолжать такой содержательный, хотя ни к чему не обязывающий разговор.

– Я передал снайперу твои слова, – заявил русский офицер. – Ему это очень не понравилось. Он горит желанием тебе кое-что отстрелить. Советую тебе залечь за камень или хотя бы сесть за него, чтобы сберечь это самое «кое-что». Может, оно тебе еще сгодится. Полковнику Костатидосу я бы тоже посоветовал спрятаться. Хотя ему уже, кажется, поздно!..

Хортия оглянулся и увидел, как вздрогнула голова полковника. В лоб ему ударила пуля. Тело американца отлетело на камни. Выстрела слышно не было. Сам майор вдруг резко стал меньше ростом и упал. Он спрятался за камни и только там, в укрытии, передернул затвор карабина. Упали еще два тела, раздался дикий визг кого-то из спутников Хортия. Снайпер стрелял из винтовки с глушителем, работал быстро и точно. Должно быть, хороший специалист, отметил майор, и предпочел не высовывать ствол между камнями. Что толку от карабина, когда ты не знаешь, откуда в тебя стреляют!

– Волконогов!

– Я!

– Майор Хортия желает лично уничтожить тебя. Правда, только после того, как прикончит меня.

– Это тот длинный?

– Он самый. Что ему передать от твоего имени?

– Разрешите, товарищ старший лейтенант, кастрировать его?! Пулей. Пусть ему перед смертью будет очень обидно за себя.

– Лучше подстрели американского полковника и бандитов, которые идут с ним. Они самые опасные здесь люди.

– У бандитов только одна винтовка на всех. Коммандос вооружены, майор тоже.

– Тогда полковника и коммандос. А майора оставь мне. Хоть поговорить будет с кем. Может, я пожалею его за то, что он американцев не любит.

– А вы откуда знаете, кого он любит, а кого нет? – спросил Чубо.

– В сообщении из Москвы приведены фрагменты телефонных переговоров Костатидоса со своим начальством. Полковник жаловался, что его здесь не любят, особенно майор Хортия.

Я быстро нашел через прицел узкий и высокий лысоватый лоб американца. Обычно такие люди утверждают, что он у них высокий, не желая признать, что большую часть лба надо отнести к лысине.

Я выстрелил и не стал рассматривать результат, твердо зная, что попал туда, куда и целился. Я успел выпустить еще три пули, и только потом наши противники залегли. Привычка биатлониста к максимально возможной скорострельности помогла мне и на этот раз. Двоих я убил точно, одного, кажется, только ранил. Я стрелял в лицо, чтобы пуля задела мозг и на вылете разнесла основание черепа. Но он как раз повернулся в сторону упавшего полковника. Пуля пролетела через обе щеки и отправилась дальше вместе с зубами и частью языка. Неприятное ранение. Но не мне его лечить. Главное в том, что коммандос были, по сути дела, обезврежены.

Я опять устроился между камнями. Наверное, моя голова снизу смотрелась как один из них. Слева от меня лежал младший сержант Чубо. Он пристроил поверх плеча приклад автомата и регулировал прицел подствольника, чтобы стрелять прямой наводкой.

– Чеченцев накрой! – посоветовал я.

Чубо собирался стрелять не в чеченцев, которых за камнями видно почти не было, а в скалу, торчавшую позади них, в надежде на рикошет. Надо сказать, что осколки гранаты «ВОГ-25» слишком легкие, чтобы рассчитывать на стопроцентное поражение противника, а для броска ручной гранаты «Ф-1» расстояние было великовато. Но Чубо, наверное, считал, что здесь и сейчас множественные рикошеты вовсе не нужны. Чеченцы засели среди камней, выстроившихся в форме колодца, из которого выхода по земле не было. Я сам видел, как они туда запрыгивали.

– Чубо!

– Я!

– Меня подожди, – потребовал старший лейтенант. – Сделаем парный выстрел.

Станиславский надавил пальцем на гранату, вставил ее в подствольник, услышал характерный щелчок и прижал приклад к плечу. Прицел гранатомета у него был настроен заранее.

– Стреляй! – прозвучала негромкая и спокойная команда.

Подствольник ухнул филином. Граната ударила в камень за спиной чеченцев. Один из них сразу вскочил, завопил, видимо, от боли и тут же упал. Вдобавок к осколкам он получил пулю от меня.

После первой атаки всегда наступает момент расслабления. Чеченцы не ждали продолжения и расслабились. Если они могли шевелиться после разрыва первой гранаты, то наверняка попытались переменить положение тела, уставшего в напряженной позе.

Старший лейтенант Станиславский с пятисекундным опозданием послал свою гранату в то же самое место. Осколки зазвенели по камням. Больше там не было никакого шевеления. Получалось, что грузинский майор остался один.

– Хортия, ты последний. Выбрось оружие и выходи. Иначе мы тебя тоже накроем гранатой. – Старший лейтенант говорил по-русски, надеясь, что майор еще не забыл этот язык.

Думал майор не долго. Из-за камня вылетел автоматический карабин. Потом и сам Хортия выпрямился во весь свой немалый рост. Он поднял руки, заложил их за голову и сомкнул пальцы на затылке. Я в прицел рассматривал его лицо. Страха майор не показывал, даже равнодушно зевнул.

Мы поднялись из-за своих камней и стали спускаться, держа оружие наготове.

– Так кто ты по званию, офицер спецназа? – спросил Хортия Станиславского, отыскивая взглядом погоны, но не находя их.

– Это совершенно неважно. Можешь считать меня рядовым офицером.

– Какое-то новое звание. Не слышал такого раньше – рядовой офицер!.. – Держался майор неплохо, с сожалением вздохнул и заявил: – Неудачный сегодня день.

– Неудачные дни у Грузии начались, когда она связалась с американцами, – ответил ему наш командир. – Просто продалась. Тридцать иудиных сребреников никого до добра не доводили.

– Продалась не Грузия, а ее правители. В России тоже недавно так было.

– Было, – согласился старший лейтенант. – Но мы вышли из кризиса. Пора и вам.

– Выхода я пока не вижу. – Хортия кисло ухмыльнулся и спросил: – Что со мной будет?

– Отпускаю тебя под честное слово.

– Что я должен пообещать?

– Никогда не выступать против России.

– Служба мне такого не позволит. Президент лишился реальной власти, но на местах по-прежнему остаются люди, поставленные им. Наша внешняя политика нисколько не изменилась. Мне уже нечего делать в лаборатории. Со службы меня выгонят. Семья моя живет в Казахстане, поэтому в Грузии меня ничто не держит. Заберите с собой!.. Я могу быть полезен, дам важные показания.

– Тогда прошу начинать. Когда чеченцы отправляются в Сирию?

– Только после моего приказа. Я вернусь и отдам его лично или позвоню.

– Волконогов!

Я не ответил, только шагнул вперед и достал из сумки планшетник, поскольку уже понял, что от меня требуется.

– Загружай программу!

Я выполнил приказ и передал компьютер командиру взвода. Станиславский набирал свой рапорт довольно долго. Я зашифровал его и отправил с пометкой «срочно». Мы достали сухие пайки, ужинали в наступающей темноте, угостили и грузинского майора. Ответ пришел тут же. Я расшифровал его и передал старшему лейтенанту, как обычно, не читая. Он просмотрел текст и вернул мне планшетник. Я прочитал письмо и только потом удалил его.

Нам предоставлялось право выбора. Мы могли доставить майора Хортия в Россию вместе с ноутбуком полковника Костатидоса либо перехватить и уничтожить троих чеченцев, отправляющихся в Сирию. Станиславский, видимо, размышлял над выбором, пока доедал свой ужин.

– А что за парни остались в лаборатории? Что собой представляют эти чеченцы? – спросил он у нашего пленника.

– Ничего хорошего, – ответил тот. – Не надежные. От них всегда можно ждать любой пакости. Я даже приставил к ним своих парней, чтобы те, в случае чего, пресекли любую попытку захвата груза.

– А эти?.. – Станиславский кивнул в сторону каменного колодца, ставшего могилой трех чеченцев. – Такие же были?

– Все они друг друга стоят. Я им никогда не верил. Много гордости, а толку никакого. Только и смотрят, что бы такое стащить.

– Я могу взять тебя в Россию. Может быть, даже замолвлю за тебя словечко, попрошу, чтобы тебе дали возможность уехать в Казахстан. Но мне нужно уничтожить тех троих, которые остались в лаборатории.

– Это проще всего, – сказал Хортия. – Даже ходить туда не нужно. Только один звонок, и их расстреляют.

– Звони! – распорядился Станиславский.

Хортия вытащил мобильник и набрал номер. Он беседовал с кем-то на грузинском языке. Я, разумеется, ни слова не понял, но старший лейтенант внимательно слушал нашего пленника и согласно кивал. Разговор закончился.

– В лаборатории за старшего осталась капитан Дареджан Софикошвили, – пояснил майор Хортия. – Я с ней говорил, сказал, что трое чеченцев, которые были с нами, взбунтовались и напали на нас. В живых остался я один. Я потребовал, чтобы Дареджан отдала команду на уничтожение трех последних бандитов. Пообещал вернуться, если не попаду в руки русских диверсантов.

– Я слышал ваш разговор, – заявил Станиславский. – Что за человек этот капитан?

– Воспитанница американского университета и тамошней субкультуры. Грузинская американка. Но приказ она выполнит. К моим словам в лаборатории все относятся серьезно. У меня за спиной слава еще советского офицера КГБ. С такими не шутят.

– Надеюсь!..

Я уже много раз замечал, что обратный путь всегда кажется короче и проходит быстрее. Причины всего этого я объяснить не могу. Но возвращаться всегда легче, чем идти куда-то. Мы добрались до границы еще в темноте, совершенно спокойно перешли ее и на той стороне добрались до условленного места. Старший лейтенант кому-то позвонил. Мы дождались прибытия «УАЗа» со старшим прапорщиком за рулем и утром благополучно доехали до погранотряда.

После завтрака в столовой пограничников мы со Станиславским как-то нечаянно оказались чуть в стороне от всех.

– Товарищ старший лейтенант, нам следовало бы проверить, выполнила ли капитан Софикошвили приказ майора, – заявил я. – Воспитаннице американской субкультуры доверять трудно.

– Видишь ли, дело в том, что она является воспитанницей совсем другой культуры, – сказал Станиславский. – Это Дареджан звонила к тебе на планшетник с мобильника полковника Костатидоса, чтобы его номер в ГРУ поставили на спутниковый контроль. Успокоился? А теперь забудь все то, что я сказал. Я слишком с вами распустился. И тебе, и младшему сержанту все докладываю!.. Непорядок. Субординация нарушается.

Сноски

1

Кержаки – потомки староверов, которые в 20-х годах XVIII века после разгрома скитов на реке Керженец, протекающей по территории современной Нижегородской области, десятками тысяч бежали на Урал и в Сибирь. Являются классическими носителями северорусской культуры. Со временем кержаками стали называть всех старообрядцев Урала и Сибири (здесь и далее прим. авт.).

2

КСВ – крупнокалиберная снайперская винтовка.

3

Патроны «СП-5» и «СП-6» (бронебойные) сделаны специально для снайперской винтовки «Винторез». Причем бронебойные патроны «СП-6» в отличие от большинства других имеют дозвуковую стартовую скорость полета пули. Это обеспечивает качественную работу глушителя и позволяет делать бесшумный, а не малошумный выстрел. При этом сохраняется пробивная способность пули, но теряется дальность поражения.

4

Столица штата Аляска, Анкоридж, расположена севернее, чем Магадан, его город-побратим, но лето там более жаркое, чем, скажем, в Петропавловске-Камчатском, лежащем намного южнее. Тепло приносит Аляскинское течение, одна из ветвей Тихоокеанского. Благодаря этому даже зима в Анкоридже относительно теплая.

5

Мак-Кинли (англ. Mount McKinley) – двуглавая гора на Аляске, высочайшая вершина Северной Америки. Находится в центре национального парка Денали. Названа в честь 25-го президента Соединенных Штатов Америки Уильяма Мак-Кинли. Ее высота составляет 6168 м.

6

Автоматический карабин «М4» создан на заводах фирмы «Кольт» на базе автоматической винтовки М16. Состоит на вооружении армии США и ряда других стран. Считается малонадежным оружием, часто выходящим из строя. Поэтому в США уже неоднократно поднимался вопрос о замене карабина «М4» другим оружием.

7

Географическая информационная система военного назначения «Оператор» начала внедряться в Российской армии летом 2013 года. Система предназначена для изучения и оценки свойств местности, ведения оперативных карт и схем, автоматизации процессов управления войсками, создания виртуальных 3D-макетов местности по данным, полученным одновременно минимум с трех спутников ГЛОНАСС, информационного обеспечения боевого применения высокоточного оружия, навигационного обеспечения транспортных средств и решения других спецзадач армии.

8

Белую расцветку у кавказской овчарки не признает международная кинологическая федерация (FCI). Тем не менее очень красивые «кавказцы» такого редкого цвета испокон веков живут и размножаются в Казбекском районе Грузии. В России многие кинологические клубы признают кавказских овчарок белого цвета наравне с любой другой мастью. Следует заметить, что казбекские белые кавказские овчарки считаются в Грузии национальным достоянием. В определенный период даже было запрещено вывозить их за пределы Грузии.

9

Салафиты – то же самое, что ваххабиты.

10

Дистанция стрельбы в биатлоне составляет пятьдесят метров (до 1977 года – сто метров).

11

Пустельга – самый мелкий и быстрый из соколов. Скорость пустельги в полете достигает двухсот километров в час.

12

Прицельная дальность стрельбы из «Винтореза» с механическим и дневным прицелами составляет 400 метров, с ночным прицелом – 300 метров.

13

Миоз – сужение зрачка. Первая реакция на отравление зарином.

Content

Сергей Самаров
Повелитель баталий

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Сноски