Кирилл Казанцев

Наследство убитого мужа

В жизни можно полагаться только на самого себя. Да и то не советую.

Тристан Бернар

Сегодняшний день – пятница, 24 мая – оказался богатым на подарки. Я возвращалась с работы выжатая до предела, с настроением хуже некуда. Лифт, по обыкновению, курсировал до восьмого этажа – так уж устроено в нашем так называемом элитном доме (лифт хронически боится высоты). Я перенесла в подъезд свое измотанное трудами и одиночеством тело, сумочку, пакет с продуктами. Собралась ступить на лестницу, чтобы одолеть оставшийся этаж… и вдруг похолодела. Я никогда еще не подвергалась насилию в собственном подъезде! А сегодня и вовсе не была к тому расположена! Что-то шевельнулось в мглистом пространстве между стеной и мусоропроводом. Я повернула голову – и словно гвоздями прибили к полу. Вместо того чтобы бежать на свой этаж, я с нарастающим ужасом смотрела, как из тьмы вылупляется небритая физиономия с воспаленными глазами. Злоумышленник шагнул навстречу, простирая руку и пересекая «зону личного пространства». Слава богу, разморозило наконец. Говорят, все женщины на генетическом уровне боятся мужчин. Какой тут генетический уровень! Я его почти не запомнила – красные глаза, свинцовая щетина, рука, выброшенная вперед, ничего другого в памяти не сохранилось. Я взвизгнула, и злоумышленник, растерявшись, отдернул руку. А я уже работала на ближней дистанции – бросила пакет на пол и сдернула с плеча сумочку. Не зря я купила этот угловатый стеклянный сосуд с жидким мылом и сунула в сумку, а не в пакет. Возможно, я промазала – хотела ударить пониже, а попала в висок. Но, клянусь, это был хороший удар! Злодей отшатнулся, что-то прохрипел и схватился за голову. Я тут же острым носком туфли протаранила его коленку, и он с сипом выпустил воздух. А я уже просочилась между ним и стеной, облицованной мрамором, и прыжками понеслась наверх, издавая тревожные позывные. На повороте обнаружила, что он бежит за мной, и в его в руке что-то блеснуло – неужели нож?! Жуткий страх ударил в голову, и я громко завизжала, как резаная.

Вся эта «олимпийская эстафета» продолжалась считаные мгновения, показавшиеся вечностью. Перемахивая через ступени, я влетела на девятый этаж, выхватывая на ходу ключи из сумочки, и припала к своей двери. Сверкнула мысль: а как этот тип попал в подъезд? Территория огорожена, внизу консьержка – и не абы какая, а суровая и неприступная Тамара Николаевна, которая даже мэра не пропустит, пока тот не докажет, что его тут ждут! Я трясущимися руками вставляла ключ в замочную скважину, но он никак не хотел вставляться. Две двери, три замка, как я собиралась с этим управиться? А грабитель (или все же насильник?) уже топал по последнему маршу. Он мог перекурить, позвонить другу, пока я воевала со своими замочно-скобяными изделиями! Вся надежда оставалась на мощь легких. Я уже готова была разразиться истошным воплем: «Люди, помогите!» Но тут с суровым лязгом распахнулась дверь по другую сторону от лифта, и из 17-й квартиры вынесло рослую, крепко сбитую женщину в короткой куртке и аляповатых джинсах. Она удивленно покосилась в мою сторону и захлопнула дверь. В собственных соседях я плохо разбиралась – ну, не любительница я общаться с соседями.

– Здравствуйте, – удивленно сказала соседка.

– Помогите… – прохрипела я.

Ее удлиненное лицо удлинилось еще больше. Дама навела капитальный макияж, надежно скрывающий возраст – и почему я это заметила? А за углом на последнем марше вдруг стало тихо. Злодей сообразил, что нас уже двое, и прервал свой бег. А я не могла преодолеть охватившую меня лихорадку. Один из ключей неплохо поместился в замочной скважине, но я забыла, в какую сторону его вращать!

– В чем дело, дорогая? – нахмурилась дама. – Почему волнения и беспорядки?

Я лишь икала и тыкала пальцем за угол. В этот миг раздался шум, и на площадку выпрыгнул злоумышленник. Он согнулся до упора, натянув воротник куртки на голову, чтобы лица не было видно, и без остановки промчался мимо нас. Не напал, боже правый! Я вновь окаменела, по спине ползли ледышки. Он удалялся, убегая все выше и выше. Вот миновал десятый этаж, одиннадцатый и уже осваивал лестничный пролет к последнему, двенадцатому. Шум затихал. «На крышу подался, – осенило меня. – Видимо, через крышу сюда и попал: кто-то по халатности оставил незапертым люк!» Я стояла с открытым ртом, забыв, что нужно делать. Можно представить, какую гамму чувств отображала моя физиономия. Соседка поколебалась, вышла к лестнице, прислушалась. Потом внимательно изучила мой трясущийся лик и заметила:

– Милочка, вы как мой новый телевизор – хорошо передаете цвета. Что это было? Кто этот милый молодой человек, не пожелавший показать свое личико? Вы его знаете?

– Нет… – прохрипела я и стала сбивчиво повествовать о событиях последней минуты своей жизни. Желание ворваться в квартиру и запереться на все запоры теряло остроту. Странно, но в присутствии соседки, которую почти не знала, я уже не чувствовала себя уязвимой и беззащитной. Она участливо меня выслушала, покачала головой и, не говоря ни слова, отправилась вниз, помахивая сумочкой. Я остолбенела. Для кого старалась? Впрочем, дама быстро вернулась и протянула мне пакет с продуктами. Конечно, я же бросила его возле лифта!

– Держите, соседка, – засмеялась моя спасительница. – И перестаньте трястись. Ничего не случилось. Вас просто хотели ограбить. Дело житейское. Небольшая встряска, дабы не забывали, что жизнь – не коробка с конфетами.

– Но надо же, наверное, сообщить… в милицию, – промямлила я.

– В полицию, – поправила дама. После чего опять подошла к перилам, задрала голову и прислушалась. Наверху было тихо. Если злоумышленник воспользовался люком, чтобы удрать, то можно представить, где он уже. Женщина поднялась на несколько ступеней, достала телефон и куда-то позвонила. Она говорила глухо, но в голосе звучали хорошо поставленные командирские нотки. В ушах звенело, я не слышала, о чем она говорит. Дама бросила телефон в сумочку и вернулась, располагающе улыбаясь.

– Я и есть полиция, душечка. Не волнуйтесь, через десять минут прибудет наряд и во всем разберется. Считайте, что по знакомству, – подмигнула соседка. – Если этим бездельникам хорошенько не поддать, они и через час не приедут. Эльвира, – представилась она, – Эльвира Абакумова. Дорогая, может, вы сотрете наконец с лица это выражение? Все кончилось, забудьте.

– Евгения… Простите…

– Хорошие мы соседи, нечего сказать, – поцокала языком Эльвира. – Вы давно здесь живете?

– Несколько лет…

– А я – четыре месяца. Могли бы и раньше познакомиться, гм… И не при таких своеобразных обстоятельствах.

– Наверное, мы с вами приходим и уходим в разное время. Оттого и не пересекаемся. Впрочем, пару раз я вас видела… Это не вас привозила полицейская машина? Из нее выходила какая-то женщина в форме, а я как раз куда-то бежала, очень торопилась… Знаете, вы в форме совсем другая. А что у вас на погонах?

– Одна звезда, – рассмеялась Эльвира. – Но большая.

– Вы… майор?

– Ну, типа того. Заместитель начальника следственного отдела Центрального РОВД. Не смущайтесь, милочка, все в порядке, мы просто соседи. В общем, так, Евгения. – Ее голос вновь обрел начальственный тон. – Идите в дом, запритесь и быстрее приходите в себя. Прибудет наряд – уж впустите его, не томите на пороге. Старший группы отзывается на фамилию Трофимов. Он капитан. Ему и изложите все, что наболело. А я, к сожалению, должна идти, еще увидимся, милочка…

Я ввалилась в квартиру в растрепанных чувствах и даже забыла поблагодарить свою соседку. Я действительно испугалась – хотя и не считала себя по жизни трусливой. Неприятности последнего времени, общая неустроенность плюс этот кипучий адреналин… Колючие глаза злоумышленника застряли в голове. Это было случайное нападение или злодей подстерегал именно меня – беззащитную, ранимую и со всех сторон уязвимую? Я заперлась на все замки, потом носилась по огромной пятикомнатной квартире, проверяла, закрыты ли окна. Зачем мне эти безразмерные апартаменты в так называемом элитном доме? Тут есть такие комнаты, куда я даже раз в неделю не захожу! В доме ни кота, ни рыбок, ни мужа… Я одернула себя, когда машинально распахнула шкаф, чтобы убедиться, что в нем никто не затаился. «Все, – сказала я себе, – не дури, хватит. Эльвира права. Откуда этот неконтролируемый страх?» Я задернула в зале штору, обозрев предварительно пожарную лестницу, пролегающую рядом, и меня снова затрясло. Если кто-то вздумает забраться в квартиру по этой лестнице… Пинка достаточно, чтобы разбить стекло! Почему я не ставлю сигнализацию, почему всю жизнь полагаюсь на консьержку?

Эмоций в голове было много, и я позвонила своему горе-любовнику. Хотя могла догадаться, что сейчас не самое удобное время.

– Здравствуй, дорогой, – простучала я зубами. – Это я, твоя суррогатная жена…

– Женечка, ты обалдела? – испуганно зашипел в трубку Вадим, давно приученный к моему извращенному чувству юмора. – У меня совещание не кончилось, жена на улице в машине ждет…

– Вадик, на меня напали, – вздохнула я.

– Послушай, дорогая, сейчас не время… – Он перешел на сдавленный шепот. До него вообще не доходили мои слова, прокурор, блин! – Подожди. – Кажется, все-таки дошло. – Что ты сейчас сказала?

– На меня напали, – терпеливо повторила я. И зачем-то добавила: – А ты прокурор.

Вадим провалился в ступор – видимо, выискивал связь между двумя последними утверждениями.

– Послушай, дорогая, – понял он наконец, в чем собака зарыта, – все в порядке, просто после прошлогоднего инцидента с твоим похищением у тебя разыгралась фобия. Тебе везде мерещатся заговоры, преступления и всякие злопакостные личности. На самом деле мир гораздо проще, милая. Ну, скажи мне честно: кто на тебя мог покуситься?

Действительно, я такая страшная, что на меня даже покуситься не могут? Вадик в своем репертуаре, и в этом не было никакой патологии.

– Ладно, забей. – Я не стала усугублять свое разочарование в сильном поле. Вадим не прав, считая, что если он не женщина, то он – мужчина. Видимо, я успокоилась, стоило лишь услышать его вибрирующий голос. – Намекаешь, что твоя жена уже вернулась из дальних странствий и ты не в силах запретить ее ввоз из Голландии?

Он буркнул что-то невразумительное.

– Придешь сегодня? – продолжала я испытывать его на «вшивость». Он снова что-то заблеял. Ох уж эти принципиальные прокурорские работники! – Нарушение хотенции, милый? Ввиду возникновения на горизонте прелестной половинки? Ладно, забудь. Я не звонила. – И с грохотом швырнула трубку. Вернее, надавила большим пальчиком на сенсорную клавишу и выдала в пространство загогулину на устном русском.

Грустить не получалось. Я шаталась бестелесной сомнамбулой по квадратным метрам, остро ощущая, что в этой жизни надо что-то менять. Например, продать все и уехать в Испанию – где и умереть, никому не нужной и всеми забытой. Полиция не приезжала (я пока еще помнила, что она должна приехать, у меня отличная девичья память). Тогда я решила наполнить голову свежим содержанием – откупорила початую бутылку мартини и выпила целый бокал. Забралась на диван, укрылась пледом, удачно совпадающим по раскраске с колеровкой дивана. Замаскировалась, блин. Месяц май в Сибири выдался не самый тропический. Отопления в квартире уже не было, тепла на улице еще не было…

Я задремала – и появление родной полиции поставило меня в серьезный тупик. Хорошо, что они не стали выламывать дверь, а терпеливо ждали, пока я открою – размочаленная, с глазами, бегающими по кругу.

– Грустим, гражданочка? – хмуро усмехнулся обладатель капитанских погон, отзывающийся на «капитана Трофимова». – Вызывали скорую правоохранительную помощь?

Ботинки они, конечно, не сняли, и пришлось после их визита мыть пол. Даже не знаю, как я это пережила. Такое ощущение, что меня в чем-то подозревали. Люди в форме шатались по квартире, заглядывали во все углы, оценивали итальянскую мебель, купленную еще живым мужем, пытливо обследовали потолки, качество паркета, осветительных приборов. Завистливо цокали и поглядывали на меня без всякой жалости. Усатый капитан Трофимов был каким-то потерянным. Разговорчивый, как Герасим, он хмуро косился на меня, временами рассеянно ощупывая свои карманы. Так и подмывало спросить: «Взятку потеряли, товарищ капитан?» Потом за работу взялись мастера бумажного творчества. Молодой сотрудник с мучнистой физиономией долго и кропотливо, продираясь сквозь азы русского языка, заполнял протокол, а капитан зевал и заглядывал ему через плечо.

– Шадрина Евгения Витальевна, тридцать два года… – бормотал «канцелярский» работник, вписывая в документ корявые строки. – Русская, незамужняя, бездетная, проживающая по адресу: улица Крылова, дом… Озвучьте, пожалуйста, место работы, Евгения Витальевна, – если таковое существует… Отлично, так и запишем: малый бизнес, владелец сети продуктовых супермаркетов «Корзинка»… Не супермаркетов, говорите? Это не важно, Евгения Витальевна, на процедуру расследования данная информация не повлияет…

– Это не вас похищали полтора года назад, Евгения Витальевна? – бестактно бухнул Трофимов, завершив очередное ощупывание своих карманов. Громкое было дело, потерпевшую неделю держали взаперти в подвале под ремонтируемым стадионом «Спартак», шантажируя мужа. Фамилия этой страдалицы тоже была Шадрина. Похитители пытались получить долю от бизнеса мужа. Полиция сработала не столь оперативно, но… – Капитан ухмыльнулся: – Грамотно. По ходу освобождения заложницы был застрелен один из похитителей, получил ранение в ухо сотрудник полиции…

– Но не пострадало ни одно животное, – вздохнула я. – Через несколько месяцев после торжественного освобождения гражданки Шадриной ее мужа застрелили, когда он выходил от любовницы. Вдове перешел хиреющий бизнес мужа, к которому тянут лапы криминальные структуры, на что полиция взирает отстраненно и равнодушно… Может, к делу, господа полицейские?

– Расскажите, как выглядел злоумышленник, – попросил мужчина, заполняющий протокол.

И что я должна была им ответить? Впрочем, что-то ответила. Про свинцовую щетину, колючие глаза, про лапу, на внутренней стороне которой средний палец уродовали два диагональных белых шрама. Это я точно запомнила. Про куртку, которой он закрывал голову, – без особых примет и цветовых особенностей. Полицейские поглядывали на меня с недоумением.

– Весьма странно, Евгения Витальевна, – вкрадчиво изрек капитан Трофимов. – Вы не заметили ни одной нормальной приметы напавшего на вас человека, но уверенно говорите о двух шрамах…

– Во-первых, – перебила я, начиная потихоньку зеленеть, – с каких это пор выпуклые шрамы на пальце являются ненормальной приметой? У вас они есть? Или у кого-нибудь из присутствующих? Во-вторых, меня в чем-то подозревают? В-третьих…

– Может, это Тарантул, товарищ капитан? – предположил еще один присутствующий – относительно молодой, с тусклым блеском разума в глазах. – Ну, тот, который Паученко, из Первомайской ОПГ? Грешил подобными вещами, проникал в подъезды, поджидал граждан. Беспредельщик, даже братва его отчислила из своих рядов. «Откинулся» пару лет назад, давненько что-то о нем не слышали.

– Ну, не знаю, Павлуша… – ответил Трофимов. – У Паученко есть такие шрамы?

– А хрен его знает, товарищ капитан, – чистосердечно признался полицейский. – Вроде не было, но дело наживное.

– Вы знаете, что такое ОПГ, Евгения Витальевна? – ехидно осведомился Трофимов.

– Знаю, – кивнула я. – Общество приличных граждан. Вы найдете злодея, господа полицейские? А вдруг он снова явится и снова нападет?

Трофимов и «писарь» смутились, а третий отвернулся и замурлыкал в пространство что-то в духе «Не обещайте деве юной…».

– Мы будем работать, гражданка Шадрина, – откашлявшись, пообещал Трофимов. – Но согласитесь: как мы можем искать злоумышленника, если не знаем, как он выглядит?

Даже мне было ясно, что искать преступника эти занятые люди не будут. Они и не приехали бы сюда, кабы не рык соседки. Последняя явилась в тот момент, когда эти «добрые люди» собрались уходить. Она уже сделала свои дела, вернулась и стала наводить порядок. Подмигнула мне из прихожей, поманила пальчиком Трофимова. И сразу же в моей квартире воцарилась деловая атмосфера.

– Все в порядке, милочка, – шепнула Эльвира, подтолкнув меня к спальне, – ступайте, отдохните, а эти люди пусть работают. Им за это деньги платят. Но не будем идеалистами. Очень сомнительно, что уже сегодня они отловят напавшего на вас человека. Пусть хотя бы попытаются, поработают. Не возражаете, если завтра или послезавтра я к вам загляну?

К полицейским прибыло подкрепление, и я невольно зауважала свою соседку. Видать, неслабый пост она занимала в своем ведомстве. Дело пошло веселее. Я слышала, как переговариваются полицейские. Консьержка Тамара Николаевна была уверена, что мимо нее никто не проходил – тем более обладатель свинцовой щетины и подозрительных глаз. Женщина оскорбилась: да чтобы ее подозревать в нерадивом исполнении своих обязанностей! Тамара Николаевна действительно оказалась не в теме. Злодей воспользовался люком на крыше. Он подцепил крышку ломиком (который прилагался к уликам, оставленным на месте преступления), порвал сварной шов, закрепляющий скобу, и беспрепятственно проник в подъезд. На крышу он попал элементарно – с соседней 12-этажной «свечки», построенной в 70-х годах прошлого столетия. Наш «элитный» дом относится к порочной точечной застройке – его влепили там, где негде и машину поставить. Обветшалые пятиэтажки и брежневские бетонки окружают его, как гопники ночного прохожего. Два дома практически смыкаются, остальные теснятся на небольшом удалении. Люк на крыше в соседнем доме хронически не запирается. Тем же способом злоумышленник и смылся, когда понял, что дело не выгорело. Очевидцев, понятно, не было ни в нашем доме, ни в соседнем. Ломик обещали проверить на наличие отпечатков пальцев. Непонятным оставался вопрос: зачем этот парень столь хитроумно проник в наш подъезд? Хотел подкараулить любого из богатеньких жильцов или действовал адресно? А если последнее, то чего хотел-то? И почему его так смутила соседка? Он ведь не знал, что она работает в полиции. Или знал?

Бравые «копы» явно переработали. Капитан Трофимов торжественно пообещал, что правоохранительные органы сделают все возможное (а как иначе, это их прямая обязанность – защищать покой мирных граждан), и вся братия удалилась, брякая амуницией и излучая сияние профессионального мастерства. Закрыв дверь, я опять почувствовала страх. Что-то пощипывало нервы, как бы намекая, что неприятности могут возобновиться. Пусть даже не сегодня, не завтра… Я позвонила своей единственной подруге Шуре Казначеевой, поплакалась в жилетку, выслушала уверения, что она обязательно ко мне подскочит, и наконец-то скинула с себя опостылевшую одежду. Закутавшись в халат, побрела в ванную, постояла у зеркала, отражающего худощавую скуластую особу. Она была уныла и излучала покорность фатуму. В когда-то красивых (по уверению многих) глазах совсем не осталось жизни. Стриженые волосы болтались клочками. Происшествие в подъезде лишь добавило импульса надвигающейся безысходности. Я скинула халат, забралась под душ, пока не охватило окончательное безразличие…

Через час в моем «холостяцком» жилище нарисовалась Шура Казначеева. Я убедилась, что это именно она, спросила пароль и только после этого впустила. Ехидно напевая «Светофоры, дайте визу, едет «Скорая» на вызов», Шура ввалилась в прихожую – вся такая эффектная, пышнотелая, одетая с иголочки – и пристально воззрилась на меня. На этой неделе она была каштановой. Мы дружили пятнадцать лет, вместе окончили бизнес-факультет технического университета (Шура после этого ни дня не работала, а на что жила, не признавалась даже мне, хотя я догадывалась). Красавицей моя подруга не была, но эффект на кобелей производила неотразимый – мужики у нее менялись с частотой подачи патрона в автомат Калашникова.

– Ну ты и опущенная, блин… – протянула Шура своим фирменным грудным голосом. – Что случилось?

– У кого? – сглотнула я.

– У нее, – кивнула она на мое щуплое отражение в настенном зеркале. – Ты позвонила, сказала, что на тебя напали, убили, ограбили, изнасиловали. Излагай. С кем ты вступила в противоестественную связь?

– Может, пройдешь? – слабым голосом предложила я.

– Пройду, – тряхнула рыжими кудрями Шура. – И не только пройду. Но сначала излагай. Умираю от нетерпения.

Я изложила – краткими тезисами.

– Вот такой мужик, – показала большой палец Шура, имея в виду, очевидно, несостоявшегося грабителя, насильника и убийцу. – Упустила ты момент, подруга. Ну ничего, не расстраивайся, – засмеялась она язвительным бархатным смехом, сочувственно похлопав меня по плечу, – в нашей жизни будет еще много упущенных моментов.

– Ты добрая, – пробормотала я.

– Конечно, – удивилась Шура. – Ты всегда можешь на меня положиться. Итак, зови к столу, посидим, постонем, ты побудешь тряпкой, я – жилеткой. – Она скинула игривую леопардовую курточку и покрутилась перед зеркалом, любуясь своими неувядающими формами. В пакете, пристроенном под ноги, что-то призывно позвякивало.

– Не пью, – вздохнула я.

– Ты наказана? – изумилась подруга. – А ну, отставить эти депрессивные штучки! Это просто мартини. Один маленький литр.

– Опять мартини… – обреченно застонала я.

– А что не так с мартини? – Шура извлекла из пакета бутылку, недоуменно оглядела ее, зачем-то перевернула, осмотрела донышко. – И прекрати капризничать, – рассерженно проговорила она и уверенным шагом направилась в гостиную, где по-хозяйски стала двигать мебель и извлекать из бара безалкогольные газированные напитки. Впрочем, все остальное Шура принесла с собой – высыпала из пакета пахучий козий сыр, гигантские оливки, полосатые креветки, подозрительно закрученную колбасу с запахом хвои. Не успела я моргнуть, а она уже взяла процесс в свои железные руки и стала разливать мартини, тоник.

– И чего стоим? Лед тащи!

– Ты на машине? – спросила я, возвращаясь с кусочками льда, взятыми в холодильнике.

– Это не машина – отмахнулась Шура, цепляя щипцами кубик льда и погружая в бокал. – Давно пора собраться с духом и деньгами и купить себе нормальную тачку.

Я чуть не поперхнулась. Серебристый «Лексус LX» позапрошлого года, способный нагнать ужас на всех участников дорожного движения, – уже не нормальная тачка?

– И тебе, Женька, давно пора расстаться с деньгами и взять себе что-нибудь приличное, – назидательно сказала подруга. – Ездишь на своей задрипанной «Мазде», как какая-то бомжиха. Не стыдно перед людьми?

– Ну, извини, – снова вздохнула я. – Чтобы расстаться с деньгами, надо с ними сначала встретиться.

– Тоже верно, – ухмыльнулась Шура. – Ну, давай за встречу. С деньгами. Ну, и с хорошим мужиком, конечно.

Последний посыл адресовался исключительно мне. У Шуры с сильным полом проблем не возникало. Мужики вились вокруг нее, как мухи вокруг бочки с медом. В ее жизни мелькали какие-то бизнесмены, депутаты, смазливые студенты (видно, для души, а не для денег), был даже один мужчина – зубной техник, попутно поменявший ей все содержимое рта, хотя и предыдущее содержимое было вполне еще сносным. Про мой роман с прокурором Вадиком Суховеевым она была в курсе и не уставала его критиковать, в чем была, безусловно, права.

– А прикольно, – засмеялась Шура, отставляя початый бокал. – Я так удачно припарковалась у твоего дома, что чуть не свернула задницу какому-то «Инфинити». Не волнуйся, его обладатель меня уже полюбил, умолял не обижаться и сунул визитку, согласно которой он трудится руководителем отдела финансовых операций «Топлесс-банка»… «Танекс-банка», – поправилась она, заметив, как у меня от удивления вытянулось лицо. – Между прочим, очень приятный и положительный с виду мужчина. Мне неловко. За десять минут я разбила сердце женатому человеку.

– Напомни, – откашлявшись, сказала я, – у тебя, кажется, сейчас ответственный менеджер с завода кока-колы. Наивный, доверчивый, но русским языком немного владеет. Пару дней назад ты еще не отправила его в отставку…

– И сейчас не отправила, – кивнула Шура, – он очень милый. А при чем здесь это?

Действительно, при чем?

– Последние выходные с этим парнем у нас прошли с превышением скорости, – похвасталась любвеобильная подруга. – Мы не заметили, как промчалось время. Только и успели лечь в постель… Ну требует душа тела, как ей откажешь?

– У тебя бывают выходные? Прости, хотела сказать, будни?

– Конечно. – Шура уставилась на меня как на болванку, не понимающую элементарных вещей. – Лично у меня, возможно, нет, но у этого подневольного парня – как у всех замордованных людей… Да что мы все о работе? Давай о тебе. Не нравишься ты мне, Евгения. Если так пойдет, то все мои усилия по приведению тебя в божий вид коту под хвост. Ну хорошо, в доме у тебя пока порядок, тут полный нормалек… – Она критически обозрела интерьер гостиной, которую я драила прошлой ночью, отчаявшись уснуть.

Я не стала ей напоминать, что порядок – частный случай беспорядка. В моей натуре постыдный пунктик. Пусть я даже сопьюсь, потеряю человеческий облик, но всегда в перерывах между запоями буду что-то чистить, драить, пылесосить, избавляться от вредоносных микробов и пылевых клещей. Такова натура, я хронически не выношу грязи. Я ее боюсь и трепещу перед ней. «Ангел чистоты ты мой, – ласково журил в первые годы нашей семейной жизни покойный Олежка, выплясывая на свежевымытом полу. – Жрица порядка ты моя, богиня уюта, мастерица клининга, чтоб тебя…» Шура Казначеева выражалась более конкретно. «Ты больная, подруга, – убеждала она, крутя пальцем у виска, – тебе лечиться надо. У тебя мизофобия – навязчивый страх перед грязью. Он же гермофобия – боязнь микробов. Он же бациллофобия, рулофобия и бактериофобия. Выбирай любое, что на тебя смотрит, – и пулей к психотерапевту, пусть он тебя вылечит. И не спорь. Ты переоцениваешь риск пагубного воздействия микробов». И бесполезно ей доказывать, что микробов я не боюсь, просто меня мутит от вида грязи…

Время летело незаметно, мы даже не почувствовали, как «уговорили» бутылку. Я жаловалась на жизнь, на то, что бизнес не идет, на недоброжелателей, на засаду в личной жизни (а встречи с пугливым прокурором – еще какая засада), а тут еще и сегодняшний случай, когда меня смертельно напугали…

– Забей, – твердила, как попка, Шура, – это было типичное недоразумение. Обычный грабитель – собирался тебя почистить. Его спугнули, и больше в этот подъезд он не придет. А если видел, что работала полиция, то подавно не придет… – Ее развезло, она была в своем репертуаре и вещала с надрывом: – Черт тебя подери, подруга, когда же ты выберешься из своего болота? Что в нем может нравиться? Продавай, к чертям, свои отстойные магазины – приличные люди по таким заведениям не ходят. Предлагают задешево – отдай задешево, пусть подавятся. Уезжай из этой квартиры – на хрена тебе такие хоромы? Приобрети нормальную «трешку», возьми приличную тачку… В общем, так, подруга. Первым делом, чтобы выбраться из жизненной ямы, тебе нужно поменять работу, молодого человека, место жительства, моральные принципы, сексуальную ори… – Она запнулась, но тут же снова заговорила: – Впрочем, последнее – на любителя. Встряхнись, начни хоть что-то делать. Ситуация, в которой ты застряла, тебя погубит. Мне жалко смотреть, как ты впустую расходуешь свои последние относительно молодые годы… Ты что, с соседкой познакомилась? – Вспомнив об этом, Шура попыталась сфокусировать на мне свой взгляд.

– Ну, вроде да, – пожала я плечами. – А что? Она в полиции работает, большим начальником… Она и вызвала группу… Эльвира спасла меня, между прочим…

– В полиции, говоришь… – задумалась подруга. – Знаешь, Евгения, это не страшно. Менты опасны, когда ты их не знаешь. Когда они твои соседи, это в корне меняет дело. Вот у меня когда-то был сосед по площадке, в ОМОНе работал… Впрочем, лирика, проехали. Держись за эту тетку, познакомься с ней поближе, так и быть, не буду ревновать. Слушай, а ты не знаешь, почему я тут сижу? – Шура мрачно уставилась на циферблат настенных часов. – Е-мое, уж полночь близится… – Она предприняла попытку встать с кушетки. Я успела метнуться, и посуда не пострадала, когда она рухнула обратно, взъерошивая свежевыкрашенную шевелюру. – Слушай, подруга, у тебя переночевать не найдется?

– Да ради бога, – пожала я плечами. – Четыре комнаты в твоем распоряжении.

– Хотя нет, поеду, – передумала Шура. – Боюсь у тебя ночевать, у тебя тут привидения, грабители, духи мрачные витают. Да и Рудик, опять же, заждался…

Она добрела до прихожей, втиснулась в сапожки, натянула куртку. Задумалась, в какой части света может пребывать ее сумочка, и очень удивилась, обнаружив ее на плече.

– Вот скажи честно, Шура, – спросила я, – как на духу. Ты правда в таком состоянии хочешь сесть за руль?

– А что не так с моим состоянием? – озадачилась подруга и погрузилась в глубокие раздумья. – Да, ты права, – кивнула она, – устала я сегодня… – и, порывшись в кармане, достала телефон и вызвала абонента. – Рудик, дорогой, ты готов за мной хоть на край света? Вот и славно, солнышко. Бери такси и дуй по адресу… Найдешь на лавочке свою любовь, а также ее машину. У тебя есть десять минут, Рудик, жми на все педали. Не уложишься в норматив – выйдешь в отставку… Ну, все, подруга, – дыхнула она мне в лицо выпитым и съеденным, – не скучай, не хандри, веди себя прилично. И помни, что я рядом и ты всегда можешь на меня положиться… Да, не забывай, что в мире есть много занятий поинтереснее работы. И второе: все твои желания сбудутся, стоит только расхотеть.

Все ее мудрые установки рассыпались в прах, стоило только лечь в постель. Я вертелась на простыне как коленчатый вал, вспоминала свою молодость, глотала слезы. Институт, родители умерли с интервалом в месяц. Мама зачахла после того, как отец, поскользнувшись на ледяной горке, попал под трамвай под номером 13. Удар был ниже пояса, я оправлялась от него несколько лет. В наследство от мамы досталась бронхиальная астма. К пубертатному периоду я «выросла» из нее, но сохранились нарушения в легочной системе, нездоровые бронхи, досадные отклонения с иммунитетом. Врач попался толковый, ремиссия продолжалась несколько лет. Но в двадцать пять, когда я уже самостоятельно осваивала эту жизнь, трудясь менеджером в крупной торговой сети, снова начались приступы удушья, и я загремела в областную больницу. Некий умник от медицины назначил лечение антиконвульсантами, убедив меня, что это модно и эффективно. А патогенез астмы очень схож с патогенезом эпилепсии и мигрени. От такого новаторства приступы пошли веселее и зажигательнее. Я ощущала себя подопытным кроликом. С будущим мужем я познакомилась именно в больничке. Не знаю, где он меня заприметил, возможно, на прогулке, но с некоторых пор я стала замечать, что пациент из отделения неврологии частенько околачивается рядом. Олежка был бизнесменом, перенес операцию по восстановлению связок на ключице. Он первый со мной заговорил – и покатилось… «Лошадки» бегали по кругу, мысли путались. В 33 года он был видным, интеллигентным, самостоятельным. Излучал обаяние, как целый выводок щенят. Я влюбилась по уши – и он туда же. Больничный роман перерос в дальнейшую счастливую жизнь. Его уже выписывали – здоровым, с исправно работающей рукой. Он возмущался: тебя тут залечат! Не успела я глазом моргнуть, как он извлек меня из надоевшей больницы, и «долечивалась» я в частной клинике, где главврачом был лучший друг Олежки. Приступы пошли на спад, и через полгода консилиум торжественно объявил: уникальный случай. Болезнь загнали настолько глубоко в организм, что можно говорить о полном выздоровлении! Свадьба, месячный отдых в Италии, где мы заблудились в колоннах Колизея и битый час занимались любовью на почтенных античных руинах…

Семейная жизнь выдалась полосатой. Страсть притупилась, детей у нас не было. Один из нас оказался бесплоден, хотя я точно знала, что это не я. Хотелось детей – пусть даже не своих. Но Олежка постоянно отнекивался, ссылался на кромешную занятость, финансовые трудности. Насчет трудностей он явно преувеличивал, в первые годы его бизнес процветал. В добавление к нескольким ресторанам он приобрел сеть продуктовых магазинов «Корзинка», разбросанных по городу, превратил их во вполне приличные точки «у дома». Проблем с законом он в ту пору не испытывал, проворачивал неплохие сделки. Когда среди плотной застройки улицы Крылова вырос этот 12-этажный монстр, окольцованный решетчатой оградой, он купил в нем 5-комнатную квартиру. Я в ту пору не работала – муж настойчиво не рекомендовал это делать. «Бережешь меня, как заначку», – ворчала я, слоняясь по квартире с тряпками. Предложения нанять домработницу натыкались на упорное сопротивление с моей стороны. Я мыла, чистила, скребла, готовила, а он с тоской смотрел на это. Бизнес захватывал Олежку с головой. Но он еще и помогал мне, сочувствовал, что-то готовил. Есть его стряпню было невозможно. «Фирменные котлеты, – окрестила я их, – "Дожуем до понедельника"». И всячески отлучала мужа от кухни, будучи уверенной, что каждый должен заниматься своим делом. Точно не помню, когда наша жизнь дала трещину. Мы по инерции обзывали друг дружку «котятами» и «зайками», он дарил подарки – то маленькую машинку из семейства «Мазда» совместно с водительским удостоверением, то элегантный корм для моли (кажется, из песца). В какой-то момент я обнаружила, что его занятость на работе сильно преувеличена. Олежка обзавелся миловидной шлюшкой и дважды в неделю проводил с ней время. Я закатила такую сцену «верности», что дрожали стены. Он клялся в вечной любви, обещал бросить любовницу, ползал в ногах, уверяя, что я для него – вершина мира. Я простила. Вершина мира – было сильно. Но начиналась агония. Он продолжал мне изменять, хотя и стал немного умнее. Я тоже в долгу не оставалась, пару раз переспала с его приятелем и деловым партнером. Но в любом случае он оставался мне мужем – самым близким человеком. Надеюсь, что и я для него. Потом над бизнесом сгустились тучи. Он мрачнел, изъяснялся какими-то витиеватостями. Выяснилось, что он не смог вернуть кредит, взятый на развитие бизнеса, – сподличал парень, с которым я переспала. Упомянутый тип исчез с горизонта, никто о нем больше не слышал. Олежкин бизнес покатился под откос. Он спас лишь «Корзинку», от остальных активов, включая рестораны и мелкую недвижимость, пришлось отказаться. Но и этого недоброжелателям оказалось мало. Я не знала, на чем он погорел, он не откровенничал, но влип Олежка по уши. Из него что-то вымогали, а он не отличался сговорчивостью. Я поняла это со всей пронзительностью, когда в один погожий день на меня напали в подворотне, заткнули рот, натянули на голову мешок и потащили в машину. Очнулась я в подвале, напичканном трубами и прочей проржавевшей сантехникой. Трещала голова – ее наполнили чем-то усыпляющим. Как в дешевом триллере про киднеппинг, надо мной склонялись люди в масках, щупали меня, глумились хриплыми голосами. До изнасилования, слава богу, не дошло, цель у похитителей была другая. Меня оттащили в угол, бросили на пахучий матрас и приковали к трубе. «Не трогать девку, – распорядился некто в маске. И добавил под одобрительное урчание единомышленников: – А если муженек не одумается, то, зуб даю, мы ее отколбасим». Несколько суток я провела в состоянии махрового ужаса, думала, что сойду с ума. Сердце замирало, когда кто-то из похитителей ко мне приближался. Меня кормили китайской лапшой, поили теплой минералкой и постоянно надо мной издевались. Хорошо, что в устной форме. Не секрет, что у Олежки вымогали бизнес. Мне самой было интересно, как он себя поведет. На третий день состоялся визит спецназа – то есть бизнес свой Олежка отдавать отказался, а подключил связи. Подвальное помещение под стадионом «Спартак» наполнилось гамом, руганью, хлопали выстрелы, от которых я окончательно обезумела. Пули свистели над головой, бились в стены (один из победителей позднее пошутил: полицейским теперь разрешено не целиться). Похитители сопротивлялись – одного из них пристрелили. Он рухнул рядом со мной с распахнутыми глазами, обливаясь кровью, а я подтягивала под себя коленки и даже не сомневалась, что если выживу, то пропишусь в дурдоме. Видимо, Олежке удалось вычислить похитителей и чем-то подманить правоохранительные органы. Несколько дней я лежала в больнице, приходя в себя, а мой муж кругами ходил вокруг палаты и ночевал на коврике под кроватью. На него забавно было смотреть – он вел себя как преданный пес. Снова клялся в любви, рвал на груди тельняшку, кричал, что никогда больше такого не допустит. Строил врачей. Мне кололи какие-то лекарства, обследовали, словно древнюю мумию. А меня при этом донимал вопрос: что же показало вскрытие? С ума я не сошла, нервная система оказалась крепче, чем предполагалось. Но из прострации я выбиралась долго, шарахалась от любого шороха, затыкала уши при звуке незнакомых голосов. Меня допрашивали люди в полицейских погонах. Где-то на этом этапе и сверкнул заместитель районного прокурора Вадик Суховеев – смазливый 35-летний субъект, умудряющийся сочетать в себе застенчивость с наглостью. Он приударил за мной после допроса, делал неприличные предложения – в духе «стоит ли время тянуть, вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен…» Еще и пошутил: «А если не согласны, заведу на вас дело». Это, кстати, была его единственная удачная шутка за все последующие полтора года…

Смотреть на своего Олежку у меня уже не было ни сил, ни желания. Я снова окунулась в разврат, обливалась стыдом и страхом. Вадик подбирал меня на обочине, как какую-то шалаву, вез в мотель или захолустную гостиницу и там по-быстрому делал то, чего не получал от жены. А я при этом гадала: мне оно нравится или нет? От конкурентов мой Олежка избавился (слава российской полиции), хотя могу представить, каких денег ему это стоило. Он провернул удачную сделку – и дела снова пошли в гору. Он цвел, носился со мной как с писаной торбой, не замечая, как жена все глубже погружается в порок. Прикупил еще пару торговых помещений, одно из них – в «престижных» двух шагах от центральной площади. Добыл денег, чтобы выкупить обратно свои рестораны, укреплял службу безопасности, открыл магазин в пригородном Краснообске. «Ну все, родная, теперь мои дела никто не пошатнет, – хвастливо заявлял Олежка. – Через год мы станем богатыми и знаменитыми. Мы же хотим пройти испытание богатством и властью? Я тут думаю, родная, а не податься ли мне в народные избранники? Освободилось местечко в районном совете, и есть фигура, способная мне это местечко забронировать…»

Он ушел из жизни через день после пышного заявления – оставив светлую память о проделанной работе. Неизвестный в вязаной шапочке застрелил Олежку, когда он выходил от любовницы на улице Связистов. Я приняла эту новость стоически (особенно про любовницу), ноги подкосились лишь на похоронах, я чуть не грохнулась вслед за ним в могилу. Целую неделю жила в оцепенении, оглохшая, ослепшая, пила с Шурой (благо повод был что надо), после чего она заявила, что не может больше меня такую видеть, и купила мне путевку во Вьетнам, где зимой и летом все одинаково. Всю неделю я проспала в гостиничном номере, не реагируя на райские красоты и местных героев-любовников. Вернулась успокоенная и почти восстановившаяся. А на второй день блуждания по квартире с изумлением констатировала, что мне осталась от Олежки не только светлая память, но и некоторые темные стороны его жизни, включающие пока не обнуленный банковский счет и сеть магазинов «Корзинка».

Я вникала «с колес», благо у Олежки был порядочный и не очень жадный управляющий – некто Бердник, бывший директор центрального гастронома. За год моя компания не развалилась и даже приносила небольшой доход. Поначалу я действовала мягко, за что меня и журил Лев Васильевич. «Вы слишком мягкотелы, Евгения Витальевна. Чего вы возитесь с этими бездельниками на кассе во «Флагмане»? Не нравится им работать три дня по цене одного? Пусть ищут другое место – клянусь, не найдут». Потом опять пошли проблемы. Пожар в магазине на Зыряновской – благо «огнеборцы» добрались без пробок. Ограбление на Космической – грабитель в маске, угрожая «предметом, похожим на пистолет», обчистил кассу на 18 тысяч и довел до транса всех работниц. Внезапная проверка, по итогам которой налоговых дел мастера делали загадочные лица, хотя меня никак нельзя было назвать злостной неплательщицей. Перевернулась машина с продуктами, внезапная санитарная проверка с заоблачными штрафами. Вокруг многострадальной торговой сети царила мышиная возня. Я, в принципе, догадывалась. Магазины сети «Корзинка» сами по себе никого не интересовали, но они находились в невероятно «хлебных» местах – в самых проходимых точках города. «Вадик, ты же мне не чужой, – донимала я своего любовника. – Ты прокурор или кто? Что происходит? Я честно работаю, чего от меня хотят?» Вадик смущался, алел как мак, обещал разобраться, но так и не обрался. Я понимала, что он не всесилен – хотя и был по-своему неплохим человеком. «Может, тебе продать этот бизнес к чертовой матери? – заявил он однажды со смущенным видом. – Будешь спокойно жить – без нервов, заморочек. Ты пойми, дорогая, это не гопники под тебя копают».

В активное противостояние злоумышленники не переходили. Инциденты прекратились, но тучи плавно сгущались. «Помнишь девиз рестораторов, Женька? – сказала однажды Шура. – В любой непонятной ситуации первым делом меняй вывеску». У меня не было финансовых возможностей это сделать. Потом был ночной телефонный звонок. Вкрадчивый голос посоветовал продать бизнес – полюбовно, цивилизованно, при этом предложил такую цену, что чувство возмущения переплюнуло чувство страха, и я швырнула трубку. Незнакомец перезвонил на следующий вечер, сообщил, что не любит, когда собеседники швыряют трубки, и что его предложение остается в силе. Деньги нормальные, больше не предложат. «Вы кто такой? – процедила я, поражаясь своей отваге. – Проверяющий из Москвы, мать вашу? Боитесь показать лицо?» Собеседник рассмеялся утробным смехом и сообщил, что не видеть его лицо – в моих же интересах. А все переговоры и подписания документов будут сопровождать официальные юристы, и мне нечего беспокоиться. «А если не соглашусь? – хамила я. – Плеснете в лицо серную кислоту? Сожжете квартиру, машину?» – «Что вы, Евгения Витальевна, как вы можете такое подумать? – пожурил меня абонент. – Мы цивилизованные люди и, в принципе, ваши друзья. С вами ничего не случится. С вашим бизнесом – тоже. Вы можете свободно волеизъявляться и трудиться как трудились – через не хочу и не могу, отчаянно борясь с государственными и неформальными структурами. Скажите, оно вам надо? Вы же молодая привлекательная женщина, зачем вам этот геморрой? Пусть работают те, у кого это лучше получается».

Мое упрямство, засидевшееся «в девках», вылезло наружу. По-видимому, я чего-то не знала о своем характере. Я сократила сеть на два заведения – удалив из нее две отдаленные точки. Высвободившиеся средства отправила на придание остальным современного облика (чтобы покупатели не пугались). Работа кипела. «Вкрадчивые люди» присутствовали исключительно за кадром и пока не вмешивались. Прошла зима, началась весна. Я сводила концы с концами, но уже всерьез задумывалась: не обменять ли мне квартиру на что-то более соответствующее моему нищенскому статусу? «Женька, избавляйся от головняка, – твердили в один голос Вадик Суховеев и Шура Казначеева. – Твое упрямство не доведет тебя до добра». Они заочно не выносили друг друга (ни разу не пересекались благодаря моему умению разделять человеческие потоки), но в данном вопросе выступали единым фронтом. Вадик боялся, что мои проблемы перекочуют к нему, а Шура (очень я на это надеялась) боялась за меня…

С понедельника начиналось что-то похожее на лето. Выходные прошли мимо – я боялась пуще огня выходить из квартиры и общалась с подчиненными по телефону. Очнулась в понедельник задолго до рассвета: ужас, уже четыре утра, а мы еще не работаем! И начались муки: я вертелась, грызла подушку, ни в какую не могла уснуть. Ладно, сказала я себе, спать нельзя, зло не дремлет. Несколько часов расплывчатой зыбью слонялась по квартире, отбиваясь от призраков прошлого и настоящего. Незваные мысли лезли в голову. И почему я так уперлась в свою «Корзинку»? Почему не могу ее продать и начать новую жизнь? В чем причина ослиного упрямства? Приключения женщины и логики? Я вспомнила свинцовую щетину атаковавшего меня незнакомца, и в сотый раз мурашки поползли по коже. В выходные никто не посягал на мою личность. Почему я так зациклилась на этой щетине? В половине восьмого утра – раньше, чем обычно – я осторожно отперла дверь, на цыпочках вышла из квартиры, прислушалась. В подъезде было тихо. По стеночке добралась до угла, высунула нос на лестничную площадку, убедилась, что там не притаилось зло. А когда побежала к лифту, загремела дверь напротив, и нутро 17-й квартиры исторгло соседку Эльвиру Абакумову. Я превратилась в ледяную статую. Во-первых, испугалась, во-вторых, она так выглядела… От пятничной фривольности не осталось и следа. Строгая прическа, солидный головной убор, ладно сидящая майорская форма с идеально отглаженной юбкой. Макияж был исключительно в меру: немного помады, немного туши на ресницах. Под мышкой она держала папку с ремешком, которую можно носить на плече. «Потому и не встречались, – мелькнула мысль, – она раньше уходит».

– С добрым утром, – добродушно поздоровалась Эльвира. – Вольно, соседка, разойдись, чего вы такая напряженная? Каждого звука теперь боитесь? – Она всмотрелась в мое лицо и укоризненно качнула головой: – Вы – наглядное подтверждение расхожей фразы, Евгения: время не идет – оно уходит.

– Так плохо выгляжу?

– С вашими данными могли бы лучше, – забренчала ключами соседка. Убрала их в карман и повернулась ко мне: – Все в порядке? Лицо у вас… как бы это выразить, чтобы не обидеть…

– Знаю, – сглотнула я. – От поезда отстала. В умственном развитии.

– Могу помочь? – рассмеялась Эльвира.

– Можете, если мозгов подбросите.

– Вы не по сезону сегодня. – Она критично обозрела мой наряд, включающий теплое демисезонное пальто и такие же сапожки. – В принципе, лето в Сибири. Слушали прогноз?

– Слушала, – тупо кивнула я, – днем светло.

– А вы юмористка. – Эльвира хотела засмеяться, но передумала. – Вы замужем? – поинтересовалась она. – Дети есть?

– Нет. Ни того, ни другого. А вы?

– Разведена. Шесть лет как в разлуке. Детей не получилось. А мы с вами похожи, соседка.

– Немного. Я – вдова, Эльвира. Мужа убили чуть больше года назад.

– Да ладно? – изумилась соседка, отвесив довольно развитую челюсть. – Ни хасе… – И смутилась: – Простите, Евгения…

– Все в порядке, – улыбнулась я.

– Какой уж тут порядок, – проворчала Эльвира. – У вас же пятикомнатная квартира? – кивнула она на стену, отстоящую от лифта.

– Ну да, – согласилась я.

– Так и есть, – тряхнула головой соседка. – Ваша квартира изогнута, наши спальни отделяет тонкая стенка. Постоянно думаю: кто там за стеной ночами плачет? Не каждую ночь, конечно, но довольно часто. Ох, милая, не смущайтесь. – Она доверительно улыбнулась и коснулась моего плеча: – Я такая, немножко вульгарна, прямолинейна, рублю с плеча. У всех у нас одна болезнь – одиночество, нехватка мужчин. Но и в браке, уверяю вас, есть свои отрицательные стороны. Знаете, как ныл мой муж в последний год? Он обнаружил, что кровь берут из того пальца, на который надето обручальное кольцо. Представляете?

Я задумалась. Действительно, из того пальца…

– Все мужчины одинаковы, – авторитетно озвучила сермяжную истину Эльвира. – Да и шут с ними. Нас все равно больше. Если будет война, мы их победим, верно? Ох, простите, душечка, – заторопилась она, глянув на часы. – Работа не ждет, должен же кто-то стоять на страже правопорядка. Каждое мгновение расписано, живем с посекундной тарификацией, блин…

– Конечно, Эльвира, удачного дня. Я тоже пойду. Машина, к сожалению, в ремонте, но тут недалеко…

– Вам в какую сторону?

– На Каменскую…

– Пойдемте, – решительно потянула меня за рукав Эльвира. – Служебная тачка у входа, шофер заждался, мы вас подбросим. Да идемте же, – настаивала она, видя мою нерешительность, – никто вас не арестует, пока не за что. А давайте с мигалками через пробки?

Было в ней что-то озорное, бесшабашное, никак не характерное для майора полиции. Хотя кто их знает, какие они, эти майоры? Мы сидели на заднем сиденье полицейского «Форда», я усиленно робела, а Эльвира посмеивалась, глядя на меня.

– Вы тоже живете в пятикомнатной квартире? – спросила я, чтобы заполнить паузу.

– Что вы, мы народ небогатый, – охотно отозвалась соседка, – две комнаты и коридор. Обычная квартира. Ну, вроде как улучшенной планировки… – Она с каким-то любопытством покосилась на меня: – Оправились после пятничного инцидента?

– Не совсем, – вздохнула я. – Всякая чушь лезет в голову. Злодея не поймали?

– Найдут, – самоуверенно заявила Эльвира. – А не найдут – не ваша печаль. Он больше не вернется в наш дом. Вы точно больше ничего не вспомнили? Может, наличие примет, помимо тех шрамов? Или он что-то сказал?

– Ничего он не сказал, – пробормотала я, – молчал как рыба.

– Ну, и ладно, – отмахнулась Эльвира, – меньше слов – дешевле телеграмма.

Зазвонил мой сотовый. Это была Любаша – заведующая точкой на Каменской, куда я, собственно, и направлялась.

– Прошу простить, Евгения Витальевна, за ранний звонок, – защебетала она, – вы обещали подъехать, я уже работаю…

– Подъезжаю, – проворчала я. – Что у вас вчера стряслось?

– Недостача, Евгения Витальевна, – дрогнул голос у заведующей. – Надежда взяла три дня за свой счет – кто-то умер у нее. А как ушла, не досчитались 25 тысяч – всей выручки за два дня. Вера говорит, что деньги убирали в сейф, инкассации давно не было…

Я чуть не застонала. Как меня достали эти Вера, Надежда и Любовь на улице Каменской!

– Вера на месте?

– Отпросилась до обеда, – стушевалась Любаша. – Провериться ей надо, Евгения Витальевна… Это самое у нее… Месячных нет.

– Месячных нет? – вскипела я. – И что бы это значило? Беременность? Климакс? Смерть? Увольнение с работы уже сегодня? Черт знает что… – И, отключив телефон, злобно запыхтела.

– Перейдем на «ты»? – предложила Эльвира.

– Перейдем, – решительно кивнула я.

– А ты ничего, соседка, тоже заводишься, – уважительно констатировала Эльвира. – Так их, лоботрясов, гони к такой-то матери. Проблемы, что ли? Требуется квалифицированная правоохранительная помощь? Ты не смущайся, помогу по-соседски.

– Разберусь, – вздохнула я. – Сами с усами. Спасибо, Эльвира.

Через несколько дней мы снова с ней встретились – теперь уже в супермаркете. Я выбирала освежитель, а она подъехала сзади с тележкой и ткнула пальцем в пузатый флакон с потускневшей надписью «Новинка».

– Вон тот бери, соседка. Не знаю, как насчет других запахов в доме, но мужицкий изгоняет напрочь. Проверено.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. У Эльвиры был усталый вид. И полицейская форма на ней сидела как-то скучно. Она держала за горлышко бутылку безумно дорогого французского коньяка.

– Выпьем, соседка? Напьемся в хлам, поболтаем о чем попало? Но только не сегодня, сегодня никак, до койки бы доползти. Не шучу, Евгения, подгребай завтра часикам к восьми. Путь не дальний от твоей халупы, такси можно не брать… Да не смотри такими глазами – это маленькие «ноль-семь», не сопьемся…

Я пришла к ней на следующий вечер – немного настороженная, под напряжением. Кто их знает, этих майоров полиции в женском обличии, – а вдруг они воинствующие лесбиянки? Но нет, обошлось, Эльвира оказалась обычной, хотя и довольно непринужденной женщиной. В интерьере, впрочем, не чувствовалось наличие женской руки – местами элегантно, стильно, но порядок Эльвира поддерживала нечасто и как-то выборочно. Половина вечера ушла на то, что я озирала ее углы, мысленно вытирала пыль и переставляла мебель. Это не помешало нам напиться до «зеленых человечков» – благо завтра был условно выходной день. Эльвира потчевала меня деликатесами из кулинарного отдела самого пафосного в городе гастронома, поила дорогим коньяком.

– Сопьюсь, соседка, – сконфуженно призналась я, заедая огнедышащую смесь мясистой оливкой, – то с подругой выпиваю, то с тобой.

– Ерунда, – громко чавкая, отмахнулась Эльвира. – Ты даже не представляешь, как квасят в полиции, и ничего, не спиваемся. Мусорная работа, только так и держимся на плаву. Давай по второй, – подняла она стопку, – за бабское одиночество – штуку, всесторонне оправдывающую женский алкоголизм.

Мы славно провели вечер (до того момента, пока не отказала память). Эльвира травила ментовские анекдоты, я смеялась. Потянуло в меланхолию, я стала жаловаться на жизнь, рассказала о своем покойном муже, расписывала, как стала жертвой киднеппинга, – на этом месте Эльвира перестала есть, открыла рот и смотрела на меня восхищенными глазами.

– Ну ты дала, соседка… – уважительно поцокала она. – Молодец, не сломалась, растешь в моих глазах. Черт, не знала про эту историю – я ведь только полгода в Центральном развед… тьфу, в центральной ментуре работаю.

Заметив, что я ухожу в депрессивный анабиоз, она сменила тему, стала с хохотом повествовать о своей неудачной попытке наладить семейную жизнь. О крохоборстве мужа, об отчаянных его попытках забраться под каблук жены и тихо там сидеть, ни о чем не помышляя.

– Вот на хрена мне такой мужик, скажи? – бормотала захмелевшая Эльвира. – Подчиненных мне и так хватает – только и делают, что в рот заглядывают да спешат услужить, а за спиной гадости говорят. Мужик мне нужен, а не эта размазня… Заработать денег толком не может. Что-то сделать своими руками – тоже, потому что руки не оттуда растут. Ходит весь пришибленный, запуганный, в каждой покупке выгоду высчитывает, каждую копеечку перебирает… Рассказать его любимую фишку? – засмеялась она. – Поднимается на лестничную площадку, достает ключи, но вытирает ноги не о свой коврик под дверью, а о соседский, чтобы свой не пачкать. Представляешь? И только после этого заходит в квартиру. Я как увидела, меня чуть не стошнило…

Мы досиделись до того, что я вообще не помнила, как оказалась дома. Хорошо, что дома, а не на стройке. Проснулась в собственной кровати – разобранная, немытая, исполненная глупых предчувствий, основанных непонятно на чем. Зазвонил телефон, я схватила трубку и облегченно вздохнула, услышав ехидный голос Шуры:

– И что у нас с хорошими новостями, подруга?

– За хорошими новостями не ко мне, – хрипло отозвалась я.

– Спишь, что ли? – удивилась Шура. – Но у вас уже одиннадцать утра.

– Болею, – призналась я.

– Подожди, сейчас догадаюсь… С соседкой отмечали день единства всех незамужних женщин мира?

– Не ревнуй, это всего лишь соседка. Подожди, – клетки мозга понемногу просыпались, – что значит «у вас уже одиннадцать»? А у вас?

– А у нас двенадцать, – невозмутимо отчиталась Шура. – Я немного не дома. Рудик вывез на Бали – очень хочет мне понравиться.

– Так ты сейчас на Бали? – поразилась я.

– Ну да, – удивилась она. – А что такого? Это не Антарктида, в конце концов. Здесь полно нашего брата. Вот лежим в пятизвездочном номере, с террасы заглядывает солнышко, повсюду пальмы, пальмы… аж выходить туда не хочется. Звоню из кровати, Рудик спит, устал за ночь, доказывая свою великую и всепобеждающую любовь. Я тоже, знаешь ли, немного устала, – с жеманными нотками призналась Шура. – Это была непростая ночь. Такая, знаешь, с элементами героической эротики… – и добавила, что-то уловив в моем насыщенном ядом молчании: – Вот только не надо злобно хрюкать из подворотни, подружка.

– Больно надо! Делай что хочешь. Мы с тобой по разные стороны кошелька. А кто обещал быть со мной? В радости и в горе? Кто обещал, что я всегда могу на тебя положиться?

– Что-то не так, Евгения? Пришло время, чтобы на меня положиться? – сразу посерьезнела подруга.

– Да нет, все в порядке, – вздохнула я. – Бытие застыло и никуда не стремится.

– Понятно, – задумчиво произнесла Шура, – значит, злодея, напавшего на тебя в подъезде, не нашли и не искали. Повторно он не объявлялся. Полиция на страже. Свой бизнес ты не продала.

– Другое в голове, – отбилась я.

– Но не мозги, это точно. Ремня кому-то надо. По первое число. Бросай свой вялотекущий энтузиазм, он до добра не доведет. О боже, когда же ты наконец начнешь слушать умных людей, а не собственных тараканов? И отстаивать не свою точку зрения, а правильную? И убери мнение с лица – я его не вижу, но знаю, что оно там есть. В общем, я с тебя не слезу, подруга. Вернусь на родину и сразу возьмусь за твое воспитание. Мы продадим твое убыточное и опасное хозяйство, продадим твою квартиру, купим новую – в таком месте, чтобы оно ни о чем не напоминало. Гы-гы, – хохотнула Шура. – Не волнуйся, я помогу тебе донести эту покупку до дома. У Рудика, как выясняется, роскошные связи в юридических кругах, так что нас не разведут со всеми этими сделками…

– И когда ты намерена вернуться? – перебила ее я.

– Ну, не знаю. Следующую недельку еще поварюсь в этом зеленом аду, а там – посмотрим. У Рудика к моей персоне долгоиграющие любвеобильные планы, и мне самой интересно, что у него получится. Хотя, знаешь, подруга, признаться честно, он мне уже слегка надоел. Вот смотрю, как он сопит под шелест прибоя, и не могу, в Сибирь хочу, в ссылку, на каторгу…

Я продолжала общаться с соседкой. Это не раздражало. Эльвира заглянула в понедельник, одолжила лапшерезку, пообещала, что вернет завтра, о чем благополучно забыла. А мне неудобно было напоминать. В среду она завалилась с бутылкой, но теперь мы не усердствовали. Выпили по рюмашке, расслабились, разговорились. Я настрогала салатик из прошлогодней капусты, засыпала ее брусникой.

– Совсем не бывает в этом доме мужиков? – озирая бескрайние интерьеры жилплощади, поинтересовалась Эльвира.

– Бывает один, – махнула я рукой, – Вадик из прокуратуры.

– Да хоть папа из Ватикана, – фыркнула Эльвира. – Он не приносит тебе счастья – по тебе же видно. Кто такой?

Я рассказала.

– Надо же, – заинтересовалась Эльвира. – Практически целый прокурор. Не обижайся, соседка, но, по ходу, та еще сволочь. Трус, эгоист, прохвост – из тех, что обещают золотые горы, а сами никогда не разведутся с женами.

– Да знаю, – вздохнула я. – Это так, на безмужичье. Временное явление.

– Постепенно переходящее в постоянное, – ухмыльнулась Эльвира, – пока ты ему окончательно не надоешь. Ладно, дорогуша, тебе решать. Твоя жизнь. Кстати, ты не поверишь! – Она сделала большие глаза и даже вскочила со стула. – Я, собственно, зачем к тебе пришла? Взяли парня в Железнодорожном районе – похоже, тот герой, что раскрасил твою серую жизнь!

– Да ты что? – разволновалась я. – А твои коллеги уверены, что это он?

– Кто ж его знает, – развела руками Эльвира. – Он пока не отчитался о своих последних криминальных подвигах. Хотя, может, уже и отчитался… Напал на женщину, когда она выходила из лифта. Хотел вырвать сумочку. Барышня оказалась тренером по женской самообороне. Возвращалась с тренировки усталая, да еще и муж ушел неделю назад. Представляешь, сколько злобы у нее к мужикам? А тут отличный повод ее выместить. Сломала ему ключицу, порвала ноздри, пересчитала ребра, а в завершение хотела оторвать достоинство в качестве трофея, но решила не ссориться с Уголовным кодексом, а только чуть-чуть раздавила. Потом торжественно сдала оперативно прибывшим органам.

– Шрамы на пальце? – встрепенулась я.

– Выясняется, – пожала плечами Эльвира. – Будем снисходительны к коллегам из другого района – они тупо не в курсе. Поступила общая информация. Задержанный находится в больнице – хм, с травмами различной степени тяжести, причем, заметь, менты его не били. М-да уж, есть еще бабы в наших полуторамиллионных селениях… Некто Луговец, дважды сидел за мелкие кражи и нанесение телесных повреждений, сопряженных с риском для здоровья… Не хочешь опознать своего паршивца? – внезапно спросила она.

– Эльвира, пожалуйста, не надо, – взмолилась я, впадая в бесконечный ужас. – Я же его не запомнила, какой от этого толк? Пустая трата времени и нервов.

– Ладно, живи пока, – снисходительно усмехнулась Эльвира. – Не будем тебя беспокоить. Ты не пострадала, да и трудно твой случай рассматривать как криминальный эпизод. Может, ему скучно было, хотел тебе руку пожать?

С души свалился камень весом с экскаватор. Я была уверена, что люди, стерегущие мой покой, взяли «того самого». На работе тоже стояло хрупкое затишье (очевидно, перед новым бомбометанием). В четверг в мою квартиру поскреблись, и я впустила на порог нервного Вадика Суховеева, одетого в настоящий прокурорский мундир, кое-как вуалируемый тонкой ветровкой. Смазливая физиономия «приходящего» любовника подрагивала от волнения. Я давно уже заметила, что он неохотно приходит ко мне домой – то ли опасается, что его застукают соседи, то ли боится подставить видеокамерам свое открытое, целомудренное личико. Но тем не менее приходит. Во-первых, так проще: не надо ломать голову, в какой мотель податься (а потом еще домой везти «отработанный материал»), во-вторых, дешевле – сойдет и щуплый букетик. Вот и сейчас он торопливо запер за собой дверь, расплылся в блудливой улыбочке и сунул мне жалкий веник из хризантем (которым, похоже, не так давно подметали пол).

– Вадик, неужели ты развелся? – подколола я, выбираясь из потных объятий.

Он испугался, но виду не подал.

– Милая, как тебе не стыдно? Как ты можешь такое говорить? Ведь такие дела не делаются со скоростью пулемета…

Комментарии не требовались. Пулеметная очередь длиною в год – это зрелище.

– Милая, я страшно соскучился… – Он наседал, а я отступала к спальне, ведя оборонительные бои. Отступать в другом направлении было глупо. Вадик как Штирлиц – все равно уговорит и выкрутится. Зачем же время терять? – Дорогая, я так по тебе истосковался… Две недели не виделись, я так страдал… Жена приехала из Голландии и сразу слегла – надеюсь, это не СПИД, – вымученно пошутил Вадик. – Ей постоянно нужны лекарства, уход…

«Так уйди», – чуть не вырвалось из меня, но я промолчала.

В результате упорных оборонительных боев мы все же рухнули на койку, и Вадик самозабвенно отвел душу. А потом перевернулся на спину и как бы невзначай глянул на часы.

– Получил дозу позитива? – отдышавшись, спросила я.

– О да, крошка… – с энтузиазмом отозвался Вадик. И тут же спохватился: – А ты?

– А я не-а, – вздохнула я и натянула на нос покрывало.

– О, дорогая, мне так жаль… – с чувством начал Вадик и замолчал, не зная, чем отвлечь меня от такого «горя». – Ты говорила на прошлой неделе, что на тебя напали? – вспомнил он. – Может быть, я неправильно расслышал твои слова по телефону…

– Серьезно? – изумилась я. – Родной, ты все напутал. Может, ты с кем-то другим разговаривал?

И стала терпеливо ждать, пока он соизволит отвалить. Вадик не обманул моих ожиданий – исчез как утренний туман, взяв с меня слово, что я буду с нетерпением ждать его дальнейших визитов. Терпения хватило, чтобы закрыть за ним дверь, а потом пойти в ванную и вылить в раковину очередную порцию слез.

В пятницу все было нормально. Вадик на горизонте не появлялся, люди с вкрадчивыми голосами не звонили, государство не доставало. Позвонила бухгалтер, отрапортовала о прибыли за текущий квартал. «Эх, – тоскливо подумала я, – сохраниться бы на этом уровне».

Вечером я заглянула к Эльвире с бутылкой неплохого сухого вина. Соседка обескуражила – стояла у распахнутого шкафа посреди груды тряпок и уныло созерцала «винтажные» джинсы с множеством заплаток.

– Открываю шкаф, – невесело констатировала она, – а оттуда мне на голову вываливается все, что нечего надеть.

– На расстрел, что ли, нечего надеть? – изумленно уставилась я на этот раритет.

Эльвира швырнула джинсы на диван и скептически покосилась на бутылку вина в моей руке:

– Докладываю, соседка: нужно что-то немаркое, прочное, способное выдержать соседство с живой и неживой природой. Желательно непромокаемое, огнестойкое. – Она немного подумала и добавила: – И пуленепробиваемое.

– Страсти-то какие, – поежилась я. – Все понятно. Ты едешь на пикник.

– День рождения в субботу.

– У кого?

– У меня.

– У тебя день рождения?

– Ну, ёксель-моксель, – простодушно всплеснула руками Эльвира. – Я не похожа на человека, у которого может быть день рождения?

– Но это неприлично с твоей стороны, – возмутилась я. – Могла предупредить. Я что, на ночь глядя побегу за подарком?

– Забей! – поморщилась она. – Будешь должна. А поехали с нами? Я серьезно, Евгения. Веселый необременительный пикничок с выездом на природу. Развеемся от дел непосильных. Личную безопасность гарантирую. Будут несколько мужчин из нашего управления, девчонки из следственного отдела. Мужики нормальные, не волнуйся. Все как на подбор, майоры и капитаны, люди положительные. Парочка неженатых, но у них отличное европейское воспитание.

– Ну, не знаю… – Я занервничала. Вот только с ментами еще не приходилось отдыхать.

– Все, решено, – тряхнула распущенными кудрями Эльвира, – никаких капризов. Ты – моя соседка и обладаешь статусом особой неприкосновенности. Едем в Араканский бор, поздно вечером возвращаемся. Транспорт – служебный, водители не пьют. Девяносто верст от города – заповедное место, бывший Громовский заказник на юге Аракана. У нас там что-то вроде… гм, базы. Никаких посторонних, территория заказника огорожена – несколько квадратных километров сущей пасторали. Какие там места… – Она мечтательно уставилась на потолок. – Нетронутые леса, ручьи, речушки, водохранилище в четырех километрах от базы… А какие живописные там скалы и водопады, ты бы только видела… Мы будем отдыхать, нежиться на солнышке, болтать о насущных женских делах… Не забывай, соседка, лето на календаре. Оглянуться не успеем, как оно кончится. В общем, не приемлю отказа, быстро выпиваем твой «сухарь» – и иди собирайся. Найдешь в чем выехать на пикник на один день? В семь утра выходим на Мичурина, нас подберут и повезут в гости к сказке…

Что я здесь делала? Все изменилось за какую-то жалкую ночь. Я даже толком не поспала. И зачем поехала на этот пикник? Уверовала, что все хорошо, что светлая полоса в жизни еще не кончилась и я нахожусь под защитой закона? Избавь нас боже от такой защиты… Мелькала бледная мысль: а почему мы с Эльвирой должны тащиться на Мичурина? Трудно шоферу въехать во двор? Но мысль не засиделась – мало ли что… За каждым заезжать – весь день народ собирать. И снова неприятно засосало под ложечкой, когда Эльвира подхватила меня на обочине и стала подбрасывать в воздух. Она смотрелась убедительно – джинсы в заплатах, жилетка с множеством карманов, похожая на бронежилет. Пышные волосы скручены под бейсболкой, надетой задом наперед.

– Говорила кому-нибудь, что едешь на пикник? – спросила она как бы между прочим.

– Интересно кому? – пожала я плечами. Вадик не звонил и не являлся. Шура нежилась на Бали и плевала с высокой пальмы на лучшую подругу.

– Вот и славно, – расплылась в доброжелательной улыбке Эльвира. – Ух и нагуляемся сегодня, соседка… Опять не по сезону оделась?

Ну, да, я такая мерзляка. На градусник, гласящий, что за бортом какое-никакое лето, я даже не смотрела. Натянула самые прочные зеленые джинсы (чтобы не диссонировать с природой), водолазку, штормовку, отыскала в чулане забытые кроссовки и вдохнула в них вторую жизнь. В сумке, висящей через плечо, имелось все необходимое для автономного плавания. Не успела я разобраться со своими чувствами и желаниями, как к бровке подкатил немытый мини-вэн, и из окна высунулся упитанный водитель с голым черепом. Я вздрогнула: Шрек какой-то. Непропорциональная голова с мясистым носом, мутные глазки, глумливая улыбочка.

– Здравия желаем, Эльвира Алексеевна, – возвестил водитель и подмигнул мне, не смущаясь начальства. – Наше вам с кисточкой, как говорится.

– Рано встаешь, Бабаюшка, молодец, – похвалила Эльвира, подталкивая меня к отъехавшей дверце.

– Кто рано встает, того еще не уволили, Эльвира Алексеевна, – гоготнул бритоголовый. – Загружайтесь, милости просим. Вы последние, все на месте.

– Что, соседка, не по себе стало? – хихикнула Эльвира, заметив мою неоднозначную реакцию. – Да уж, этот парень страшен, как первородный грех. Но добряк, свой человек. Сержант Бабаев, партийная кличка – Бабай. Присаживайся, дорогуша, все в порядке, чего так зажалась?

Мелькнула мысль отказаться от сомнительного удовольствия, но Эльвира уже подсаживала меня в микроавтобус. С пронзительным воем захлопнулась дверь, водитель взял с места в карьер – и меня понесло на чьи-то колени… Я прокляла тот час, когда согласилась на это «культурно-развлекательное мероприятие»! Впрочем, поначалу все было относительно пристойно. Меня вполне галантно пересадили на свободное место спиной к водителю, Эльвира устроилась где-то дальше. Смеялись мужчины, одетые по-походному, в проходе громоздились рюкзаки и сумки. Хихикали две девицы, разбавляющие мужскую компанию. Они вели себя по-свойски: одна курила, выпуская дым в окно, другая заразительно зевала в перерывах между попаданием в рот смешинки. На меня поначалу не обращали внимания. Водитель пробивался сквозь неплотный субботний трафик, басил, что, когда нет пробки, он чувствует себя как-то неуверенно. Мужчины болтали, перемежая речь сальными словечками. Мы выехали из города, пронеслись мимо научного центра, известного во всем цивилизованном мире. Возбуждение в салоне нарастало. Эльвира усмехалась, приглушенно переговариваясь со статным мужчиной лет тридцати пяти – обладателем опрятной модельной стрижки. «Что я здесь делаю?» – с нарастающим беспокойством думала я. За окном мелькали пригородные сосновые леса. Город-спутник со стотысячным населением остался за бортом. Очнулся упитанный субъект на заднем сиденье и принялся травить пошлые анекдоты – бородатые, как автор «Войны и мира». Тупо ржал «молодой человек спортивного телосложения» с неприятным рыбьим лицом и выпуклыми глазами.

– Ну, что, любители экстремальных видов спирта? – провозгласил рыхлый субъект средних лет, взгромождая на колени рюкзак и извлекая из него квадратный штоф от текилы, наполненный чем-то мутным и явно не «родным». – Есть желающие размяться деревенским вискариком?

Инициатива была встречена с пониманием и одобрением. По рукам отправились разовые стаканчики. Мне тоже сунули – поколебавшись, я взяла. Все эти люди чувствовали себя непринужденно, в отличие от меня. Они смеялись, провозглашали «профессиональные» тосты, я ловила на себе заинтересованные взгляды. Эльвира изобразила знаком: давай, вздрогни, полегчает – и наглядно проиллюстрировала, как это делать. Я отхлебнула – и впала в кому с первого глотка. Судорога сжала пищевод, глаза вылезли из орбит. Выпивать мне, конечно, приходилось всякое, но чтобы такой огнедышащий горлодер…

– Зажуй, детка, зажуй, – тянул мне формочку с салом обладатель «эксклюзивного» самогона. – Уж не обессудь, самая скромная в нашей компании – это закуска.

Самогон закончился быстро. Дамы пили наравне с мужиками. Временами с необъяснимым пренебрежением (хотя и с интересом) они поглядывали в мою сторону. Рыхлый мужичонка извлек из рюкзака бутылку водки, пафосно возвестил:

– Для чего создана водка, господа? – и сам ответил на свой сакраментальный вопрос – под дружный хохот собравшихся: – Чтобы русские не правили миром – для чего же еще?

– Михеич, ты увлекся, – заметила Эльвира, хитро глянув в мою сторону. – Давай по одной и затыкай сосуд обратно. Спешите, господа менты, мы еще даже не доехали!

– Рыбалка, блин, как в анекдоте! – захохотал упитанный пошляк на заднем сиденье. – Два ящика водки, удочки не берем, из машины не выходим!

– Не вопрос, Эльвира Алексеевна, – покладисто буркнул Михеич, разливая в тянущиеся к нему стаканы. – Еще по одной – для стабилизации, так сказать, приподнятого настроения, – и больше ни грамма! – И добавил под гогот группы поддержки: – Все равно скоро приедем!

Я чувствовала себя какой-то угнетенной в этой компании. Микроавтобус катил по загородной трассе – мимо загнивающих деревень, мимо заправок и станций техобслуживания. Половину пути уже проехали, цивилизация сходила на нет. Градус веселья повышался, я все чаще ловила на себе любопытные взгляды, и это напрягало. Эльвира отстранилась, ей было не до меня, она увлеченно щебетала с дамами. Впрочем, процесс представления происходил. Я уже знала, что сидящий напротив рыхлый Михеич носит неблагозвучную фамилию Пузень, трудится сменным дежурным по управлению. Статный господин с модельной стрижкой – капитан Шалашевич, заместитель начальника районного уголовного розыска. Упитанный пошляк – Додик Плющихин, еще один зам в отделе экономической безопасности и противодействия коррупции. «Молодой человек спортивного телосложения» с выпуклыми глазами отзывался на фамилию Вайман, имел звание старшего лейтенанта и работал в отделе оперативно-разыскной информации. Еще один невзрачный тип, сидящий сзади, – начальник отдела по противодействию экстремизму Колодяжный, он единственный, кто вел себя сдержанно, больше слушал, чем говорил. Разбитные девицы работали в следственном отделе, доросли до старших лейтенантов. Эффектную блондинку с вытянутым лицом представили как Инну Островную. Вторую – темноволосую, круглолицую, со вздернутым носом и кожей, истосковавшейся по хорошему пилингу, – Галиной Кулебякой. Брюнетка поморщилась – свою фамилию она, похоже, недолюбливала. Веселье разгорелось, когда Галина собралась прикурить, а машину вдруг занесло, сигарета выпала изо рта, Галина завизжала, стала стряхивать ее с себя и заехала кому-то локтем. В салоне воцарился хаос. Брюнетка материлась, проклинала водителя, не научившегося ездить, остальные надрывали животы от смеха.

– В результате неосторожного обращения с огнем… – хорошо поставленным голосом Левитана начал капитан Шалашевич. И, не закончив, разразился хохотом.

– Нервная ты сегодня, Галка, – прохрюкал Плющихин. – Мужика, что ли, потеряла? Слушай, а ты вообще сейчас с кем спишь?

– Не твое дело, Плющихин, с кем я сплю, – фыркнула брюнетка. – Главное, что высыпаюсь.

Народ непринужденно гоготал, а во мне сжимался стальной обруч. Я лихорадочно обдумывала причину, чтобы покинуть эту милую компанию и на попутке вернуться в город.

– А почему Маринка Кожемякина с нами не поехала? – крутил головой старлей Вайман. – Девчонки, вы же не разлей вода, что это с ней?

– У Маринки скоро появится человек, – утробным голосом возвестила блондинка Инна.

– Это как? – не понял старлей.

– Вайман, ты тупой? Как, по-твоему, появляются люди? Ей нельзя пить, курить, а также ржать как лошадь. А с вами чем еще заняться?

– И как она решилась? – передернула плечами брюнетка.

– Обе сестры уже родили, – объяснила Инна.

– И что? – удивился Шалашевич. – Это вдохновило ее на создание собственной версии?

– Бедная Маринка, – глумливо ухмыляясь, пробормотал Вайман, – у нее такая проблемная фигура…

– Рожа у нее проблемная, – прыснул Плющихин.

Меня уже тошнило. По салону стелились запахи перегара и сигаретного дыма. Что происходило? Я видела, как изменилась Эльвира. В ее глазах обосновался прохладный блеск. Она перестала мне улыбаться, смотрела так, словно я ей что-то должна и отказываюсь это дать. С каждой минутой блеск в глазах становился значимее. Это было совсем не то, что обещали! Где порядочные работники правоохранительных органов, умеющие вести себя в приличном обществе? Еще не сели? Девицы разглядывали меня иронично, с прищуром, как бы оценивая, на что я способна (в каком, простите, плане?). Скабрезно усмехался Вайман, сидящий напротив. Он сверлил меня похотливым взглядом, глаза его выпячивались еще больше, а на губах застыла циничная улыбка. Шалашевич подмигнул мне и послал воздушный поцелуй. Затем в меня вперился маслеными глазками Плющихин, сидящий на галерке. Оторвался от спинки сиденья неразговорчивый Колодяжный, заерзал Михеич – расстояние между нами сначала было «пионерским», потом стало сокращаться. Инородный предмет, предположительно рука, коснулся моего бедра. Ощущения были ужасные, во мне все замерло.

– Михеич, – строго сказала Эльвира, – ты уверен, что все делаешь правильно?

– Ну да, согласен, – подумав, признал Михеич. Инородный предмет уже не беспокоил. – Неудачная попытка. Прости, о, удивительная, я поспешил.

Меня обуяла паника. Я собралась повернуться к водителю, попросить об остановке, но двигатель вдруг закряхтел, закудахтал, в нем что-то лопнуло, и машина пошла накатом. Водитель, с «безобидной» внешностью мультипликационного персонажа, выплюнул неприличное словцо и сдал свой транспорт к обочине. Из-под капота повалил дым. Народ загудел.

– Бабай, твою налево, уволю, к чертовой матери! – ахнула Эльвира.

Я шевельнулась, чтобы дать тягу, но Михеич как бы невзначай выставил ноги, подался вперед, и пробиться уже было невозможно. Паника в голове зашкаливала. Что происходило?! Бабай тем временем вывалился наружу, распахнул капот, поковырялся в двигателе. Потом вернулся, вновь попробовал завестись. Но двигатель лишь кашлял и вхолостую тарахтел.

– Не работает, падла! – взвыл он.

– Кто не работает, тот сломался, – невозмутимо заключил Шалашевич. – Эльвира Алексеевна, звоните, чего вы ждете? Оболтусы Джулая и Калинина нас не обгоняли, они сзади.

Я догадывалась, что пассажиры микроавтобуса – не весь состав «выездного собрания». Эльвира выхватила телефон, стала кому-то звонить. При этом она пристально смотрела мне в глаза, и во взгляде этой дамы четко переливались кубики льда. «В какую же засаду я угодила? – лихорадочно переваривала я. – Что случилось с соседкой? Когда она была настоящей – сейчас или тогда? Зачем ей это надо?!» И снова все пришло в движение. Прерывисто гудя звуковым сигналом, мимо нас промчался аналогичный микроавтобус. Публика возмущенно загалдела. Водитель сжалился, остановился и медленно, нарочито издеваясь, принялся сдавать назад.

– Йес! – заверещал упитанный Плющихин. – Умчи меня, олень! Давай, луноликая, выгружайся! – подтолкнул он застрявшую поперек прохода брюнетку.

Публика пришла в движение – с гоготом люди выбирались из салона на обочину. Меня подхватили за локти, куда-то потащили. Теоретически я могла воспользоваться сотовым телефоном, куда-нибудь позвонить (интересно куда – в полицию?), но как бы это выглядело? Вайман крепко держал меня за локоть, я не могла даже вырваться. Это был типичный полицейский произвол! Вся гадкая натура этих людей лезла из них, как гной из раздавленного прыща. Эльвира стояла у распахнутой дверцы второго мини-вэна и вталкивала людей в салон. Оттуда доносился беспорядочный гогот.

– Ну и как оно – в отрыве от семейной жизни, Михеич? – хрюкал за спиной Плющихин.

– Кайф! – охотно отзывался капитан Пузень. – Вырвался, как волк из клетки!

– Эльвира, что за дела? – прохрипела я, хватаясь за торец распахнутой дверцы. – Ты обещала, что ничего такого не будет…

– Милочка, ну что ты такая закомплексованная? – заулыбалась соседка. – В каждой хижине свои москиты, что ты хотела? Полезай в машину, полезай, будет весело, обещаю…

Меня внесло в салон, где находились исключительно мужики! Ни хрена себе, пикник! Я окончательно перестала соображать. Меня вдавили между двумя небритыми мужиками, а сзади все лезли и лезли.

– Ба, какой сюрприз! Доброе утро в нашей хате! Незнакомые лица! – Меня уже обсмотрели, ощупали, усадили к кому-то на колени. – Ты кто, красавица, признавайся? Блин, да ты тяжелая…

– Это ты дохляк, Шурик! – хихикала блондинка Инна, гнездясь в проходе у кого-то на плечах. – Она же плоская, как стиральная доска!

– Инночка, ты все перепутала, – кряхтела Галина, прорываясь на задние места, где ждали гостеприимные колени. – Не стиральная, а гладильная. На стиральной доске имеются хоть какие-то выпуклости…

Оскорбления в собственный адрес меня не трогали. Хотя, если вдуматься, второй размер – никакая не гладильная и даже не стиральная доска! Сами они такие! Дышать становилось нечем – даже с открытым окном.

– Эй, народ, вы охренели? – в отчаянии взывал водитель. – Куда вы лезете? Как я вас повезу?

– А нас колышет? – сипела Эльвира, которую я уже не видела. – Вези, извозчик, и чтобы довез! Бабаюшка, родной, а ты куда лезешь? А ну пшел отсюда, жди попутку, на тебя тут уже не рассчитано…

С противным скрежетом захлопнулась дверца, и перегруженная машина медленно покатила по дороге. «Уходит бригантина от причала!» – завел кто-то сзади не вполне трезвым голосом.

– В тесноте, да не обедали! – хихикал другой.

– Да уж, набились как селедки, – кряхтел третий. – Явный перебор друзей Оушена.

– Давай знакомиться, милочка? – уперлась в меня расплывшаяся до ушей физиономия. – Майор Калинин. Павел Викторович. Я тут типа главный – в этой колымаге.

– А я – майор Джулай, – дохнуло в правое ухо еще одно мужское существо – чернявое, с оттопыренными ушами. – Я тоже типа главный. Ну, чего ты такая закомплексованная? – Он обнял меня за талию, и меня чуть не вырвало ему в физиономию.

– Серега, веди себя прилично, – засмеялся белобрысый Калинин.

– Это мы можем, – засмеялся чернявый. – Не поверишь, Пашка, однажды я поступил очень даже прилично…

Этим людям было весело, они смеялись, матерились через слово, отпускали сальные шуточки – а меня засасывало что-то липкое, зловонное. Пришло понимание, что всё, уже никогда не будет как раньше…

Я замкнулась, старалась не реагировать на раздражители. Отчасти это удавалось. Набитый полицейскими микроавтобус давно ушел с асфальта, пыхтел по проселочной дороге, направляясь к живописному сосняку. Через несколько минут мы уже катили по безлюдному лесу. Красоты природы не откладывались в голове. Араканский бор в окрестностях областного центра – не восьмое чудо света, но место очень красивое. Люди традиционно тянутся в эти края – рыбаки, грибники, любители ягод. Промышляют браконьеры, постреливая косуль, лосей. Под боком водохранилище, через которое курсирует паром из деревеньки Кирзовое. В Араканском бору не протолкнуться. Но там, где мы ехали, людей вообще не было! Громовский заповедник, – вспомнила я. Обособленная территория на юге Аракана, куда простым смертным дорога заказана. Я смутно отметила, как мы проехали нагромождение бревенчатых изб – местное лесничество. Дорогу преградил шлагбаум. Вышел водитель, с кем-то поболтал. Вскоре вернулся, и перегруженное авто подалось дальше. Снова пропускной пункт, ячеистая сеть налево и направо. Рослая ограда петляла между деревьями, пропадала в кустарнике. Здесь имелось подобие ворот. Мелькнула фигура в камуфляже – местный привратник. Мы снова петляли между дебрями шиповника, пока не выехали на берег речушки, вьющейся между скалистыми берегами. Скалы громоздились уступами, формировали живописные террасы, на которых произрастало что-то стелющееся. Разреженный сосняк подпирал оба берега. Какое-то время дорога тянулась вдоль обрыва, погружаясь в низины, потом мы снова углубились в лес, за окнами замелькали ромашковые поляны, озаренные лучистым солнцем. А затем показалась речка, на другой стороне которой мелькнул водопад, красиво извергающийся из расщелины между скалами, – и мы словно в яму провалились, дорога резко пошла под уклон! Водитель развлекался, набирая скорость, народ заливисто орал, я тоже что-то кричала. Микроавтобус вылетел на покатый пляж, усеянный живописными валунами, и красиво, с резким поворотом, остановился. В салоне перемешались ноги, руки. Распахнулась дверца, и ошалевшие менты, перемежая шутки матерками, посыпались на лоно природы…

Меня, вопреки ожиданию, пока еще никто не валил на камни, не стаскивал одежду. Люди суетились, выволакивали вещи. Лысоватый водитель в замшевой жилетке распахнул багажное отделение. Мужчины выбрасывали оттуда удочки, спиннинги, кто-то вытащил тяжелую палатку и не очень оптимистично (для меня) пошутил: «Дом разврата, блин». Приятель добавил: «Ага, откроем для себя волшебный мир алкоголя и секса». Кто-то вытаскивал ружья в чехлах, и я еще больше напряглась. Эти черти еще и при оружии! Мелькнула мысль: а может, притвориться такой же, как они? Сделать вид, что веселюсь, начать курить, повиснуть у кого-нибудь на шее – у того же Шалашевича, имеющего относительно приличный вид? Но я не могла это сделать – не столько из-за воспитания, сколько из-за простого страха. Публика работала – кто-то чистил место для пикника, кто-то отправился с топором за дровами. Двое парней (мне их, к счастью, не представили) собрали складной мангал и начали разбирать палатку. С легким ужасом я обнаружила, что телефона в куртке нет! В салоне автобуса явно работал карманник. Моя сумка лежала в общей куче, и как-то сомнительно, что я могла безнаказанно ее забрать. Меня не трогали, я была вольна делать все что захочу, но за мной следили несколько пар глаз, включая холодные глаза Эльвиры, которую я начинала тихо ненавидеть. Она ухмылялась, глядя в мою сторону, и делала это все многозначительнее. Я больше не могла топтаться на месте – спустилась к берегу и уселась на шершавый валун, отвернувшись от компании. Меня знобило, хотя погода соответствовала календарю: яркое солнце, на термометре градусов двадцать.

Вдруг раздался восхищенный вопль из луженых глоток: что-то прошуршало за спиной, мелькнуло тело в небесно-голубом купальнике – Инна Островная с разгона прыгнула в воду! Под одобрительные крики вынырнула, показала ликующим мужчинам средний палец и вразмашку поплыла на другой берег. Через минуту она уже взбиралась по валунам на скалу и эротично выгибалась под искрящимися струями водопада. Мужики заулюлюкали, схватились за сотовые телефоны, стали снимать.

– А я что, рыжая? – спохватилась брюнетка, тоже все скинула и плюхнулась в воду. Плавала она не так изящно, как блондинка, но долю оваций сорвала. Впрочем, под водопад она не полезла, плавала кругами вокруг него.

– Эльвира Алексеевна, а вы? – засмеялся майор Калинин – крупный блондин с горбатым носом.

– Нет уж, увольте, – проворчала Эльвира. – Я лучше на Карибах.

– Крошка, а ты почему не купаешься? – плюхнулся рядом со мной смуглолицый Джулай – обладатель раскосых монголо-татарских глазок. От него несло перегаром. Он приобнял меня, нисколько не смущаясь, потянулся губами к уху. Я задергалась, вырвалась. Но он опять меня схватил и похотливо заурчал:

– А чего это мы тут брезгуем? Пойдем, милая, покупаемся, чё ты в распятье впала?..

Я покрывалась гусиной кожей. Меня знобило самым нешуточным образом. Предчувствие подсказывало, что это еще цветочки. Не за тем Эльвира заманила меня на пикник, чтобы отдать на растерзание похотливым коллегам. Какой в этом смысл? Пусть ты и всесильная, но зачем так рисковать? Позвони по номеру (их масса) – подвезут девчонок на любой вкус и цвет. Здесь было что-то другое. Возможно, еще немного, и я начала бы догадываться…

– Отстаньте от меня, по какому праву… – забурчала я.

– По родству бродяжьей души, милочка, – вкрадчиво объяснил Джулай и жадно впился пальцами в мою коленку.

Я резко вырвалась, отскочила. Он потерял равновесие и чуть не свалился с камня. В узких глазах мелькнула злоба, а за спиной загоготала мужицкая компания.

– Давай, майор, на шарап ее бери! – заулюлюкал кто-то. – Переходи от слов к телу! Покажи ей свое ярко выраженное мужское начало!

– Не, бесплатный номер, – урчал Михеич, – не прокатит. Эта дамочка приличная, на шарап ее не возьмешь.

– Антиперегарное покрытие нанеси! – смеялся Плющихин. – От тебя разит, как от запойного бомжа!

– Ты чего, сука, гордость решила показать? – процедил Джулай и окинул меня с ног до головы липким взглядом.

– Отставить, господин майор! – прикрикнула Эльвира: все происходящее ее, похоже, забавляло. – Хорош жиганить, ты же мент!

Последние слова были встречены дружным гоготом. Даже Джулай засмеялся, хотя и продолжал меня ощупывать весьма неприязненно.

– Эй, господа полицейские! – крикнула с дальнего берега Галина. – А мы тут сами должны развлекаться или как? Неужто не поможете? Джулай, а ну, вали сюда!

– Точно! – сообразил чернявый и начал лихорадочно разоблачаться.

– Форма одежды номер раз! – встрепенулся Плющихин. – Трусы и комсомольский значок!

– Достаточно и одного комсомольского значка! – заржал кто-то.

– Только не это, Джулай! – всполошилась Инна. – Мы же умрем, если увидим твое хозяйство!

– Не обобщай, душечка, не обобщай, – смеялась брюнетка.

Прорисовалась дуга – майор Джулай в облегающих домашних плавках с шумом вонзился в воду. Вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл к прекрасному полу. Мужская компания и примкнувшая к ней Эльвира потеряли к купальщикам интерес.

– А вот и буклянка с мешочком поспела, господа полиционеры! – возвестил Михеич, вываливая на тряпку содержимое рюкзака – датскую водку в алюминиевых емкостях, сырные и мясные вакуумные упаковки. – Ну, что, мужичьё, дадим в тазик? Двинем, так сказать, от всех страстей? Если Эльвира Алексеевна не против. В качестве репетиции к основному торжеству, как вы, госпожа майор?

– Ты не грузи нас базаром, действуй, Михеич, действуй, – смеялась грудным смехом Эльвира. – Чего меня спрашиваешь? Вы же сегодня не просто так бухаете, а по поводу, нет?

– Многие лета, госпожа майор! – нестройно взревели несколько глоток.

Меня не позвали к столу – ни добровольным, ни насильственным образом. Разношерстная компания – а их тут собралось не меньше полутора десятков – сгрудилась вокруг стола. Распечатывались внушительные европейские сосуды, напоминающие пивные банки. Кто-то раздирал зубами целлофановые обертки. Я насторожилась – про меня забыли. Мужиков поглотили выпивка и хлеб насущный. Неслось чавканье, кряхтение, кто-то подавился, начал кашлять. Коллега похлопал его по спине. Священная минута, когда не замечаешь ничего и никому не позволено тебя отвлекать! Мужики обступили Эльвиру, теперь она не могла за мной следить. Я покосилась на другой берег. Там тоже все были заняты. Брюнетка оседлала Джулая, таскала за волосы и энергично топила. Становиться утопленником майору не хотелось, он отбивался, стараясь не нанести даме реальных увечий. К ней на помощь бросилась блондинка – спрыгнула со скалы и энергичными гребками поплыла в «зону конфликта». Я вновь покосилась на пирующих и сделала осторожный шажок в сторону.

– С днем варенья, Эльвира Алексеевна! – объявил Шалашевич с подобострастными нотками в голосе, – Счастья вам, как говорится, личного, наличного и безналичного…

Я отступила, крадучись, еще на пару шагов, затаила дыхание. До расщелины в обрыве, за которым громоздились рослые сосны, оставалось десять метров. Чем я, собственно, рискую? Хуже не будет. В гробу я видела такие пикники и их отмороженных участников. Я набрала в легкие как можно больше воздуха… и, стараясь не топать, как слониха, понеслась к расщелине!

Во мне кипели злость и страх. Я проскользнула в расщелину и не лелеяла никаких иллюзий, что не привлекла внимания пирующей братвы. Под ногами перекатывались коряги, с обрыва сыпалась глина за воротник, но я не собиралась останавливаться. За спиной что-то крикнули, но я не вслушивалась, несясь по расщелине, превратившейся в небольшой овраг. Пару раз споткнулась и пропорола плечо о торчащий из обрыва корень, но стерпела боль, представляя, как разъяренная братия бросается за мной в погоню. От пещерного страха пошла даже на покорение мировых рекордов, а когда овраг сгладился настолько, что не составило труда его покинуть, сразу же воспользовалась случаем, прыжком взгромоздясь на поверхность, бросилась в лес. Я петляла между деревьями – благо сосняк оказался основательно разрежен, натыкалась на сухие сучья, торчащие из стволов, ветки боярышника кусали плечи. Какая отрада, что я надела прочную куртку и не забыла про кроссовки! Я задыхалась, испарина жгла глаза. Под охапкой прошлогодней листвы вскрылась подляна – я зашибла мизинец на ноге, взвыла и покатилась в канаву. Когда выбиралась из нее, вся уделанная дарами лета, настроение было хуже некуда. Я потеряла драгоценные секунды – плохим парням бы их хватило, чтобы сократить дистанцию. Но я не поверила своим слезящимся глазам: меня никто не преследовал! В лесу было тихо, никто не подползал, не перебегал за деревьями. Может, я что-то не так поняла? Господа полицейские – просто шутники, решившие разыграть пугливую бабу? Представили тут спектакль угрожающего характера, а едва объект ударился в бега, им стало совестно? Ну догнали бы, объяснили. Во всей этой истории было что-то не так, но я пока не понимала, что именно. Решив не сворачивать с избранного пути, я засеменила дальше, отряхиваясь и озираясь. Успокоение не приходило – невидимые стрелы вонзались в затылок, заставляли ускоряться. Я плохо ориентировалась в этой местности. Остатки разума подсказывали, что это огороженная территория бывшего лесничества (хотя почему бывшего?), но до какой степени она огорожена? Здесь есть дороги, есть работники, которым можно пожаловаться и попросить меня выпустить. Или самой перелезть через сетку, добраться на попутках до города, взять за горло Вадика Суховеева, шантажируя тем, что расскажу жене о наших отношениях?

Глупость беспросветная! На что я могла пожаловаться? На хамство ментов? На то, что тянули ко мне свои похотливые лапы? Ну и что? Люди отдыхают, воспитаны так. Им нужно расслабиться перед рабочей неделей. Были угрозы, было изнасилование? Ах, у вас предчувствия, вам обещали совсем не это… Дамочка, у вас проблемы, вам надо обследоваться. Я была последней дурой, к тому же весьма впечатлительной. Эта компания сейчас, поди, животики надрывает, вспоминая, как сверкали мои пятки…

Но возвращаться в лоно полицейского «выходного дня» мне как-то не хотелось. Пусть Эльвира меня позорит, я ей тоже все выскажу. Ориентироваться по мху я пока умела. Задумчиво посидела у дерева, которое мох облепил по всему периметру, перешла к другому – и там такая же история. Природа издевалась. Я задрала голову – в прорехах между шапками крон искрилось лазоревое небо. Птицы с юга не летели. Они давно уже здесь, в Сибири! Расписавшись в собственном бессилии, я побрела туда, где было меньше деревьев. Но за низиной лес сгустился, превратился в ельник, и пришлось выискивать обходные пути – ползать на коленях под пушистыми лапами как-то не прельщало. Я снова угодила в низину, заросшую малинником, и удрученно констатировала: Евгения Витальевна Шадрина – безнадежная жертва урбанизации, не способная не только ориентироваться в лесу, но и прокладывать дорогу там, где не ступала нога человека. В этот малинник она точно не ступала. Под ногами зачавкало, я с ужасом стала вытаскивать ногу, отпрыгнула и мрачно уставилась на облепленный прелым гумусом кроссовок. Очищать его было бессмысленно. Проще второй ухрюкать – для симметрии.

Пришлось обходить и эту впадину. За деревьями замаячил просвет. Я доволокла отяжелевший кроссовок до ближайшей канавки, забралась в нее, осмотрелась. В заповеднике царила гулкая заповедная тишина. Часы показывали начало двенадцатого. Невероятно – еще не кончилось утро! Все необходимые женщине вещи остались в сумке (я надеялась, что Эльвира доставит ее в целости и сохранности, а также украденный телефон), при себе были лишь ключи от квартиры, три тысячи денег, весьма необходимые в лесу оплаченные прошлогодние квитанции за телефон и мелкое зеркальце. Я посмотрелась в него – и пожалела, что это сделала. Бледная тетка в зазеркалье, облепленная листвой и с «индейской» полоской грязи поперек лба, – не совсем то, что хотелось увидеть.

Я пустилась дальше на цыпочках, перебегая от дерева к дереву. Прогресс был налицо, у меня уже что-то получалось – во всяком случае, я не гремела, как карьерный самосвал. Деревья отступали, и показалась наконец проселочная дорога. Чертополох на проезжей части был придавлен колесами. Дорогой пользовались не часто, но совсем недавно по ней проезжали. Имелось подозрение, что это была компания подвыпивших ментов и примкнувшая к ним дурочка Шадрина…

Я бегло размышляла. Что-то подсказывало, что до выезда из заповедника не коломенская верста. Возможно, я бежала параллельно дороге. Если бы «копы» бросились отрезать мое отступление на машине, был бы шум, но никто не проезжал. Теоретически они могли позвонить привратнику – с наказом не выпускать на волю одинокую женщину с такими-то приметами. А разве обязательно подходить к воротам в полный рост? Можно подкрасться, посмотреть, что там. Неужели не выйду? Это же не секретный государственный объект! Обзор справа заслоняла развесистая лещина, дорога сворачивала за нее и терялась в переплетении ветвей и листьев. Я не стала тянуть резину, устремилась по диагонали вперед, обогнула орешник…

И чуть не слилась в томном поцелуе с сержантом Бабаевым, который, отдуваясь, шагал по дороге!

Он все-таки прибыл на попутке – после того, как сломался его микроавтобус! Бросил машину или отбуксировал до ближайшей станции автосервиса. Как же без него? Мы оба остолбенели. Я поперхнулась, закашлялась. Бабаев недоуменно заморгал, глянул мне за спину – нет ли там еще кого.

– Здрасьте, – пробормотала я каким-то не своим голосом.

– Здорово, крошка, – сказал Бабай, и узкий лоб человекоподобного существа пересекла глубокая морщина – след от единственной извилины. Работник полиции задумался. Инструкций на случай подобного развития событий он не получал.

– Там они, – зачем-то сказала я и показала большим пальцем за спину. – Вас ждут.

– Неужели? – пробурчал Бабай, улавливая что-то характерное в моем мятущемся взоре.

– Ну, я пойду, – сказала я. – Дела, знаете ли…

И тут бугай, с похвальной прытью среагировав, схватил меня за рукав! Я завизжала и, словно циркуль, прочертила окружность вокруг него. Мыслителем сержант Бабаев не был, но интуицией и реакцией обладал.

– А ну-ка, постой, крошка, куда это ты так резво собралась? – процедил он, сдерживая мое центробежное ускорение и хватая за воротник. – Утюг забыла выключить? Нет уж, детка, так дело не пойдет, пойдем на пикничок…

Спасибо большое, я уже съездила сегодня на пикник! Не понравилось. Меня обуяла паника. Ради чего я лезла из кожи, чтобы сбежать от этой кодлы? Я с боем вырывалась, Бабай усердно пыхтел, выворачивая мне руки, при этом гадко ухмылялся и едва не лез целоваться своими утиными губищами! От него разило машинным маслом и табачным перегаром. Ума не приложу, как я сподобилась, но в какой-то момент мне удалось вырваться, и я кулачком засадила ему под дых! Он перехватил меня за шиворот, и небо с землей поменялись местами. Посыпались искры из глаз, завертелась в голове несмазанная карусель. Я отбивалась, визжала и, кажется, сквернословила. Отчасти этот гамадрил оказался «джентльменом» – не стал превращать меня в фарш, а хорошенько встряхнул и прочел ненормативную лекцию, как нужно себя вести в ответ на правомочные действия сотрудника полиции. Я впала в такое уныние, что чуть не засадила ему вторично. Но он был на страже, пресек мои поползновения. Уже догадываясь, что хеппи-энда в этой серии не будет, я обмякла, а он схватил меня за шиворот и поволок по дороге. Уж лучше бы в наручники заковал, мерзавец!

– Не будешь сопротивляться? – спросил гамадрил, делая остановку.

– Буду, – прохрипела я и засадила пяткой ему по коленке. Вернее, хотела это сделать, но он прочел мои намерения по глазам, провел подсечку, и я чуть не шлепнулась квашней в раздавленный чертополох. После этого я потеряла интерес к жизни. Он волок меня по дороге мимо живописных сосняков и ельников, я с трудом переставляла ноги и просила у Бога оставить мне чуток сознания. Встряска была ощутимой – срывалось дыхание, клочья тумана клубились перед глазами. На берегу реки веселье не унималось. Разражались взрывы хохота. Кто-то упругими размашками плыл через реку. Кто-то висел под водопадом, болтая ногами. На берегу торчала рослая фигура в защитной майке со спиннингом – кажется, майор Калинин. Палатку поставили, дымился мангал. Бродили и сидели в кружке какие-то люди. На середине реки в компании стриженого парня (данного участника собрания мне тоже не представили) резвились девицы. Увидев меня, блондинка Инна прыснула, а Галина выпрыгнула из воды и проорала: «Привет, дорогая, хорошо погуляла?» Прогремел взрыв – уже не хохота. Уши заложило, и окончательно подкосились ноги. Посреди стремнины взметнулся столб брызг. Загрохотал противным смехом голый по пояс Вайман, бросивший гранату. Пошатнулся и чуть не выронил спиннинг Калинин.

– Ты чего творишь, кретин безмозглый, трах твою тарарах?! – плевался он сочными матерками.

– Не бойтесь, товарищ майор, это наступательная граната, – хихикал основательно набравшийся Вайман. – Осколки разлетаются всего на тридцать метров.

– Баран, ты же мне всю рыбу распугал!

– Неправда, товарищ майор! Смотрите, сколько я вам ее наглушил! – тыкал пальцем Вайман в белые пятнышки, плавающие по воде: оглушенная рыба всплывала брюхом вверх.

– Да ты в натуре баран, Вайман! – сокрушался Калинин, вытаскивая из воды пустую снасть. – Она же по течению от нас уплывает! Давай, догоняй, раз такой умный!

Уморившийся Бабай подтащил меня к палатке, у которой кружком сидели люди и резались в карты. Не держи он меня за шиворот, я давно бы распласталась. В стороне от мангала чадил костер, на перекладине висела здоровая кастрюля. «Сейчас меня в нее засунут», – почему-то подумала я. Над кастрюлей склонился обнаженный по пояс Шалашевич. Он орудовал поварешкой. Зачерпнул варево, попробовал – осторожно, чтобы не обжечься, и, подмигнув мне, объявил хорошо поставленным голосом:

– Брандахлыст готов, граждане бродяги. Завершайте состязания и садитесь жрать, пожалуйста.

Но картежники увлеклись. Взъерошенный Джулай, высунув язык от усердия, лихо отбивался – играли пара на пару. Плющихин и Михеич разочарованно посапывали. Молчаливый Колодяжный, оказавшийся союзником Джулая, самодовольно посмеивался, готовясь выбросить никудышные карты. Одобрительно урчали болельщики. Игра закончилась – Колодяжный продемонстрировал две «шестерки» и стал прилаживать их на плечи расстроенному Плющихину.

– В натуре, труп недавно нашли, – вспомнил Джулай, перетасовывая колоду. – В гараже на Путевой. Некто Шизень, в миру Кудряшов Дмитрий Анатольевич. Сиделый – пробы ставить негде. Несколько ходок в биографии: грабеж, «мочилово», баб насиловал. Фишка у него – эсэсовские витые погоны на плечах. Ну, наколки такие. Так, блин, он разложился практически целиком, а татуировки остались, представляете? Лежит такой гнилой трупешник с погонами…

– Это ты вовремя заговорил – прямо к столу, – подметил Шалашевич.

– Ну че, братва, сыграем на четыре звездочки? – заржав, поинтересовался Джулай.

– А как это? – не понял один из болельщиков.

– А это крайне увлекательно, – вкрадчиво сообщил Джулай. – Играют четверо. Ставка – жизнь одного из игроков. Кто остается – ну, в общем, того…

– На хрен такие развлечения, – поежился Михеич.

– На нее сыграйте, – кивнула в мою сторону Эльвира. Она сидела на камне, словно атаманша, возвышаясь над игроками, и поедала меня ироничным взглядом. Волосы ее были распущены, верхние пуговицы блузки расстегнуты. «А ведь реально атаманша», – с содроганием подумала я.

– Не вы потеряли? – проворчал Бабай, встряхивая меня, чтобы окончательно не заскучала.

– Сюда положи, – кивнула Эльвира на расправленное брезентовое полотнище. Часть брезента была пуста, на другой громоздились остатки трапезы и пустые водочные бутылки. Бабай отпустил меня, и я таки шлепнулась квашней, не в силах держаться на ногах. Кружилась голова, «лошадки» бегали по кругу, покачиваясь взад-вперед.

– Где взял? – деловито осведомился Плющихин.

– Не в свою зашла, – шмыгнул волосатыми ноздрями Бабай. – Случайно встретились. Вы охренели, менты? А если бы она ноги сделала?

– Не сделала бы, – возразила Эльвира. – Отсюда просто так не сделаешь. Ее уже пасли на периметре, ты зря напрягался, Бабаюшка. Но все равно молодец, ценю.

– А как мы проворонили, когда наша звездочка подпорки щупала? – встрепенулся Михеич.

– Да ладно, девчата отвлекли, – объяснил лысоватый тип с раздвоенным мясистым носом.

– Крылышки помнем нашей звездочке? – оскалился Джулай. – Ты как, крошка, готова прогуляться по кущам неземных удовольствий?

Он, видимо, выдал что-то ужасно смешное. Мужики загоготали, мое скрюченное тельце становилось объектом пристального внимания.

– Помнёте, помнёте, самцы похотливые, – добродушно ворчала Эльвира. – Блин, Лёлик, не при дамах же, – бросила она, и тип с раздвоенным носом отдернул тянущуюся руку. – Успеете еще… после того, как я с ней свои дела перетру.

– Эльвира, что происходит? – прохрипела я и сжала зубы. Головокружение сменилось режущей болью под лобной костью. – Эльвира, что вы от меня хотите?

– Расслабься, дорогая, все объясним. Позднее, – вкрадчиво сообщила соседка. – Ты полежи пока, отдохни, не волнуйся. Не могу тебя утешить сообщением, что все будет хорошо, но ты надейся, ладно?

Меня терзал неконтролируемый страх. Влипла по самое горлышко. Люди, призванные охранять мой покой, оказались банальными бандитами. Они наслаждались моим страхом, раздевали взглядами, ржали, и хоть бы что-то шевельнулось в их отмороженных душах! Они упивались своей безнаказанностью, своей властью над слабыми, выставляли напоказ порочное нутро своих душонок.

– Думаешь, мы плохие менты, душечка? – склонился надо мной Михеич. Солнце отражалось в маслянистых глазах. – Что ты, солнышко, здесь все заслуженные работники, настоящие асы своего дела, классные специалисты, гордость нашего управления… ну, за исключением, может быть, парочки желторотых. Просто тебе не повезло сегодня. Ну, звезды так сошлись, понимаешь?

– Эльвира, это же насильственное удержание человека… – бормотала я, цепляясь за последнюю надежду. – Это похищение… Эльвира, зачем вы это делаете, что происходит?

Внятных и доходчивых ответов, разумеется, не было. Только Калинин, отчаявшийся что-то выловить во взбудораженной взрывом реке, предложил с сарказмом:

– А давайте горюшко на нее возбудим? Чтобы не думала, что зря страдает. Присобачим ей преступное деяние, потрясающее воображение…

Я плохо понимала, о чем они говорят. Борцы с преступностью изъяснялись языком этой самой преступности, и им это нравилось. Мужики перебирались к костру, над которым пыхтела кастрюля, гремели миски, ложки. Видимо, в мое отсутствие Калинину удалось что-то выловить, а Шалашевич успел сварить. Или с собственной рыбой явились на рыбалку. Я сделала попытку привстать, замаячила мысль о новом побеге (слабенькая такая мыслишка), но ко мне уже подбирались плотоядно лыбящиеся Джулай и Вайман – видно, чувство голода не могло перевесить вспыхнувшую «страсть».

– А смотри, майор, ничего, хорошенькая… – урчал Вайман. Выпуклые глаза вываливались из орбит. Трясущаяся лапа ощупывала грудь. Я извивалась, но вторая рука держала крепко.

– А ну, по старшинству, товарищ старший лейтенант, куда вы поперед батьки?.. – бормотал Джулай, отдирая от меня постороннюю клешню и заменяя собственной.

Я застыла, не в состоянии сопротивляться. Кожа от страха теряла чувствительность, конечности перестали слушаться.

– Эй, народ, не увлекайтесь, – проворчала из-за кадра Эльвира. – Попугали – и хорош.

– Смотри-ка, майор, она замерзла, – хихикнул Вайман и потряс меня: – Ай, крошка, ты еще с нами?

– Девушка Мороз, – гоготнул Джулай, с сожалением убирая от меня руку. – Ладно, пусть полежит, а мы пока подкрепимся. Не уходи никуда, милая, хорошо? – потрепал он меня за щеку. – А потом мы с тобой поиграем.

– Во что играть будете? – деловито осведомилась Галина, подплывая к берегу, – В «десять голодных ртов»? В «санитарку и семь гномов»?

– А на видео можно снять? – поинтересовалась вынырнувшая вслед за ней Инна.

О чем они говорили? Я от ужаса теряла все связующие нити. Сознание проваливалось, трещала голова. Люди у костра стучали ложками, оживленно переговаривались. Я еще улавливала обрывки фраз, и стала вкрадываться мысль, что я в этой компании – не самый главный герой. Отчасти это подтвердил телефонный звонок – у Эльвиры сработал сотовый. Она выбралась из кучки сослуживцев, приложила трубку к уху, послушала, а потом объявила торжественным голосом:

– Везут. Скоро будут. Давайте, мужики, живее стучите ложками. Эй, девчата, выбирайтесь из воды, одевайтесь.

В толпе загудели: «клево», «оттопыримся».

– А девчонки будут? – поинтересовался Плющихин.

– А это кто? – загоготал, тыча в меня пальцем, Вайман.

– А это – прерогатива Эльвиры Алексеевны, – напомнил Плющихин. – Ну ее на фиг, она же лопнет от страха. А мы народ порядочный, семейный… Ты бы еще про Галку с Инной вспомнил, дурында. Тоже девчата хоть куда, – постучал он кулаком по голове Ваймана.

– Но-но, – погрозила пальчиком брюнетка. – Ты, Плющ, говори, да не заговаривайся.

– Будут вам девчонки, – проворчала Эльвира. – Часа через четыре подвезут. Если хорошо себя вести будете.

– Вот это другое дело, – заулыбался Плющихин. – Эх, оттянемся сегодня, друзья мои…

Мужики одобрительно загудели. Качество ухи нареканий не вызывало – как и качество водки, по стопке которой каждый проглотил перед «делом». Полицейские облачались в штормовки, натягивали бутсы. Вытаскивали ружья из чехлов – большинство из них были духовыми или травматическими. На пару мгновений в руке Эльвиры возник компактный черный пистолет – она извлекла обойму, передернула затвор и посмотрела в ствол. Я плохо разбиралась в оружии, но возникло странное чувство, что этот пистолет – боевой. Зачем ей в заповеднике боевой пистолет? На кого моя соседка собралась охотиться? Но мысли уже не клеились. Я беспомощно приподнялась – и уперлась носом в стоптанные бутсы.

– А с этой что делать, Эльвира Алексеевна? Привяжем куда-нибудь?

– С собой возьмем, – сказала Эльвира, – Пусть полюбуется, может, сговорчивее будет. Демидыч, Лелик, отвечаете за эту красотку. И смотрите, чтобы она опять на волю не выскочила.

Как я мечтала об этой воле! Вся гора неразрешимых проблем, еще вчера давившая к земле, сегодня казалась ничтожной, чепуховой. Недаром все познается в сравнении.

Мне придали вертикаль, не утруждаясь галантным обхождением, поволокли по дорожке за компанией. Мечта о воле вылилась в еще одну безуспешную попытку что-то изменить. Я вырвалась, оттолкнула типа с мясистым носом и припустила куда-то вбок саженными прыжками! Толпа взревела. Кто-то кричал: «Эй ты, сука!», кто-то – «Давай, крошка, поднажми!» Я пропрыгала несколько метров и с ужасом осознала, что бегу к реке. Плевать, я бы плюхнулась в воду, и будь что будет. Но споткнулась о вросший в землю огрызок и повалилась ничком, едва не разбив себе скулу. За мной спустились сразу двое и посоветовали больше так не делать. Один пошутил про телепатию: способность чувствовать оплеуху на расстоянии. Второй засомневался – телепатия, конечно, здорово, но эта «прыгающая стрекоза» начинает утомлять. Не успела я почувствовать под ногами твердую землю, как голову сотрясла затрещина, после которой все стало фиолетово (и в буквальном смысле тоже). Меня волокли через туман, голова не варила. Мы двигались, похоже, на юг, по течению реки, названия которой я не знала. Петлявшая тропа уводила от берега, потом опять выбегала к бурным водам, затем снова терялась в лесу. Река отступила метров на сто, гудела в каменистом русле под высокими обрывами. С двух сторон неприступными утесами высились скалы – бурые, ступенчатые, с вкраплениями пород и минералов. Была площадка, по которой завывал прохладный ветер, доходчиво намекающий, что рассчитывать на жаркое лето пока не стоит. На нее выходила грунтовая дорога. На участке приютилась приземистая ветхая избушка, крытый навес, под которым возвышалась поленница с дровами. Тут же имелся длинный стол с лавками (еще одно местечко для застолий на лоне природы), полуразобранная русская печь. Один из конвоиров побежал к своим сообщникам, другой – сравнительно молодой сухощавый субъект – оттащил меня в сторону и усадил на землю, вывернув руку. Начиналась дичь, поначалу принятая за галлюцинацию. Дюжина мужиков и три женщины брели к дороге, волоча на себе не самое страшное из существующих в мире вооружений. Загудел мотор, из-за скалы вывернула грузовая будка со стальным коробчатым кузовом. Регистрационный знак был выкрашен в синий цвет, означающий принадлежность транспортного средства Министерству внутренних дел. В верхней части кузова имелось зарешеченное оконце. «Машина следственного изолятора», – почему-то подумалось мне. Происходило что-то невразумительное. Из толпы какой-то остряк проорал о необходимости дополнительных следственных действий, и все мужики захохотали. «Пора работать, господа, а мы еще не обедали!» – добавил остряк, вызвав новую порцию веселья. Из кузова вываливались арестанты – мужчины в штатской, но какой-то затрапезной одежде, многие с синяками, с багровыми лицами. Двое в форме (видимо, прибывшие на машине) хватали их за руки, сбрасывали вниз, покрикивали, чтобы не задерживались. Я плохо различала на расстоянии их лица. Половина вроде бы русские, остальные азиаты. Молодые, средних лет, двое или трое пожилые – все мужчины. Кто-то кашлял, кто-то прихрамывал. Их грубо хватали, швыряли в кучу. Возмущенно гомонил рослый чубатый узбек в рваной ветровке – и догомонился до того, что получил в ухо и замолчал. Люди затравленно озирались. Они не понимали, что происходит, почему их всех собрали и привезли сюда. Орали конвоиры, участники «пикника» воинственно потрясали ружьями. Сообразив, чего от них хотят, арестанты – а их было человек двенадцать – потащились к центру площадки.

Подвыпившему Вайману вновь хотелось отличиться. Он захохотал сатанинским смехом и что-то швырнул в сторону. Рванула граната – метрах в пятидесяти от людей. Полетели комья глины, обрывки травы. Хлопок был не очень оглушительный, но впечатления наделал. Арестанты завопили, стали валиться друг на друга. Один подпрыгнул, пустился наутек. Прогремел выстрел (самый настоящий), беглец споткнулся и рухнул в траву, закрыв голову руками. Эльвира прорычала: «На место!» – и бедняга поднялся, засеменил обратно, сгибаясь в три погибели.

– Вайман, отставить гранаты, достал уже! – возмущенно гаркнул майор Калинин. – Хоть кол на голове теши!

– Да, мой фюрер! – манерно щелкнул каблуками молодой отморозок.

– Встать! – кричали менты, потрясая ружьями. – Живо встали, уроды, так вас растак!

– Что вы хотите, сволочи? – орали из кучки арестантов. – Чего бодягу разводите? Везите обратно в камеры!

– Судить вас будем! – хохотал Плющихин. – К смертной казни всех! Условно!

Я не верила своим глазам. Менты, конечно, разные бывают, но чтобы настолько уверовать в свою вседозволенность… Они выстраивали заключенных в две шеренги – пинками и зуботычинами. Один из арестантов посмел сопротивляться – перехватил и сжал руку, бьющую его по голове. Шалашевич осатанел – данная рука именно ему и принадлежала. Он ударил второй рукой, а когда арестант попятился, получив плюху в живот, ударил снизу в челюсть обоими кулаками. Бедолага согнулся пополам, закашлялся, небритое лицо исказилось, и он рухнул в строй, где его поддержали.

Две кучки людей стояли напротив друг друга. Арестанты недоверчиво таращились на ментов, а те разглядывали их оценивающе, вдумчиво, как будто собирались купить. Заголосил какой-то низенький таджик, делая вид, что не понимает по-русски. Он бурно жестикулировал, извергал потоки непонятных слов, яростная мимика искажала морщинистое лицо. Шалашевич ударил по нему прикладом.

– Что ты мямлишь, мил-человек, чурка ты недобитая? – Брезгливо посмотрел, как таджик свалился на колени и лицо его окрасилось кровью, затем глянул на своих подельников и пожал плечами: – Никогда, мужики, не понимал людей, говорящих по-таджикски. – Неожиданно сместившись в сторону, махнул рукой и выкрикнул: – Огонь, братва!

Менты словно ждали этой команды – растянувшись в цепочку, вскинули ружья и начали стрелять! Видимо, не все ружья в их арсенале были духовыми. Духовые не производят оглушительного треска, а тут грохот стоял как на стрельбище. Лупило явно травматическое оружие, имитирующее настоящее… Шквал шариков, резиновых пуль, пластмассовой дроби ударил по шеренгам арестантов! Убивать не собирались, хоть на этом спасибо. И в головы не целились. Люди корчились, орали, хватались за свежие синяки и гематомы, вываливались из шеренг, извивались. Кто-то упал на землю, затрясся, когда заряд вонзился в чувствительную мышцу на бедре, кому-то в голову прилетела шальная пуля – бедняга закачался, схватился за висок, но не упал, стоял, широко расставив ноги. Все были в шоке, никто не знал, что делать. Но вот кто-то первым вывалился из толпы и побежал к лесу, озираясь и закрывая голову. Майор Калинин разразился разбойничьим свистом, а Плющихин засмеялся:

– Пипец, мужики, стопроцентное попадание в целевую аудиторию!

– Дурни, чего стоите? – со смехом вторила ему Эльвира, выбравшая роль наблюдательницы. – Бегите в лес, пока вас окончательно не покалечили!

Выстрелы не стихали. Люди пятились, кричали. Вот еще один развернулся, за ним другой, третий. Покалеченная публика ковыляла прочь. Кто-то прихрамывал, у кого-то руки висели плетьми. Чубатому узбеку добротный «массаж» обработал спину, он кандылял как парализованный. Вся толпа рванула к лесу, и безумный замысел ментов становился более-менее понятным. Покалечить, лишить мобильности, загнать в лес (из которого, ввиду особенностей ландшафта, нет выхода), а там уж и устроить безопасную охоту с избиением и «расстрелом». Прекрасное занятие для выходного дня. Такая релаксация… Практически все арестанты бежали к лесу, только один сменил направление и подался к реке, буйствующей под обрывом. Он бежал замысловатыми восьмерками, подволакивая ногу и озираясь. Под одобрительные выкрики подельников майор Джулай вскинул ружье и картинно прицелился, расставив ноги. Грохнул выстрел. Арестант продолжал удаляться. Ругнувшись, Джулай переломил ствол, зарядил, снова прицелился. И снова промазал! А несчастный уже приближался к обрыву, и только Богу известно, что было у него на уме.

– Охотой тебе не прокормиться, Серега! – засмеялся Шалашевич.

Пролаял выстрел. Еще одна картинная поза – моя соседка Эльвира стояла, расставив ноги на ширину плеч и выбросив вперед правую руку с черным пистолетом. Это был хороший выстрел. Пуля просвистела у беглеца над ухом. Намек понятен – следующая мимо не пролетит. Он рухнул на колени, не добежав до обрыва нескольких метров, опустил голову, сделав руки в замок на затылке, и повернул трясущуюся от страха физиономию. Эльвира выразительно повела стволом, показывая на лес. Арестант соображал туговато. Прогремел второй выстрел – практически показательный. Пуля опалила висок и едва не отхватила оттопыренный палец. «Мыслитель» сообразил – подпрыгнул, засеменил, подволакивая ногу, к лесу. Его товарищи по несчастью уже скрывались в чаще. На заключительном этапе безумного кросса в них уже никто не стрелял. «Расстрельная команда» перезаряжала. Худощавый субъект с окладистой бородкой забросил за спину «стрелялку», поднял бейсбольную биту, валявшуюся под ногами.

– Ну, что, леди и джентльмены? – возвестил майор Калинин, озирая войско, предвкушающее развлечение. – Зверье в капкане. Сделаем это? Не посрамим родное ведомство? А главное, не забываем, что нам противостоят злостные рецидивисты и прочая криминальная шелупонь, которую, собственно, и не жалко.

– Разговорился ты, Пашуня, – засмеялась Эльвира. – Ладно, топаем и поменьше болтаем.

Полтора десятка человек, растянувшись цепью, неторопливо побрели к лесу.

– Эй, а я? – обиженно выкрикнул тот, что держал меня за шиворот.

– Сегодня не твой день, Демидыч! – не оборачиваясь, бросил Плющихин.

Вайман встрепенулся и что-то казал Эльвире. Последняя, поколебавшись, кивнула, глянула в мою сторону, и косая усмешка скособочила лицо.

– Я тебя заменю, Демидыч! Мужики, без меня начинайте! – крикнул Вайман и припустил обратно.

– Подумаешь, цаца какая… – ревниво покосился ему в спину Джулай.

– Вайман, держи! – Эльвира швырнула Вайману наручники, и тот поймал их в прыжке на бегу – как баскетболист мяч. – Закончишь, прикуешь ее куда-нибудь. Да понадежнее! И не сильно усердствуй, она еще нужна!

– Яволь, фрау! – загоготал, подбегая ко мне, Вайман. Он раскраснелся, даже язык высунул в предвкушении. Смена караула прошла без церемоний. Обрадованный Демидыч припустил за товарищами, а Вайман швырнул на землю наручники, короткое ружьецо, стреляющее резиновыми пулями, рухнул на колени и уставился на меня оголодавшим взором.

– Что, детка, поскучаем? Эльвира Алексеевна дала свое высочайшее «добро».

Меня в очередной раз пронзил махровый ужас. Затряслись поджилки, зуб на зуб не попадал. Я хотела подняться, но тело ниже пояса сделалось ватным, не слушалось команд мозга.

– Не хочешь скучать? – вник в мои терзания старший лейтенант полиции. – Ничего, дорогуша, сейчас излечим… Знаешь, как это называется? – покосился он на своих товарищей, исчезающих в лесу. Ясное дело, не хотел набрасываться при свидетелях.

Я знала, как это называется! Страхом негативной коммуникации!

Его заводил мой трепет, он млел от него, мял меня, месил, как котлету… и вдруг метнулся – я не успела даже выставить кулачок. Я стонала от отвращения, а он придавил меня к земле, дыхание его срывалось, сочилась слюна. За что мне такие страдания! Я яростно мотала головой, а он ржал, продолжая вдавливать меня в землю, и стал расстегивать пуговицы.

– Ну, давай же, крошка, не сопротивляйся… Сейчас ты добьешься того, что мне нужно…

Я обезумела от страха и ненависти. Клянусь, дай мне автомат, запас патронов и свободу действий, я бы собственной рукой вколотила все эти патроны ему в глотку! С ясной отчетливостью я поняла: а ведь сейчас он сделает это! Шутки кончились, его никто не остановит. Трещали кости, скрюченная длань уже рвала молнию на джинсах. Я мычала, описывая фигуру, похожую на знак бесконечности, и разбросала руки, отчаянно шаря ими по земле. Боже, помоги! Почему в американских фильмах все герои, оказываясь в подобных ситуациях, обязательно что-нибудь находят, чем можно треснуть противника по голове? Кирпич, пустая бутылка, кусок железной трубы… А рядом со мной сейчас ничего не было!

Насильник в обличии полицейского уже справился с моими джинсами, отчасти их стащил, порвал вполне приличные трусики из прошлогодней коллекции «Anabel Arto» (специально приобретенные, чтобы пощеголять перед Вадиком, но он, скотина, их даже не заметил) – и теперь принимался за молнию на собственных штанах. Вайману было неудобно, но он справлялся. А я извивалась из последних сил. Не сказать, что я совсем ничего не нашла, – это было что-то большое, железное, оказавшееся ружьем, брошенным Вайманом. Дотянувшись до кончика ствола, я никак не могла подтянуть его к себе, да и как справиться с этим ружьем одной рукой? Я выгнулась и дотянулась до чего-то еще, тоже из металла. Наручники – то, чем нужно приковать меня после акта страстной любви! Две разомкнутые стальные дуги и тонкая цепочка между ними! Насильник, шумно отдуваясь, уже раздвигал мои ноги, а я обхватила дугу, при достатке воображения способную сойти за кастет. Мало, этой штукой его не одолеть. В моих руках отнюдь не геркулесова сила. Я быстро перебирала пальцами цепочку, подтянула к себе вторую дугу, сложила их вместе, сжала в кулачок… И когда он набрал полные легкие воздуха, чтобы добиться наконец моей «благосклонности», треснула его по виску самодельным кастетом!

Он мотнул головой и шумно выпустил воздух – словно шарик воздушный лопнул!

– Ты что творишь, сука? – с налившимися кровью глазами выкрикнул Вайман, но сознание терять даже не думал!

Я ударила еще раз – в полном отчаянии. Еще раз, еще. Он наконец отпустил меня, отпрянул, чтобы врезать кулаком по носу. Расстояние между нами выросло, и я ударила прямой наводкой – в переносицу! Удар получился на славу! Глаза полицейского сбились в кучку, из рассеченной кожи хлынула кровь. Я замолотила что есть мочи – по носу, по лбу, по глазам! Он пытался перехватить мою руку, кровь заливала глаза – и перехватил, паршивец! Но я напряглась, повела бедром – и сбросила его с себя! Он взревел, как раненый бизон, начал подниматься, утирая рукавом кровь, а я уже взлетела и, отшвырнув браслеты, бросилась бежать к навесу с дровами, запрыгнула на дощатый помост, обернулась. Господи, этот кровавый ужас мчался за мной, простирая раскоряченные длани! Мама дорогая, дело попахивало уже не просто изнасилованием, а полноценным убийством! Я пятилась от него, обливалась слезами, завороженная этой яростью. А он увидел, что я не бегу, восторженно взревел, запрыгнул на настил. Тут я, метнувшись к поленнице с дровами, просто смела верхний слой ему под ноги! Попятилась дальше, а он влетел в дрова, поскользнулся, исполнил танец и рухнул ничком, треснувшись лбом о чурку с острой гранью. Но все равно продолжал копошиться, двигая разъезжавшимися ногами – живучий оказался, гад. А я уже метнулась на другую сторону поленницы, поднатужилась, стала сталкивать слой за слоем. Хотелось верить, что они падают именно туда, куда надо. Сдавленные хрипы подсказывали, что я не ошиблась. Я схватила сучковатую чурку, обняла ее покрепче и побежала обратно. От беготни по сектору окружности уже кружилась голова. Под грудой дров рычал, обливаясь кровью, старший лейтенант полиции. Теперь я, кажется, понимала смысл расхожего понятия – «в дрова». Он был уже не боец, но пока еще в сознании. А моей ярости в этот час хватило бы на десятерых! Я свалилась перед ним на колени – как раз в тот момент, когда он, возрождаясь как птица Феникс из пепла, расшвырял сосновые и березовые чурки, приподнялся на руках, подтянул колено, поводил вокруг себя мутными глазами и оскалился. Я треснула его по лбу острой гранью чурки.

Он икнул и хлопнулся носом в поленницу.

Я тупо смотрела на него, постепенно возвращаясь к жизни, и не могла поверить, что собственными руками завалила целого офицера полиции! В округе было безлюдно. Далеко в лесу трещали выстрелы, доносились отдаленные крики. Что-то надоумило меня вытянуть руку и забраться в боковой карман штормовки Ваймана. В кармане что-то было. Два предмета – оба металлические, хотя и разных конфигураций. Я осторожно вынула их. Один предмет был окрашен в грязно-зеленый цвет, имел овальную обтекаемую форму и отверстие на конце, закрытое пластмассовой пробкой. У второго предмета не было ничего общего с первым. Стержень с резьбой посередине, приделанный к нему рычажок и болтающееся колечко, похожее на примитивную сережку. Я ничего не понимала в устройстве наступательных гранат, но смутное чувство подсказывало, что эти две штуки просто созданы друг для друга. И отверстие, заткнутое пробкой, совпадало по диаметру с резьбой на стержне. Судя по всему, крупный самец, которого я завалила, израсходовал не все свои гранаты. Обозрев окрестности, я извлекла из внутреннего кармана целлофановый пакет (всегда ношу на всякий случай), сунула в него приобретения и спрятала подальше. Дорога на север была свободна. Маячил реальный шанс выбраться из заповедника – пока пьяные менты разбираются со своими жертвами. Ваймана я отключила надолго, он не шевелился. Я выскользнула из-под навеса, повертелась на месте. Бежать за ружьем, оставшимся на месте первого «спарринга»? Лишний громоздкий груз, к тому же я все равно не умела стрелять и припустила по тропе…

И вдруг в приземистой избушке прямо по курсу хлопнула дверь, и на крыльцо вывалились двое в серой полицейской форме!

Я встала как вкопанная – вот уж чего не ожидала… Это были те двое, что прибыли в грузовике. Транспорт остался на дороге, а в избиении и стрельбе они не участвовали. Я не помнила, как они уходили в избушку! Еще одна немая сцена. До крыльца оставалось метров семьдесят. Они заметили меня посреди тропы и тоже удивились. Переглянулись и стали усердно чесать вихрастые затылки. Возможно, они не были в курсе ВСЕХ событий, происходящих в заповеднике, но одинокая всклокоченная женщина посреди тропы, охваченная столбовой болезнью, показалась им странной. Они внимательно огляделись по сторонам – выявить неподвижное тело под навесом было несложно – и забеспокоились. На поясе у каждого висело по кобуре, но тянуться к оружию они не спешили…

Я выбралась из ступора и попятилась. Полицейские тоже вышли из «затруднительного» положения и спрыгнули с крыльца. Проскочить по тропе я уже не успевала – они бы перекрыли дорогу. Оставалось бежать на юг – к лесу, напичканному полицейскими и их жертвами!

Я мчалась как горная коза! Просвистела мимо навеса с телом «приболевшего» Ваймана, мимо ружья, от которого все равно не было толку. Я даже не знала, каким концом оно стреляет! Я затравленно металась по пустырю. Куда бежать? Слева отвесные скалы, справа бесновалась река, лес на юге напичкан сюрпризами… А двое в форме грузно топали, расстегивая свои вместилища для пистолетов. Один из них звонил по телефону. Будь что будет! Бросилась я к обрыву… и отшатнулась. Река неслась по камням далеко внизу, прыгать с такой высоты – красивейшее из самоубийств. Давясь слезами, я помчалась дальше – по кромке пропасти, к лесу, в котором меня определенно не ждало ничего хорошего. Я продолжала озираться. Погоня отстала, «копы» выдохлись. Один держался за свои колени, другой хрипел в трубку. Ну все, сообразила я, в лесу уже готовится комитет по встрече. Или не успеют? Это все-таки лес, а у меня уже наработан небольшой опыт «лесной жизни»…

Я перепрыгнула через канаву и вкатилась в кустарник на опушке. Было больно, трещала ткань, но, черт возьми, я еще была на свободе!

Деревья сомкнулись, заслонили парней в форме, от вида которой меня уже серьезно подташнивало. Я рухнула в пропахший гнилью мох и поползла по-пластунски, обрастая грязью. Похоже, я открывала в себе неведомые грани. Чего не сделаешь, чтобы выжить и сохранить свою «девичью честь»! Где-то по курсу и немного в стороне трещали ветки, перекликались люди. Временами бабахало. Я заползла за дерево причудливой конфигурации метрах в сорока от опушки, скорчилась в глубокой выемке между корнями и принялась наваливать на себя листву и хвою. Лес оказался смешанным: осины чередовались хвойными деревьями, в изобилии произрастал кустарник. Я зарывалась все глубже – верхний слой гумуса оказался рыхлым и податливым. Лихорадка не унималась, воображение рисовало жуткие картины, возможно, именно поэтому мне и удалось невозможное – я полностью скрылась с глаз. «Повелители» грузовой будки меня не преследовали – вероятно, добежали до опушки и встали, посчитав, что телефонного звонка достаточно. Есть охотники, пусть и разбираются. Я свернулась вчетверо, тряслась от страха и внезапно одолевшего холода, делала попытки поработать головой. В мозгу засела прилипчивая песня: «Скоро рассвет, выхода нет…» Прогнать ее не удавалось. До рассвета целая вечность, обед бы пережить! Глина с перегноем сыпались за воротник, хрустели на зубах. Боже, где моя мизофобия, я совсем про нее забыла! На мне копошились какие-то твари – я их чувствовала, чесалось во всех местах. Дышать было нечем. Почему я решила, что снаружи меня не видно?

Нужно мыслить логически, подумала я. Если менты устроили охоту в этом лесу, значит, лес – определенно «одноходка», участок местности с единственным выходом. Выходит, на юге тупик. Метров через сто, триста, пятьсот – неважно. Когда я вбегала в лес, слева были скалы, справа пропасть над рекой – сущая находка для самоубийцы. Что на юге? Отвесные скалы подпирают лес? Река дает излучину и блокирует дорогу? Не столь важно. Я попала в западню, и вопрос моей поимки становился исключительно вопросом времени. Я сама загнала себя в западню – хотя и не было другого выхода. Не провозись я так долго над бесчувственным Вайманом, успела бы проскочить. Но теперь об этом думать поздно…

– Она где-то здесь! – раздался противный вопль, и я похолодела.

Кто-то бежал, продираясь через ветки кустарника, хрустел валежник под ногами. С противоположной стороны подбегал другой.

– Эльвира Алексеевна, ваша знакомая здесь, в лесу! – сообщил мужской голос. – Она сбежала от Ваймана, представляете? Уделала его напрочь, как ей это удалось? Он весь в крови, на нем места живого нет!

– Знаю… – процедила, тяжело дыша, Эльвира, – Парни из СИЗО уже сообщили… Ай да Женечка, ай да сукина дочь… – В голосе соседки звучали нотки удивления и уважения. – Вот уж от кого не ожидала… Завалить такого быка… Ну что ж, Алексей, значит, охота становится интереснее. Из леса ей не выбраться, пустырь перекрыт. Сообщи всем, что девчонка тоже объект охоты. Но чтобы не трогали ее: пусть поймают – и под мои светлые очи…

– Понятно, Эльвира Алексеевна, все сделаем…

Хворост под ногами трещал, как автоматные очереди. В чаще хлопали выстрелы, доносились отрывистые крики, разражались взрывы хохота. Меня не замели, но опять же – вопрос времени. Импонирует, конечно, когда в 32 года тебя называют девчонкой… Видимо, стоило углубиться в лес и где-нибудь в чаще вырыть себе землянку. Вблизи опушки было крайне неуютно. Но только я начала выкапываться, как окрестности огласил истошный, берущий за душу вопль, хлопнуло духовое ружье – и вопль перерос в откровенно страдальческий. «Вот так и лежи, падла!» – хохотал охотник. Ломались ветки, чавкал мох – он рвался через тернии в мою сторону! А я уже практически выкопалась, хлопала глазами. Возможно, голова моя отчасти напоминала моховую кочку и не вызвала у охотника вопросов. Возможно, он просто не смотрел под ноги. Грузный увалень, тяжело отдуваясь, проволокся мимо, овевая пространство ароматом перегара. В маленьких глазках бесился огонек азарта. Человек купался в адреналине. Неужели это так приятно – гнать и мучить себе подобных? Он повернул, двинулся вдоль опушки, но вдруг споткнулся о засыпанную листвой корягу и схватился за торчащую из ствола ветку. Чертыхнулся, что-то буркнул про «вселенское западло» и побежал дальше, широко расставляя ноги.

А я смотрела квадратными глазами на компактный смартфон, выпавший из его кармана. Он упал боком, привалился к коряге. Матово поблескивал темный экран.

Господи, какая удача… Я выкопалась из ямы, встала на четвереньки, быстро огляделась и поползла. Это действительно был смартфон, никакой не обман зрения! Я схватила его и через несколько секунд опять зарылась в яму, оставив на поверхности только часть головы. Телефон работал, батарейка не села! Обычная «рабочая лошадка» с тремя рабочими столами, никаких наворотов. Доступ не запаролен. Диктофон, фонарик, фотокамера, видеокамера… Я жадно елозила пальцами по экрану. Господи, невероятно, теперь я могу позвонить… И вдруг укололо что-то под лопатку. Кому?? Ты одна на всем белом свете. У тебя нет ни связей, ни могущественных друзей! В полицию? Вот она, рядом. Обязательно придут на помощь, потом догонят и еще раз придут. Прокурору Вадику Суховееву? Ага, и этот сразу расстарается. Голову в песок зароет, страус несчастный, краном не вытащишь! Шуре Казначеевой? Точно, Шуре!

Я помнила наизусть телефон своей лучшей подруги. Пальцы срывались, набирали какую-то чушь. Но в итоге я справилась. Длинные гудки, мне казалось, они гремят на весь лес! Быстрее же, Шурочка, быстрее… Лучшая подруга не отзывалась. И что в ней лучшего после этого? Сволочь ты, Шура, нежишься на своем Бали! Я глотала слезы. Кому же позвонить, чтобы вытащили меня отсюда? В управление собственной безопасности? В Центроспас? «Морским котикам» Соединенных Штатов Америки? Клянусь, я бы точно куда-нибудь дозвонилась. Но в лесу опять воцарилась суматоха, и пришлось уходить под землю, забрасывая себя дарами природы. Пронзительный визг, гогот, звуки борьбы. Грохнул выстрел – не из травматика, всамделишный! Опять меня окружали – орали на юге и на севере. Я дрожала как осиновый лист, поминала всуе свою покойную мамочку, папочку, всех своих нерожденных детей… Люди топали практически по голове – они запыхались, устали.

– Эльвира Алексеевна! – вопил молодой подонок. – Мы всех доходяг перещелкали, с ними уже не интересно! Что с ними делать?

– Тащите на поляну! – орала Эльвира. – К этой чертовой трехрукой сосне! Не забудьте пересчитать! Кто-нибудь видел девчонку?

– Нет, Эльвира Алексеевна, ваша знакомая куда-то пропала!

– Я вам покажу «пропала»! Здесь она! Отловить! Немедленно! Вы что как неживые сегодня, мужики?

– Да куда она денется, Эльвира Алексеевна! Щас поймаем!

– Она здесь!! – завопили вдруг где-то на востоке. – Я ее видел, по оврагу побежала! Там кустарник! Окружай ее, братва!!

– Взять ее!!! – заголосила фальцетом Эльвира. – Да не валите всей толпой! Шесть человек достаточно! Остальные – сгоняйте это быдло на поляну!

Улюлюкали загонщики – игра в индейцев продолжалась. Где-то за деревьями хохотали женщины – Галина с Инной. Им все происходящее доставляло колоссальное удовольствие. Вокруг меня установилась подозрительная тишина. Я извлекла из-под земли фрагмент головы, поморгала. Непонятно, как меня могли заметить где-то там, если я нахожусь где-то здесь? По лесу бегает мой двойник? Но вскоре ветерок из гущи леса на восточной стороне принес разочарованные крики. Объект поймали, но он оказался не мной. Я вспомнила: на одном из несчастных, угодивших под раздачу, была поношенная грязно-зеленая ветровка – того же оттенка, что и на мне. Перепутали сослепу.

– Прочесать всю опушку, мать вашу! – прорвался сквозь чащобу разгневанный вопль.

Мою соседку пустая беготня начинала раздражать. До меня дошло: а ведь я сама на опушке! Снова ужас забрался под кожу, теперь меня наверняка поймают! Я лихорадочно соображала. Большинство врагов где-то слева, в восточной части леса. Нужно бежать на юг, вырыть в чащобе землянку… Я пулей вылетела из насиженного убежища и припустила в глубь леса. Петляла меж деревьев, перепрыгивала через мелкие кустики и очень скоро запыхалась, в груди все тряслось. Шумели слева, шумели за спиной, а я опять попала в «мертвую зону». Хватит, нельзя бежать, довольно искушать судьбу. Я подалась вперед на четвереньках, спустилась в канаву, вскарабкалась на косогор. Справа был кустарник, в котором можно было отдышаться. Я завернула за дерево…

И остановилась, неприятно пораженная. Видно, со слухом моим что-то сделалось. За деревом лежал человек, измазанный кровью и грязью. Чубатый долговязый узбек, успевший схлопотать еще до начала спектакля. Он стонал, пытаясь подняться. Волосы превратились в паклю. Рубашка на груди была разорвана, и тело под ней представляло собой сплошной фиолетовый синяк. Обнаружив, что рядом кто-то есть, он взвыл на монотонной ноте – протяжно так, тоскливо. Приподнял голову… и отвесил челюсть. Кровь сочилась из губы, из раздавленного носа. Он обнял ствол осины и начал подниматься на подвернутых ногах, что-то шамкая синими губами. Я смотрела на него со страхом. Он протянул мне руку, но я не отважилась ее принять. Помимо прочих неприятностей, у него была сломана нога ниже колена – на голени выделялся безобразный волдырь. Возможно, я правильно сделала, что не стала вытаскивать его на себе с поля боя. Мучительный стон привлек внимание. Затряслись кусты, перекликались хриплые голоса. Я опомнилась, сделала такой прыжок в сторону, что голова закружилась, и свалилась точно в кустарник – наполовину мертвый, с голыми засохшими ветвями. Какая тут боль? Я про нее мгновенно забыла, когда увидела, как из-за деревьев выбежали Михеич с раскрасневшимся от возбуждения Колодяжным, повертелись и бросились к дереву, по которому сползал незадачливый гастарбайтер.

Он жалобно залопотал, узрев два ствола, нацеленных в голову, и стал кивать на кустарник. Я чуть не задохнулась от возмущения. Ах ты, стукач несчастный! Ни себе ни людям! По-русски он, к счастью, шарил с трудом или вообще никак. «Копы» не стали вникать в его жесты – слишком возбуждены были, чтобы что-то понимать.

– Краса-авец… – с прищуром процедил Колодяжный.

– Ага, и угадай с трех раз, приедет ли он еще когда-нибудь в эту страну, – рассмеялся Михеич и занес приклад, чтобы двинуть бедолаге по физиономии. Тот зажмурился и оттопырил губу, как будто она могла смягчить удар.

– Гм, – сдержанно проговорил Колодяжный, – не стал бы этого делать.

– Причина? – удивился Михеич, опуская ружье.

– Сам подумай. По башке ему дашь – и придется тащить на себе. А так он сам дойдет. С него уже хватит, он все понял и раскаялся.

– Думаешь? – засомневался Михеич. В словах партнера по охоте имелось рациональное зерно. Переносить тяжести уже не хотелось. – Можешь идти? – поинтересовался он у узбека. Тот сообразил, что избиение откладывается, и энергично закивал.

– Так пошел! – проорал ему в лицо Колодяжный и ткнул пальцем, в какую именно сторону.

Бедолага шел самостоятельно. Его рвало кровью. Он опирался на сломанную ногу и ревел от боли. Двое упырей подталкивали его стволами. Я больше не могла на это смотреть. Меня трясло – и вместе со мной трясся мертвый кустарник. Хорошо, что они не обернулись. Меня тошнило долго и мощно, выворачивало до режущей боли в горле. Я выползла из кустарника, закопалась в первую попавшуюся канаву и долго усмиряла озноб. Мне уже было все равно. Я достала телефон и позвонила 02. Отозвался живой человек, не автомат. У него был убедительный серьезный голос.

– Здравствуйте, – сказала я, – помогите, пожалуйста…

– Кто вы? Где вы находитесь? Что случилось? – осведомился дежурный по городу.

– Я в Громовском заказнике, – пробормотала я. – Это заповедная территория на юге Араканского бора… Здесь полиция творит беззаконие, она калечит и мучает людей…

– Кто вы? Представьтесь, – настаивал абонент.

– Это не важно, – бубнила я. – Меня похитила майор полиции Эльвира Абакумова… Она работает, если не путаю, в Центральном РОВД… Здесь целая банда ее коллег и подчиненных… Майор Калинин, майор Джулай, капитаны Шалашевич, Пузень, Плющихин… Они пьяны и ведут себя как последние сволочи… Я не знаю, зачем меня похитили, но это так… Меня пытались изнасиловать, им это не удалось… Пока не удалось…

– То есть вы не теряете надежды? – пошутил собеседник.

– Простите, не понимаю… Сюда доставили заключенных из следственного изолятора, их гоняют по лесу, избивают, расстреливают из травматического оружия… Над ними измываются так, словно они не люди…

– Простите, когда это было? – перебил дежурный.

– Что значит, когда? Это происходит сейчас…

– Ага, – намотал на ус дежурный. – Стало быть, это происходит в режиме реального времени.

– Послушайте, вы же не думаете… что я сочиняю?

– Что вы хотите?

– Господи, вытащите меня отсюда… Мне страшно… Здесь происходит что-то невероятное…

– Вы пьяны? – помедлив, спросил дежурный.

– О чем вы говорите? – У меня по щекам текли слезы. – Нет конечно…

– Вы принимали сегодня наркотики, лекарства, какие-нибудь психотропные или возбуждающие средства?

– Как вы можете… Я прошу вас помочь…

– Девушка, вы просите помочь вам понять, о чем вы говорите? – в голосе дежурного зазвенели юмористические нотки.

– Во-первых, я вам не девушка… – зашипела я, начиная потихоньку звереть.

– Не девушка? – удивился дежурный. – Поздравляю вас. А теперь послушайте меня внимательно, женщина. Полицейские нашего города и области не могут делать то, что вы им инкриминируете. После переаттестации в полиции работают исключительно порядочные и ответственные люди. Во-вторых, если вас похитили, почему вы звоните?

– Да какая вам разница… Я сбежала, один из полицейских обронил телефон…

– То есть вы похитили телефон у сотрудника полиции?

– Вы издеваетесь? – догадалась я.

– Назовите себя.

– Мария Пупкина…

– У вас имеются доказательства того, что вы наговорили, Мария?

– Я их добуду… – застонала я.

– Вот когда добудете, тогда и звоните, милости просим. Надоели уже эти алкоголички и наркоманки… – И дежурный со злостью швырнул трубку.

И на что я убила пять минут своей единственной жизни? Возможно, ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ пять минут! Я смотрела, скрипя зубами, на погасший экран и чуть не треснула телефон о дерево! Нет уж, такого удовольствия я им не доставлю. Будут им доказательства! С этой минуты я и рассвирепела. Хватит быть наивной и пугливой кошечкой! Я пустилась дальше короткими перебежками, обогнула груду бурелома, подозрительную низину, в которой вились рои то ли слепней, то ли ос. Сделала остановку, прислушалась. Справа за деревьями бурлила река – возможно, имело смысл выбраться туда и посмотреть, не сглаживается ли обрыв. Прямо по курсу начиналась скалистая местность. Бурые комковатые глыбы вырастали из земли, раздвигали деревья. Дорогу по «траверсу» пересекала глубокая каменистая канава. Слева тоже что-то бурчало. Этот звук имел иную природу, говорили люди. Я не добралась до канавы, мгновенно растянулась и стала отползать за покатую кочку. Прозвучал сдавленный вскрик, из кустов вылетел мужчина в порванной одежде и покатился по земле. Следом выпрыгнули двое полицейских в приподнятом настроении – один из них мгновение назад отвесил бедолаге задорного пинка. В мою сторону они не смотрели. Сухощавый субъект с окладистой бородкой забросил за плечо ружье и поправил ножны на поясе. Раскрасневшийся майор Джулай молодецки крякнул, схватил упавшего за грудки, рывком поднял, выбил почву из-под ног и снова бросил. Мужчина жалобно заныл, ударившись позвоночником. А я уже снимала все происходящее на видео, спрятавшись за кочку. Возможно, я рисковала, но эти двое даже не думали смотреть в мою сторону. Вам нужны доказательства? Их есть у меня! У камеры даже зум имелся – я максимально приблизила изображение. Методично, закусив губу, я снимала крупным планом оскалы ментов, избиваемого парня. Джулай пинал его ногами. Тот вертелся, закрывался руками. Парень был «славянской внешности», но в данной ситуации это не шло ему на пользу. Возможно, он был преступником, кто его знает. Но кем тогда был майор Джулай, избивающий его с садистским упоением? Парень оказался крепким орешком, он отбивался, огрызался матерками. А когда Джулай слегка устал, схватил его за щиколотку и начал выворачивать! Майор потерял равновесие, чуть не упал. Он впал в исступление, с воплем набросился на свою жертву, ударил кованым ботинком по голове. Несчастный подавился, кровь фонтаном брызнула изо рта. Джулай схватил его за шиворот, поволок к канаве, награждая ударами по виску. Голова арестанта болталась, как у тряпичной куклы. Он поднял его на ноги и начал остервенело бить по губе, превращая ее в рваную лепешку. А когда тот начал терять сознание, оттолкнул от себя, и «испытуемый» молча повалился в канаву.

– Впечатляет, – усмехнулся бородатый, не принимавший участия в избиении. – Увлекся ты, Серега. Ну-ка, глянь, живой он там?

– Живой, – процедил сквозь зубы Джулай, заглядывая через край канавы. – Шевелится, падла. Чего ему сделается, этому бандюку? Ну, прихворнул, не без этого.

– Ладно, ты развлекайся, – иронично бросил коллега, шутливо козырнув. – Сам его туда засунул – сам и доставай. А я пойду других поищу. Помалкивают что-то наши – видно, бабенку опять упустили.

– Пусть только изловят, – проворчал Джулай, – я ее живо на вертел насажу, подлюку…

Он мрачно провожал глазами товарища, презрительно кривил губы. Товарищ растворился за деревьями, пропал в «глухой» зоне. Джулай сплюнул, извлек из бокового кармана серебристый портсигар, достал сигарету, прикурил. Потом осторожно оперся ногой о край обрыва и снова перевесился через него.

А я уже летела на цыпочках, впадая в тихую ярость. Хватит вести пассивную «скрытую» съемку, от которой все равно никакой пользы! На вертел, стало быть, насадишь, половой гигант… Я подбегала, вроде бы бесшумно, но он почувствовал, стремительно повернулся и зашипел. Я же превратилась в бешеную фурию, мозги отключились, злоба пульсировала под черепом. Он вытянул руки, чтобы меня поймать. Хрен ему – безопаснее поймать падающий со стола паяльник! Я ударилась в него всем корпусом. Масса у меня, слава богу, небольшая, но инерцию я набрала. Он схватил меня за плечо, но выпустил, когда последовал рывок, законы физики пока работали. Я не отправилась за ним, свалилась на колени, удержавшись на краю. А майор Джулай, оглашая пространство недоверчивым воем, заскользил с крутого склона, хватаясь пальцами за иссохшую глину. Я сообразила, что веду себя безрассудно, присела и осмотрела чащу, в которой растворился бородатый полицейский. Большого шума мы с Джулаем не наделали. Чаща помалкивала. В стороне продолжалась бурная жизнь, но данную часть местности она не затрагивала. Когда я перевесилась через обрыв, камера в телефоне снова была включена. Я невозмутимо запечатлела окровавленного парня – он лежал чуть дальше, дрожал и умирать, судя по злобе в глазах, не собирался. Подняться он не мог, но злорадно щерился, глядя на муки майора. Джулай приземлился в груду камней не самым изящным образом – вывихнул шею и повредил бедро. Голова его была вывернута, как у какого-то комического персонажа, он держался за шею и исторгал что-то сипло-матерное. Затем привстал, ухватившись свободной рукой за выступ в обрыве, поднял голову и так на меня посмотрел, что я испытала легкий озноб. Даже у бешеного волка взгляд бы получился теплее и ласковее. Но я невозмутимо продолжала снимать. Он начал глухо ругаться – но и тогда моя рука не дрогнула.

– Ты что задумала, падла? – с хрипом исторг Джулай. Слава богу, он не мог кричать – иначе все упыри этого леса сбежались бы на его призывный вопль.

– А это похоже на что-то другое? – спросила я. – Ну и как, господин полицейский, кто кого на вертел насадил? Сообщите, пожалуйста, в камеру.

– Ты что, дура, совсем страх потеряла? – в бессилии скрипел он зубами. – У тебя башка хоть что-то соображает? Ты на кого пошла, сука страшная? Ты Уголовный кодекс читала? Знаешь, что бывает за покушение на жизнь сотрудника полиции?

Я стерпела «суку страшную» и даже ухом не повела при упоминании всуе УК РФ. Но потом он начал полоскать меня такими словами, что я снова потеряла свое ангельское терпение, убрала телефон, села на корточки и подтащила к себе тяжелую дубину, очень кстати оказавшуюся под ногами. Джулай не просто говорил – по мере своего повествования он поднялся, вцепился в коренья, выползшие из склона, и грузно лез наверх, имея все шансы выбраться. Но я встала бастионом – взялась за корягу обеими руками, поднялась, расставив ноги, и задрала ее над головой. Джулай поперхнулся:

– Эй, ты, прошмондовка, а ну брось…

Я так и сделала. Коряга сделала в воздухе полтора оборота и снесла Джулая с обрыва, как пушечное ядро. Я не метательница молота, но это был хороший бросок. Он повалился, раскинув конечности, тело его вывернулось каким-то непотребным образом. Я насторожилась. Водопад эмоций еще не унялся, но становиться убийцей полицейских мне как-то расхотелось. Впрочем, волновалась я напрасно. Подобные экземпляры просто так не умирают. Джулай застонал, заскреб когтями по обрыву. «Ну, все, – подумала я, – сейчас будет рождение Левиафана».

– Браво, девочка… – прошептал отомщенный парень. Он подтащил под себя ноги и косо усмехался. – Ты в натуре красава, молоток, заделала ментяру прямо под ключ… Респект, красавица. Давай, вали отсюда, смотри не попадись этим волчарам… А выберешься, все расскажи…

Я замешкалась. Оставлять этого парня раненого в канаве…

– Вали отсюда, вали, – морщился он. – Не вытащишь меня – обоих спалят… Двигай говорю, крошка, да пулей чеши, пока не закатали…

К сожалению, за прошедшие полчаса в расстановке сил ничего не изменилось. Я могла сколь угодно гордиться собой (и основания на то имелись), но по-прежнему находилась в западне. Лес кишел плохими парнями, а единственный выход надежно перекрыли. Но я уже уверовала в свое предназначение и высокое мастерство. Передвигалась по зарослям короткими перебежками, залегала в ворохе бурелома и вскоре вычислила, в какую сторону «дует ветер». Я выглядела так, что мне уже не нужно было маскироваться. Листва и грязь облепили меня всю – с ног до головы. Небольшая поляна «недалеко от чертовой трехрукой сосны» находилась в центральной части лесного массива, метрах в семидесяти от опушки. На нее и сходились под прицелами стволов окровавленные, избитые люди. Неспособных передвигаться тащили волоком. Охотники устали, шутили уже без огонька и избивали своих жертв без азарта. Разбивались на группы, курили, обменивались впечатлениями о минувшей половине дня. Я лежала в зарослях молодого репейника и снимала все на камеру. Зарядка в телефоне пока не иссякла. Избитых людей бросали в кучу. Они сидели на земле, прижавшись друг к другу, – обессиленные, с обреченной покорностью на опухших лицах. Кто-то лежал, мелко подрагивая, подтянув под себя ноги. Заразительно зевал Шалашевич. Тянул сигарету за сигаретой майор Калинин, выискивая кого-то взглядом между деревьями. Вяло хихикал Плющихин, вычесывая из-за шиворота живую и неживую органику. «Примерный семьянин» Михеич ходил кругами вокруг трех сосен и безуспешно пытался до кого-то дозвониться. Инна Островная расположилась на бугорке, вооружилась косметичкой, зеркальцем и наводила порядок на собственной физиономии. Эльвиру раздражало ВСЁ. Нервная, в расстегнутой щеголеватой курточке, с распущенными волосами, она переминалась с ноги на ногу, постукивая тонкой палочкой по голенищу сапожка, и распекала брюнетку Галину. Очевидно, что-то в текущих событиях Эльвиру не устраивало. Галина почтительно внимала, но на лице застыло скучающее выражение: дескать, ты начальница, ты и разгребай, а я тут, типа, на отдыхе.

Двое подтянутых полицейских пригнали еще одного заключенного и бросили в общую кучу. Плющихин начал их пересчитывать, тыкая пальцем в каждого. Сбился со счета, злобно пнул по ноге ни в чем не повинного выходца из страны хлопка и «кровавой диктатуры», начал пересчитывать заново.

– Не сходится! – во всеуслышание объявил он. – Двоих не хватает.

– Что, Плющихин, папа у Васи осёл в математике? – хохотнул Шалашевич и тоже начал считать. Задумался. Полученное число определенно отличалось от первоначального.

– А у нас кого не хватает? – встрепенулась Эльвира и стала пересчитывать сослуживцев.

– Джулая, – буркнул Михеич, бросая телефон в карман. – Не отвечает на звонки, поганец. И Ситникова что-то не видно.

Но упомянутый сотрудник уже бежал. Я услышала, как захрустел хворост у меня за спиной, и, прекратив съемку, втянула голову в плечи. Боже, пронеси… Но сотруднику было не до странных выпуклостей в земле. Он торопливо просеменил, спотыкаясь о коряги, метрах в пятнадцати правее. Голос охотника дрожал от волнения.

– Эльвира Алексеевна, там Джулай в канаве и один из этих, – кивнул он на кучку «обработанных» заключенных. – Ушаков – ну, Ушастый его погоняло, из тех, что банкомат на Воинской обнесли… Оба плохи. Джулаю в больницу надо, вы бы видели его. Едва живой, говорить не может, только шепчет, весь переломанный…

– Тот парень, что ли, его? – отвесил челюсть Шалашевич. – Ни хрена себе, ну и наглость…

– Не, не он, – замотал головой сотрудник. – Джулай говорит, что девка… ну, та самая, Эльвира Алексеевна, которую вы с собой привезли…

– Что ты сказал? – Эльвира побагровела и так уставилась на подчиненного, словно это он был виновен во всех неурядицах.

– Так это… – стушевался подчиненный и на всякий случай отошел на безопасное расстояние. – Джулай так говорит, Эльвира Алексеевна, не сам же я придумал…

Эльвира исторгла в пространство матерную руладу, треснула себя палочкой по сапогу. Компания угрюмо безмолвствовала, только Плющихин натянуто гоготнул:

– Вы кого привезли, Эльвира Алексеевна? Это просто чудовище какое-то. Скоро в нашем управлении работать будет некому – все по больничным разбегутся.

– Заткнись! – прорычала Эльвира, и Плющихин стушевался.

Соседка отвернулась и кусала губы. Доставила я ей проблем. Потом она исподлобья стала осматриваться. И другие занялись тем же. Я окаменела, сжала в кулачке телефон, прекратив съемку. За качество маскировки я не волновалась – голова была залеплена листвой, как любая из кочек. Но если присмотреться или, боже упаси, совершить неверное движение… Взоры угрюмых полицейских скользили по складкам местности, цеплялись за меня, вроде даже замирали, вычленяя нехарактерное для пейзажа тело…

– Вытаскивать его оттуда надо, Эльвира Алексеевна, – хмуро возвестил Шалашевич. – Потеряем мужика – будут левые проблемы. Нам еще и с Вайманом что-то надо делать – на аспирине и бинтах он долго не протянет.

– Проблем не будет, – резко выплюнула Эльвира. – Михеич, Ветров, тащите Джулая и того ублюдка, что рядом с ним валяется. Вызывайте «неотложку» – да чтоб без шума и копоти. Черт, еще одного не хватает… – Она раздраженно защелкала пальцами и брезгливо уставилась на кучку оборванных заключенных, пытаясь, видимо, вспомнить лицо «отсутствующего». Ни к чему хорошему это не привело. У Эльвиры побелели скулы. – Вы еще здесь? – со злобой уставилась на упомянутых. – Васильев, Петренко, остаетесь караулить этот сброд, чтобы не надумали еще раз поиграть в прятки, а остальные расходятся лучами, связь – голосом. Пока не поймаете – никаких вам путан и возвращения домой. При обнаружении… подозреваемой… чтобы весь лес об этом знал! Ну, Женечка, ну, удружила… – сжала кулаки Эльвира. – В Рэмбо поиграть вздумалось?

В моей руке вдруг вздрогнул и зажужжал телефон. Спина покрылась мурашками. Какого черта?! Пауза из двух секунд (чертовски мало, чтобы принять меры), и телефон разразился ритмичной шансонной мелодией! Я же отключила звук! Я не полная дура! И вдруг дошло: отключить-то отключила, но слишком нервно жала телефон в кулаке, видимо, случайно надавила чувствительную боковую клавишу… На экране возникла помятая жизнью и непутевым мужем блондинка – не первой и даже не второй свежести. Я яростно надавила красную клавишу: заткнись ты, дура, занят твой мужик! Боже правый, поздно! Я смотрела с прибывающим ужасом, как завертели головами люди на поляне, встала в стойку Эльвира. А один из мужиков, грузноватый, невысокий, именно тот, что обронил свой гребаный смартфон, вдруг растерянно захлопал по карманам и завизжал фальцетом:

– Эй, народ, это же моя мелодия… Блин, а где мобила?

Взоры всех присутствующих мгновенно обернулись в том направлении, где, собственно, и была его мобила. Я поступила неверно, позабыв о своем предназначении и «высоком мастерстве». Стоило проявить выдержку, медленно отползать – позиция была выбрана удачно, я бы просто скатилась в лощину и тихо испарилась. Звонящий телефон должен означать лишь то, что в этом месте он и был утерян. Трудно связать его с моей персоной нон-грата. Но я обезумела от страха. Ноги подбросили, я нарисовалась во всей красе – позеленевшая, с вытаращенными глазами – и опрометью бросилась наутек, не разбирая дороги. А за спиной взревела лужеными глотками вся банда, и алчущая мщения толпа кинулась в погоню…

Я летела как истребитель, подгоняемая диким ужасом. Бог хранил, я ни разу не споткнулась, не подвернула ногу. Я уже решила про себя: все что угодно, даже смерть, но второй раз я под эту банду не лягу! Не бывать такому! Не дождутся! Я настолько в это уверовала, что, когда вынеслась из леса, мне уже было все равно. Грохотала река, неслась по руслу, колотилась в окатыши. Короткая поляна, обрыв. Чуть левее берег подрастал, высились скалы – мрачные, как обелиски, почти отвесные. В одном лишь месте проглядывала небольшая терраса… Я бросилась к обрыву и отшатнулась. Мысль о смерти, еще мгновение назад казавшаяся терпимой, стала в корне неприемлемой. Только не этот ужас! Откуда в нашей области такие стремительные горные реки? Русло мерцало далеко внизу. Бурные потоки неслись, переворачиваясь с ног на голову, а желтоватая пена с шипением облизывала торчащие из воды острозубые осколки. От меня же косточки не останется, если туда свалюсь! Я попятилась и в отчаянии обернулась. Из леса уже валила толпа, а впереди – Эльвира с горящими глазами! Завизжав от избытка чувств, я помчалась дальше по берегу. Вид на русло закрыли скалы – беспросветные, угрюмые. Но за первыми монолитами скала действительно заваливалась к воде – как неровный зуб в шеренге ему подобных. Камень вздымался уступами. Я подбежала к скале, не замечая ничего другого, запрыгнула на первый карниз, полезла дальше, срывая ногти и кожу на пальцах. «Зачем? – мелькнула обезоруживающая мысль. – Ну, заберешься, а дальше что? Под тобой будет река, прыгнешь на камни? Так можно было и раньше, по крайней мере, высота была поменьше…»

Я практически не думала, что делала. Задыхаясь, автоматически карабкалась на наклонную скалу. Шум реки, заглушенный камнем, становился явственнее – не так уж много осталось преодолеть, чтобы забраться на макушку.

А охотники переходили на шаг, начинали пошучивать. Я обернулась. Их столпилось внизу не меньше дюжины, и вся толпа с любопытством разглядывала меня.

– Пальнем, Эльвира Алексеевна? – предложил Плющихин.

– Отставить, – проворчала Эльвира. – Пальнешь, она свалится, кто ее косточки будет склеивать – ты? Так, коллеги, все свободны, – хлопнула она в ладоши. – Всем спасибо, как говорится, идите на фиг. Дальше я сама.

– Вы уверены, Эльвира Алексеевна? – недоверчиво осведомился Калинин. – Смотрите, а то мы можем подсобить. Мало ли что…

– Вы глухие, коллеги? – повысила голос Эльвира. – Заняться нечем? Ищите пропавшего зэка, тащите всю эту публику в машину – пусть проваливают, хватит уже с ними нянчиться. Выставить пост на опушке. Двоим отойти на пятьдесят метров, и чтобы по первому зову летели метеорами. Мало ли что… как мудро выразился Павел Николаевич… Женя, душечка, ты далеко собралась, Икарушка моя?

Я бросила через плечо отлично связанную фразу. Прозвучало убедительно, аж от зубов отскочило. Эльвира вспыхнула и покосилась на уходящих коллег. Коллеги делали вид, что ничего не слышали. Я полезла дальше. Грохнул выстрел – самый настоящий. Пуля чиркнула по камню – тоже не резиновая. Но я не отвалилась от скалы, как кусок штукатурки, – предвидела этот выстрел. Почти наверху еще одна пуля просвистела в пугающей близости от жизненно важного уха. Я перевалилась через косогор… и заскулила от отчаяния. Собственно, этого и стоило ожидать. Метрах в пятнадцати под скалой неистовствовала водная стихия, вода бурлила по здоровым валунам, по рваным гребням, торчащим из воды. Прыгать вниз – красивое самоубийство. Если и рухнешь на участок плеса, свободный от камней, тебя тут же о них и шмякнет. Я вцепилась в косогор, яростно завозила ногами… и с облегчением ощутила под ними опору – от скалы отпочковывался выступ в виде карниза. Привстав на цыпочках, вытянула голову – с обратной стороны тоже назревали события. Эльвире надоело топтаться у подножия, она подмигнула моей моргающей физиономии и полезла за мной. Взобралась на нижний выступ, задумчиво почесала стволом кончик носа и спросила – в общем-то, без злобы:

– Слезать будешь?

– А ты сними, – буркнула я и, подумав, добавила: – Сука.

Она пальнула не целясь, засмеялась, когда я охнула и живо спрятала голову. Пуля срикошетила от камня, умчалась в небо.

– Все в порядке, Женечка, – вкрадчиво произнесла Эльвира. – Ты не бойся открыто выражать свое мнение, только смотри, чтобы голова при этом не торчала.

А меня опять одолела жгучая тоска. До чего я докатилась! Еще вчера скажи мне, что буду висеть на скале под пулями над бурными водами, да еще при обстоятельствах пугающих и динамичных (в которых рассматривается даже версия суицида), я бы постучала кулаком по голове. Как быстро все меняется. Мне бы нынешней мои вчерашние проблемы! Эльвира не собиралась останавливаться на достигнутом, она взбиралась все выше. Встала на следующем уступе, взяла тайм-аут. Я кожей чувствовала, как она наслаждается моментом. Я скособочилась под скалой на узком карнизе, вцепилась в шишку на косогоре. Жилы на руке уже потягивало, а шестое чувство подсказывало, что долго мне тут не провисеть.

– Ты зря забралась на эту глыбу, – донесся голос Эльвиры. – Ошибочка, подруга. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

– А тебе-то что? – фыркнула я. – Может, у меня острая потребность накосячить?

– Да мне без разницы, – засмеялась она. – Косячь сколько влезет. Дел ты натворила, подруга! Разозлила такую прорву мужиков и баб. Уважаю, Женечка, не ожидала. Ты как там – держишься? Пожелания будут?

– Лапшерезку верни, – буркнула я.

– Лапшерезку? – растерялась Эльвира. – Вот же черт, забыла про нее, представляешь? Лапшичку настрогала, за тумбу убрала и забыла. А ты подумала, что я ее присвоила? Нет, подружка, успокойся, нам чужого не надо. Впрочем… кого я хочу обмануть? Чужое нам тоже крайне мило и приятно, особенно если плохо лежит.

Посыпались камни – Эльвира снова тронулась в путь.

– Эльвира, стой! – бросила я. – Не поднимайся, слышишь? Клянусь, если поднимешься, я брошусь в реку. Замри где стоишь, поговори со мной.

– Поговорить с тобой? – озадачилась соседка. – Ну хорошо, если ты настаиваешь, время есть. Ты же не думаешь, что я буду сильно переживать, если ты бросишься в реку?

– Что вы творите, Эльвира? Что это значит? Зачем ты заманила меня в заповедник? Я не сделала тебе ничего плохого. Две недели назад я тебя даже не знала. Ты понимаешь, что ваши мерзкие дела вот-вот вскроются?

– Ты про свой звонок на 02? – хихикнула соседка. – Не хочу тебя огорчать, но, после того как вы закончили, дежурный майор перезвонил мне и поставил в известность о твоих проказах. Ты упрямая и настырная, Женя. Услышав в твоем навете сочетание слов «Громовский заповедник», дежурный отключил запись, и разговор стал достоянием лишь вас двоих. Он озвучил номер, с которого был сделан вызов, но мы не связали его с потерянным аппаратом Петренко. Этот раззява даже не знал, что потерял телефон. Надеюсь, больше ты никому не звонила? Ну, я имею в виду ФБР, ФСБ, нашу героическую прокуратуру… Кстати, я давно хотела тебе сказать. Ты зря искалечила двух наших ценных сотрудников. Обезглавила целый отдел, то есть оголила важный участок фронта борьбы с преступностью. Теперь ты – уголовно наказуемый элемент, и на тебя будет заведено дело по статье «За нанесение тяжких телесных повреждений сотрудникам полиции при исполнении»… ну и так далее. По той книжке с названием «Уголовный кодекс», в которой всегда есть что почитать. Нет, ты можешь, конечно, спрыгнуть прямо сейчас, и тогда озвученные неприятности тебя не коснутся… – открыто глумилась она.

А я шептала какие-то заклинания, вспоминала молитвы всем святым. «Обязательно надо это пережить, – твердила я себе. – Сделать что угодно, через не могу, но как-то пережить. Боже правый, как же это пережить?!»

– Да, дорогая, ты просила объяснить, что здесь происходит, – вспомнила Эльвира. – Я это сделаю, но кратко, хорошо? Есть люди, желающие за небольшие деньги приобрести сеть твоих убогих магазинов «Корзинка», – приступила она к конкретике, и я вздрогнула. Значит, снова все сходится к одному и тому же знаменателю. Хотя почему бы и нет? По крайней мере, в словах Эльвиры не звучало ничего сенсационного. На русском языке это звучит примерно так: не мытьем, так катаньем. Но, черт возьми, мне предлагали за «Корзинку» такие деньги, что проще было бы отдать ее даром!

– За неприлично небольшие деньги, – фыркнула я.

– Ну а что ты хотела? – резонно возразила Эльвира. – Это всего лишь торговая сеть, а не террористическая. К тому же никому не нужная. Но твои магазины так идеально расположены, что просто слюнки текут. Ты знаешь, сколько стоит аренда в этих местах? Твой покойный муж был ловкий человек, раз ему это удалось!

Эта мегера знала обо мне больше, чем следовало. Сходилось все, за исключением небольших нюансов.

– И тебя попросили посодействовать, – уныло констатировала я. – Почему же не помочь хорошим людям? То есть ты связалась с некой околокриминальной компанией, желающей отторгнуть малой кровью мою собственность – без всяких аукционов, без честной состязательности и тому подобных глупостей. Боюсь предположить, но в теме завязана парочка муниципальных чиновников, не желающих светиться, верно? А твой-то интерес здесь в чем?

– Как в чем? – удивилась Эльвира. – В твоей квартире, дорогая.

Клянусь, если бы мои руки не были заняты, я бы хлопнула себя по лбу!

– Все элементарно просто, милая, – безжалостно продолжала она. – Не будет никаких экспертиз БТИ, никаких юстиций, ты подписываешь дарственную на бизнес, на квартиру, все это дело заверяется законным образом – и от тебя уже ничего не требуется. Сделка отменяется, ты ничего не получишь. У тебя имелось достаточно времени, чтобы согласиться на условия. Пусть небольшие, но деньги ты бы получила. А теперь поезд ушел. Ты перегнула палку, кое у кого закончилось терпение. Плюс увечья, нанесенные сотрудникам полиции…

Это я-то перегнула палку?! Я в отчаянии кусала губы, пытаясь найти решение. Ныли руки, подо мной бесновалась река. Ну, подпишу я бумажки, они же все равно не отпустят меня! Я – угроза, что вся их деятельность вылезет наружу. Мой хладный труп обнаружится где угодно: в подъезде, на трассе в разбитой машине – при обстоятельствах, начисто отвергающих криминальную смерть. И если сейчас попадусь им в руки, меня уже не выпустят. Уж лучше действительно лбом о камни…

– Кстати, если ты сейчас от избытка чувств кинешься вниз, то ничего особо не изменится, – вникла в мои терзания Эльвира. – Полагаешь, твои бренные останки не в состоянии поставить подпись в нужном месте? Нам же меньше хлопот. Так что давай, соседка, не вытрепывайся, спускайся с горы. Обещаю, что в ближайшее время тебя не будут избивать и насиловать. Лично мне ты сегодня не сделала ничего плохого, так что обещаю взять над тобой шефство. Мужики потерпят, они меня слушаются.

– Значит, квартирка моя приглянулась? – усмехнулась я, пытаясь выиграть время (хотя ума не приложу, что я на этом выиграю). – А что, неплохо, Эльвира. Пробьешь стенку в своей спальне, соединишься с моей спальней – и получатся безразмерные хоромы, изгибающиеся по всему этажу. И две двери – в разных концах лестничной клетки. Шикарно!

– Я тоже об этом подумала, – согласилась Эльвира. – Красиво жить не запретишь, соседка. Вернее, пока еще соседка.

Я покосилась вниз – и голова моя закружилась, тяжелый ком подпер горло. Вода неслась по «камешкам» беспрерывным потоком. Груды валунов усеивали узкое русло. Камни громоздились в воде, как фигуры на шахматной доске – где-то их было больше, где-то меньше. С высоты хорошо просматривалось, как участки приличной глубины чередуются с отмелями. Каменные глыбы формировали извилистые коридоры, по которым проносилась вода. Даже думать об этом не хотелось. Но если оттолкнуться и с ювелирной точностью приводниться между двумя блестящими остроконечными огрызками, вероятность выжить может вырасти с нуля до четырех процентов. Странно, но в эту минуту я практически успокоилась. Интересно, мученицам в загробной жизни положены бонусы? Впрочем, и земные дела меня еще беспокоили.

– Ты сказала, что сегодня я не сделала тебе ничего плохого, – угрюмо проговорила я. – Отсюда вытекает, что в другие дни я над тобой издевалась. Я не ошиблась, Эльвира? Имеется что-то еще, верно? Ты усердно скрывала злобу ко мне, была подчеркнуто доброжелательной соседкой. Улыбалась, выпивала со мной, никак не проявляла свое отношение. И вдруг оно полезло из тебя – именно сегодня. Почему, Эльвира? Я даже не знала тебя до недавнего времени. Это не может быть вызвано желанием заполучить мой бизнес и квартиру.

– Разумеется, если бы дело заключалось только в этом, я бы от души тебе сочувствовала и была бы крайне приветлива. Ну хорошо, поговорим откровенно, как баба с бабой. Хотелось бы сказать, что ничего личного, но, увы, не получается… Пару лет назад – я тогда еще не жила в этом доме, должность и звание были скромнее – был у меня роман с одним приятным молодым человеком. И знаешь, Евгения, зацепил меня этот приятный молодой человек. Влюбилась, как безнадежная гимназистка. Хотя, если присмотреться, человек он был так себе. Слабый, безвольный, трусоватый. К тому же, женатый и как огня боящийся своей супруги. Звали его… – Эльвира сделала драматическую паузу. А я похолодела. – Ты что, испугалась? – расхохоталась она. – Думаешь, это твой покойный муж? Не много ли чести, Евгения Витальевна? С какой бы стати он стал тебя бояться?

Я облегченно вздохнула. Видит бог, если бы она назвала имя моего мужа, я бы разжала руки и крякнулась со скалы. Хотя действительно, Олежка никогда не боялся своей жены.

– Звали его Вадим Суховеев, – закончила Эльвира.

Ну, час от часу не легче! Нет, я не стала разжимать руки и проверять, работает ли один шанс из тысячи. Но до чего же тесен мир! Я всегда знала, что мы живем в маленькой деревне, где все про всех всё знают и все друг с другом спят.

– Мы познакомились в процессе одного уголовного дела и как-то… гм, сдружились. Ума не приложу, почему я на него подсела. Бывает, любовь зла. Разум и логика в этих случаях не работают. Полгода мы встречались втайне от его жены, потом он ко мне охладел, заявив, что его не устраивают некоторые нюансы моего характера: ему, видите ли, кошечки по нраву, и ушел, оставив с разбитым сердцем. Проходит год с хвостиком, и я вдруг замечаю его возле своего нового дома, он заходит в мой подъезд, доезжает до моего этажа… во мне все обрывается… но… звонит в другую квартиру – в которой, видимо, и нашел свою кошечку!

Странный тембр приобретал голос моей соседки. Вот почему Вадик не любил приходить ко мне домой. А если приходил, то бежал до квартиры вприпрыжку, боясь встречи с Эльвирой. Значит, тоже ее засек. Значит, у Вадика остались неприятные воспоминания о том романе. А Эльвира так и не сумела его, паршивца, забыть. Вот это я влетела… Так вот откуда тщательно скрываемая неприязнь. Я осквернила и испоганила все ее неостывшие чувства!

– Эльвира, я же не виновата, что так получилось… – забормотала я. – Черт подери, ты сама это понимаешь. Вадику и в голову не приходило когда-нибудь заикаться о тебе…

– Охотно верю, моя хорошая. – Под скалой снова захрустели камни: Эльвира после вынужденного простоя отправилась в путь. – Да, ты совершенно ни при чем. Но попробуй мне это доказать. – Она засмеялась скрипучим смехом: – Вылезай, Евгения, хватит прятаться.

На этот раз Эльвира не собиралась останавливаться. Надоела я ей – хуже горькой редьки. Она взбиралась довольно быстро. Вот выбралась ее голова из-за косогора – решительная, злобная, глаза колючие, губы плотно сжаты. Показалось дуло пистолета – оно сверлило мой лоб, вызывая головокружительные ощущения, затем появилась она сама, перекрыв полнеба. Присела на колени и протянула свободную руку, чтобы схватить меня за шиворот. Я понимала, что она сильнее. Если схватит, уже не вырвусь. Все рухнуло. Это был конец… Я посмотрела вниз, потом опять на Эльвиру. Она почуяла неладное, насторожилась. Ее слова были лукавством! Я нужна была ей живой! Во всяком случае, в данную минуту. Мой хладный труп ее решительно не устраивал. Она уже знала, что я собираюсь сделать, и метнулась вперед, чтобы схватить меня. Я отпрянула. Руки разжались. Сердце оборвалось и сплющилось где-то в пятках. Туда тебе и дорога, больная и некрасивая спартанская девочка!

Но я точно помнила, что оттолкнулась – мне позарез нужны были эти два метра по горизонтали…

И мысль была ничего такая: мол, новая жизнь у тебя начинается – загробная! Дух захватило. С этой мыслью я и шлепнулась, махая ногами, четко между вросшими в речное дно монолитами. Глубина здесь была приличная, я камнем ушла на дно, завертело, как центрифугу. Столкновение со скалой было неизбежно – я треснулась мягкой частью о камень и завопила от ослепительной боли – хорошо, что уже на поверхности! Вертелась карусель: серые скалы, голубое небо, местами елочки на обрывах… Я наглоталась воды, но пока еще могла дышать. И снова душа ушла в пятки – на меня неслась убийственная глыба в шершавых волдырях. Но неожиданно подхватил какой-то параллельный поток и отбросил в сторону. Удар, словно кулаком под ребра, я чуть не потеряла сознание. Ничего себе аквапарк! Меня внесло в какой-то относительно вместительный коридор, поволокло к крутой излучине, до которой было рукой подать. Мелькнула мысль, что если Эльвира сейчас меня видит, то за излучиной уже не будет. Я выплыла из коридора на открытое пространство, и снова сюрприз: меня стало засасывать под воду! Я успела глотнуть немного воздуха, прежде чем местный Нептун поволок меня на дно. Голова надулась, как футбольный мяч. Я сделала сальто под водой, мельтеша конечностями, и, словно катапульта, вылетела на поверхность с вытаращенными глазами. Мимо проплывали камни, пробежала острозубая гряда – мне удалось их обогнуть. Но силы уже иссякали. На повороте яростно бурлила вода. Меня швырнуло о береговую скалу и поволокло дальше, прибивая то к одному берегу, то к другому. Слава богу, за излучиной русло не загромождали валуны, открывался стремительный плес. Я пыталась бороться со стихией – приблизиться к берегу, ухватиться за что-нибудь, перевести дыхание. Но било о берег совсем не там, где можно было сделать «привал». Я задыхалась, в тело вонзались десятки скальпелей. Руки еле слушались – такое ощущение, что к ним привязали автомобильные рессоры. Сопротивляться буйству стихии было невозможно…

Но я еще на что-то надеялась. По крайней мере, пыталась замечать и осязать. Нарастал гул. Поначалу он был нечетким, дробился на сегменты, но чем дальше меня несло, тем отчетливее он делался, приобретал угрожающую тональность. И вдруг зарокотало со всей отчетливостью. Словно вертолет кружил за косогором, касаясь брюхом вершин деревьев. Но вертолета тут не было… Искры плясали в глазах, муть сменялась яркими вспышками, но полностью зрение я еще не утратила. Такое впечатление, что впереди был обрыв – слишком уж отчетливо выделялась грань между водной поверхностью и дальними пейзажами. Словно мина взорвалась в голове: дура, это же порог! Тебя в лепешку разобьет! Паника на пользу не пошла, я беспомощно вертелась под впечатлением великого географического открытия и совершала уйму ненужных движений – вместо того чтобы действовать точно и расчетливо. До порога оставалось метров двести – участок русла был прямым, как шпага, но несло меня с такой бешеной скоростью, что время на раздумья иссякало. Я из последних сил замолотила руками, подтаскивая обессиленное тело к правому берегу – до него было ближе, – и отчасти добилась положительного результата, меня зацепило теперь уже правым «бортом» о скользкий окатыш размером с добротный промышленный холодильник и понесло по касательной к берегу. Я пыталась хоть как-то притормозить, зацепиться за плывущие мимо выступы, но не успевала это сделать, а если успевала, то сила потока отрывала от них чуть не с пальцами. Я в отчаянии кидала взгляды на порог – он приближался. Судя по грохоту, который рвал уши, там была огромная высота и нулевые шансы выжить. Берег по правую руку, как назло, становился отвесным, зацепиться было не за что – и так до самого порога! Сплошной, практически вертикальный камень. Единственный разрыв между скалами – метров десять шириной, с отлогим выходом к реке, заваленным валунами и плитами, – стремительно приближался, до него оставалось метров тридцать. «Давай же, – пронзительно мелькнуло в голове, – если не сможешь, ты – покойница!» Я сделала отчаянный рывок слабеющими руками. Спасительная кромка приближалась. В глаза бросился фигурный выступ в зависшей над берегом плите. Если зацепиться за него обеими руками, подтянуться… Две секунды, одна секунда… Я собрала, наверное, все, что оставалось в организме, все, что заставляло жить, бороться, и, исторгая мучительный вопль, выпрыгнула из воды, выбрасывая вверх руки и хватаясь за выступающую часть плиты!

Жилы рвались, как струны на гитаре. Я висела, вцепившись в камень, чувствуя щекой его шершавую поверхность. Выдалась пара секунд, чтобы перевести дух. Верхняя часть моего туловища висела над водой, а нижняя – испытывала под водой мощное давление. Я должна была подтянуться – совсем немного, сантиметров двадцать, и забросить хотя бы одну ногу. Я тужилась до чертей в глазах, подавая себя немного вверх, но со всей безысходностью поняла: не получится. Это предел. Силы кончились – абсолютно и без возврата, хоть зубами цепляйся за этот окаянный камень! Ноги полоскало в воде черт знает где, их тащило от меня с силой, которой я не могла сопротивляться. Руки уже отрывались. Ну не железная же я…

Слезы хлынули в тот момент, когда меня оторвало от камня. Как же так? Ведь я почти спаслась. Почему Господь не дал хоть капельку сил? Я погрузилась в воду, забила руками, проделала сальто под водой, разворачиваясь головой к порогу, но меня вдруг потащило – в обратную сторону! Я больше не могла держать рот закрытым: кончился воздух в легких. Похоже, я его открыла, поскольку с этого момента ничего не помнила. То ли сон, то ли глюки – как меня вытаскивали из воды вперед ногами, как по результатам искусственного дыхания я излила из себя несколько ведер жидкости, как кто-то, чертыхаясь, волок меня по камням…

Я сделала попытку открыть глаза. Ресницы приклеились к нижнему веку, пришлось их отрывать. В голове было пусто, как в необитаемой пещере. В чем-то подобном я и находилась. По каменным волокнистым стенам ползали блики пламени – зловещие, как террористическая угроза, словно бы ненастоящие. Что-то потрескивало, а за этим треском стояла оглушительная тишина. Мне стало тоскливо, сердце сжало тисками.

– Я умерла? – прошептала я.

– Решай сама, – отозвался глухой и какой-то утробный голос невидимого (и вряд ли существующего) существа. – Но даю подсказку. Когда ты умрешь, ты об этом не узнаешь.

В общем-то, логично – если подходить к рассматриваемому вопросу с позиций категоричного материализма.

– Выходит, я живая?

Существо не ответило. Что-то зашуршало, и надо мной склонилась тень. Я почувствовала сиплое дыхание на своих щеках. Стало страшно, я дернулась, и, видимо, чересчур – заехала лбом кому-то по носу. Существо отпрянуло.

– Господи, барышня, нос-то зачем ломать?

– Боже, прости… – простонала я.

– Ну замечательно, – сварливо бурчал мужчина, отваливаясь во тьму. – Нужно у меня прощения просить, а она у Бога просит.

– Мы уже на «ты»? – поинтересовалась я. Голос собеседника был вроде незнакомый.

– Хоть это заметила, – проворчал незнакомец. – Да, я думаю, так будет проще выстраивать и выяснять отношения.

«Какие еще отношения?» – подумала я. Ладно, все это можно выяснить по мере поступления неприятностей. Я практически очнулась, уже свыклась с мыслью, что живая, что меня кто-то спас – тупо вытащил за ноги из воды. Несколько минут я лежала на спине с закрытыми глазами, свыкалась с новым состоянием. Пошевелилась – бок болел, но вроде не фатально. Затем опасливо ощупала лицо – на нем имелись подозрительные припухлости, но в остальном оно было мое. Гематомы и рваные раны не прощупывались. Я стала проверять все остальное. Одежда была на мне, влажная, но местами подсохшая, и холода, как ни странно, я не чувствовала. Такое впечатление, что, пока я была за гранью, меня, как курицу на костре, равномерно поворачивали к огню разными боками. Значит, время на месте не стояло. Неудобств я не испытывала – покоилась на охапке еловых лап. Недоверчиво ощупала ее и прошептала:

– Надо же, мягко…

– Мягко, ага, – проворчал мой таинственный спаситель, – жизнь с элементами роскоши, блин…

Настало время привстать и беспристрастно взглянуть на мир. Я действительно находилась в пещере с относительно высоким потолком, с которого свисали страшноватые сосульки. Стены украшали волдыристые наплывы – словно губку налепили. Слева от меня стена уходила под уклон, между ней и полом было что-то вроде ниши. Справа просматривался узкий выход из пещеры, куцый кустарник у входа, фрагмент скалы, кусочек неба. На природу опускались сумерки.

– Уже вечер? – невольно поежилась я.

– Вечер, вечер, – ворчливо отозвался мой спаситель. – Что тут необычного? Нет такого дня, за которым не наступит вечер.

Мы еще и философы. Рука устала держать онемевшее тело, но зрение возвращалось к норме. Посреди пещеры потрескивал небольшой костер. Рядом с ним лежала кучка наломанных веток, какие-то причудливые коряги. С обратной стороны костра, скрестив ноги, сидел оборванный мужчина неопределенного возраста и опасливо ощупывал нос. У него была короткая окладистая борода, усыпанная блестками седины, как и в стриженых волосах.

– Где я?

– В пещере, – проворчал незнакомец, покосившись на меня без особой ласки. Нос я ему, конечно, не сломала, но саданула по нему крепко. – Это примерно сто метров к западу от того места, где я тебя вытащил. Здесь сплошные скалы и пещеры. Местность обработана грунтовыми водами. Забраться в эти дебри довольно трудно.

– Но ты же забрался?

– Да, мне пришлось потрудиться.

– Спасибо тебе.

– Не за что… Я спустился к берегу испить водицы, смотрю – ты участвуешь в экстремальном заплыве, и несет тебя прямо на меня. А лицо у тебя такое одухотворенное…

– Но я тебя не видела…

– А я не светился… Антон, – проворчал он, – Антон Томилин.

– Евгения…

– Понятно.

Он бросил веточку в костер. Сухая древесина жадно вспыхнула и сразу почернела. Запаха гари в пещере не было, дым наружу не уходил. Ощутимо сквозило, продукты горения, похоже, всасывались в нишу между полом и наклонным участком стены. Я немного осмелела, стала рассматривать своего спасителя. У него была серая истончившаяся кожа, серые запавшие глаза. Под бородой, которая была, возможно, лишь запущенной щетиной, проступали острые скулы. Он казался каким-то заторможенным, задумчивым, кутал руки под облезлой замшевой курточкой. Я всмотрелась. Его одежда, как и моя, стояла колом. Еще один купальщик поневоле.

– Ты как огонь добыл, Антон? – спросила я.

– Трением.

– А лет тебе сколько?

– Тридцать три…

– Неужели? – изумилась я. – А выглядишь на сто четыре.

Он рассмеялся, показав на удивление белые зубы. Я смутилась: можно подумать, сама тут выгляжу молодо и свежо, и попробовала подняться. Мышцы по всему телу заныли так, что я охнула и свалилась обратно. Антон уставился на меня с любопытством.

– Повредила целостность мягких тканей, – доходчиво объяснила я, отдышалась и снова стала упорствовать. Мне удалось даже сделать шаг и опереться о стену. Кружилась голова, но я стояла. Изображение мужчины за костром раздвоилось, а потом стало медленно съезжаться. Он хмурился, очень пристально глядя на меня.

– Не смотри, – проворчала я. – Ну, устала немного. Баба как баба. Все в норме, все работает, техосмотр не просрочен…

– Ты смешная… – весело засмеялся он. – Далеко собралась?

– Туда, – мотнула я головой на выход. – Вечерний туалет… ну, типа того.

– Я тебе помогу.

Мы медленно вышли из пещеры. Было тепло, солнце закатилось, по небу в сиреневом мерцании плыли перистые облачка. Шум реки в глубину «урочища» не проникал. Местность загромождали скалы, разломанные, рыхлые, их было неприлично много, они наслаивались одна на другую. Под скалами чернели расщелины, зияли трещины и провалы. Перед пещерой имелась небольшая каменистая площадка, окруженная кустарником с глянцевыми листьями. В этих зарослях я вполне могла расположиться без лишних свидетелей. Задачка оказалась непростой, но я ее решила: продралась сквозь ветки, отыскала место, где меня не могла укусить случайно выскользнувшая из расщелины змея. Ныли мышцы, и я вся исстоналась, а потом совершенно не было сил вставать и что-то делать.

– Больно? – посочувствовал из-за ветвей Антон.

– Что ты, очень приятно, – огрызнулась я.

– Ну ничего, ничего, – пробурчал он, – время лечит.

– Слушай, – спросила я из кустов, – а ты знаешь, где мы находимся? Отсюда можно выбраться?

– Знаю, – подумав, отозвался он, – но не помню.

– Это как? – удивилась я.

– В принципе, это Громовский заповедник. Речка называется Стремянка. Глупое, согласись, название для речки. Ты уже догадалась, что бывший Громовский заказник – вотчина ментов, и посторонние на его территорию не допускаются. Здесь все серьезно. Территория отошла к городскому управлению МВД еще в начале двухтысячных. Ограда вокруг заказника была и раньше, а доблестные менты ее усилили и нарастили… ну, не сами, конечно, работала по подряду строительная организация. Ограда не под током, но перелезть через нее довольно сложно. Действия вряд ли законные, но кто с них спросит? Отдыхают они здесь, дела свои решают, важных гостей сюда привозят. Ну и оттягиваются по полной, как ты уже знаешь.

– Но через реку ограду не перебросишь, – резонно заметила я, – а она разрезает урочище примерно пополам.

– Роль ограды в этих местах заменяют пороги, – объяснил Антон. – Ты просто не успела в них попасть. Уверяю тебя, там не выжить. А ограждение вмуровано в скалы.

– Ты тоже хочешь отсюда выбраться? – догадалась я.

– Было бы неплохо, – признался Антон.

– А я от ментов сбежала, – не без гордости сообщила я.

– Я тоже.

– Но я ни в чем не виновата, никаких уголовно наказуемых деяний не совершала.

– Я тоже, – рассмеялся Антон. – С момента, как тебя подобрал, прошло часов пять. Возможно, полиция еще не унялась, проводит мероприятия по розыску и задержанию особо опасных преступников.

– А если нас накроют в этой пещере?

– Не должны, – не очень уверенно ответил Антон. – Дыма практически не видно, запах рассеивается. Если нас накроют… Видела нишу в глубине пещеры? Там можно гусиным шагом выбраться на другую сторону гряды – я уже проверял. Ты неважно выглядишь, – насторожился он, когда я, покачиваясь, выбралась из кустов и со второй попытки взгромоздилась на площадку.

– Голова закружилась. Мы ведь никуда не торопимся, нет? Как ты посмотришь на то, если я еще немного посплю? Ей-богу, что-то навалилось…

– Еще бы не навалилось. – Антон перехватил меня под локоть и помог протиснуться в пещеру.

Я на самом деле расклеилась, сидя в кустах. Голова кружилась, глаза отчаянно слипались. Я даже не помнила, как он довел меня до лежанки из хвойных лап и уложил, моментально отключилась. Очнулась от какой-то неосознанной тревоги, а отнюдь не оттого, что выспалась. Дай мне волю и время, я бы с удовольствием спала до Дня всех святых. Я провела в забытьи не больше часа – судя по тому, что на землю еще не окончательно опустилась мгла. Кусочек неба был темно-фиолетовым, на нем мигали и переливались звезды. Я лежала полностью опустошенная, туман витал перед глазами.

– Проснулась? – среагировал Антон, копошившийся с другой стороны костра, раскладывая очередную порцию лап.

– Скорее, воскресла… – прошептала я.

– Как прошло сновидение? – В его утробном голосе звенели ироничные нотки.

– Никак. – Я села и стала пристально разглядывать своего спасителя. Он сидел в тени, освещалось только лицо – уставшее, осунувшееся, с дымчатой пеленой в серых глазах. – Я узнала тебя. Тебя привезли вместе со всеми заключенными в мобильном «обезьяннике». Одного из ваших не могли найти – судя по всему, ты и есть недостающий. Когда вас сгоняли в кучу, ты сопротивлялся. Капитану Шалашевичу это не понравилось, он дал тебе в живот, потом по челюсти. Сопротивляться дальше ты не стал.

– Хотя мог бы, – насупился Антон. – Я этому упырю даже голову мог открутить. Правда, после этого открутили бы мне… Не то чтобы струсил, просто решил дождаться подходящего момента.

– Ты кто? – спросила я. – Чиновник, сбежавший с бюджетными деньгами? Сутенер? Карманник, жулик? Ты же не просто так оказался в «обезьяннике»?

Антон помалкивал, кусал губы. Он не горел желанием откровенничать. А я смотрела на него с растущим интересом. Возможно, он был субъектом с криминальным уклоном, но имелось в нем что-то и порядочное. Стал бы равнодушный человек вытаскивать из реки, рискуя собственным здоровьем, незнакомую особу? На насильника он не походил, на заурядного уголовника – тем более. Я не удивилась бы, узнав, что у этого парня, с чувством юмора и правильной речью, имеется высшее образование.

– Какие мы стеснительные, – усмехнулась я. – Хорошо, давай поговорим на отвлеченные темы. Чего мы тут сидим? Мы временные союзники, разве нет? Оба пострадали от произвола властей и оба хотим быстрее свалить из этого заповедника. Тогда почему мы тут прохлаждаемся? Нет, пойми меня правильно, здесь, конечно, уютнее, чем на улице, и компания, в общем-то, приятная…

– Темно, – лаконично объяснил Антон. – И куда тебе в таком виде? Ты даже до ограды не добредешь.

– Ну и шел бы себе, – пожала я плечами. – Кто я тебе такая?

Он угрюмо помалкивал.

– Джентльмен, – догадалась я, – настоящий мужик, все дела. Прости. Нет, правда, прости… Ты крепкий орешек, я уже в курсе. И из бурной реки можешь выловить все что угодно, и огонь добыть трением. Но как ты сбежал от ментов? Тоже прыгнул в реку?

– Спасибо, из ума еще не выжил, – улыбнулся Антон. – Такие радикальные поступки – это по вашей, женской, части. В лесу я, по понятным причинам, прятаться не стал. Сразу оторвался от веселой компании, припустил к берегу. В качестве каната приспособил два молодых деревца – выдрал их с корнями, связал ветвями и при помощи третьего прикрепил к сосне, стоящей на обрыве.

– А такое возможно? – изумилась я.

– Нет, – качнул он головой, – если не знаешь, как это делается. А если ты обучен, если служил по молодости в специальных горных войсках, где учили даже навыкам альпинизма при отсутствии специального снаряжения… Это, кстати, тоже помогло. Лесенка оказалась коротковатой, я завис на полпути, но помогла поперечная трещина в скале, по которой я слез почти до воды. Кстати, плаваю я тоже неплохо…

– Ты у нас практически уникум, – пробормотала я. – Тогда скажи, если ты такой способный и осведомленный: что за дичь учинили тут менты? Я про охоту на живых людей. Да, их не убивали, повезли обратно в СИЗО – хотя и не сказать, что в добром здравии. Оставим в покое этическую сторону вопроса. Отморозки и есть отморозки. Отдых такой, расслабление после трудной работы. Но скажи, как они собрались оправдываться за всех этих избитых и покалеченных людей? Это не один, не двое – больше десятка. Разве сохранишь такое в тайне?

– Полагаю, у «мусоров» все схвачено, – пожал плечами Антон. – Вся контора в теме. Кому интересно, почему задержанные избиты и на них нет живого места? Это не самая лучшая часть нашего общества, уж поверь. Азиаты, прибранные за реальные преступления, местная шелупонь: карманники, гопники, шпана, закрытая за поножовщину.

– И ты, – усмехнулась я.

– И я, – согласился Антон. – Уже сегодня высокому руководству уйдет рапорт, что в изоляторе номер таком-то имела место массовая драка местного контингента с прибывшим из дружественных азиатских стран. Причина конфликта – острые неприязненные отношения. Сотрудники изолятора, невзирая на героические усилия, разнять драку не смогли. Кто докажет, что было не так? Даже среди заключенных найдутся люди, которые охотно это подтвердят. А будут права качать, справедливость выискивать – так еще и добавят.

Мы угрюмо молчали, глядя, как потрескивают ветки в костре. Временами Антон снимался с места, подходил к выходу, прислушивался. Снаружи царила тишина. Какие действия предпримут полицейские, мы не знали. Я молча разглядывала широкую спину своего спасителя, а когда он поворачивался, снова утыкалась в землю. Молчание становилось неприличным, и тогда я начала повествовать. Просто так, без всякой просьбы. О том, как жила, как вышла замуж, чем это кончилось. О том, как познакомилась с Эльвирой – по ходу посягательства на свою честь и достоинство – и чем кончилось знакомство… Как меня едва не изнасиловали, как я превратилась в бешеную фурию, изувечив двух офицеров полиции, а потом опять скисла, когда Эльвира прижала меня к обрыву. О беспримерном прыжке в бурную реку – причем по собственному желанию, а не потому, что оступилась. О том, что, даже если вернусь домой, вряд ли меня там ожидает что-то светлое и радостное. Есть несколько жизнеспособных вариантов: меня закрывают, шьют дело и упекают за 101-й километр за нанесение тяжких телесных повреждений офицерам полиции. Меня сбивает машина. На меня повторно совершается нападение в подъезде, причем «удачное» – к радости Эльвиры и прочих заинтересованных лиц…

– Ты молодец, – заметил Антон, – наверное, спортом занимаешься, бегаешь много?

– Бегаю, – кивнула я. – Большей частью глазками по монитору. Сама поражаюсь, откуда во мне… столько спортивности. Можно тебя спросить?

– Да, конечно.

– Ты когда-нибудь… ешь?

Он засмеялся. А я не сказала ничего смешного – я не ела с раннего утра! Утром намазала плавленым сыром хрустящий хлебушек и быстренько схрумкала его перед тем, как бежать на улицу Мичурина, где ждал микроавтобус на пикник… Этим вурдалакам даже в голову не пришло меня покормить! Он ничего не ответил, а начал сооружать над костром какие-то «временные» распорки. Потом принес подозрительную тушку животного – в принципе, освежеванную, из чего я сделала логичный вывод, что слишком долго сплю. Лучше не спрашивать, кому при жизни принадлежала тушка. Так хотелось доверять в этом мире хоть кому-то. Ведь существуют же люди, которые точно знают, что съедобно, а что ядовито? Он мостил свою «дичь» над огнем, переворачивал, чтобы бока румянились равномерно, а я со смешанным чувством смотрела на этот маразм и в итоге не выдержала:

– Это мясо из той категории, которое нужно есть очень и очень осторожно?

– Нет, это мясо можно есть бесстрашно, – ответил Антон. – Но лучше перед трапезой заткнуть нос.

«Белка, бурундук, крыса, крот?» – со страхом прикидывала я возможные варианты. И сначала решила, что не буду это пробовать ни за что на свете, но потом все же передумала – человек старался, ловил, готовил, хочет меня накормить…

Пламя костра слегка подсело, когда он снял с огня готовый к употреблению продукт, подул на него и ловко разорвал вдоль по хребту, словно рыбу. То есть разделил по-братски и одну половину отдал мне. Я взяла ее двумя пальчиками, еще не решив, что с ней делать. На какой-то миг в свете костра мелькнула его рука, повернутая ладошкой вверх, и у меня в горле мгновенно пересохло, а волосы зашевелились на макушке. Я не верила своим глазам. С тихим ужасом я смотрела на эту чертову ладонь: средний палец на ней пересекали по диагонали два застарелых, но отчетливых белесых шрама – тот ужас, который мне вовек не забыть…

Меня пронзил махровый страх. Но это не значило, что я окаменела и не могла действовать. Половинка туши теперь была у меня, она взлетела и хлестнула Антона по щеке! Попутно я что-то взвизгнула, чтобы придать себе храбрости. Он оторопел, потерял равновесие и рухнул в костер! Переломилась перекладина, на которой он жарил тушку, и искры от костра разлетелись в разные стороны, озарив оранжевым светом сумрачный интерьер пещеры. Я с визгом подлетела и тут же отшатнулась. Часть искр попала мне на одежду, опалила лицо. Злодей чертыхался, в прыгающем свете мелькала перекошенная, измазанная сажей физиономия. Глазки сузились, сделались злобными, колючими. Это были те самые глаза! Вот же оборотень, притворялся, выдавал себя за порядочного! Как я сразу его не раскусила?!

– Ты что, дура? – прохрипел он, очумело моргая, и резво подпрыгнул.

Я нагнулась, схватила первую попавшуюся корягу для костра (она оказалась вполне убедительной) и стала пятиться к выходу, цедя сквозь зубы:

– Не подходи, ублюдок… Не подходи ко мне, а то сама не знаю, что с тобой сделаю, вурдалак несчастный…

– Ты совсем спятила? – шипел он. – Ты что творишь? Я не понимаю…

Ага, не понимает он, нашел дурочку из переулочка! Я пулей бросилась на свежий воздух, он помчался за мной, а я, выскочив наружу, развернулась и швырнула корягу в узкий проем, озаренный бликами костра. Конечно, промазала, коряга отскочила от пола, Антон запнулся об нее и, исполняя пронзительную ноту «ля», покатился по площадке. А я, тоскливо воя, пробуравила в темноте кустарник, уперлась в какую-то глыбу и застыла в причудливой позе. Просто чудо, что в этом мраке не раскурочила себе нос.

Возможно, я была не права, стоило искать выход из каменных лабиринтов, затаиться где-нибудь подальше. Ему ведь ничто не мешало вытащить из костра горящую головню, использовать ее как факел и успешно завершить то, что начал в подъезде. Но я была слишком вымотана и потрясена, чтобы делать утомительные переходы, поэтому просто съежилась под кустиками, дрожа, как зайчонок, и напряженно вслушиваясь. На площадке неуклюже возилось, проклиная женскую непредсказуемость, мужское тело.

– Дьявол, твою-то мать… – Он, кажется, поднялся и всматривался в темноту. Но что он мог увидеть? – Ты где?

Я предпочла не отвечать, чтобы не дать ему шанс.

– Тебе удобно? – усмехнулся Антон.

Я снова проигнорировала вопрос.

– Ну, вы даете, девушка, – вздохнул «мой ночной кошмар». – Романтический ужин, так сказать, плавно перешел в драку… За эти сутки избиение мужчин с последующим глумлением вошло для тебя в норму. И что мне теперь прикажешь? Лицо сгорело, рука сломана, коленка разбита в крошку, теперь еще и свежая фобия на женский пол…

Мне кажется, он сильно преувеличивал. Что бы с ним сделалось – ну, подумаешь, ушибся слегка… Он сделал паузу, прислушался: не выдам ли я себя? Я затаила дыхание.

– Да, хочу тебе напомнить: ты побежала в ту сторону, куда недавно бегала по своим делам.

Я невольно отшатнулась – да чтоб тебя! Я действительно побежала туда же, по проторенной дорожке!

– Ну все, теперь я знаю, где ты, – выкрикнул Антон.

Я напряглась. Но слон пока не рвался через кустарник. На всякий случай я встала на цыпочки, чтобы тут же сорваться в случае опасности.

Примерно минуту в ареале царила тишина.

– Что-то опять тебя не слышно, – подметил он, – ты ничего там не натворила?

– Пентаграмму рисую, – буркнула я.

– А в тебе есть изюминка, Женя! – громко засмеялся Антон.

– Есть, – согласилась я, – вместо мозга. Слушай, давай сделаем вид, что мы незнакомы, и спокойно разойдемся. А то ведь доведешь, вспомню свое боевое прошлое…

– Ты что, решила, что я в подъезде напасть на тебя собрался? – перебил он. – А с чего такие выводы?

Вот наглец! Действительно, с чего такие выводы? И руку он протянул лишь затем, чтобы поздороваться.

– Слушай, я не злой, – продолжал Антон. – Ты все перепутала. Я не хотел нападать.

– Ага, ты милый, как Бемби, – проворчала я. – Откуда у тебя шрамы на пальце?

– Старая производственная травма. В студенчестве подрабатывал стропальщиком на стройке, однажды вся эта халабуда с крюка сорвалась, ну и… Видимо, я зря этот трос придерживал. Хорошо, что сам успел отпрыгнуть. Меня действительно зовут Антон Томилин. Сам с Кузбасса, переехал после армии в ваш город, бизнесом занялся. Мелкий опт: купи-продай. Женился, развелся, бывшая жена укатила с сыном на Дальний Восток… Слушай, ты не знаешь, почему после разводов все бывшие жены уезжают с детьми на Дальний Восток? Чтобы бывшие мужья постоянно мучились, искали деньги на все эти долгие перелеты? – Ответа он не дождался, вздохнул и продолжил свое повествование: – В последние годы я был партнером твоего Олежки, но особенно мы наши деловые отношения не светили. Над нами уже начинали сгущаться тучи. Хотя бы часть своих активов мы хотели пристроить подальше, чтобы ничьи грязные лапы до них не дотянулись. К сожалению, наш третий партнер – не хочу грузить тебя именами и фамилиями – оказался полной гнидой, продался, сволочь, конкурентам, как… – он закашлялся.

«Как Мазепа Карлу XII», – подумала я. Увы, похоже, я однажды переспала с этим «третьим партнером». Или это был другой партнер? Я в них запуталась.

– Конкуренты были связаны с руководителем Департамента энергетики и ЖКХ мэрии Щегловитовым. Продажный чиновник с собственным бизнесом, абсолютно аморальный тип, умеющий создать имитацию бурной деятельности и обладающий звериным чутьем. Кстати, однажды ты могла меня видеть. Помнишь поход в «Карт-Бланш» в позапрошлом году? Были ты с Олежкой, двое его поставщиков, они обсуждали текущие дела, а ты скучала, наблюдая за выступлением приглашенной группы. Потом появился еще один партнер, но не задержался, быстро ушел, доходчиво намекнув твоему мужу, чтобы не очень откровенничал с одним из присутствующих. Это был я. Я еще тогда обратил на тебя внимание – ты сидела такая грустная, одинокая, а подвыпивший брюнет за соседним столиком усердно строил тебе глазки.

Я напрягла дырявую память. «Карт-Бланш» на месте бывшей «Арены» я помнила отлично. Мужа помнила, двух говорливых партнеров тоже помнила, и даже упомянутого брюнета. Вроде кто-то подходил – в приличном костюме, немногословный. Многое ли упомнишь в глухой меланхолии да после двух бокалов мартини?

– Когда тебя похитили, это я нанял частного детектива, чтобы сел на хвост злодеям, а потом сообщил в органы. Твой муж расклеился, плакался, бухал по-черному, от него все равно никакого толку не было… Ну, не сказать, что я был тайно влюблен в тебя… во всяком случае, никогда не искал с тобой встреч и на глаза не попадался. Как-то западло – уделять внимание женам друзей.

Я гордо помалкивала. Но слушать с каждой минутой становилось интереснее. У Олежки редко случались приступы откровения, он никогда не говорил про своих партнеров. Ни по бизнесу, ни по кровати…

– В общем, грязная история, – вздохнул Антон. – Взвалить на меня убийство твоего мужа было бы высшей наглостью – меня и в городе-то тогда не было, да и некрасиво – убивать друзей, тем более когда к этому нет ни малейшего повода. Но меня арестовали, повесив вздорное обвинение в неуплате налогов, в незаконном выведении помещений из жилого фонда и тому подобной ереси. Могли бы убить, как Олежку, но, видно, постеснялись, что это будет слишком выпукло, и решили действовать тоньше. Я возмущался, качал права, сидя за решеткой, пока в один прекрасный день соседи по камере, науськанные администрацией, хорошенько меня не отмутузили. Я мог им дать отпор, но напали ночью, застали врасплох… Повезли в городскую больницу на рентген якобы сломанной ноги – в тюремной больнице аппарат очень кстати сдох, – из больницы я и рванул, удачно «выпав» из окна третьего этажа. Понятно ведь было, что из тюрьмы не выйду, а если и выйду, то полным инвалидом. Об этой истории, кстати, писало новостное сетевое агентство, не упоминая фамилий, но новость быстро сняли. Мозги у меня работали, уехал к друзьям в Томскую область, вернулся месяц назад…

– Так ты у нас типа беглый зэк? – проворчала я.

– Ну, типа, да, только на зоне ни дня не чалился. Я знаю, кто заказал убийство твоего мужа. Это господин Щегловитов, высокий чин из городской мэрии. У него теперь хороший и практически легальный бизнес. Управляет делами в его компании наш третий партнер – та еще сволочь. Исполнитель убийства – некто господин Рымской – был найден утонувшим в пригородном водоеме через день после преступления. С убийством твоего мужа его, естественно, не связали. Все наши активы и недвижимое имущество путем юридических махинаций перешли компании «Рамзес», о которой, собственно, и речь. В качестве утешительного приза тебе была оставлена твоя «Корзинка», но лишь до поры, пока ей не нашли лучшего применения. В магазинах твоей сети, по планам преступников, должны располагаться коллекторское агентство, парочка банковских филиалов, ювелирный магазин одного известного лондонского бренда и туристическое агентство, призванное отмывать незаконно нажитые денежные средства.

– А ты откуда это знаешь? – буркнула я.

– От верблюда, – популярно объяснил Антон. – Я ушел из бизнеса, но сохранил связи в одном сыскном агентстве, где работают приличные и опытные люди. А также сохранились средства, чтобы оплатить их услуги. Эти парни и так примерно были в теме. Но ты знаешь, что такое в наше время вылезти с разоблачающей правдой? Да и кому она нужна? Мы живем в эпоху развитого пофигизма…

– Так почему ты напал на меня в подъезде? – не поняла я.

– Ну ты и дурочка… – расстроился Антон – Не нападал я на тебя в подъезде, хотел поговорить с тобой, предупредить, что ты в опасности. Ну, продолжала ты мне нравиться, понимаешь? За тобой следили – возможно, и не всегда, но я не хотел рисковать. Ну, провернул такой финт, зная, что ты направляешься к дому. Пробрался через крышу соседнего здания. Да, немного не в форме был, растерялся, увидев тебя, не сразу нашелся, что сказать. А ты перепугалась и давай меня избивать без всяких причин! Вот скажи, Евгения, почему ты меня все время избиваешь? Уже второй раз. Что я тебе сделал?

– О чем ты хотел меня предупредить? – подавив смешинку, спросила я.

– О том, что ты можешь остаться без бизнеса, и это еще не самая крутая неприятность, которую тебе уготовили. Имелась информация, что в теме полиция, но мне и в голову не приходило, что это твоя соседка. Я бросился за тобой, у меня дыхание перехватило от твоих оплеух, дара речи лишился, а тут эта мымра вышла… Ну не знал я, что она точит на тебя зуб. Думаю, не буду мерцать, успею еще с тобой поговорить. Побежал наверх и был таков. Но встретиться с тобой не удалось, через день меня прибрали – на съемной квартире. Тут-то и понял я, что собой представляет твоя Эльвира… Она знала, кто я такой, но информация, что пойман сбежавший год назад подозреваемый, не разглашалась – до поры до времени. Намечался комплекс «следственных мероприятий» – для узкого, разумеется, круга лиц. А позавчера пришла ко мне в камеру и давай издеваться – мол, всё, тебе хана, да и Женьке, собственно, тоже. Намечается, мол, одно выездное мероприятие, на которое вы оба приглашены, хотя она еще не знает. И что я мог предпринять? Зубами перегрызть решетку?

История звучала диковато, но все вроде сходилось.

– А тот тип, которого поймали менты? – вспомнила я. – Эльвира еще до поездки говорила, что взяли типа, промышлявшего по подъездам. Мелкий вор, рецидивист… как его? То ли Луговой, то ли Луговец.

– Не знаю, – отозвался Антон. – Возможно, и есть такой в природе. А может, с ходу выдумала, чтобы усыпить твою бдительность.

– Вот скажи, – разозлилась я, – какого черта я перед тобой распиналась – за жизнь, все такое, если ты и так про меня все знал?

– Ну, положим, не все. Зато время провели, и душу ты облегчила… Жень, может, хватит там сидеть, а? – взмолился он. – Ну ей-богу, на улице не Сочи. Сквозняки, ночь на дворе. Возвращайся в пещеру. Завтра рано вставать, чтобы проскочить через лес, пока менты не начнут его прочесывать.

«А почему это я должна с ним спать?» – подумала я, выбираясь из кустов.

– Давай руку, помогу тебе забраться, – заулыбался Антон.

– Еще чего, – фыркнула я, – сама поднимусь. – И гордо прошествовала мимо него в жилище доисторического человека.

– Какие мы суверенные, надо же. Ну и характерец у тебя, – вздохнул он мне в спину.

– Нормальный характерец, – отрезала я. – Это у тебя нервы слабые.

Самое поразительное в этой истории, что наступило утро. Я проснулась безупречно выспавшаяся, хотя все кости ныли и страдали. «Постель» была разбросана по всей пещере, и возникало чувство, что всю вторую половину ночи я спала на голом полу. Опухший Антон сидел на своей лежанке позади прогоревшего костра и сильными движениями массировал череп. Упражнение, видимо, шло на пользу: сбившиеся в кучку зрачки расползались, занимая в глазных яблоках положенные места.

– Ну ты и храпишь, – проворчала я, – глушитель бы к тебе приделать.

– А ты стонешь и ворчишь, ворчишь и стонешь, – недовольно парировал он.

Потом мы оба с тревогой обратили свои взоры к выходу, за которым увлеченно пели птички и дул порывистый ветер. Я на корточках доползла до порога, высунулась наружу и, вернувшись обратно, с сарказмом заметила:

– Доброе утро наступает в обед. Ну правильно, кто рано встает – тот весь день ходит дурак дураком.

– Намекаешь, что рассвет уже был? – потряс свои вставшие часы Антон. – Ты обратила внимание, где солнце?

– Там, – показала я большим пальцем на потолок и принялась разглядывать собственный циферблат, устройство под которым также приказало долго жить. – Всё это приводит к неутешительному выводу, что кто-то из нас очень любит спать. Вероятно, это норма для умелых альпинистов, пловцов и прочих крутых парней. Но это еще не все, к солнышку стремительно приближается черная туча, и что-то мне подсказывает, что через минуту грохнет запоздавший майский гром и нас зальет.

«Майский» гром прогремел через минуту. На улице сделалось темно, ветер задул с утроенной силой. В этом «доме» не оказалось ни воды, ни мыла, ни зубной щетки. Зато была еда – не съеденная вечером по понятным причинам. «Не говори, что это такое, – и потом не говори», – попросила я, зажмурилась… и жадно съела свою половину тушки. Сделала предупреждающий жест – заткнись, ни слова, ни полслова! Он покорно отвернулся и, посмеиваясь, уничтожил свою порцию. Дождя пока не было, но погода уже портилась – ветер безжалостно трепал листву кустарника, гудел в сквозных расщелинах. Небо заволокло темными грозными тучами, они, покачиваясь, плыли в западном направлении. «Следуем за тучами, – провел инструктаж Антон. – Погода способствует. Дождя пока нет, будем надеяться, что и не будет. А если промокнем… то нам уже ничего не страшно. Нужно пробежать порядка полутора километров. А там посмотрим, как вырваться за флажки».

Мы завязли на первой же стометровке. Этот день оказался, как и вся моя жизнь, тяжелым и беспросветным. Мы карабкались по скалам, с которых меня постоянно сдувало ветром, протискивались через узкие расщелины, обходили подозрительные трещины в земле и черные провалы. Несколько раз начинался дождь, но быстро прекращался. Я поначалу неплохо себя чувствовала: выспалась, не очень голодная (во рту остался привкус странного мяса), а самое главное – теперь я могла ни о чем не думать. Пусть другие думают. Человек, которому я вручила свою судьбу, прокладывал дорогу и деловито сопел. Я не знала, как относиться к его рассказу, что там было правдой, а что «творческим вымыслом», но хотелось ему верить. Минут через двадцать мы выбрались из каменного кошмара (метров семьдесят, думаю, прошли), тут и началось светопреставление! Гром ударил прямо по макушке – с такой силой, что я заткнула уши. Антон схватил меня за шиворот и потащил к двухметровому обрыву, за которым начинался лес. Он спустился в пропасть на вытянутых руках, прокричал сквозь очередное извержение:

– Падай, ловлю!

Я обрушилась, как снежная глыба с козырька подъезда. Он наивно думал, что я легкая, а я раздавила ему ребра, сплющила ступню и посеяла новые сомнения в целесообразности своего спасения.

– Слушай, ты, падающая звезда, – рычал он, кривясь от боли, – тебе хоть кол на голове теши, – не успокоишься, пока окончательно меня не добьешь…

Мы вязли в лесу, перебираясь с кочки на кочку. Все пространство между кочками было завалено гнилыми ветками и коряжинами, а свободные от них участки подозрительно чавкали и прогибались. В лесу нас и застиг кратковременный шквалистый ливень, от которого мы успели спрятаться под юбочкой развесистой ели. Я сидела, съежившись, втянув голову в плечи, а этот парень посматривал на меня с какой-то виноватой лукавинкой. В его присутствии мне было неловко. Откуда он взялся на мою голову? Дождь закончился, мы продолжали месить грязь. По мнению Антона, осталось одолеть не больше километра по пересеченной местности, и можно будет спокойно лезть через ограду. А там – здравствуй, свобода и новые неприятности! Он бормотал, прокладывая путь: «Уже просвет белеет, двести метров открытого пространства, еще один лесок… и даже не спрашивайте, Евгения Витальевна, откуда мне это известно…» Еще и утешал меня: далеко не факт, что менты нас ищут, мы мертвы – с этим трудно поспорить. «Лестницу», по которой Антон спустился с обрыва, конечно, нашли, и что с того? Про смертельный порог этот беглый арестант не знал – и благополучно в нем сгинул, не такой уж он ловкач. А меня и подавно смыло с водопада – причем не факт, что до водопада я добралась в живом виде…

С «открытого пространства» и начались мытарства. Я проигнорировала недвусмысленный приказ не высовываться – выскочила по инерции на опушку. Не таким уж безразмерным было это пространство – за минуту можно проскочить. Трава по колено, желтые одуванчики сплошным ковром. Приятные запахи, которых не было в лесу. Природа благоухала, дышала красками после дождя. Я точно помнила, что осмотрелась, прежде чем рвануть вперед. Здесь не было ни одной живой души. Антон что-то буркнул – мол, куда без приказа? – но припустил за мной, выражаясь сквозь зубы. Рев мотора прозвучал как гром среди ясного неба! Я по инерции бежала дальше – да что там говорить, мчалась как стрела! А справа, из-за изгиба лесного массива, в чистое поле выпрыгнул открытый джипчик «Судзуки»! Он был набит людьми, они ликовали и вопили. Джип мчался наперерез, прыгая по кочкам – уж мощности и клиренса у этого авто хватало. Я затормозила, как разогнавшаяся фура на тонком льду, страх резанул по мозгам. Знакомые личности в салоне джипа! Члены «элитарного клуба», блин! Судьба неумолимо приближалась, гремя рессорами. Я что-то орала, кинувшись обратно, и окончательно шизанулась от страха, обнаружив, что Антона нет. Нигде нет! Куда он делся? Успел смотаться в лес, трус несчастный?! Я вертелась, кричала, но его, хоть тресни, не было! Скачка́ми я помчалась к опушке, но и джип сменил направление – теперь он ехал, четко вклиниваясь между мной и лесом, отрезая дорогу! Пассажиры хохотали, улюлюкали. Все как на подбор знакомые персоны. Опухшие пьяные лица, воспаленные глаза. Я заверещала болотной выпью и припустила вдоль опушки, уходя от столкновения.

– Смотри-ка, братва, а эта шалашовка еще жива! Ай да Эльвира, было же ей видение! – горланил Михеич, колотя кулаком по стальной раме.

– Айн, цвай, полицай! – хохотал капитан Шалашевич, окончательно потерявший за эти сутки образ положительного мента. Но справляться с баранкой у него пока получалось.

– Что, родная, штанишки поменяли цвет? Куда так бежишь? Подожди, не оставляй нас! – выкрикивал во все воронье горло майор Калинин.

Они уже догнали меня, катили параллельным курсом, едва не отталкивая, дружно хохотали. С пассажирского сиденья скалился капитан Плющихин. Его физиономия тряслась напротив моей.

– Давай, милая, давай же, поднажми! – хихикал он. – Ты должна это сделать, сделай это! Мужики, мне ее жалко, эх, была не была!

Он начал привставать с сиденья, вцепился в проржавевшую раму кузова. Я ужаснулась: этот черт на ходу собрался на меня спрыгнуть?! Остальных это тоже позабавило.

– Давай, Плющихин, растряси жирок! – хохотал Калинин. – Оседлай ее, покажи ей, в чем сила русского мента!

– Первый, пошел! – срывался на фальцет Михеич.

– Хьюстон, Хьюстон, у нас стыковка! – гаркнул Плющихин, – В атаку, звездная десантура!

И прыгнул на меня, растопырив клешни! А я как будто чувствовала, по какой траектории он полетит. Скорость джипа была небольшой, ничем особенным Плющихин не рисковал. Но я вдруг свалилась на колени, хотя ничего такого и не планировала! Сила инерции потащила меня дальше, я содрала ладони в кровь, пропорола живот, но это уже было не важно. Туша «десантника» просвистела перед носом. Он завизжал от страха, обнаружив, что стыковки с «летательным аппаратом» не предвидится, и повалился в траву, махая конечностями. Экипаж машины боевой разразился хохотом. Я корчилась в траве с отбитыми внутренностями, пыталась привстать. Охал и стонал Плющихин, он стоял на четвереньках, из расквашенного носа текла кровь. У капитана был шок, причем серьезный.

– Первый блин комом, блин! – ржал Шалашевич, выкручивая баранку. – Гей, Плющихин, ты чего там, самоубился, что ли?

Машина сделала лихой разворот, левые колеса оторвались от земли – и встала, точно вкопанная. Из нее посыпались улюлюкающие бандиты «при исполнении». А у меня усталые ноги обросли чугунными гирями, я сидела в траве, обливаясь слезами – одна-одинешенька на всем белом свете, потрясенная, выжатая, уже не в состоянии куда-то бежать. Бандиты замыкали полукруг, неспешно подходили, позвякивая ружьями, болтающимися на плечах. Они похабно лыбились, гоготали, сплевывали.

– Что, Плющихин, не прокатил план Барбаросса? – изгалялся Шалашевич. – На кошках тренируйся, придурок! Мужики, вы только гляньте, какой у нас тут шалман!

– Берем от жизни все, чего нельзя? – упражнялся в остроумии Калинин. – Пока Эльвира не видит?

– Точно, пацаны, – вторил Михеич. – Давайте ее прямо здесь отчебучим и прикончим? С элементами, так сказать, физического бескультурья, кхе-кхе… Не выпускать же ее из леса? Она такой напраслины на нас возведет! А Эльвире так и скажем: оказала, дескать, упорное сопротивление при задержании – вон, Плющихин не даст соврать. И применили, как говорится, высшую меру социальной защиты.

Они уже топтались над моей застывшей душой – растягивали удовольствие.

– Нет, пацаны, как бы этого ни хотелось, а придется эту курочку доставить Эльвире в строгом соответствии с законом, – сказал Михеич, опускаясь передо мной на корточки. – Она ведь приказала: делайте с ней что хотите, но чтобы руки шевелились. Автограф твой хочет заполучить, важная ты для нее персона. Цель номер один, так сказать. Слушай, ты расслабься, чего такая зажатая? Все кончилось, самое время расслабиться и получить удовольствие. Мы тебе поможем. Ну, что братва, налетай, пока не остыло?

И тут что-то просвистело в воздухе – из ниоткуда материализовалась отлично «сбалансированная» сучковатая коряга. Она шарахнула Михеича по виску, и капитан полиции повалился замертво, успев лишь сдавленно охнуть. Энергия броска была такой, словно выстрелили из гигантской рогатки. Михеич не шевелился, разбитый висок окрасился кровью, из приоткрытого рта надувался «мыльный» пузырь. «Ну, все, – почему-то подумала я. – Дай вот мужику рогатку».

– Во, блин! – изумленно выдохнул Калинин. – Рояль из кустов, ни хрена себе…

Оборвалась минута молчания. Дошло до обоих. Они возмущенно загомонили, скинули ружья, защелкали затворами, обернув свои взоры к опушке. Не туда обернули, опасность явилась с другой стороны. Затряслись одуванчики на тонких стебельках, словно змея проволоклась по высокой траве, будоража окрестную флору. Выросла фигура с горящими глазами, которую я уже где-то видела… Антон никуда не убежал! Он и не успел бы это сделать, нашел укрытие в глубокой борозде, где и сплющился, дожидаясь момента. Он работал стремительно, без лишних движений. Разбег, толчок – и пятка поношенного ботинка четко вписалась в поясницу Шалашевича! Мента отшвырнуло. Он падал с переплетенными ногами, поранил пузо о собственный приклад, закопался мордой в сырую землю. Калинин резко повернулся с вытаращенными глазами, но выстрелить не успел. Ружье уплыло из рук, он чуть без пальцев не остался! Завладев ружьем, Антон не стал стрелять, он держал его как весло. Резкий удар почти без замаха – и приклад взломал Калинину скулу. Хрустнула кость – меня чуть не вырвало от этого «очаровательного» звука. Калинин попятился, глаза сместились в кучку. Второй удар, четко под нос – и его счастье, если от зубов осталось хоть что-то. Он повалился на спину, вцепился ногтями в землю. Изувеченную физиономию заливала кровь. Оглушительный рев потряс барабанные перепонки, вздрогнула земля! Это был всего лишь Шалашевич, которому надоело валяться. Он уже летел, занося кулак, на стоящего к нему спиной Антона. А я очень кстати выбралась из ступора, испустила визгливый крик, прыгнула, покатилась, переживая самые острые в мире ощущения. И так уж получилось, что летящий в контратаку Шалашевич запнулся о мои уморенные мощи, перекувыркнулся через голову, а спохватившийся Антон подскочил и ударом в загривок отправил его в глубокий аут…

Мы таращились друг на друга, тяжело дыша. Я недоверчиво поедала его глазами. Черт возьми, какая бодрая разминка… Взъерошенный, натянутый, как пружина, серые глаза неожиданно посветлели, стали лучистыми, обрели какой-то неземной манящий блеск. Он неуверенно усмехнулся, оторвал от меня взгляд, опомнился и бросился к «десантнику» Плющихину, который уже встал, скоординировал себя в пространстве, но пока не решил, что делать дальше. Антон обеспечил его занятием на ближайшие часы: два тяжелых удара в челюсть – и капитан полиции повалился, потеряв сознание. Антон вернулся, сел на корточки, брезгливо вытер о траву испачканные кровью руки.

– Ты снова пролила ментовскую кровь, как не стыдно, – упрекнул он, косясь на неподвижного Плющихина. Потом взял ружье, которым «угомонил» Калинина, стер со ствола отпечатки своих пальцев – на всякий, видимо, случай – и осмотрелся. Картина Верещагина «После боя». Не хватало горки черепов. Все четверо были живы, но возникало назойливое чувство, что жизнь офицеров с данного момента станет мучительным и дорогостоящим предприятием.

– И чего мы трясемся? – уже без прежней иронии посмотрел на меня Антон, подошел и обнял. – Все в порядке, нам снова повезло.

– Я думала, ты бросил меня… – зашмыгав носом, прижалась я к нему. – Господи, я думала, они сейчас убьют меня… Знаешь, иногда я задумываюсь: будет ли существовать мир после моей смерти?

– Не поверишь, – погладил меня по грязной голове Антон. – Мир был, есть и будет. Он, в принципе, существовал и до нашего рождения. Но я с тобой согласен: без нас это будет ущербный мир, не настоящий, нам он совсем не интересен… Так, а чего мы разнюнились? – Он нахмурился, сделал деловое лицо. – Стоим и сопли глотаем, ждем вторую партию плохих парней. Бежим, Женечка. – И потащил меня за рукав.

– Есть оружие, – напомнила я, – есть машина. Что мы, как какие-то погорельцы…

– Соблазн велик, – согласился Антон, скептически кусая губы. – Проехать двести метров на машине, да с оружием, за которое получим дополнительные пять лет… Нет уж, радость моя, в лесу нам эта тачка не поможет, бежим налегке – без стыда и совести, как говорится… И учти, – погрозил он мне пальцем, – еще раз высунешься…

– Беспощадно отругаешь? – хмыкнула я.

И мы понеслись по полю, перепрыгивая через борозды, безжалостно давя «лекарственные» одуванчики. И уже вбегали в сравнительно разреженный осинник, как позади опять взревел мотор, посыпались нестройные выкрики! Еще бы несколько мгновений, черт возьми! Не могли подождать? Знакомый микроавтобус выскочил из-за леса, помчался, виляя, к брошенному джипу и чернеющим в траве телам. Но тут нас заметили, и водитель закрутил баранку, вводя мини-вэн в лихой вираж.

– Поднажми, девочка… – хрипел Антон, хватая меня за руку. – По лесу они не проедут, им в любом случае придется спешиваться. У нас есть фора минуты две, добежим до кордона, он уже близко…

Как назло, опять разразился ливень. Мы бежали по лесу, практически не видя дороги. Голые ветки цеплялись за одежду, мокрая паутина облепляла лицо. За спиной кричали, надрывался мотор – водитель пытался одолеть естественную преграду, но переоценил возможности своего «стального коня». В мужские вопли вплетались женские: я, кажется, различала интонации Эльвиры, кричали ее «боевые подруги» – Инна и Галина. Я понимала их чувства – не только для меня пикник обернулся неприятностями. Сбежавшие «подозреваемые», уйма покалеченных ментов – скоро действительно работать будет некому! Я задыхалась, мне казалось, этот маразм никогда не кончится. Проворонив какую-то яму, споткнулась о корень, и он чуть не стал моей дыбой! Я размазывала слезы по щекам, а негодующий Антон, схватив за шиворот, тащил меня волоком.

– Соберись, Женечка, фигня осталась, мы уже близко… Мы прорвемся, вот увидишь…

– Ты обещаешь или гарантируешь? – шутила я сквозь слезы и, выискивая силы, рвалась вперед.

Уцелевшие в «сече» менты бежали по нашим следам, трещали ветки, нецензурный гул оглашал осинник. Но у нас действительно имелась фора в пару минут. Заблестел просвет, мы скатились с косогора… и уперлись в высокую, качественно натянутую между столбами ячеистую сетку. Ну ей-богу, засекреченный правительственный объект! Изоляторов не хватало над столбами, колючей проволоки под высоким напряжением и часовых в тулупах на вышках… Я разочарованно заныла: ежу понятно, что нам эту сетку не преодолеть ни за какие коврижки, – и рухнула на землю, не добежав до нее пары метров. Антон же, рыча от злости, набросился на сетку, как оголодавший лев на антилопу! Пот хлестал со лба, он тряс ее, пытался вскарабкаться по ней, но лишь срывал пальцы. Их можно было просунуть в узкие ячейки, но ноги беспомощно соскальзывали, тянули вниз. А погоня приближалась, шла охватом. Он взревел в негодовании, бросился грудью на сетку – она отшвырнула его обратно. Метнулся к столбу, в последнем отчаянии схватился за него, стал выворачивать, что смотрелось глупо и грустно. Я перевернулась на бок, забралась во внутренний карман своей заслуженной штормовки, извлекла две завернутые в целлофан металлические вещицы, о назначении которых догадывалась лишь примерно. Во время моего героического заплыва по реке они не пострадали. Целлофановый пакет имел замочек – тонкую полоску, которую придавливают пальцами. Поколебавшись, я вскрыла пакет и высыпала содержимое на ладонь: зеленоватую округлую болванку и стальной стержень с резьбой. Возможно, я немного тормозила. Но я же не спец по современным видам вооружения!

– Ну, что лежишь? – хрипел Антон, раскачивая столб. Он посинел от натуги, обливался потом. – Помоги, будь же человеком…

– Послушай, Антоша, – несмело начала я, – я, конечно, ничего не хочу сказать определенного… Но посмотри, пожалуйста, нам эта штучка не поможет?

– Ну, что еще?! – взревел он и осекся, уставившись на содержимое моей ладошки. Его глаза округлились, челюсть отвисла. – Ух, е-мое… – Он подскочил ко мне, отобрал обе железки и недоверчиво воззрился на них: – Женька, чудо мое, это же граната «РГД-5»! Откуда она у тебя?

– А вот скажи, Антоша, тебе это сейчас очень интересно?

Он сообразил, что вопросы неуместны, начал лихорадочно вворачивать одну железку в другую, умоляюще бормоча при этом: «Только бы не учебная… только бы не учебная…» И вдруг рявкнул:

– За косогор! Пулей!

Я сообразила, не такая уж и труднодоступная в умственном плане, поползла на четвереньках за ближайшую травянистую возвышенность. Успела заметить, прежде чем сложиться в позу зародыша, как Антон выдернул кольцо вместе с усиками, похожими на шпильку для волос, сунул гранату в ямку, возникшую в результате расшатывания столба, и скачками понесся за такой же косогор, надрывно крича:

– Уши заткни!

Я заткнула. Но все равно подпрыгнула, когда вместе со мной подлетела земля. Мясо неведомой зверюшки, не успевшее перевариться, покинуло желудок, подскочило к горлу, и я чуть не вывалила его наружу. Дым заволок ограждение, пахнуло едкой гарью. Столб практически завалился. Кашляя и чихая, Антон топтался по его обломкам, мял разорванную сетку. А увидев над косогором мои моргающие глаза, воскликнул:

– Спим, подруга? Тропинка протоптана, ковровую дорожку постелить?

Я опомнилась и помчалась в образовавшуюся брешь. Мы пулей миновали заграждение, перебежали клочок открытой местности и с разгона вонзились в кустарник, за которым тянулась смешанная чаща. Боже правый, это был уже не Громовский заказник, пропади он пропадом! Вольная земля! А оставшиеся с носом менты, заполошно крича, уже вываливались на опушку…

С этой минуты им становилось труднее нас преследовать. Их было не больше полдюжины, а мы просто растворились в лесу. С военной хитростью у нас все было в порядке: пробившись через груды валежника и бурелома, мы повернули направо, припустили вдоль опушки. Следовые собаки нас бы вычислили, но запыхавшиеся менты… Пусть выискивают наши следы, флаг им в руки. Ругань и хруст сучьев остались где-то далеко, несколько раз мы останавливались, переводили дыхание, Антон смотрел по сторонам, прислушивался к каким-то сигналам, поступающим из мозга.

– Пытаюсь сориентироваться, – объяснил он в ответ на мой вопрошающий взгляд.

– Ты понимаешь, где мы находимся?

– Примерно…

Я слепо ему доверяла – хотя с преодолением сетки он, конечно, нашляпил. Слава нычкам гражданки Шадриной! Взвесив сигналы из мозга, Антон повел меня по диагонали – через буераки, плотно растущий осиновый молодняк. А когда я стала ныть и жаловаться на повышенную утомляемость задних конечностей, он взял меня за руку и, не говоря ни слова, потащил дальше. Ныть и жаловаться стало бесполезно. Мы копошились и вязли в жгучей крапиве, насаживали синяки, спотыкаясь о поваленные деревья. Короткий отдых он позволил только через час. Житие «на воле» оказалось суровым испытанием. Я жалобно застонала, вытягивая ноги, – мне было безразлично, что я лежу практически в муравейнике. Антон пристроился рядом, стащил с меня задубевшие кроссовки, принялся легкими поглаживаниями растирать мои ступни. Я была ему бесконечно благодарна, но ничем не выдала своей признательности. Поднявшись, оперлась на него, как на клюку, и мы потащились дальше…

Пару раз мы попадали под ливень, но это уже не впечатляло. От погони, кажется, оторвались, но из безлюдной местности пока не выбрались. Мне и в голову не приходило, что в окрестностях Араканского бора такая глушь и необитаемость. Густая чаща сменялась перелесками, полянами, мы вышли на открытый участок, пересекли линию электропередачи и снова погрузились в густую траву, потом в кустарник, потом в черный ельник, изобилующий крутыми лощинами. Привалы становились длиннее, даже Антон начинал кряхтеть, кашлять и шутливо сетовать на приближающуюся старость. «С таким образом жизни год – за три», – объяснил он на мой немой вопрос. Мы не задумывались, что будет дальше, спешили выйти к цивилизации. Антон уверял, что до дороги Карнаул – Завьялово осталось не больше двух верст. Там мы в любое время суток поймаем попутку. День промчался незаметно. Порывшись в карманах своей безразмерной куртки, я сделала еще одну «неожиданную» находку: сотовый телефон работника полиции по фамилии Петренко, про который в суматохе давно забыла. Телефон был выключен – видимо, сам отключился, когда закончилась зарядка. Я нажала кнопку и с изумлением обнаружила, что жизнь в нем еще теплится. Не может быть, он же был в воде! Просох и снова заработал? Вот это бренд! Бледным светом загорелся экран, всплыли пропущенные вызовы от заждавшейся супруги. Часы на телефоне доходчиво уверяли, что не за горами семь часов вечера.

– Надо же, – удивился Антон, – у нас, оказывается, имелись часы, и незачем было определять время по силе ветра и направлению на север. Выключи немедленно – остатки зарядки еще пригодятся.

– Можем позвать кого-нибудь на помощь, – неуверенно заметила я.

– Можем, – согласился Антон, – но сюда за нами не приедут, даже не надейся. Мы должны добраться хотя бы до дороги. Этим аппаратом ты записывала компромат на ментов?

– Этим, – вздохнула я, – другого не было. Мой собственный телефон давно уже стал… гм, вещественным доказательством.

– Спрячь подальше, – посоветовал Антон. – И береги как зеницу ока.

Я волоклась за ним по раскисшей земле и пыталась вспомнить, что такое зеница ока. К восьми часам вечера, когда солнце опустилось за деревья, но сумерки еще не наступили, мы прошли по околице мимо заброшенной деревни. Заходить в дома не было смысла – даже при шансе наткнуться на древнюю старуху. От голода мы не пухли, отдохнуть могли и в лесу, и вообще, цивилизация была где-то рядом! Мы тащились мимо поваленных плетней, догнивающих сараюшек и сеновалов, мимо продавленных, заросших бурьяном крыш. В депрессивной «идиллической» картине не было ни намека на жизнь.

– Жутковато здесь, – бормотала я, обнимая себя за плечи. – Вот скажи, Антоша, каково фашистам было в России, если нам самим тут страшно?

И снова мы расслабились, не о том думали. Опасность подкралась сзади, когда ее не ждали! Мы миновали деревню, собрались углубиться в лес, когда за спиной разразился тарарам! Нас преследовала не одна поисковая группа. По колдобистой деревенской дороге катил еще один подержанный джип! Он двигался в том же направлении, что и мы, только параллельным курсом. Держу пари, это была случайная встреча, что и подтвердил восторженный рев пассажиров. Я, кажется, узнала отрывистый голос Галины Кулебяки! Я еще моргала, зевала во все стороны, а Антон уже схватил меня в охапку, швырнул к лесу, до которого оставалось метров тридцать. Машина бодро скакала по заброшенной дороге, вот свернула к лесу, чуть не утонув в глубоком водостоке, а мы опрометью уносились прочь. В спину загрохотали беспорядочные выстрелы – черт возьми, это было самое настоящее оружие! Менты понимали, что мы для них опасны, но, видать, отчаялись взять нас живьем. Возможно, ружья были охотничьи, но от этого не легче! Пули свистели над головами, вспарывали фонтанчики под ногами. Невероятно, в это трудно было поверить. Фашисты в России не вымерли, они еще здесь! Я обернулась. Джип не мог проехать дальше, опушка была вся изрыта. Пассажиры высыпали наружу и вели прицельную стрельбу. Антон, отдуваясь, топал сзади, показывал знаками, чтобы я не вертелась, экономила силы. Действительно, есть ли смысл смотреть в глаза своей нелепой смерти?

Возникла пауза, охотники энергично перезаряжали свои ружья. Надрывалась ведьма Галина: тупые мазилы, какого черта они не могут попасть с трех шагов! Мы уже влетели в лес! Ветви боярышника с зубчатыми листьями сомкнулись за нами. И снова эти твари пустились в погоню, хотя особой охоты ломать ноги у них, похоже, не было… Вся эта «сказка про белого бычка» начинала утомлять. Антон хрипел, чтобы я сворачивала вправо, до дороги метров триста, но бежать к ней опасно, именно этого от нас и ждут. Я сменила направление, помчалась быстрее рыси. В кои-то веки нам попался разреженный участок леса! Теперь Антон начал отставать, хрипел, чтобы я бежала помедленнее. Поначалу не доходило, потом мне это показалось странным. Я остановилась… и вдруг мне стало дурно. Он ковылял какими-то зигзагами, его широко расставленные ноги подгибались. Антон был бледен, глаза мутнели. Он держался за левое плечо, в районе ближе к грудине из-под руки вытекала кровь! Я остолбенела, икнула, хотела что-то сказать. Господи, он ранен, его чуть не убили! Он бежал позади меня, прикрывал собой и принял пулю, предназначенную мне…

Я что-то лопотала, прыгала вокруг него, несла какую-то околесицу про перевязку, про доктора, про больницу, где ему немедленно должны сделать операцию!

– Подожди, не тарахти… – бормотал он, прислоняясь к дереву. Боль так скрутила его, что он смертельно побледнел и стиснул зубы. А когда немного отпустило, прерывисто вздохнул: – Все в порядке, Женечка, это сквозное ранение, не умру… Боль терпеть умею, не маленький… Вот только плечо сильно немеет и рука не слушается… Подожди, не выплевывай в меня прописные истины, я сам про них наслышан… Очередную порцию ментов мы с хвоста стряхнули, но из этого района нужно уходить… Топаем по диагонали к дороге. – Он показал направление подбородком. – Пройдем половину версты, там посмотрим, на что я буду способен… Только не гони, не забывай, что я уже не спринтер…

Все изменилось и стало плохо – разом, как оглоблей по голове. Я размазывала слезы по щекам, поддерживала его под локоть. Мы, шатаясь, брели через лес, выходя из опасной зоны. Какого черта?! Я не могла спокойно наблюдать, как он теряет кровь. Антон рухнул под дерево, взвыв от острой боли, а я хлопотала вокруг него, не зная, за что хвататься. Я не медсестра, в прошлой жизни вид крови доводил меня до помешательства! Он мычал, когда я снимала с него одежду. От вида раны мне становилось хуже, чем ему, но я держалась. Пуля действительно прошла навылет. На месте входного отверстия зияла круглая дырочка, обведенная синью, с другой стороны рана превращалась в полноценный синяк и уже распухла. Возможно, кость пуля не повредила, но там же куча артерий, нервов, жил, связок… Что я в этом понимаю? Кровь выходила упругими толчками, все, что я могла – это как-то остановить ее. Обеззаразить рану было нечем. Дьявол! В его взгляде возникла какая-то заинтересованность, когда я начала стаскивать с себя одежду. Под водолазкой у меня была маечка, которая в ходе катаклизмов немного пострадала, но была, в принципе, чистой. Я разделась до бюстгальтера, задумалась: может, и его снять? Надо же человека чем-то отвлечь от боли! Но природная скромность победила, ему и этого достаточно! Он шарил по мне глазами, в которых пробуждался интерес к жизни, а я рвала свою одежду, затем перевязывала рану и туго затянула, невзирая на стоны больного. Кровь пока не просачивалась, но это было делом времени. Все, что я соорудила, было примитивным и смешным. На экзамене по оказанию первой помощи за такую перевязку я бы заработала твердый кол.

– Антоша, родненький, что нам дальше делать? – бормотала я, проглатывая слова. – Тебе нельзя в таком виде долго тут сидеть, тебе в больницу надо…

– Женечка, какая больница… – пытался улыбнуться он, но выходила только страшная гримаса. – Возможно, в больнице врачи и подлатают, но обо всех пациентах с огнестрельными ранениями они обязаны сообщать в полицию, и они это делают, чтобы не вылететь с работы… Я не знаю, Жень…

– Так что же, умирать теперь?! – взвизгнула я. – У тебя кровотечение возобновится, рана загниет, ты умрешь от заражения…

Я страшно волновалась, мне была небезразлична судьба этого человека – настолько небезразлична, что при мысли о самом худшем меня трясло, как эпилептика.

– Я все понимаю, Женечка… Слушай, давай поступим так… Недалеко дорога, она действительно где-то рядом… Продолжай идти в ту же сторону, но запомни дорогу, пока еще что-то видно, не совсем стемнело… Может быть, сможешь остановить какого-нибудь частника… Пообещай ему денег, много денег… Я бы пошел с тобой, но что-то уже не ходится…

Все происходило как в тумане. Кружилась голова. Я пыталась запомнить какие-то ориентиры, характер расположения деревьев, рельеф. Обнимала его на прощанье, целовала в бороду. Объявила со слезами в голосе, что, если он напряжется и не помрет, то я согласна целовать его каждый день (а если хорошо попросит, то и еще что-нибудь сделаю). Оставила размышлять над своими словами и побежала к пресловутой дороге.

Боже, как мне хотелось почувствовать себя слабой и беззащитной! Сколько можно заниматься несвойственной мужской работой? Я рвалась через дебри, сдерживая слезы, упорно штурмовала залежи бурелома и частоколы из сухих деревьев, распростерших свои сучья. Антон был прав, еще не стемнело, но тучи висели низко, кроны деревьев смыкались, под пологом леса царила сизая полумгла. Я шла и молилась: только бы не упасть, ничего не повредить, не сломать! Хоть бы все обошлось – я готова была поверить даже в Господа Бога, пусть его и нет нигде! Я преодолела, наверное, метров сто пятьдесят, как услышала шум мотора. Впереди была дорога! Пронеслась машина, и я, покатившись с придорожного косогора, выпала на асфальт! Но машина уже ушла, скрылась за поворотом. Это была обычная загородная дорога, даже не трасса – две полосы, какое-то подобие обочины, асфальт разбит, но что в этом необычного? Косогоры по обеим сторонам, заросшие кустарниками и мелкими деревцами, метрах в тридцати – дорожный километровый знак. Я повертелась: машин больше не было, эта трасса не пользовалась популярностью у автолюбителей, черт их подери! Обычная связующая артерия между провинциальными населенными пунктами, с нее нет выезда на федеральную трассу…

И все, больше ни одной машины! Замерло все до рассвета! Я вертелась вокруг оси, кусала локти, изнывала от нетерпения. Пока так приплясывала, окончательно стемнело, и природа погрузилась в синеватую задумчивость. Я стояла одна посреди египетской тьмы, давилась слезами, выла от расстройства. «Можно позвонить!» – вдруг осенило меня. Вот только кому? Может, в МЧС? Наплести какой-нибудь фигни про пострадавшего альпиниста, пусть везут в больницу. Но Антон прав, без полиции, а значит, без Эльвиры история с больницей не прокатит. Я вытащила телефон, включила его. Этот гад упорно не желал включаться! Я трясла его, колотила по корпусу: давай, включайся, будь человеком, железка чертова! Сердце застучало, когда в смартфоне затеплилась жизнь, неохотно загорелся экран, замигал. «Подключите зарядное устройство, подключите…» Да где я его возьму?! А если и возьму – в ноздри воткну? Я в отчаянии набрала прокурора Вадика. Четыре длинных гудка, снял трубку! Не успела я и рта раскрыть, как он пробормотал испуганным голосом: «Вы не туда попали…» – и тут же отключился. Вот скотина, даже не выслушал! Жена, наверное, рядом… С полного отчаяния я отстучала Шуру Казначееву. Не ответит. Даже надеяться не стоит. Не до меня моей лучшей подруге. Нежится под пальмой в объятиях менеджера старшего звена на заводе прохладительных напитков… Шура отозвалась на третьем гудке, и я от радости чуть не свалилась в водосток.

– Это ты? – недоверчиво спросила я.

– Это я, – подумав, отозвалась Шура. – А ты кто? Подожди… Женька, ты, что ли?

– Я, – радостно подтвердила я.

– А ты с какого телефона звонишь?

– У мента отобрала.

Шура закашлялась:

– Ладно, продолжай, начало уже хорошее.

– Ты где?! – воскликнула я. – Только не говори, что на Бали!

– Да нет, я в городе, – подумав, нерешительно сообщила Шура. – Отпуск закончился два дня назад, к удовольствию всех заинтересованных сторон… по крайней мере, к удовольствию одной из заинтересованных сторон…

– Но я звонила, ты не отвечала!

– Во-первых, не ори, – отрезала Шура. – Мало ли кто кому звонил. Я не обязана повсюду таскаться с телефоном, у меня есть масса других неотложных дел. Во-вторых, я тоже тебе звонила. Кто-то снимал трубку, дышал мужским голосом и молчал. Потом ты стала вообще недоступной. А я не такая, знаешь ли, суровая, чтобы дозвониться на выключенный телефон. Случилось что?

– С поводка я сорвалась! – заорала я.

– Спокойствие, родная, только спокойствие. – Подруга постепенно стала вникать в мою непростую эмоциональную «составляющую». – Отмотай немного назад и начни с чего-нибудь информативного. Во-первых, ты где?

– В Караганде! Тут темно и страшно! – Я немного успокоилась и стала быстро излагать, пока аккумулятор совсем не сел. Краткие тезисы, без подробностей. Сука Эльвира, маскировавшаяся под добропорядочную соседку, Араканский бор, набитый злыми ментами, бодрые пробежки под выстрелы в спину, мужчина, спасший меня и лежащий при смерти в холоде, с муравьями…

– Шура, милая, это не шутка, – закончила я. – И не надейся, что я сошла с ума. Придумай что-нибудь, а? Спаси нас. Ты можешь, у тебя связи. Нужна больница, но без ментов, нужны хорошие врачи, нужно… блин, да тут столько всего нужно…

– Ну, едрена дверца… – расстроенно вздохнула подруга. – Не совсем уловила, что там у тебя случилось, но поздравляю, Женечка: ты добилась полной независимости от здравого смысла. Слушай, ты действительно такая идиотка? – разозлилась она. – Или тебе доплачивают?

– Шурочка, ну сделай же что-нибудь, – взмолилась я. – У меня сейчас батарейка сядет…

– Ладно, где ты? – раздобрилась Шура.

Вопрос мне, честно говоря, не понравился. Вокруг ничего не было! Черный лес, дорога, обочина, ни одной, черт возьми, машины!

– Шурочка, я не знаю…

– Соберись, Евгения, опиши хоть что-то.

– Черт, черт… Вспомнила! – осенило меня. – Это дорога Карнаул – Завьялово! Тут две асфальтированные полосы… ну, почти асфальтированные… Подожди минутку… – Я засеменила к километровому знаку и осветила его бледным мерцанием экрана, – Шурочка, тут на знаке число 17…

– Докуда семнадцать? – чуть не взвыла Шура.

– А я знаю? – растерялась я. – Подожди, в общем, так. Сторона с нумерацией повернута в ту сторону, где садилось солнце, значит, в направлении Карнаула… Завьялово ведь ближе к городу?

– Ты потрясающе ориентируешься на местности и способна разгадать любую географическую загадку, – похвалила Шура. – Ладно, сидите там со своим подстреленным, я скоро приеду. Надеюсь, пробки на сегодня закончились.

– Шурочка, когда ты приедешь? – стонала я. – Тут, наверное, километров девяносто…

– Не канючь, – отрезала подруга. – Как приеду – так приеду. Ты мне мешаешь – я уже пытаюсь натянуть новые джинсы на свои располневшие чресла…

Экран погас. На сей раз окончательно. Я взвыла от нетерпения и снова пустилась в пляс. Становилось прохладно. За все время, что я тут маячила, мимо не проехала ни одна машина. От страха и холода зубы отбивали чечетку. Я всматривалась в очертания деревьев и кустов. Казалось, в них накапливается нечистая сила – посмеивается, подбирается, чавкая челюстями и хрустя перепонками… Нет, не могла я тут приплясывать, ожидая непонятно чего. Примерно помня, с какой стороны шла, я, отдуваясь, вскарабкалась на косогор. Это было что-то! Идти совсем одной по темному лесу, кишащему лешими и кикиморами, вздрагивать от каждого звука, подпрыгивать от каждого вскрика ночной птицы… Я дошла – не пострадавшая и сохранившая некоторую часть психического здоровья! Антон дышал – но как-то нехорошо, через раз, издавая протяжные хрипы. Он привалился к дереву и со стороны напоминал гигантский гриб-паразит, обосновавшийся в нижней части ствола.

– Ты в порядке? – Я упала на колени и стала жадно его ощупывать. Повязка напиталась кровью, вздулась. Кровь просачивалась через одежду. Сердце застучало, я волновалась как никогда на свете, что это со мной? Это никак не походило на естественное желание помочь ближнему…

– О, ты вернулась… – вяло рассмеялся он и погладил меня по руке. – Ты молодец, Женечка… Знаешь, кажется, отдохнул, уже способен передвигаться… Ты нашла машину?

Я объяснила ситуацию в трех словах. Он одобрительно заурчал, начал вставать.

– Ты куда? – всполошилась я. – Сидеть! Лежать!

– Не ори, – поморщился Антон. – Нужно переместиться поближе к дороге. Прибудет твоя подруга – не стоит терять время на то, чтобы извлечь меня из леса… Помоги, что-то ноги путаются…

Пуля точно зацепила нервный узел – он с трудом переставлял ноги! Висел на мне кулем, и я фактически тащила его на себе. Но не жаловалась, не скрипела, вспоминала мудрую поговорку, что своя ноша не тянет. Тропинку я уже протоптала. Под косогором поблескивала дорога, умытая недавним дождем. Но сейчас дождя не было. Раздвинулись тучи, и показался ущербный диск луны. Антон настаивал на том, что нужно спуститься к дороге, но что-то я сомневалась. И, видимо, не зря. Спустимся вниз – любая машина осветит нас фарами. Он упорствовал, но тут послышался шум мотора, машина приближалась со стороны Карнаула. Мы залегли за кустами. Подъезжало, судя по лязгу, не самое представительное транспортное средство. Желтоватый свет озарил выбоины в асфальте, неровные обочины, заросшие всякой всячиной косогоры. Машина прошла без остановки – какой-то старенький рыдван с изношенной в хлам колесной базой. Антон перестал ерепениться, согласился переждать наверху. Ему опять становилось плохо – прогулка по лесу разбередила рану, усилилось кровотечение. Он зажимал плечо рукой, сипло дышал. А я опять разнервничалась. Когда же эта Шура нарисуется?! Я понимала, что опережаю события – не так-то просто добраться сюда из города. Сколько времени прошло с момента нашего разговора? Уж никак не меньше часа – ведь я долго, со всеми остановками, волокла на себе Антона…

Минуты тащились как хромые черепахи. Какие только мысли не лезли в голову! Не на ту дорогу свернула, опрокинулась в кювет, менты учинили засаду и «закрыли» мою Шуру… О Господи, что-то заблестело со стороны Завьялово! По дороге запрыгали мутные электрические зайчики! Машина приближалась не очень быстро, видимо, Шура высматривала «верстовые столбы»… Вне себя от радости, я скатилась с косогора, бросилась навстречу фарам, вывернувшим из-за поворота. Я что-то бормотала, махала руками. Это было как наваждение. С чего я взяла, что это Шура? Только потому, что ей пора возникнуть? Заскрипели тормоза, машина встала, не доехав до меня нескольких метров. Ее очертания немного смутили – что-то подозрительно российское, на высокой колесной базе, на крыше – странный колпачок… Не успела я опомниться, как из машины выпрыгнули двое. Свет от мощных фонарей ударил в лицо. Я зажмурилась и всплеснула руками.

– А ну, ни с места, красавица, полиция! – хлопнуло по ушам.

Какая еще полиция? Хватит уже полиции! Не описать всю глубину постигшего меня разочарования. Эти двое направились ко мне, слепя фонарями.

– Серега, смотри, совпадает с ориентировкой! – обрадовался первый. – Она, душегубка!

– Их двое вроде должно быть, – неуверенно заметил напарник. – Еще мужик какой-то.

– А сейчас мы и выясним, где тут у нас мужик… А ну, стоять, барышня! – Прозвучал щелчок – распахнулась кобура.

Что-то объяснять? Да научена уже! Пусть не в теме этот патруль, но зачем-то же их сюда послали? Все они – одна большая «правоохранительная» банда! Я взвизгнула, скинула с себя оцепенение. Стражи правопорядка уже простирали ко мне загребущие лапы, радостно урчали: надо же, какая удача! В ярких красках пронеслось перед глазами все, что будет со мной в ближайшее время. Самый «оптимальный» вариант – с подачи Эльвиры ликвидируют при попытке к бегству! Уж попытку они придумают… Я, как хорошая танцовщица, успела отдернуть ногу раньше, чем партнер наступил на нее, и попятилась. Один замешкался, другой рванулся вперед, схватил меня за запястье.

– Серега, держу ее! А чего это мы тут дергаемся, девушка? В бега собрались? Не набегались еще?

Пронзительная мысль ударила в череп: только бы Антон не стал творить глупости! Защитить меня не сможет, приберут обоих. Могут и застрелить на подъеме высоких чувств! Еще мгновение, и я бы смирилась. Но этот тип так больно сжал руку… Адреналин хлестнул, понес в водоворот! Я с силой ударила пяткой по его стопе – чтобы знал, как обращаться с дамами! Он взревел как носорог, массивная лапа уже обрушивалась на мою голову. Но тут мы всей компанией оказались во власти слепящего света фар! Еще одна машина приближалась со стороны Завьялово. Она неслась как угорелая! Обогнула на полной скорости полицейскую машину, рванулась к нам. Полицейский, оставшийся в одиночестве, отшатнулся. Машина неслась прямиком на него! У него уже не было времени убраться. Завыли тормоза – видимо, водитель хотел четко выверить удар – чтобы чувствительно, но не насмерть. Машина сбросила скорость, но удар состоялся – трубой запрещенного «кенгурятника». Полицейского отбросило к обочине, и он покатился в водосток. Машина остановилась. Второй полицейский задергался, возмущенно завопил. Одной рукой он продолжал держать меня, а другой извлекал из кобуры пистолет. Я уже поняла, что происходит, вцепилась ему в руку. Он заверещал, как певчий соловей, со злостью отшвырнул меня и выхватил табельное оружие. Видимо, водитель угловатого внедорожника этого и ждал. Машина рванулась вперед плавно, почти бесшумно. А он все еще возился со своим оружием – там нужно было что-то перевести, оттянуть ствол… Второй удар, и полицейский полетел к своему приятелю – в тот же самый водосток…

Из машины выскочила возбужденная Шура, лихорадочно завертелась. Это точно была она – местность, словно днем, освещалась фарами двух машин. В чем-то немарком, в мешковатых джинсах, в «маскировочных» очках, на голове дурацкая шапочка, призванная, видимо, отвлекать внимание от лица.

– Ты в порядке? – прохрипела Шура.

– Ну, как бы да… – пролепетала я, поднимаясь на дрожащие ноги. – Шурочка, а что это ты наделала? Разве можно вот так?

– Не учи дедушку кашлять, понятно? – отрезала подруга. – А что мне еще оставалось, мимо проехать? Я же не слепая, сразу поняла, кто тут сдуру под ментов подставился… Боже правый, да что же я натворила… – дошло до Шуры. Она схватилась за голову, стала ахать. Потом засеменила к водостоку, извлекая смартфон, отыскала в нем фонарик, присела на корточки. Я тоже подбежала. Мы сидели рядом, с ужасом глядя на содеянное. Слава богу, патрульные шевелились! Но припечатало их крепко. Один стонал, схватившись за голову, глаза мутнели и вращались, как планеты, сорвавшиеся с орбит. Приходить в себя в ближайшие минуты он не собирался. Второму повезло не больше. Он тоже стонал, закатив глаза, не замечая ни меня, ни Шуру, он вообще ничего не видел. Оба плавали в прострации, их лица опухали, становились какими-то синими.

– Фу, ничего страшного, – облегченно выдохнула Шура. – Ну, подумаешь, отфотошопили слегка. Головки поболят и перестанут – все-таки внедорожник к ним приложили.

– Да, ты существенно оздоровила криминальную обстановку в районе, – заметила я, с трудом отводя глаза от пострадавших, и кивнула на джип: – У тебя была такая машина? В последний раз я видела тебя на «Лексусе», нет?

– Ерунда, – отмахнулась Шура. – Это «Ровер». Продукт разложения загнивающей западной цивилизации. Я на нем только день езжу. Как с Бали вернулась, так и пересела. А чего мы тут стоим? Будем ждать, пока эти двое очнутся? Или пока пробка выстроится? Где он – наш прекрасный принц? – завертела она головой. – Кого тут нужно вывезти и подвергнуть тотальной госпитализации? Он тебе нравится, да? Признавайся, Женечка, все равно ведь узнаю. Слушай, ну ты тормоз. Где он?

– Здесь я, дамы… – прохрипел Антон, сползая с косогора.

Спохватившись, мы бросились к нему. Шура, впрочем, не усердствовала, критично смотрела, как я взваливаю на себя тяжелое мужское тело, волоку под горку. Семенила рядом, поддерживая Антона одной рукой, сетовала на беспросветную участь слабого пола: дескать, с каждым днем нам все труднее быть слабее мужчин.

– Исхудала ты, Женька, с той поры, как мы последний раз виделись, – вздохнула она, скептически обозрев мой бледный абрис, и распахнула заднюю дверь внедорожника: – А мужчинка, кстати, ничего, нормальный, ради такого можно и попотеть часок, – похвалила она мой нелегкий выбор. – Как ты думаешь, он сам заберется или нам придется его втаскивать?

– Сам заберусь, – усмехнулся Антон, вкручиваясь со стоном на заднее сиденье. – А за мужчинку спасибо, девушка. Постараюсь не опозорить столь высокое звание…

– А он мне уже нравится, – подумав, заявила Шура. – Образованный, с юмором, симпатичный. А еще вот это обворожительное, хотя и в корне неверное – «девушка»…

Процесс рассадки много времени не отнял. Я пристроилась рядом с Антоном, Шура неуклюже взгромоздилась на водительское место.

– Ничего не понимаю, – ворчала она, – то ли в этой хваленой тачке узкое водительское сиденье, то ли это я становлюсь негабаритной дамой… Черт, скорее, второе, чем первое. Ем много. Все чаще вижу свет в конце холодильника. Представляешь, – воскликнула она, переключая передачу, – на Бали в один прекрасный день обнаружила, что мне стала мала рубашка Рудика! Я чуть не повесилась! Мы даже поругались с ним на эту тему – он что, специально меня водит по этим калорийным ресторанам? С сегодняшней ночи я просто обязана заняться спортом!

Шура собралась сдать назад, чтобы развернуться, но тут из канавы водостока выросли две очумевшие моргающие физиономии – они так смешно выглядели, что даже я прыснула.

– Хрен, пацаны, мы вам такого не позволим, – проворчала она, врубая дальний свет, – номер этой машины – закрытая тема. – И резко газанула на холостых оборотах. Физиономии спрятались обратно. – Вот так-то лучше, – удовлетворенно хмыкнула подруга, выворачивая баранку.

«Продукт разложения западной цивилизации» имел шикарную подвеску. Он плавно проходил повороты, на выбоинах почти не подбрасывало. Несколько раз мы съезжали с асфальта на грунтовые «направления», миновали перелески, какие-то небольшие населенные пункты. Шура вертела баранку как опытный водитель с сорокалетним стажем. Наконец она съехала в какую-то лощину, остановилась и облегченно вздохнула. Включила свет в салоне и обернулась к нам:

– Чего притихли? Главные бездействующие лица, блин… О чем думаешь, подруга? Размышления о трудной судьбе главной героини?

– Шура, нам бы в больницу, – пробормотала я. – Придумай что-нибудь.

– Есть один адресок… – прошептал Антон, открывая глаза. – Хороший дипломированный хирург, сейчас не работает… У нас приятельские отношения, он мог бы обработать рану… Но это далеко, в Болотном…

Шура присвистнула – ничего себе!

– Нет уж, молодые люди. В Болотное мы и до утра не доедем. Держите. – Она порылась в бардачке и сунула нам скрученный пакет. – Здесь бинты и все необходимое для дезинфекции, включая медицинский спирт и перекись. Одно внутрь, другое наружу. Надеюсь, еще не поздно. Пока не обработаешь рану и не перевяжешь, не поедем.

– Ой, Шура, спасибо, – обрадовалась я и тут же приступила к делу. Антон скрипел зубами, но терпел. Шура и не думала отворачиваться, с любопытством поедая его глазами.

– Как отдохнула? – буркнула я, покосившись на нее.

– Прекрасно, – кивнула она. – Вот скажи: это самое главное, что тебя сейчас волнует? Ах, прости, не хотела смущать твоего молодого человека. Просто подобные события случаются так редко…

– Смотрите, Шура, смотрите… – прошептал Антон, – я вас не смущаюсь…

– Нормальный экземпляр, – еще раз обозрев мое приобретение, вынесла экспертное заключение подруга. – Я бы тоже от такого не отказалась. Правда, гол как сокол, наверное… Но, думаю, лучше, чем злодей, напавший на тебя в подъезде?

– Это он и есть, – вздохнула я. – Антон Томилин. Можешь познакомиться. Бывший коллега моего мужа, а ныне особо разыскиваемая персона.

Шура закашлялась и махнула рукой – мол, достаточно пока. А когда прокашлялась, сделала жест, словно стряхивала лапшу с ушей.

– Как у вас все сложно, ребята… А помнишь, я предполагала, что твой злодей – вполне приличный парень? Мы еще подискутировали на тему упущенных возможностей.

– Да, ты угадала, – согласилась я, осторожно разматывая окровавленную тряпку, бывшую когда-то моей майкой. – Данная возможность оказалась отнюдь не упущенной…

– Я вас не отвлекаю? – прошептал Антон, насилу совладав с собой, чтобы не рассмеяться.

– Ладно, не будем о грустном, – сказала я. – Шура, во-первых, ты не могла бы нам одолжить немного денег? Нужно купить какую-то одежду, в этих обносках страшно показываться на люди…

– Занять до стипендии? – хихикнула Шура. – Угомонись, подруга. В багажнике есть немного одежды – специально для тебя. Закончишь – переоденешься.

– Ой, спасибо! – пискнула я. – Думаю, что еще…

– Ты научилась думать? – удивленно проговорила Шура и нахмурилась: – А теперь послушайте меня. Не могу избавиться от ощущения, что именно мне придется вытаскивать вас из дерьма. Что бы вы делали без моих могущественных связей? Сейчас мы поедем во вторую районную больницу Н-ского сельсовета. Звучит не очень, но на самом деле это хорошая современная больница с приличными хирургами – и в данный момент она не переполнена пациентами. С главврачом – моим давнишним знакомым – я уже связалась, он в курсе. Ехать полчаса. Думаю, справимся, и без образования юридического лица. В дальнейшем мне придется взять за шкирку своего Рудика – во-первых, он сам хороший адвокат, во-вторых, его связи в так называемых правоохранительных органах…

– Минуточку, – перебила я, – твой Рудик трудится на заводе кока-колы, что несколько далековато от оказания юридических услуг…

– Ты о каком Рудике сейчас говоришь? – не поняла Шура.

– А у тебя их сколько? – изумилась я.

– Двое. Вернее, один. С Рудиком, который по газировке, мы расстались сразу же, как вернулись с Бали. Надоел. А с нынешним Рудиком мы познакомились вчера, в одном из городских ресторанов экстра-класса. На самом деле там было двое парней, согласившихся с ходу предложить мне руку, сердце и распухшие банковские карточки. Одного звали Рудик, другого Павлик. Был выбор…

– И ты выбрала Рудика, чтобы не путаться в именах, – догадалась я. – В принципе, удобно, согласна. Это что же получается? – дошло до меня. – За полтора дня, прошедших с твоего возвращения с Бали, ты успела поменять мужика и машину?

– Да, это все, что я успела поменять, – скромно пожаловалась подруга. – Квартира осталась при мне, мировоззрение тоже не изменилось – я по-прежнему намерена жить для себя и не работать, так как опасаюсь, что труд сделает из меня обезьяну. Ладно, горюшки мои, не бросать же вас, заключаем коалицию. – Она проследила, как я заканчиваю перевязку, и включила передачу.

– Куда направим коалиционные силы? – прошептал, закрывая глаза, обессилевший Антон. Шура хихикнула, и возникло странное ощущение, что она безумно рада этому ночному приключению. Я всегда подозревала, что моя подруга – отчаянная авантюристка.

Мы потеряли уйму времени и только в половине первого ночи въехали в административный центр Н-ского района. Фонари в поселке практически не горели. Но дороги здесь были нормальные, и мы довольно быстро добрались до облицованного сайдингом двухэтажного здания районной больницы. Очаг местного здравоохранения окружала символическая ограда и густые заросли акаций. Шура переулком въехала в задний двор, где стояли несколько машин, остановилась с краю, погасила фары. В округе царило спокойствие. У заднего крыльца примостилась машина «Скорой помощи», возле нее тоже никого не было.

– Слава богу, это не поликлиника, – проворчала Шура, вертя головой. – Сидите здесь, я подам знак.

– Какой? – не поняла я.

– Денежный, блин… – Шура выбралась из машины, еще раз осмотрелась и засеменила к крыльцу.

Антон держался, но с каждой минутой ему становилось все хуже. Я обняла его, он с благодарностью посмотрел на меня и чмокнул в лоб, как покойницу.

– Все в порядке, Женечка, не переживай, не умру. Твоя подруга молодец…

Мою «подругу-молодца» действительно ждали. Из нутра больницы выскользнула мужская фигура в белом халате. Заструился табачный дым. Шура что-то энергично втолковывала медицинскому работнику. Тот угрюмо слушал, вяло отнекивался. Шура наседала. Она обладала недюжинным даром убеждать. Медработник расстроенно покачал головой, удалился, а Шура засеменила обратно.

– Все на мази, граждане уголовники, – бормотала она, заводя мотор. – Ох уж эти сцены… Предпочитаю эротические. Капризничает, словно он тут девица красная, а не я. И почему все мужчины такие трусы? Хорошо, что я с ним не переспала, успела только рыбку съесть…

Машина подъехала к крыльцу. Образовались сонные санитары с носилками, стали извлекать Антона из машины, уложили, внесли внутрь. Снова материализовался молодой мужчина в белом халате и с испуганным лицом, возмущенно замахал руками:

– Шурочка, милая, вам сюда нельзя. Обойдите здание, ждите в приемном покое. От вас уже ничего не зависит. Мы сделаем все, что в наших силах, обещаю тебе…

Мы покорно ждали в сияющем чистотой приемном покое. Издевательски медленно тянулись минуты. Звенели натянутые нервы. Мне было плохо, я не находила себе места. Шура сидела рядом, с любопытством поглядывая на меня. Ей было увлекательно, конечно, а мне каково? Потом она разворчалась, что ненавидит бахилы, они постоянно слетают и рвутся (лучше бы ласты выдавали!), украдкой покосилась по сторонам и стащила с туфель упомянутую больничную «обязаловку». Упрекнуть ее в этот час оказалось некому, в приемном покое находилось лишь несколько человек. Подремывала пожилая женщина с истончившимися кудряшками. Сидели обнявшись двое хмурых молодых людей – у девушки привезли в больницу отца с острым приступом гастрита. Изредка проходили люди в медицинской униформе, но в нашу сторону не смотрели. У дежурной по этажу негромко вещал переносной телевизор. Женщина следила за ситуацией в стране и мире и тянула чай из гигантской кружки, питая бессонницу.

За полтора часа я закрутила себя в раскаленную спираль и уже не знала, о чем и думать, когда в приемный покой, вкрадчиво ступая, спустился знакомый Шуры, оказавшийся местным главврачом. Он воровато поглядел по сторонам и заструился в нашу сторону. Мы метнулись ему навстречу, даже Шура разволновалась, чего уж говорить обо мне!

– Выберется ваш протеже, – порадовал в первых строках специалист, и я шатнулась – камень с души свалился, и я стала легче пушинки. Захотелось улыбаться, петь, веселиться! – Но досталось ему основательно, – продолжал врач. – Процесс восстановления затянется. Бывало, удачнее входили и выходили пули из людей. У пациента сквозное ранение левого плеча. Пуля задела лучевую кость в передней трети – перелома нет, но осталась трещина. Повреждены плечевая артерия и лучевой нерв. Все лечится, но рука какое-то время не сможет выполнять свои функции. Помимо этого наблюдается травматический шок, компенсированная ишемия левой верхней конечности – недостаток крови в органе, и возможна подкожная эмфизема – накопление воздуха в подкожной клетчатке. Все это не смертельно, но эмфизема может распространиться на другие области. И вот еще что, Шурочка… – Врач замялся, глянул как-то виновато. – Я пошел тебе навстречу, ты должна это оценить… Можете представить, чем я рискую. Я сразу был обязан сообщить в полицию…

– Илюша, не жеманничай, а? – попросила Шура. – Ты молодец, ты мужественный человек. Мы с подругой это ценим и обязательно выпьем за твое бесстрашие. А также ты получишь то, что я тебе уже наобещала…

Врач смутился, стыдливо глянул в мою сторону, но я плевать хотела на их «незаконченные» амурные отношения.

– Шура, я это к тому, что не могу гарантировать безопасность вашего парня… – бубнило местное «светило». – Все это может вскрыться, и тогда у нас будут неприятности. О пациенте помимо меня знали трое – они готовили и проводили операцию. Я не могу обещать, что они будут молчать…

– Намекаешь, что надо сваливать? – насупилась Шура.

– Да, Шура, это необходимо, – решился врач. – Часок-другой он должен полежать под капельницей, ему необходим покой. А потом, извини, вам нужно искать другое место, где он сможет полностью восстановиться…

– Илюша, мы поняли, – кивнула Шура, – можешь не продолжать. Все равно мы тебе признательны… и теперь знаем, к кому везти пациентов с огнестрельными ранениями, – не преминула она подколоть боязливого медика. – Где он находится?

– Второй этаж. Палата номер шесть…

– Изверги вы, – усмехнулась Шура. – Ладно, Илюша, свободен. Кстати, как жена?

– Неплохо. – Он густо покраснел и убежал по своим неотложным делам.

И снова мы сидели в приемном покое, наматывая нервы на кулак. Я вздрагивала всякий раз, когда в больницу кто-то заходил. Пару раз подъезжали кареты «Скорой», шастали хмурые медики с одутловатыми лицами, крысясь на родственников доставленных больных. «Женщина, какая вы бестолковая, сколько раз вам можно говорить: я не знаю, выживет ли ваш муж! – орала молодая врачиха с выпуклыми от недосыпания глазами. – У него инфаркт, вы что, не знаете, что при таком диагнозе возможно все!»

– Господи, почему в наших больницах работают только те, кто ненавидит людей? – недоуменно пробормотала я.

– А ты не знала? – покосилась на меня Шура. – Работа у них такая – ненавидеть людей.

Я погружалась в какую-то тупую прострацию. Временами посматривала на часы – и снова погружалась.

С горем пополам протащился час. Приемный покой опустел. На нас никто не обращал внимания. Уборщицы и дежурная смена толклись в коридоре у переносного телевизора и живо обсуждали то ли новость, то ли важный эпизод любимого сериала. «Ну надо же, – сварливо брюзжала Шура, – вся безумная больница у экрана собралась. Шумят, дремать мешают. Ответственные люди, блин, на ответственной работе…»

Я, видимо, тоже задремала. Очнулась в страхе и завертела головой. Приемный покой наполняла какая-то неестественная вязкая тишина. По улице сквозь застекленные двери сновали зыбкие тени. В приемном покое сидели только мы с Шурой. Я бросила взгляд на настенные часы. Без малого четыре. На улице предутренняя июньская хмарь. Вроде все спокойно… Я осторожно перевела дыхание, покосилась на Шуру. Она не спала, сидела мрачнее тучи.

– Чего дрожишь? Афган снился? – покосилась на меня подруга.

Шуточки у нее весьма специфичные. Я прислушалась к тому, что хотела сообщить интуиция. Голосок ее был слабый, не прослушивался, но на душе было неуютно. Правда, в последнее время это мое привычное состояние.

– Снова «депресняк» одолевает, – проворчала Шура. – Давно замечаю за собой – остро-режущие приступы без всякой видимой причины. Мой лечащий психоаналитик уверяет, что это разновидность депрессивного состояния… как там ее… эффлюэнца – вот. Очень тяжелое состояние, присущее исключительно молодым и богатым людям в обществе потребления. Мы испытываем недостаток мотивации и страшно одиноки.

– Это ты-то молода и одинока? – удивилась я.

– Конечно, еще какая молодая и какая одинокая! Знаешь, какая я в душе молодая? А все эти черти, что вьются вокруг меня, – думаешь, им удается разрушить мое космическое одиночество? Да черта с два. Вот был бы у меня такой же… – она с тоскливой меланхолией уставился в потолок, – который и из бурного потока вытащит, и от пули закроет, и в подъезде к теплому мусоропроводу прижмет…

Мы сидели и вздыхали. В больнице было тихо, и мне это окончательно разонравилось. Персонал куда-то попрятался. Наступало самое сонное время суток.

– Шура, пора уже, – прошептала я. – Нужно увозить Антона, терпения больше нет, только нервы мотаем. Ты знаешь, куда его можно увезти?

– Ну да, есть тут один загородный домик… – Подруга задумчиво почесала носик. – Будет там ему и уход, и покой… – Она привстала, посмотрела по сторонам. – Давай, действуй, ты знаешь, где его искать, а я на стреме побуду, на улицу выйду. Выводи своего суженого через черный ход, помнишь, где машина…

Страшно не хотелось беспокоить Антона, вновь тревожить его рану. Он должен был отлежаться, набраться сил. Но у меня уже не хватало терпения. Слишком много выпало за последние сутки, я страшилась неопределенности, опасность мерещилась за каждой дверью. Я на цыпочках выскользнула в коридор первого этажа. Серая мышка: кофточка, дарованная Шурой, почти идеально сливалась со стенами. На посту дежурной было тихо. Беззвучно мерцал телевизор – телепередачи давно закончились. Полная женщина в белом халате мирно спала, откинувшись на спинку стула. Она размеренно сопела, ноздри хищно раздувались. Я хотела пройти мимо, но передумала, обнаружив приоткрытую дверцу шкафчика. Покосившись на спящую медработницу, на носочках добралась до шкафа, извлекла оттуда белый халат, облачилась в него. Вытащила белую шапочку, пристроила на макушке. Извлекла белую марлевую повязку, повязала вокруг нижней половины лица. Стетоскопа, весьма уместного на груди, в шкафчике не оказалось. Я решила, что достаточно, забрала со стола прозрачную папку (для солидности) и на цыпочках отправилась дальше – вся такая в белом. На лестнице было тихо, в широком коридоре второго этажа тоже не кипела жизнь. Я двигалась бесшумной воровкой мимо закрытых дверей и голых лавок, мимо каталок, сверкающих холодным алюминием. Шестая палата, я приоткрыла дверку, просочилась внутрь, отметив краем глаза, что палата двухместная. Объект моих устремлений находился в глубине, у окна. Приоткрыл один глаз сосед – щупленький седой мужичок с загипсованной ногой.

– Привет, – пробормотала я, поправляя повязку. – Как анализы? – И проследовала к кровати у окна, на которой лежал Антон.

Он размеренно дышал, подключенный к капельнице, глаза его были закрыты. Я потянулась к нему, погладила по щеке и, не удержавшись, поцеловала. Антон открыл глаза, подмигнул мне. Загадочного блеска в них уже не было, это были мутные глаза больного человека – но уже отнюдь не умирающего.

– Спишь, что ли? – прошептала я.

– На подзарядке, – слабым шепотом отозвался он.

– И долго еще… заряжаться будешь?

– А что?

– Валить надо, Антоша. Опасно здесь оставаться. Шура отвезет нас в безопасное место.

– Ну, что ж, пошли, потом заряжусь… – Он начал подниматься, закряхтел. Кожа на виске натянулась, обрисовав фиолетовую сеточку вен.

– Подожди, – испугалась я. Он рухнул обратно, а я обняла его и стала целовать, теряя над собой контроль. Ну, все, мама дорогая, прощай, здравый смысл, я полетела… Антон напрягся, обнял меня здоровой рукой…

Неприятности стартовали, как всегда, некстати. Когда же они научатся прибывать вовремя?! Больничный коридор наполнился громогласным топотом! Сердце ухнуло в пятки, зашевелились волосы под шапочкой. Не успели! Я отшатнулась от Антона, в глазах которого уже пульсировала паника, и каким-то рефлекторным движением вернула сбившуюся повязку на нос. Когда распахнулась дверь, женщина в белом халате (разумеется, я) и шапочке, в марлевой повязке и с папочкой, судорожными рывками поправляла под больным простыню. Ворвался ураган! Затряслись стены. От напора воздуха распахнулось окно и загуляли сквозняки. В палату с торжествующим ревом ворвались четверо – свирепые, с голодными глазами, будто их неделю не кормили! И снова все знакомые, чтоб им провалиться! Я отпрыгнула к окну, прижала папочку к груди и закашлялась, корявое бревно выросло поперек горла. Шура прошляпила опасность! Впрочем, что она могла сделать, если эти четверо сразу помчались на этаж? А может, и Шуру уже успели прибрать… Радостно засмеялась блондинка Инна Островная, обнаружив в кровати одного из потерявшихся. Она широким шагом пересекла палату и нависла над кроватью, хищно оскалишись. Антон был спокоен, глаза его были закрыты, грудь равномерно вздымалась и опускалась. Инна задумалась: из-под наркоза, что ли, еще не вышел?

– Попался, красавчик… – злорадно прошептала она. – Полюбуйтесь на него, какие мы мирные, все из себя больные, ничего не подозреваем…

Хмурый тип по фамилии Колодяжный покосился на второго пациента, у которого отвисла челюсть, деловито прошагал к окну, бросив в мою сторону придирчивый взгляд, и высунулся наружу. Молодой субъект с окладистой бородой (он был в лесу на «охоте») остался у входа, прислонился к стене, закрыв собой выключатель, и с невозмутимым видом скрестил руки на груди. Четвертым был грузный и вспотевший Петренко. Он выбрался на середину палаты, повертелся, заглянул зачем-то в шкаф, под кровати, сунулся за ширму и озвучил непререкаемый вывод:

– Больше никого.

– Маловато будет, – отвернулся от окна Колодяжный и исподлобья обозрел присутствующих, включая и меня. Я стояла ни жива ни мертва, с упавшим в пятки сердцем и дрожащими коленками. Ну почему?! Где мы прокололись? Они же приняли меня за медсестру или за врача! – вдруг мелькнула мысль. Я же вся такая, блин, в белом, да еще и с папочкой…

– Половину темы разрулили, – фыркнула Инна.

– Позвольте, – пробормотала я, прилагая усилия, чтобы изъясняться исключительно фальцетом. – Что вы себе позволяете, кто вы такие? Это больница… Я немедленно сообщу в полицию…

– Неужели? – проворчал, утирая платком лысину, Петренко. – Мы уже тут, дорогуша, прибыли, так сказать, по первому зову. Быстро мы, правда? – И засмеялся противным дребезжащим смехом.

– Полиция, – подтвердила Инна, мазнув по мне взглядом. – Это беглый преступник, – ткнула она пальцем в «спящего» Антона. – Что с ним?

– Послушайте, больному два часа назад сделали операцию… – Праведный гнев не получался, я от волнения глотала слова. – Вы не можете просто так его взять и забрать. Он очень слаб, он без сознания, он должен отлежаться хотя бы сутки…

– Вы кто? – проворчал в затылок Колодяжный.

– Я дежурная медсестра, я здесь работаю, наблюдаю несколько палат…

– Кто его привез сюда? – спросила Инна.

– Это была какая-то женщина, она не представилась, сказала, что заедет утром…

– Она была одна?

– Мне показалось, что одна… Хотя нет, постойте, по-моему, в машине ее поджидал мужчина! Он ей звонил на сотовый, торопил ее…

– Мужчина? – Инна нахмурилась и обеспокоенно переглянулась с Колодяжным.

– Послушайте, я должна немедленно сообщить о вашем визите дежурному врачу, – заторопилась я. – С ним и решайте, а я всего лишь медсестра…

Я взмокла от волнения. Ну, вырвусь из палаты, что дальше? Оставлять Антона на съедение этим тварям? Где гарантия, что он проживет еще хотя бы час? Ладно, решила я, главное – прочь отсюда и найти Шуру – Шура мудрая, у нее связи, она придумает неординарное решение. Ментов надо чем-то отвлечь. У нас есть козырь – Антон не настолько плох, как представляется. Я усердно искала выход из палаты, но ноги путались, как провода от наушников. Менты с любопытством меня разглядывали – из разных концов помещения. Блондинка с растущим интересом склонила голову: дескать, что же у меня получится? Я совладала с собой, гордо задрала нос и почти не шатаясь направилась к выходу. Глумливо ухмылялся бородач на входе, еще не решивший, пропускать ли меня.

– А ну-ка, придержи коней, дорогуша, – вдруг задумчиво вымолвил в спину Петренко. – Поворотись-ка, доча, если не сложно.

Может, тебе еще и телефон вернуть? Сердце стучало, как большой пионерский барабан. Спалилась! – грохотало в голове. – Спалилась, медсестра ты хренова! Умная женщина всегда должна знать, когда включить дуру, но мне ничего в голову не лезло. Меня трясло, мурашки расползались по коже, я не могла извлечь из себя ни звука. Я остановилась, повернулась, а этот потный хмырь уже подбирался ко мне, широко лыбясь. Он уже все понял, его интуиция и наблюдательность были сильнее женских. «Вот и вторую половину разрулили», – наглядно сообщали его блестящие глаза. Надежда скончалась последней – он рывком сорвал с меня маску и засмеялся.

У меня, наверное, был глупый вид, так как дружно засмеялись все остальные. Инна Островная чуть животик не надорвала, хохотала как ненормальная, схватившись за дужку кровати. Вздрагивал от прерывистых приступов бородач. Беззвучно ржал Колодяжный, решивший тоже подобраться ко мне поближе. Даже седовласый мужик со сломанной ногой на соседней койке скорчил невразумительную гримасу. И только мне одной в этой компании было не до смеха. Я застыла как парализованная, холодный пот струился по позвоночнику.

– Да уж, развеселила, – отсмеявшись, сказала Инна. – Умора просто. Ты, душечка, нас чуть не обвела вокруг пальца. Виват тебе, Петренко!

– Учитесь, голодранцы, – хвастливо заявил офицер и на всякий случай стиснул меня за плечо, чтобы я не растворилась в параллельных мирах.

– Браво, – кивнул бородач.

– Ну наконец-то, – облегченно вздохнул Колодяжный, – а то достал уже этот затянувшийся уик-энд. Глядишь, и на работу в понедельник успеем.

– И как тебе не стыдно, Евгения Витальевна, – вкрадчиво произнесла Инна. – По твоей милости мы загубили такие прекрасные выходные дни. А сколько людей пострадало… – Она укоризненно покосилась на неподвижного Антона: – Хорошо хоть, живые все. И как нам теперь прикажешь оправдываться перед начальством? Восемь покалеченных душ – ничего себе съездили на пикничок! А у многих, между прочим, семьи, жены или другие женщины волнуются, переживают за своих кормильцев. А вы устроили тут, блин, испанское родео, порезвились…

– Телефон верни, сука, – проворчал Петренко, – он у тебя, я знаю.

Я обрела дар речи и понесла какую-то чушь:

– Да, у меня. Был до последнего времени, пока не сел. Тебе, кстати, женушка твоя белобрысая несколько раз звонила. В последний раз у меня закончилось терпение, я сказала, что ты ее бросил, ушел ко мне, на что она очень рассердилась, говорила, что дома ты больше, блудливый мудозвон, можешь не появляться, и вообще она уходит к своему банкиру…

– Чего ты сказала? – Мясистая физиономия офицера полиции вытянулась от изумления. – К какому еще банкиру, ты что несешь, сучка? – Он с перепугу решил, что это чистая правда, и посинел как слива. Хватка, сжимающая мое плечо, ослабла.

– Сильно, – кивнула Инна, – нестандартный ход. Умеет наша жертва обстоятельств сделать гадость. Да уж, душечка, не самый, скажем так, парламентский метод. Что же ты растерялся, Петренко? – рассмеялась она. – Раз дамочка ушла к тебе, что же ты мнешься? Она твоя. Поиграй с медсестричкой, порнуху, что ли, никогда не видел? А мы полюбуемся…

– Послушайте, не мое, конечно, дело… – подал вдруг голос анемичный мужичок со сломанной конечностью. – Но вы точно полицейские?

– Да! – проорала ему в лицо Инна. – А ты кто такой, падла?! А ну, молчать! – И сразу же заулыбалась, повернувшись ко мне: – Стесняюсь спросить, милая, но сотрудники ППС, которых вы покалечили на дороге в Завьялово, уверены, что с тобой была еще одна женщина. Да, собственно, и работники медицинского учреждения, в котором мы сейчас находимся и которых вы еще не успели покалечить, уверены в том же. Знаешь, мы можем это сами выяснить, но было бы лучше…

Нет, я не намерена была стоять сложа руки! Офицер Петренко разглядывал меня со злобой, подыскивал вариант страшной мести. За плечо он меня держал почти условно. Я вырвалась, завизжала, треснула его папкой по носу и пустилась вприпрыжку из палаты! Он не успел меня схватить, собственный нос оказался важнее. Рванулась блондинка, простирая ко мне клешни, но споткнулась о ножку кровати и повалилась носом в пол. Метнулся от окна Колодяжный, въехал в растерявшегося Петренко. Я бы убежала, черт возьми, если бы не среагировал бородатый упырь. Он не успел меня сцапать, когда я пробегала мимо, но выбросил руку и схватил меня за хлястик на халате, когда я была уже в коридоре! Этот чертов хлястик пришили на совесть. Я визжала, упиралась, словно рвущаяся с поводка собака, а он припадочно гоготал и подтягивал меня к себе. Я тужилась, вытряхивалась из рукавов, но тут взревели остальные и бросились на помощь коллеге, хотя он и сам бы превосходно справился. Совместными усилиями меня втащили обратно. Инна отвесила хлесткую затрещину, и я с пылающей щекой полетела к стеклянному шкафу. Задребезжала ванночка со шприцами и пузырьками с лекарствами, оставленная в палате по чьему-то недосмотру.

– Где задержанный?! – внезапно завизжала Инна.

Ну вот, стоило всем на несколько секунд отвернуться… Немая сцена продолжалась недолго. Больничная койка, в которой возлежал «в бессознательном состоянии» мой ненаглядный, была пуста! А рядом с койкой красовалось распахнутое окно. Менты возмущенно загудели, Петренко схватил меня за шиворот, чтобы снова не сбежала. Инна заглядывала под кровати. Колодяжный бросился к окну, высунулся в него почти по пояс.

– А ну, немедленно прекратить этот бардак! – вскричал разгневанный, наполненный басистыми интонациями голос, и все невольно обернулись – кроме Колодяжного, который плевать хотел на басистые женские голоса. На пороге выросла фигура врача в медицинском халате – внушительная, статная. Женщина подбоченилась, выставила грудь, в глазах бесились искры негодования. – Прекратить, кому сказано! – ревела она. – Вы что себе позволяете в стенах медицинского учреждения? А ну, немедленно вон отсюда!

– А это еще что за напыщенная гусыня? – выплюнула Инна.

А я онемела от изумления. Шура?! Ну, ей-богу, не узнать: бездна негодования, убедительность, хоть монумент с нее лепи…

– Я – дежурный врач этой больницы, сами вы гусыня! – отрубила Шура. – Немедленно прекратите безобразия и предъявите свои документы! Если вы полиция, то и ведите себя прилично! И учтите, я уже вызвала настоящую полицию, она прибудет через пять минут! – И запустила руку в боковой карман халата, выразительно глянув в мою сторону – дескать, не спи, а то замерзнешь.

Два события произошли одновременно! Отлетела на Петренко (он мгновенно в ней запутался) переносная шторка «в гармошку». Обрисовался сутулый Антон! Он был в пижаме, в больничных штанах. Смертельно бледный, с запавшими глазами, левая половина туловища обмотана бинтами – чертовски слабый, но нашел же где-то силы! Он бросился к окну, схватил одной рукой за штанину Колодяжного, который снова высунулся, тщась что-то рассмотреть в окружающем пейзаже. Закрученное движение – это сколько же силы потребовало! – ноги мента прорисовали дугу, он как-то извернулся в полете, вылетел наружу и повис, ухватившись пальцами за продольный выступ фрамуги!

Второе событие параллельно первому – я даже не знала, куда смотреть! Все так интересно! Затрясся, задребезжал, как палка по батарее, мент с окладистой бородой. Глаза его выползли из орбит, пена потекла по подбородку. Он сполз по стеночке, хлопнулся задом и продолжал трястись, словно жертва эпилептического припадка. Шура развернулась, выставив, словно меч, электрический шокер – дескать, кто еще на новенького? Умница, Шура! Я вертелась, не зная, за что хвататься. Столько дел, столько дел… Отшвырнул от себя шторку, вскочил на полусогнутые пышущий негодованием Петренко. Изумленная Инна вертелась как ужаленная, в глазах мелькала растерянность. Не иссякла еще силушка молодецкая! – Петренко что-то пискнул, поворачиваясь к Антону, но тот уже летел – на импульсе, набирая инерцию. Сокрушительный удар корпусом, и полноватый рыхлый субъект, которого удар настиг в прыжке, улетел в узкий промежуток между мнущейся блондинкой и пустой кроватью. Я не поверила своим глазам: «бросок» оказался настолько мощным, что Петренко спиной пробил гипсокартонную стену, разделяющую палаты, рухнул на пол раздавленным кулем, а в стене образовалась дыра, от которой побежали глубокие трещины. Хорошая способность у некоторых ментов пролетать сквозь стены…

Мы с Инной завизжали одновременно, бросились друг на дружку, как две непримиримые соперницы! Я успела что-то выхватить из ванночки, это оказался шприц с иглой – отнюдь не одноразовый! Она хлестнула меня по щеке – голова чуть не оторвалась от шеи. А я, вопя, словно недорезанная хрюшка, размахнулась, всадила ей шприц в шею на всю длину иглы и отскочила, сообразив, что рядом с этой мегерой лучше сейчас не находиться.

Пошла немая сцена – на фоне стонов Петренко и бородача. Блондинка застыла в неловкой позе, лицо ее перекосилось, постукивали зубы. В складках кожи, которые при ближайшем рассмотрении оказались отнюдь не первой молодости, болтался шприц. Она зачарованно таращилась на меня.

– Ты знаешь, что там внутри? – выразительно проговорила я. – Все, сучка, ты покойница.

– Да ладно, не пугай девушку, – усмехнулась Шура. – Глюкоза там.

– Глюкоза, – согласилась я, – боевая отравляющая глюкоза.

Насколько я заметила, в шприце не было никакой жидкости. Как тут оказался раритет, я даже не задумывалась. Блондинка выбралась из шока, выдернула шприц и занесла его над головой, как кинжал. Мы просто смели ее с Шурой, бросившись одновременно! Стенку эта девица, конечно, не пробила, но свою дозу электричества от щедрой Шуры получила. Она споткнулась, колотясь в падучей, обрушилась на кровать, где лежал седоволосый заморыш, и, едва не сломав ему вторую ногу, треснулась лбом о стальную дужку, временно прекратив свое существование. Сосед мычал, выражая глубокую озабоченность ситуацией, и ощупывал свои конечности.

– Что вы творите? Что же теперь будет? – бормотал он анемичным голоском.

– Все в порядке будет, сэр, – вздохнула я, – следите за рекламой.

– Дела… – протянула Шура, озирая беспорядок в палате. – Да у вас тут как в Южном Бутово… А кто знает, их было только четверо?

– А нам откуда знать? – пробормотала я. – Это ты обещала стоять на стреме и анализировать поступающую информацию.

– Ну, не уследила, – сделала виноватое лицо Шура. – Нет, серьезно, Женька. Ты пошла в палату, а я решила на минутку сбегать к Илюше – он здесь сегодня ночует… Ну, ты же помнишь, я кое-что ему обещала в обмен на оказанную медицинскую услугу. Я ведь женщина слова, вот и подумала: зачем потом второй раз приезжать в эту глушь, сразу все дела и сделаю. И, знаешь, в общем-то, успела…

– Ты неисправима, – вздохнула я. – Блудница ты наша великая…

Суматоха, вызванная побоищем в лечебном учреждении, еще не началась. Царила хрупкая испуганная тишина. Я доковыляла до Антона, который стоял, опираясь на подоконник, обняла его, стараясь не задеть больное плечо. Он тяжело дышал, морщась при каждом вдохе. Снова багровела повязка – хотя и не с критической скоростью. Но все равно нагрузка для человека, несколько часов назад получившего пулю, была неимоверной.

– Ты как? – спросила я.

– Да я-то в порядке, – пробормотал Антон, – а вот он…

Офицер полиции по фамилии Колодяжный все еще висел, зацепившись за подоконник. Пальцы посинели от напряжения, кости прорывали кожу. Он безуспешно пытался подтянуться, но явно не был атлетом. Физиономия блестела от пота. Закусив губу, он помалкивал – любое слово, даже самое уместное, отняло бы остаток сил, только с ненавистью смотрел на Антона.

– Ты позволишь ему уйти? – равнодушно пробормотала я, перегнувшись через карниз. Высота второго этажа была приличная. Не жилая пятиэтажка, где потолки упираются в голову. Но вероятность летального исхода при падении с такой высоты была небольшой. Под зданием произрастал кустарник, тянулась узкая бетонная отмостка.

– Он мне уже надоел, – вздохнул Антон, – пусть уходит, – и ударил кулаком по скрюченным пальцам. Они разжались, последовал утробный вой, завершившийся падением. Антон посмотрел на плод проделанной работы и удовлетворенно крякнул: – Жить будет. Сломаны обе ноги, переломы ребер, ушиб головного мозга, возможно, повреждена шейка бедра… Хотя какая после этого жизнь?

Меня мутило от всех этих передряг, туманная дымка стелилась перед глазами. Уик-энд выдался насыщенным и противоречивым. Мы снова суетились, куда-то бежали. Орала тетечка в медицинской униформе – оказалось, что она и есть дежурный врач, которая мирно спала у себя в кабинете. При появлении этой особы Шура засмущалась, стала натягивать на глаза марлевую повязку. «Хочу остаться инкогнито», – озвучила она свое естественное, но едва ли выполнимое желание. Очередной отряд полиции полностью полег под натиском «превосходящих» сил преступников. Пытался приподняться приходящий в себя бородач, но Антон перед уходом не поленился опуститься на колени, примерить удар и сокрушить стальным кулаком податливую челюсть. В вязком тумане под истеричные вопли дежурной врачихи мы бежали по коридору, придерживая Антона, гремели по лестнице черного хода. На машину Шуры в наше отсутствие никто не покусился. Уже светало. Мы выезжали со двора в тот момент, когда улица административного центра огласилась воплями сирен. Целая стая характерно окрашенных авто сгрудилась у центрального входа в лечебницу. Какое счастье, что никто не поехал на задний двор! Люди с кокардами и полномочиями гремели по ступеням, а Шура погасила фары, выехала на дорогу и приткнулась к обочине. Постояла, помолилась и плавно продолжила движение. В пять утра мы вырвались из проклятого райцентра, и она сразу же свернула на проселочную дорогу. Битых полчаса мы тряслись берегом заросшей тальником речушки, прежде чем снова взобрались на асфальт. Меньше всего меня волновало, куда она едет. Я мечтала лишь об одном – быстрее бы мы уж куда-нибудь приехали…

Что-то подсказывало, что на работу в понедельник я не выйду. В этом не было ничего страшного – с моей-то работой… Такое ощущение, что мы три раза за эту ночь объехали наш безбожно растянутый мегаполис, трижды форсировали водную преграду – одну из великих сибирских рек с названием кратким, как популярный матерок. Бесконечные потоки машин формировали глухие пробки на въездах в город, когда мы съехали с шоссе и покатили к синеющему вдали сосняку. Мелькали коттеджные поселки, красивые озера, окольцованные мохнатыми шапками камышей. Местечко, где мы высадились, находилось в стороне от людских глаз. До ближайшего поселка для «особо успешных» здесь было метров шестьсот через косогор. Окрестности живописного озера окружал строевой сосняк. В этой местности находился лишь один участок – обнесенный забором и густыми шеренгами акаций. Двухэтажный бревенчатый дом не походил на роскошную виллу, но для «среднего класса», к которому я себя с оговорками причисляла, был вполне приемлем. «Что это?» – спросила я, едва ворочая языком на плече у спящего Антона.

– Назовем это бунгало, – приукрасила Шура, язык которой тоже едва ворочался, – Дом принадлежал досадно погибшему в автокатастрофе мужу одной моей зашифрованной подруги. Со мной этот дом не свяжут, и вас здесь искать не будут, если сами, конечно, не нарветесь. Никаких звонков отсюда, а то вас быстро вычислят. Телефон мента припрячь подальше, видеозапись перенесешь на компьютер. Я привезу вам телефон с безопасной симкой, по нему и звоните в любую точку земного шара. Поживете здесь пока – будем считать, что вы родственники моей зашифрованной подруги. Я ее предупрежу. Ключ под стрехой. Поздравляю, Евгения Витальевна, теперь ты в розыске. И я, блин, попутно с тобой…

Шура не преувеличивала – имелось немало очевидцев, разглядевших ее физиономию в больнице, включая «павших» ментов. Но масштаб ею содеянного не шел ни в какое сравнение с масштабом содеянного нами. Весь день она провела в «бунгало», в котором имелась неплохая обстановка, электричество и даже сравнительно теплая вода, для подогрева которой использовался громыхающий электрический агрегат. Антон неважно себя чувствовал – весь день пролежал в полузабытьи, кусая губы и требуя воды. Я сидела рядом с ним – в просторной спальне второго этажа с видом на сосны и кусочек озера. Рана не гноилась – хотелось верить, что рецидива не будет и все неприятное осталось позади. Под вечер он уснул, а мы с Шурой обнаружили в баре бутылку «состарившейся» водки, засохшие хлебцы из ржаной муки и от души наклюкались.

– Ну вот, напились, – констатировала Шура. – Приятно друг на дружку посмотреть.

Я пыталась втолковать своей подруге, что она в опасности, но Шура не желала ничего слушать – с ее-то, блин, связями!

– Половину из них я уже подключила, не волнуйся, – выговаривала она пьяным голосом. – Все будет чики-чики, не переживай. Мы это дело просто так не оставим, мы доведем его – либо до победного конца, либо до полного абсурда!

Подруга укатила рано утром, снабдив меня всеми, по ее мнению, необходимыми инструкциями. «Не попадусь, не бойся», – успокоила она. Мы лежали с Антоном в обнимку на кровати, он был в сознании, уже шутил, но шевелился неохотно. Я психовала за Шуру, но через несколько часов, к вящему изумлению, она вернулась. Заставила выгрузить пакеты с продуктами из багажника, сунула мне примитивный телефон с «безопасной» симкой, а сама провела в дом молчаливого пожилого субъекта, которого я видела впервые.

– Добрый доктор, – сделав страшные глаза, прошептала Шура, – не бойся, не сдаст. Он мой дальний, но горячо любимый родственник.

По завершении осмотра пришлось отпаивать «доброго человека» чаем. «Все в порядке с вашим безнадежно больным, – поведал пожилой специалист, когда-то трудившийся главным терапевтом областной больницы, – жизненно важные органы задеты в меру. Рана зарастет. Лекарства я оставил. Каждый день – перевязка. И витамины, витамины, витамины…

За визитом доброго дядечки действительно не последовало визита спецназа. Оставалось лишь догадываться, что происходит в мире и какие действия предпринимает Эльвира (и кто-то там еще, включая зловещего чиновника Щегловитова). Шура постоянно отсутствовала, крутила какие-то дела. Через пару дней Антон окреп. Однажды посмотрел на меня с какой-то вкрадчивой многозначительностью и сказал севшим голосом:

– Мы уже несколько дней с тобой, Женечка, ожидаем продолжения неприятностей. Боюсь, как бы нам в ожидании страшного не пропустить что-нибудь хорошее…

Всю ночь мы не размыкали объятий, наслаждались близостью, а проснулись лишь к обеду от скоростной долбежки в дверь и испуганных воплей Шуры: «Вы что тут, вымерли?! Ба, Женечка, мы открыли в себе женщину? Дверь открывай, любвеобильная моя! Именем королевы, я требую!»

Чувство самосохранения моей подруге пока не изменяло. В собственной квартире она не появлялась, жила у дружка-адвоката, имеющего выход на полицию, от него и черпала информацию. Сведения о событиях в Громовском заповеднике полицейские структуры засекретили наглухо. В прессу ничего не просочилось. Но имелась информация, что поиски сбежавших преступников все же ведутся, причем участвуют в них исключительно сотрудники Центрального управления РОВД – то есть все «свои». Отсюда напрашивался вывод: сор из избы Эльвира не выносит, боится подключать смежные структуры. Моя квартира на заметке, обитель Шуры – видимо, тоже, хотя в поисках некой гражданки Казначеевой органы не усердствуют – не та фигура. Отсюда следовал утешительный вывод: сбитые на дороге полицейские не видели, кто их сбивал, не слышали бархатный голос злоумышленницы и не знают марку машины. Мы уже почти неделю сидели в «бунгало», и становилось как-то скучно. Впрочем, вскоре нарисовалась Шура и с загадочным видом объявила: назревает событие, выездное мероприятие. Вероятность засады имеется, но настолько незначительная, что ею можно пренебречь. Встреча через два часа. На встречу в обусловленном месте прибудет корреспондент «Независимого городского сайта» – информагентства, которое давно костью в горле у чиновников, а особенно у того, который уже много лет в дневное время подрабатывает мэром.

– Чушь, не пойдут они на такое, – фыркнул Антон, – их же разгонят к чертовой матери. Забыли, в какое время мы живем?

Стечение обстоятельств, объяснила Шура. Директора агентства господина Авдеева скоро уволят – он это остро чувствует и спешит напакостить властям. У господина Авдеева крупные терки с полицией, поэтому насолить ментам он хочет в первую очередь. Причем так насолить, чтобы запомнили надолго, – и заодно разворошить мутное болото, называемое «городской общественностью». Материал ему нужен по возможности правдивый, и чтобы замараны в неблаговидных делах были не только пешки. А тут такая прекрасная расстановка сил: продажная распущенная полиция прикрывает охреневшего от безнаказанности чиновника Щегловитова, которому, собственно, давно пора за решетку! «Запасной аэродром» у господина Авдеева имеется, за свою жизнь он не боится. Все знают, что шурин у него возглавляет следственный отдел в Следственном комитете и очень любит свою младшую сестренку – то бишь супругу господина Авдеева. Интервью прошло в доброжелательной, хотя и немного нервной обстановке. Встречаться в «бунгало» было неразумным – об этом убежище не знал никто. Шура прибыла на невзрачной «Королле», и минут сорок мы тряслись по пересеченной сельской местности. Встреча происходила на парковке гипермаркета. Корреспондент новостного портала оказался вдумчивым человеком средних лет. Он слушал нас, почти не перебивая. Лишь иногда его лицо озарялось предчувствием сенсации.

– Замечательно, – сказал он, пряча в карман диск с отснятым мной видео. – Сомнений в правдивости этой истории у нас нет – по нашей информации, не менее десятка полицейских проходят интенсивное лечение в больницах города. Материал о ваших похождениях обязательно выйдет, не сомневайтесь. И не важно, что нас всех ожидает после этого. Возможно, заинтересуется Следственный комитет – впрочем, не обещаю. – А закончил, прежде чем уйти, на минорной ноте: – Вы даже не представляете, господа, как мы все скучаем по былой свободе слова. Ну, счастливо оставаться. Да, забыл сказать, я вам от души сочувствую!

Материал о наших похождениях появился на портале уже на следующий день. Господин Авдеев явно торопился. В материале все лица были названы своими именами, и информацию сопровождали два видеоролика. На одном майор Джулай в присутствии коллеги избивал арестанта, а потом корчился на дне оврага и угрожал «оператору». На другом вся компания была в сборе, а дополняла пейзаж кучка избитых и зашуганных заключенных. Что случилось с лицами, допустившими выход данного материала, история умалчивает. На следующий день портал был закрыт «по техническим причинам».

В тот же день позвонила испуганная Шура. Зачастила, как ее едва не замели на вокзале, где она встречала некую ценную посылку.

– Сто лет не была на вокзале, – жаловалась Шура, – и еще бы двести не была. Офигеть, подруга, такое ощущение, что я в Таджикистане…

И стала излагать, как к ней подошли два мента (явно по наводке кого-то третьего) и стали усердно склонять прогуляться вместе с ними. Но Шура тертый калач, учинила ментам грандиозный скандал, публичную порку, обвинила их в том, что никакие они не менты, перевернула чей-то чемодан на колесиках и юркнула в коридор к камерам хранения, откуда служебными ходами выбралась на улицу.

– Испугалась, жуть, – без обиняков призналась Шура. – Знаешь, как-то не хочется становиться человеком со сложной биографией.

А вечером перезвонила и смущенно созналась, что ее новый ухажер, носящий имя старого, предлагает съездить в отпуск на Доминику. Прямо завтра, с утра. Она бы с удовольствием – все-таки Доминика, Карибы, все в белых штанах… но не хочет бросать свою подругу на произвол судьбы.

– Проваливай, к черту, на свою Доминику! – возбужденно вскричала я. – И не завтра, а уже сегодня! Чтобы духу твоего в этой части света не было! Шура, это самое лучшее, что ты можешь сделать! Мы переживем без тебя, продукты есть, из бунгало не выйдем! И не будем трястись за тебя, зная, что ты живая лежишь на пляже!

Она позвонила через день, поведала полумертвым от усталости голосом, что уже не может отдыхать. Сначала Бали, теперь эта чертова Доминиканская республика, которая непонятно где находится… Такой же отель, те же пальмы, тот же Рудик, храпящий на соседней половине кровати под гудение кондиционера… Впрочем, нет, Рудик немного другой, но он так похож на первого! В общем, тоска смертная. Такое состояние, словно год без отпуска шила валенки.

– И что ты выиграла на этих рокировках?» – сдерживая хохот, поинтересовалась я.

– Этот больше знает, – нашлась Шура, – и даже может влиять. Вчера я настолько измотала ему нервы, что он сдался и позвонил своему знакомому, работающему в одной из силовых структур. Могу ошибиться, но ваша тема уже зондируется.

Беспокойство продолжало пощипывать. Выход в интернет у нас имелся, хотя, кроме кучи комментариев на удаленный материал, там ничего не было. Люди возмущались, кричали «Доколе!», а официальные структуры помалкивали. Антон еще не полностью восстановился, рана в плече давала о себе знать, случались приступы головокружения. Мы зверели от скуки, валялись целыми днями в постели, иногда совершали вылазки на озеро. Чем больше проходило времени, тем сильнее росла тревога. Соседи по поселку нас не донимали. Я ни разу не видела, чтобы через косогор кто-нибудь переходил. Видно, считалось, что участок пустует. Мы жили словно в барокамере. Антон открыто нервничал – хотя и понимал, что в его состоянии геройствовать нельзя. Мы часто задумывались: что сейчас делает Эльвира и делает ли что-то вообще? Начальство явно в теме – ее могли отстранить от работы от греха подальше, могли убрать физически, могли назначить «испытательный срок» – отвести угрозу от людей с положением. А значит, она обязана нас искать. Сколько народа трудится на Эльвиру? Чего ей бояться? Реагировать на какие-то клипы и людскую молву? Их наверняка объявили поддельными – происками злопыхателей. Прижать Эльвиру непросто – должно «проснуться» управление собственной безопасности, а если и там свои люди? Конечно есть, иначе откуда такая вера в собственную безнаказанность? Опять же высокий сообщник и покровитель по фамилии Щегловитов – а уж у этого типа наверняка есть собственный спецназ, прикормленные менты и домашние следователи. Понятно, что сейчас они стараются замести следы. А некая Шадрина и примкнувший к ней Томилин – опасность номер один…

Не случись этот вынужденный затвор и ожидание беды, я была бы счастливейшим человеком. Каждый вечер Антон делал в спальне «сенсационные находки». И не только вечером, но и утром, и днем – зачастую в самых неподходящих и непредсказуемых местах. В остальном же было скучно.

Мы слонялись вокруг дома, купались в озере, хотя вода была прохладной. Шура нежилась на Доминике, иногда позванивала – справиться, выполняем ли мы ее наказы. Сидеть взаперти становилось труднее. Но у нас не было транспорта, и мы даже смутно не представляли, где находимся. К тому же Шура оставила нас совсем без денег! «Вам нужно терпеть, – заявила она отеческим тоном через неделю своего «отпуска». – Когда-нибудь все изменится. Ведь это так прекрасно – ничего не делать, кроме секса, скажи, Жека?»

По ее тону я поняла, что проблема не решается. Рудик не Хоттабыч, а доблестным следственным органам постоянно что-то мешает. Ностальгия по «родным местам» просто изводила. Мы не могли всю жизнь сидеть взаперти! Надо было что-то делать, и эта мысль становилась навязчивой. Антону тоже было не по себе, но он держался. Откопал в кладовке кипу пыльных книг, обрадовался: ну, все, будем читать русскую классику! А мой мозг методично высверливал червячок. С каждым днем он зарывался все глубже. Я много передумала, вспоминала мудрые пословицы: «Не береди лихо, пока оно тихо», «Не поминай черта», «Не пускай зверя в дом», «Что имеем, не храним…» Но это уже не останавливало! Я должна была переломить ход событий, хотя бы попытаться!

Я окончательно уверилась в своем мнении, когда обнаружила, что кончаются продукты. В общем-то, логично, Шура не появлялась уже десять дней, а мой любимый постоянно требовал еды. Кулинарных способностей мне явно не хватало.

– Знаешь, красивая, – заявил он однажды, с кислой миной ковыряясь в тарелке, – к приготовлению этого борща ты могла бы подойти и с душой.

– Знаешь, дорогой, – парировала я в ответ, – давай уж что-нибудь одно: либо красивая, либо вкусный борщ.

– Непонятно, что мы будем есть зимой, – как-то заметила я, уныло озирая содержимое стремительно пустеющего холодильника.

– Как «что»? – удивился Антон, отрываясь от очередного томика «Толстоевского». – Разве ты не знаешь? Когда зимой в Сибири нечего есть, едят пельмени.

А я с тоской смотрела на примитивную сотовую «книжку», доставленную Шурой. Я должна была сделать этот важный звонок. Давно прошла середина июня, у меня разваливается (или уже развалился) бизнес, зарастает пылью квартира, я не могу быть постоянной пленницей, зная, что где-то рыщет зверье и ищет нас! Делиться с Антоном своими мыслями я тоже не собиралась. Что мы можем сделать – спокойно обсудить дикое предложение? Сформировать специальную комиссию? Реакция предсказуема: не женское это дело, ты спятила! Я и сама знала, что спятила…

Я сделала этот окаянный звонок – днем, уединившись в туалете.

– Ты там уснула? – недовольно спросил Антон, когда я возникла на кухне. Я что-то буркнула про несвежую капусту и постаралась не выдать охватившего меня волнения.

Через день в обусловленное время пришло СМС-сообщение. Была ночь, аппарат легонько прожужжал. Я не спала, одной рукой схватилась за сердце, другой за телефон. Антон вздохнул, что-то простонал. Он перед сном неважно себя чувствовал – ушиб больное плечо, оступившись на крыльце, и весь вечер просидел бледный и мрачный. Я лежала ни жива ни мертва, потом забралась под одеяло, стала читать…

Прошли еще сутки.

– Очень странно, – сказал Антон, когда я утром спустилась из спальни. Он сидел на кухне и пытался разрезать ножом задубевший цикорий, чтобы заварить себе «кофе». – Несколько минут назад был звонок, – кивнул он на мою «книжку», которая на сей раз оказалась при нем. – Тот самый парень, которому мы давали интервью. Звонил по поручению Авдеева, приглашал на встречу с человеком, связанным со Следственным комитетом. Уверяют, что дело может сдвинуться с мертвой точки. Приглашают только меня… – Он исподлобья уставился мне в глаза.

– Когда? – сглотнула, я, а про себя подумала: «А не сделала ли я ошибку?»

– Они не могут сказать точно. Вероятнее всего, завтра. Позвонят. Пришлют машину с шофером…

– Откуда они знают, где мы находимся? – Приходится до конца разыгрывать свою роль.

– Видимо, Шура им сказала… – Он снова оценивающе посмотрел на меня и начал усердно растирать лоб, который что-то не понимал.

– Думаю, это не засада, – натянуто улыбнулась я. – Если злодеи знают, где мы находимся, им ничего не мешает сюда ворваться. Вовсе незачем присылать машину с шофером…

Позвонили на следующее утро, и я, похолодев от волнения, прошептала:

– Что там?

Антон склонился надо мной, чмокнул в холодеющую щеку:

– Все в порядке, чего ты перепугалась? Позвонил тот самый парень, сказал, что через сорок минут будет машина. Кое у кого имеются ко мне вопросы. Надеюсь, я вернусь не через двадцать лет, – не совсем удачно пошутил он и насторожился: – Что-то не так, милая? Все отлично, ты просто несколько часов посидишь одна. Мы же этого и хотели.

– Просто шутка твоя не понравилась, – выкрутилась я, – про двадцать лет. Это, знаешь ли, многовато. Пора уже будет становиться бабушкой, а я еще мамой не стала…

В это утро у меня все валилось из рук. Я из последних сил старалась сохранять невозмутимый вид, лихорадочно размышляла, в какое новое дерьмо меня угораздило влезть. Антон колебался, ему тоже что-то не нравилось. В половине десятого подошла машина – серый подержанный седан. У водителя, как и у машины, был незапоминающийся вид. Он предпочел не пользоваться звуковым сигналом, остановился за калиткой и курил в ожидании Антона. А меня сразило оцепенение. Я обняла себя за плечи, спустилась с крыльца на деревянных ногах.

– Милая, все будет хорошо, это не «черный ворон». – Антон поцеловал меня в висок, отстранился и пристально посмотрел в глаза – Да что с тобой? Оживай, скоро все кончится. Мы уедем отсюда. В купейном вагоне, заметь, а не в «столыпинском». – Дважды чмокнул в щеку и зашагал к калитке. Кивнул водителю, забрался в салон.

Я с холодеющим сердцем наблюдала, как машина скрывается за косогором. Колючий страх закрадывался за воротник. Я осталась совсем одна.

– Будем надеяться, что с тобой-то, милый, наверняка ничего не случится, – прошептала я. – Надеюсь, ты меня простишь…

Разгорался солнечный день, на небе не было ни облачка, но меня колотил озноб. На негнущихся ногах я добрела до калитки, выбралась наружу. В траве, недалеко от того места, где курил шофер, темнел сверток. Я подобрала его, посмотрела по сторонам. Окружающий ландшафт не претерпел изменений. По обочинам дороги, змеящейся к косогору, колосилась трава, в ней пестрели синие луговые цветы. Сжимая сверток под мышкой, я побежала в дом – нужно было срочно разобраться с его содержимым.

С этой минуты не было покоя. Задыхаясь от волнения, я блуждала по первому этажу, беспричинно хлопала дверцей холодильника. Принялась что-то готовить, порезала палец – потому что смотрела не на нож, а в окно. По спине струился ледяной пот, взмокли подмышки. Ощущения были самыми противными. Я собралась принять душ на скорую руку, уже шагнула в душевую… и в ужасе вернулась. Нет уж, все мы видели фильмы Хичкока и его подражателей, и в душ нас плеткой не загонишь…

За сорок минут я взвинтила себя до крайности, превратившись в комок оголенных нервов. Двухэтажный дом становился западней. Я могла бы спрятаться в подвале, запереться на ключ, забаррикадироваться – но зачем тогда я все это устроила?! Время шло, и ничего не происходило. А с чего я решила, что должно произойти? Это была всего лишь гипотеза, одна из вероятностей, не больше. Не факт, что именно сегодня развернутся события…

Как ни странно, через полтора часа я успокоилась. Дрожь прошла, я могла спокойно дышать и без замирания сердца смотреть в окно. На сегодня, кажется, пронесло. В душ я, впрочем, не пошла, просто сменила майку и натянула другие джинсы, купленные Шурой по ее собственным представлениям о моих габаритах и потому висящие мешком. Но в доме по-прежнему было неуютно. Требовался свежий воздух. Я взглянула на часы – скоро должен вернуться Антон. Прогуляюсь, решила я, потом обед начну готовить. На улице было свежо и приятно. К калитке я не пошла, шмыгнула за угол, обогнула сарай. Остатки страха еще присутствовали в организме, вынуждая без устали таращиться по сторонам. Но в округе было тихо. Чувство опасности мирно дремало. Дул приятный умиротворяющий ветерок. Я прошла мимо беседок и неухоженных клумб, заваленных мусором, спустилась по деревянной лестнице к причалу. Доски настила поскрипывали под ногами. Вода в озере была необычайно прозрачная, даже мелкая рябь, создаваемая ветерком, не тушевала то, что происходило на глубине. Сновали мелкие рыбешки, выпукло выделялись коряги на дне. Я присела на край причала. Возникло желание скинуть все с себя, забраться в воду – глубина подо мной была лишь по горлышко, проверяли. Я уже стала раздеваться, но опомнилась. Не самое лучшее время, однако. Какая-то я непостоянная, непродуманная…

На озере я долго не задержалась. Помочила ногу в воде, натянула кроссовку на мокрую пятку, покосилась на ветвистые монументальные сосны, застывшие на бугре. В антураже не было ничего нехарактерного. Ну и ладно, решила я, может, в следующий раз «повезет», поднялась обратно по ступеням, протащилась мимо беседки и неухоженных клумб, свернула за угол. По-видимому, я задумалась, пока шла к крыльцу. А дойдя до него, остановилась и еще раз осмотрелась.

И вдруг спина начала деревенеть…

В окружающем пространстве что-то было не так. Заросшая травой площадка для парковки, приоткрытая дверь сарая – но она всегда приоткрытая… Я ощущала чужой взгляд, чужой дух… Развиваю гиперчувствительность? У страха глаза велики, все такое? Но мурашки уже ползли, дышать становилось затруднительно. Рядом кто-то был. Не за калиткой, не за косогором, а совсем рядом…

Скрипнула приоткрытая дверь сарая, и я задохнулась от ужаса. Зачем это затеяла? Зачем отпустила Антона? Дверь открывалась, она не могла открываться сама по себе, там кто-то был! Мне кажется, я различала руку, взявшуюся за дверную ручку…

Приглушенно зарокотал двигатель, и через косогор плавно перевалил компактный джип «Судзуки» с закрытым кузовом. Номера его были испачканы грязью, в лобовом стекле отражалось солнце… Я таращилась на него, не в силах пошевелиться. Он остановился возле калитки, отворилась дверь, выбрался человек в маске, закрывающей все лицо… Я затряслась, как газующая машина, но не могла оторвать от него глаз. Коренастый, упитанный, он спрыгнул на землю, направился к калитке и через пару мгновений уже был во дворе! А дверь сарая продолжала поскрипывать. За ней маячило еще одно тело, не такое упитанное, но тоже в маске. Незнакомец вышел из сарая и тоже направился ко мне, угрожающе разминая пальцы. В глазах у меня рябило: это было совсем не то, что я «заказывала»! Трудно объяснить, почему я помчалась в дом. Могла бы юркнуть за угол, броситься к озеру, куда-нибудь уплыть. Но я, визжа, запрыгнула на крыльцо, распахнула дверь и ввалилась в холл. Видимо, этот объект пока еще соответствовал критериям безопасности. «Ты, уходя, не закрыла дверь на ключ», – мелькнула мысль, но быстро выветрилась. Я поскользнулась на пороге, едва не расшибла коленку, но все же смогла запереть на задвижку. Боже, сохрани меня и преумножь… Я привалилась к стене и стала сосредотачиваться. Вдох, выдох, все в порядке. Но пасаран, они не пройдут… Ахнув, я бросилась к окну, задернула штору, и весь холл, а также примыкающая к нему кухня погрузились в полумрак.

Я стояла посреди мглистого пространства, вибрировала от страха и пыталась что-то придумать. Дом окружен, уже не выбраться. То, что я задернула шторы, – гениальная идея. Теперь уж точно никто не выбьет стекло и сюда не вскарабкается! Может, ведьмин круг нарисовать? Я прислушалась. По идее, эти двое должны уже встретиться у крыльца и подняться наверх. Уши напряженно работали, но я ничего не слышала. И вдруг в дверь постучали! Я подпрыгнула, схватившись за сердце. Издеваются? Еще раз постучали – не сказать, что настойчиво, но и не робко. Сверкнула мысль: возьми нож! А лучше два ножа! Выбьют один – успеешь порезать другим! Мысль была отличная. Но она умчалась из головы, когда на галерее второго этажа что-то заскрипело. Незнакомец, таящийся в полумраке, взялся за перила и стал медленно спускаться!

Вот на этом месте я окончательно окочурилась от страха. Во мне застыло все. Как же ловко разыграли, сволочи! Красиво, тонко, нагнали жути на бедную девушку. Сама виновата – не закрыла дверь, когда пошла на озеро. Да какого черта! Можно подумать, эта дверь их остановила бы! Я пыталась всмотреться, но все рябило перед глазами, я видела лишь, что по лестнице кто-то спускается – невнятный, молчаливый, в маске. Я, правда, хочу знать: кто это такой?! Отмирай же скорее, у них оружие! Я попятилась… и вдруг подпрыгнула и помчалась к ближайшей двери. Она вела в гостиную, уставленную непритязательной мягкой мебелью. Задвижки на двери не было – жалко, черт возьми! Я бросилась к окну, лавируя между креслами и диваном, взлетела на подоконник, чуть с мясом не вырвала шпингалеты – древние, дедовские, таких в природе, наверное, уже почти не осталось, – и рама со скрежетом распахнулась. Я сидела на коленях, пыталась выволочь из-под себя хоть одну ногу. Подалась вперед, схватилась за убегающую створку и потеряла равновесие. Ужас пульсировал в голове, я не могла удержаться, неуклюжая корова… И вывалилась наружу, пытаясь сгруппироваться. В общем-то, выжила, высота была небольшой, трава росла под домом, но плечо отбила. В голове разрывались салюты. Я встала на четвереньки… и уткнулась носом в чьи-то ноги, обутые в стоптанные кроссовки! Незнакомец стоял надо мной, но пока ничего не делал. Разглядывал. Наслаждался. Я взвизгнула, тут он и провел превентивное действие: хлопнул меня ладошкой по затылку. Тело потеряло чувствительность, сознание помутилось, но я его сохранила и стала пятиться – на всех четырех конечностях.

– И куда это мы так аккуратненько уходим задом? – ехидно осведомился знакомый женский голос.

Сзади кто-то подошел, выставил пятку, и я в нее уткнулась.

– Тпррру-у-у… – сказал еще один знакомый женский голос. Потом подошел кто-то третий – грузной, волокущейся походкой, взял за шиворот и так тряхнул, что у меня чуть челюсть не выпала.

– Расскажи, Снегурочка, где была? – пропел хорошо поставленный женский голос, и меня опять отоварили по затылку – да так, что больше и не надо…

Все это было в корне неверно, не по сценарию, не по понятиям! Меня швырнули в машину, там я и очнулась – в тесноте, в обиде, с гудящей головой. Машина шла по сельской местности. За окном мелькали ельники, строевые сосенки, протащился глинистый обрыв, ощетинившийся корнями. Асфальт в этом районе явно не прокладывали, машину бросало на ухабах. Я находилась на заднем сиденье в вывернутой позе, с заведенными за спину руками. Они были связаны в запястьях. С двух сторон меня подпирали злоумышленники. Вернее… злоумышленницы! Они уже стащили маски и весело скалились мне в лицо. Эльвира – собственной персоной! Злая, отвязная, с горящими глазами! Она как будто постарела за эти две недели, стала нервной, кожа под глазами обвисла. Вторая – ее верная соратница Галина Кулебяка, смуглая ведьма, про которую я давно забыла. Обе злобно хихикали, щипали меня за плечи. Водитель обернулся ко мне и тоже оскалился. Мама дорогая, и про этого Шрека по фамилии Бабаев я стала забывать! Я в отчаянии зажмурилась, заскрипела зубами.

– Поздравляю, дорогуша, ты еще в тренде, – смачно гоготнула Эльвира и шлепнула меня по затылку. – Снова в строю, молодец. Ну и мы тут как тут. Наши отношения принимают системообразующий характер, не находишь?

– Уродка… – хрипела я. – Убери от меня свои грабли… Тебе это просто так с рук не сойдет…

– Да как же не сойдет, – хохотала Галина, хватая меня с другой стороны, – если уже сошло? Можно всё, представляешь, милая? – вкрадчиво прошипела она, и по уху побежали жирные мурашки. – Главное – не оставлять улик…

– А это что у нас? – Эльвира бесцеремонно закатала мне майку и сорвала микрофон, который я так тщательно приматывала скотчем к ребрам и бюстгальтеру. В пакете, оставленном водителем, помимо самого микрофона, имелась краткая инструкция, как им пользоваться. – Ах, какая жалость, – потешалась она, – какие мелкие кусочки… Мы прекрасно понимаем, дорогуша, что ты хотела учинить. Ценим, респект и уважуха за попытку. Только все это лишнее, поверь. Натворила ты дел, пора расплачиваться. А твой дружок не убежит, он на очереди…

– Идиотки… – вырывалась я, – не соображаете, что вы уже вне закона? Вам конец, запись все равно идет…

– Ну, не знаем, не знаем, – манерно надувала щеки Галина. – А давай поспорим, что не идет и эфир безоблачно чист? Да, лежал на холмике под соснами какой-то товарищ – пытался поймать сигнал, идущий от твоего микрофона, но это было давно. Он до сих пор там лежит, только, боюсь, ему уже твой сигнал глубоко фиолетовый. Непродуманная операция, дорогуша, ты не с теми связалась, нам очень жаль…

Они измывались надо мной, хрюкал Бабай, у которого тоже было превосходное настроение. А я изнывала в неудобной позе, под градом ударов – больше унижающих, чем болезненных, – и умоляла себя не отключаться, думать. Вари, горшочек, вари! Да, мне обещали, что все пройдет как по маслу, но где-то ошиблись, менты перехитрили их. Тип, которого я упросила мне помочь, должен был настроить человечка, а тот – шепнуть окружению Эльвиры мои координаты. За моей соседкой украдкой наблюдали – во всяком случае, уверяли меня в этом. И когда они отправились на дело, пошел сигнал. Антона на это время нужно было срочно удалить. Моя личная авантюра, он ни о чем не догадывался. Менты же что-то пронюхали, подкрались внезапно, сняли человека в засаде… Почему я, дура, толком не подготовилась? Ну, сунула на всякий случай плоский канцелярский ножик в задний карман – просто так, потому что на глаза попался… Я встрепенулась. Да неужели? Забрезжил лучик надежды. А ведь ножик по-прежнему был в кармане, я чувствовала его связанными руками. Можно попытаться извлечь, перерезать скотч…

– А ну, не вертеться, – хлопнула меня по макушке Эльвира. – Ты что, подруга? Задница чешется?

Автомобильное путешествие не затянулось. Я лезла из кожи – насилу извлекла из кармана ножик, кое-как выдвинула лезвие, вгрызалась в скотч, намотанный в несколько слоев. Это было невыносимо трудно – они могли все понять по судорожным рывкам, по выражению лица… Я сама не понимаю, как перетерла эти путы! Машина встала в каком-то хвойном молодняке, меня уже вытаскивали из нее, а я судорожно прилепляла отрезанный конец слипшегося скотча к соседнему, чтобы со стороны не было заметно. Даже умудрилась спрятать ножик обратно – успела в самую тютельку!

– Вываливай! – задорно воскликнула Эльвира, и меня вывалили – как груду щебня из самосвала.

Я падала, поднималась, снова падала, а троица ублюдков потешалась над жертвой. Мы находились в каком-то дремучем бору. Дорога, по которой мы прибыли, была лишь жалкой колеей, заросшей травами. Машина осталась внизу, в дебрях молодого ельника, а меня пинали наверх, к обрыву. Снова обрыв! Впрочем, сбрасывать меня не стали, загнали на пустырь, с двух сторон ограниченный смешанным хвойником, а с третьей – той самой пропастью, в которую даже заглядывать не хотелось. Сержант Бабаев остановился в трех шагах от меня, расставил ноги и стал закатывать рукава. Боже мой, что они собрались делать? Срываться в лес было глупо. Пока, во всяком случае. Этот тип был проворен, невзирая на вес. Да и женщины не погулять сюда вышли. Скалилась поджарая Галина, Эльвира извлекла из-под рубашки пистолет…

– Прошу нас простить, солнышко, но ты нас капитально довела. – Голос ее посуровел, она уже не издевалась. – Ты создала нам множество дополнительных проблем, на долгое время сократила наши ряды, осложнила работу… Возможно, в этом есть и заслуга Томилина, но чью задницу он прикрывал? Томилину тоже воздастся. Мы прекрасно видели, как его увозили. Когда вернут, твоего парня ждет двойной сюрприз. Полагаешь, все в прошлом, мы просто мстим? Ничего подобного, милочка. Мстим, конечно, не без этого, и ты сейчас узнаешь, что такое наша месть. Но все остается в силе – твоя квартира, твой бизнес… Придется подписать кое-что, извини, сколь веревочке ни виться… Дай подумать, как мы это сделаем. – Эльвира манерно приняла задумчивую позу. – Сначала отведем душу, а потом ты подпишешь – или сначала подпишешь, а потом…

«А потом меня убьют! – ужаснулась я. – Как пить дать убьют. И ничто их не остановит. А потом Антона, которого я так неуклюже выводила из-под удара. Тебя не будет, тебя не будет… – стучали молоточки по черепной коробке. – Что значит «не будет»? Чушь! Это так же абсурдно, как мягкий знак после гласной!

Видимо, мое лицо выражало всю гамму отчаянных эмоций. Эти твари просто наслаждались.

– Лучше первое, – сказала Галка, – после этого точно подпишет.

– Ну, допустим, – согласилась Эльвира. – Документы все равно в машине, идти туда неохота. Бабайчик, родненький, чего стоим, кого ждем? Что там у нас насчет веревочки, которая вьется?

Только сейчас я обнаружила, что в ногах у сержанта валяется скрученный моток пеньковой веревки. Он поднял его, покрутил на запястье, и до меня наконец дошло. Сейчас меня подвесят над обрывом и будут потешаться дальше. А после того как меня подвесят, уже не останется ни малейшего шанса. Вари, котелок, вари! Любые слова бессмысленны. Только действия имеют смысл. Ты одна, ты злая, хочешь жить и готова на все. Против тебя лишь трое гнусных продажных полицейских. Ну, подумаешь, пистолет. Ну, подумаешь, пудовые кулаки сержанта Бабаева…

Этот тип уже вразвалочку подходил ко мне, уже тянул свои грязные лапы, поганая улыбочка цвела на мясистой физиономии. Но руки за спиной уже были свободны. Треснуло лезвие, выбираясь из худого пластмассового корпуса. Я взревела так, что самой стало страшно, а когда он сделал удивленное лицо, полоснула по нему сверху вниз, порезав глаз, переносицу, распоров губу и ноздрю. Он взвыл от боли, кровь хлестнула, как из дырявого ушата, залила лицо, хлынула на землю. Шрек стоял весь в крови, ослепший, оглохший, и выл, как волчище на луну.

– Ну, жимолость, блин… – пробормотала впечатленная Галина. – Какие мы раскрепощенные, однако…

– Девушка с задвигами, так точно, – согласилась Эвелина, – настоящий дворовый парень.

Казалось, их случившееся нисколько не шокировало. Я застыла в ступоре, потрясенная тем, что наделала.

– Взять ее, Бабай!!! – оглушительно взревела Эвелина, и мы с пострадавшим ментом оба вывалились из ступора. Он попер на меня – буром, напролом. Ну, все, Кинг-Конг в брачный период! Я шарахнулась ему под локоть, метнулась вправо. Не бодаться же с ним, он сильнее меня раз в двадцать! Я как-то проскочила мимо его мельтешащих клешней и помчалась со всей прыти к лесу.

– Куда, стоять! – ахнула Галина. – Бабай, за ней!

Самим им, видимо, было лень. Развели тут, понимаешь, матриархат! Выстрел прогремел в спину, но я ждала его, пусть пугают. Я уже ничего не боялась. Жахнул второй выстрел, ветку сбило с дерева на моем пути, но я уже вбегала в лес. Куда подевался мой нож? Где-то выронила. Я бежала, проваливаясь в густой мох, с трудом выволакивала из него ноги. Да я на месте стояла! Теперь понятно, почему мое бегство не вызвало паники. Они прекрасно знали, что не смогу убежать! А я тащилась по этой засасывающей губке, хваталась за деревья, за упругий молодняк, давилась слезами. Затем в отчаянии обернулась. Этот проклятый «Кинг-Конг» был втрое грузнее меня, но силы и ярости в нем было столько, что он буквально летел! Женщины бежали сзади, подбадривали его, упражнялись в остроумии. Бабай катился по лесу, как взбесившийся асфальтовый каток. Пасть перекошена, рожа в крови, но он прозрел, все видел – хоть и одним глазом. Я замешкалась. Смотреть на такое и одновременно бежать – выше моих сил. Мамочка, это конец, он мне голову открутит и не посмотрит, что нельзя! Он уже почти схватил меня, я в исступлении заорала, метнулась за молодую, какую-то обкусанную сосенку со стволом в кулак толщиной. Это было упругое деревце, я схватилась за ствол и почувствовала, как он пружинит. Я всего лишь хотела спрятаться, мысль свалилась просто так, от полного отчаяния. А вдруг? Я забежала за дерево, отвела его на себя обеими руками, натужилась… И когда этот человек-снаряд был в метре от меня, отпустила, хлопнувшись задницей о землю!

«Катапульта» сработала. Просто приз от Бога! Я не верила своим глазам. Упругое деревце моментально распрямилось. Сшиблись два предмета – живой и неживой, и корявый 10-сантиметровый сучок с хрустом пробил сержанту глазницу! Он повис на этой «вешалке», раскинув руки. Возмущенно загомонили бегущие следом женщины…

Мне было плевать, живой ли он. Ужас гнал дальше, как ураган – беззащитный парусник. Я бежала, виляя между деревьями. Выстрелы в спину уже не производили впечатления. Но когда передо мной разверзлась пропасть и я ухнула в нее со всего разгона, это еще как произвело впечатление! Я проворонила овраг, по дну которого протекал ручей. И снова все пропало! Как мне надоела эта экстремальная чересполосица! Я кубарем скатилась по склону и грохнулась в ручей! Ну ничего себе… Несколько мгновений я находилась в шоковом состоянии, а потом все-таки пришла в себя и выползала на коленях из ручья. Стоило лишь припасть к склону, как на обрыв уже вышли две обозленные ведьмы и застыли надо мной, уперев руки в боки. Я застонала и решительно передумала подниматься.

– Ну и вид у нее, – как о чем-то постороннем, сказала Галина. Она запыхалась, волосы растрепались, в них поблескивала паутина. – Эй, подруга, ты что, белое с цветным постирала?

– Знаешь, Галка, меня эта выдра уже до климакса довела, – посетовала возбужденная Эльвира. – Просто не знаю, что с ней делать. Теперь по ее милости мы без Бабая остались. Ловко она его, сучка… Знаешь, я ее уже боюсь.

– Правильно, сволочь, бойся… – процедила я.

– Разговорчики, – нахмурилась Эльвира и подняла ствол. – То, что я боюсь тебя, дорогая, это литературная фигура речи, не отражающая истинного положения дел. Вылезай.

– Не буду, – процедила я.

– Как знаешь, – пожала плечами Эльвира и выстрелила.

Брызнувшая из обрыва глина залепила мне затылок. Прогрессировало безразличие. Что там насчет мягкого знака после гласной? Ладно, пожала я плечами, если вы настаиваете… Схватилась за корень, торчащий из склона, и полезла вверх. Ведьмы наблюдали за мной с презрительными усмешками. Я карабкалась, закусив губу, хваталась за корни, за выступы в склоне. А когда почти вылезла, шустро подалась вперед и схватила Галину за щиколотку! Она от неожиданности возмущенно завопила. А я уже скользила обратно, таща за собой ее ногу. Галина не удержалась, повалилась на спину и обрушилась со склона! Мы обе покатились, надрывая глотки. Ее пятка треснула меня по скуле, я завалилась головой вниз, она обрушилась на меня. Я оттолкнула ее от себя всеми конечностями, и Галина, сделав кульбит, что-то провопила и красиво, словно самолет, не сумевший выйти из пике, грохнулась макушкой в ручей…

Я поднималась, окончательно обалдевшая. От такого и свихнуться можно. Болело все, что могло болеть. Эльвира застыла на склоне с открытым ртом. Я проследила за ее взглядом. Галина лежала на боку с вывернутой головой. Ее ноги были на суше, голова погрузилась в весело журчащий ручей, глаза, распахнутые до упора, сбились в кучку. Из них сочилась кровь и сразу же смывалась водой. Я сглотнула. А я-то тут при чем?

– Ну, знаешь, Евгения Витальевна… – каким-то треснувшим голосом произнесла Эльвира. – Это уже трындец какой-то, переходит все границы… Ты что себе позволяешь, соседка?

Я стояла с опущенными руками, ждала выстрела. Самое время потерять терпение и отправить меня в рай. Но она почему-то не спешила, ждала. Потом решилась, повела стволом:

– Вылезай. Да живее, а то сразу пристрелю.

Ладно, Эльвира Алексеевна, если вам угодно… Я снова полезла по проторенной дорожке, не сводя глаз со ствола. Схватить ее за ногу, к сожалению, не вышло – Эльвира попятилась. Я выбиралась из оврага, а она отходила, ощупывая носками почву у себя за спиной. Мы стояли напротив друг друга, тяжело дыша, с нас ведрами лил пот. В ее глазах вдруг обрисовалась решимость, Эльвира поняла, что хватит искушать судьбу. Общение с некой Шадриной лишь плодит ее неприятности и ни к чему хорошему не приводит. Могу представить, как она жалела, что связалась со мной! Спокойно жила в своей двухкомнатной квартире, спокойно злоупотребляла служебным положением… Глаза ее сузились в ослепительные щелочки, напрягся палец, обнимающий спусковой крючок. «Броситься? – мелькнула мысль. – Хуже все равно не будет».

Грохнул выстрел, и я подпрыгнула. Эльвира, впрочем, тоже – пистолет выбило из руки. Она зашипела как гадюка, а я – облегченно и свалилась на колени, словно богу собралась помолиться. За деревьями возник мужской силуэт. Обрисовался мужчина с постным худощавым лицом. Он держал пистолет в вытянутой руке – как будто собирался стрелять дальше. С другой стороны подошел еще один – маленький, со щеточкой усов под носом. Обозначился третий, и спустя мгновение вся троица окружила сникшую Эльвиру. Она затравленно шныряла по ним глазами.

– Вадим? – Эльвира сглотнула слюну, челюсть ее побелела.

Вадик Суховеев слегка помялся и кивнул, а я чуть не засмеялась: ну, слава богу, сделал в этой жизни хоть что-то полезное! Переборол себя, совершил, как ни крути, мужской поступок.

– Здравствуй, Вадик… – пробормотала я, чувствуя, как тело превращается в большой марлевый тампон. – Ну, просто праздник души какой-то…

Ему было крайне неуютно между двумя любовницами – бывшей и… бывшей. Краснел, как красна девица, что-то бормотал.

– Вадик, как же так… – убитым голосом пробормотала Эльвира. – Ты что здесь делаешь?.. – Она вдруг все поняла и стала серой как мышь. – Послушайте, ребята, вы неправильно все поняли. Эта сучка убила Галину Кулебяку… Тяжело ранила сержанта Бабаева…

– Да ладно вам, Эльвира Алексеевна, не утруждайтесь, – сказал мужчина с постным лицом, чем явно избавил Вадика от дальнейших страданий, – ФСБ, капитан Визирь. Капитан Самойлов, – кивнул он на усатого коллегу и покосился на меня с таким видом, что сразу стало ясно: столь мелкие фигуры доблестную спецслужбу не интересуют. В принципе, неплохо, подумала я. Обычное дело. Мир – театр, люди в нем – актеры, а спецслужбы – зрители. – Все заснято и записано, Эльвира Алексеевна, вам незачем это комментировать. Работали микрофоны направленного действия, прочие технические приспособления…

– Послушайте, вы… – очнулась я. – Вы что, специально довели дело до критической точки? А если бы они меня сразу пристрелили? – И осеклась. С кем собралась дискутировать? С доблестными рыцарями? С лондонскими джентльменами?

– Да, произошла осечка, Евгения Витальевна, – нисколько не смутившись, произнес Визирь. – Противник нас чуть не переиграл. Но ситуация в итоге выправилась. На такую кровавую бойню, конечно, рассчитано не было… – Он озадаченно почесал кончик носа пистолетом. – Но вам бояться нечего, это явная самозащита. Да, подозреваемые сорвали с вас микрофон, но на всякий случай еще один жучок был установлен под днищем машины подозреваемых, на чей зов мы, собственно, и прибыли…

– Послушайте, парни, это ошибка, – не сдавалась Эльвира.

– Ни хрена себе, ошибка! – взвизгнула я. – Вы бы видели, что вытворяет эта стерва!

– Помолчите обе, – поморщился Визирь. – Эльвира Алексеевна, все кончено. Вы понимаете, почему к делу подключили ФСБ. Злоупотребления господина Щегловитова приобрели такой размах, что с некоторых пор создают угрозу безопасности государства. Думаю, его действия уже пресекаются, а также действия всех его союзников и слуг. Вы арестованы, гражданка Абакумова. Права зачитывать не буду, вы и сами их знаете.

Все трое подошли к Эльвире. Смущенно похмыкивал Вадик, поглядывая на меня виновато и с жалостью. Капитан Самойлов отцепил от пояса наручники. Эльвира с обреченным видом протянула руки. Что произошло после этого, я не поняла. Никто не понял! Движение сомкнутыми кулаками снизу вверх – Самойлов опрокинулся, как кукла, брызнуло что-то изо рта. Боковой удар ногой – и Вадик со сломанным коленом, скуля, как раненая собака, хлопнулся навзничь. Кулаком в живот Визирю, коленом в пах – оперативника ФСБ согнуло пополам, пистолет выскочил из руки, запрыгал в мою сторону. А дальше было как в кино! Ахнув, я метнулась вперед, схватила эту чертову железку и покатилась куда-то, а когда поднялась, сжимая эту штуку двумя руками, Эльвира уже уносилась прочь, озираясь и прожигая меня злыми глазами. Она не стала рисковать, теряя время на разборки со мной. Дурь ударила в голову. Ах ты, сука! Сбежит ведь! Все трое получили такие плюхи, что даже помышлять не могли о преследовании. Опять на меня вся надежда?! Мною словно из пушки выстрелили! Я неслась, размахивая пистолетом, орала какую-то чушь, кажется, выстрелила в небо. Эльвира улепетывала, я мчалась за ней. Меня трясло от злости, я горы готова была свернуть и почти догоняла ее! Но она уже выскочила на обрыв, над которым меня чуть не подвесили на веревке, злобно ощерилась и кубарем покатилась вниз – к еловому молодняку. «Там же машина!» – ошпарило меня. Я помчалась за ней, размахивая зачем-то пистолетом. Она катилась, а я бежала и молила про себя: только не упади, только не упади! И все же отстала. У этой ведьмы слишком длинные ноги, из нее вышла бы отличная сотрудница полиции, кабы не порочные наклонности! Наверняка она что-то повредила себе, даже сломала. Но, докатившись до подножия холма, опять была на ногах и рвалась сквозь еловую поросль на узкоколейку. Она опережала меня секунд на десять. Вот Эльвира исчезла за деревьями, заскрипела дверца, взревел мотор! Я застонала от разочарования, помчалась прыжками, не чуя ног, и, пробившись сквозь молодняк, пустилась наперерез отъезжающей машине. Я могла бы открыть по ней огонь, но тут увидела, что задняя дверца болтается (не закрыли, когда меня вытаскивали), и, ухватившись за нее… запрыгнула на заднее сиденье. И в этот момент мы понеслись, как на форсаже!

Мое появление не осталось незамеченным. Эльвира ругалась нецензурным слогом, вертела баранку во все стороны. За окном мелькали хороводы елочек. Приближалась и отступала обочина. Меня швыряло из стороны в сторону, но я была молодец, пистолет не выронила!

– Уйди, сука, отстань от меня, чего пристала как банный лист?! – надрывно орала соседка и пыталась достать меня правой рукой.

Это было смешно. Я схватила ее руку, с хрустом вывернула. Она подпрыгнула так, что чуть не вышибла потолок, но управлялась одной рукой, давила что есть мочи на газ.

– Эльвира, останови машину! – крикнула я.

– А что сделаешь, если не остановлю?! – хохотала она, как безумная. Выстрелишь? Убьешь? Что ж ты не стреляешь, кишка тонка?! Стреляй, дура, стреляй, обе же подохнем!

Еще немного, и мы разбились бы всмятку! Она уже не понимала, куда гонит машину. Оборвался ельник, перед глазами заплясала отвесная глиняная стена, расколотая на фрагменты. Правее – узкий проезд, за ним, если память не изменяла, опасные обрывы. Я лихорадочно соображала. Да что тут соображать! Тормозить надо, любым способом!

– Стоять, сука! – вскрикнула я, и выстрелила у нее над ухом.

Раскололось лобовое стекло, и часть осколков брызнула на Эльвиру. Она истошно завизжала и отпустила руль. Машина неслась на глиняный обрыв. И только перед самым столкновением, когда я уже падала на пол, слегка замедлилась. От удара сознание помутилось, я закашлялась, и меня стало рвать. Смутно помню, как вывалилась из искореженной машины, сжимая пистолет, добрела до передней дверцы. У Эльвиры вся физиономия была в крови, она напоминала пьяную – что-то безжизненно бормотала, конвульсивно дергалась. Но не иссякла еще силушка в тщедушном женском организме! Я выволокла ее за шиворот из машины, бросила в грязь, хлестнула рукояткой по лицу.

– На четвереньки! – хрипела я. – Живо! В коленно-локтевую позу, мразь! К стенке, марш!

Она подчинялась, куда-то ползла, обливаясь потом и слезами, а я, пошатываясь, шла за ней, награждала пинками и приговаривала:

– Что, соседка, квартиру мою захотелось? Бизнес мой? А как насчет твоей квартиры? Перепишем, нет? Маловата мне что-то стала пятикомнатная, хочу еще пару комнат! Ты же не оскудеешь, правда? Ну, ипотеку возьмешь, ничего страшного… А что там с бизнесом господина Щегловитова? Тоже перепишем?

Я несла какую-то ахинею, с остервенением била ее, а когда она уткнулась головой в обрыв, выстрелила в стену, и всю ее голову засыпало глиной. Она растянулась на земле и потеряла сознание.

Я сидела рядом с ней и ревела в полный голос, размазывая слезы по лицу. С косогора бежали какие-то люди, подъехала машина, с нее тоже кто-то выпрыгивал. Я их знать не знала и видеть не хотела. Мужчины, блин! Что бы они делали без нас – хрупких беззащитных созданий, абсолютно не подготовленных к реалиям суровой жизни?

Эпилог

Антон орал на меня так, что падали стены: «Дура, идиотка! Как могло тебе такое в голову прийти?!» Когда я попыталась робко вспомнить великие народные мудрости: типа, победителей не судят, цель оправдывает средства, не суди, да не судим будешь, все такое – он впал в неописуемую ярость, а потом два дня и две ночи со мной не разговаривал. Спал упираясь носом в стену, чай заваривал в отдельном чайнике. Ну, что поделать. Полюбил дурочку – страдай. Я болталась по своей безразмерной пятикомнатной квартире, вытирала пыль и загадывала: если будет дуться еще и третий день, брошу его к чертовой матери! На хрена мне этот бесперебойный источник недовольства?

Позвонила Шура Казначеева – с солнечной Доминики, из номера отеля люкс.

– Ты дура, да? – с надеждой спросила она. Похоже, у Шуры имелись собственные источники информации, которые донесли ей, что в Сибири что-то неладно. – Ну хорошо, все обошлось. А если бы не обошлось? Ты хоть представляешь, по какому краю ты ходила?

– Шура, милая, – вздохнула я, – то, что я дура, мне твердят уже два дня и две ночи. Я все про себя знаю. Если так будет продолжаться, у меня на этом свете не останется не только любимого человека, но и лучшей подруги. Уйду искать того, кто считает меня умной.

– Вот так, значит, да? – задумалась Шура. – Ладно, сдаюсь, замолкаю. Но в качестве справки, Женечка: ты не найдешь такого человека. Все, молчу.

– Как отдых? – спросила я.

– Да разве это отдых? – фыркнула подруга. – Это хуже каторжной работы – лежать целыми днями под пальмой и ждать, пока на тебя что-нибудь свалится. Это у тебя там отдых, подружка… Ладно, извини, кажется, Рудик просыпается. Буду дальше трудиться…

Потом позвонил Вадик, пропел аллилуйю с панегириком и скромно поинтересовался, серьезно ли у меня с «этим парнем». Я ответила, что завтрашний день покажет, но вроде бы да, серьезно. Он долго охал, мялся, жаловался на сложную семейную жизнь и на сломанную ногу. Жалко ли мне его? Я ответила, что жалко. И что всегда буду его жалеть. Он обрадовался, но я добавила, что только мысленно и дистанционно. После чего аккуратно повесила трубку.

Позвонили из ФСБ, спросили, чем я занимаюсь. Я пошутила: а разве вы не видите? Они по достоинству оценили шутку и пригласили в гости – поговорить, кое в чем признаться. Разумеется, в тот день, когда мне будет удобно, но не позднее, чем завтра. Я ответила, что подумаю.

Позвонили с работы, и я страшно удивилась: у меня еще и работа есть?

– Только не пугайтесь, Евгения Витальевна, – бодро сообщила Любаша, – но ваши магазины пока еще работают. Аншлагов в них не наблюдается, но товар худо-бедно разбирают. Будет неплохо, если однажды вы заедете в офис и похлопочете о зарплате сотрудникам. Очень трудно, знаете ли, работать бесплатно.

Больше никто не звонил. На третий день материализовался покаянный Антон, обнял меня и сообщил, что трудный период в его жизни закончился и он готов совершить нестандартный для себя поступок. Пригласил меня в ресторан, где в торжественной, хотя и милой обстановке вручил славное золотое колечко.

– Ты не торопишься? – ахнула я.

– Я опоздал, – сокрушенно вздохнул он. – Надо было не орать на тебя, а сразу сделать это.

– А где мы будем жить? – спросила я наутро, придя в себя от изумления.

– Надо подумать, – ответствовал мой суженый, переползая на мою подушку. – У меня однокомнатная квартира, у тебя пяти… Но в твоей квартире мы точно жить не будем.

– А куда мы ее денем? – не поняла я.

– Продадим, – нашелся он. – Купишь себе что-нибудь из одежды. Я так понимаю, жизнь должна начаться с чистого листа?

Он даже не догадывался, до какой степени был прав…

Content

Кирилл Казанцев
Наследство убитого мужа

Эпилог