Антон Грановский, Евгения Грановская

Заблудшая душа

Пролог

Г. Полесск, Калининградская обл., 15 сентября

Борис Алексеевич Корсак посмотрел на себя в зеркало и вздохнул. То ли старинное зеркало, в силу своей древности, чересчур сильно искажало его черты, то ли эти черты были искажены прожитыми годами самого Корсака (а накопилось их уже больше шестидесяти), но увиденное не доставило Борису Алексеевичу никакого удовольствия.

Морщинки, мешки под глазами, обвисшие щеки, седина. «И как только она может меня любить? — подумал Корсак. — Я ведь намного старше ее. Да и импозантным меня никак не назовешь».

Борис Алексеевич провел по зеркальной глади ладонью, словно хотел стереть со своего лица отпечаток времени, вздохнул и отвел глаза от зеркала.

В музейном зале было пусто и тихо, лишь тихонько потрескивали люминесцентные лампы под потолком. Борис Алексеевич неторопливо прошелся по залу, поглядывая на экспонаты и чувствуя себя единовластным хозяином этого небольшого, но дорогого сердцу царства. Старинные изделия из бронзы, статуэтки и украшения, потемневшие от времени картины в тяжелых резных рамах, фарфоровый сервиз барона фон Клинкоуф — когда-то расколотый на десятки кусков, но затем старательно склеенный реставратором из областного центра. Ко всему этому Борис Алексеевич приложил когда-то руку, и все эти предметы ушедших эпох были ему дороги, как могут быть дороги только самые близкие родственники.

Корсак снова остановился у старинного зеркала, висящего на стене. И в эту секунду в музее погас свет. Зал погрузился в полную темноту, однако Борис Алексеевич не растерялся и не испугался — электропроводка в музее была такая же старая и ветхая, как сам музей, и свет в залах гас с неприятной регулярностью.

Борис Алексеевич достал из кармана мобильный телефон и включил экран. Затем, подсвечивая себе дорогу тусклым светом дисплея, добрался до полки, на которой стояла старинная керосиновая лампа.

Достать из кармана зажигалку и зажечь фитиль лампы было делом одной минуты, и вскоре язычок пламени озарил небольшую часть зала и лицо Бориса Алексеевича.

Корсак убрал зажигалку в карман, поднял керосиновую лампу и двинулся к выходу из музея, поскольку распределительный электрощиток находился на улице. Шагая к выходу, Борис Алексеевич мурлыкал себе под нос привязавшуюся недавно песню.

Волку так холодно зимой.

Волку хоть волком вой.

Пустите бедного домой…

Сяду я к жаркому огню,

Мяса поем, чаю попью…

Вот и дверь. Борис Алексеевич сдвинул тяжелый засов, повернул ручку замка, открыл дверь и вышел, наконец, на сумеречную вечернюю улицу. Погода была пасмурная, накрапывал дождь. Корсак двинулся было к щитку, но вдруг остановился как вкопанный. В нескольких шагах от себя он увидел их — чудовищ из своих кошмаров. У них были человеческие фигуры, но их плечи венчали не нормальные головы, а отвратительные белые звериные морды.

Борис Алексеевич попятился. Они двинулись с места и стали неторопливо приближаться, скаля зубы и уставившись на Корсака черными и бездонными, как глазные впадины черепа, глазами.

Борис Алексеевич исторг хриплый, отрывистый крик, затем повернулся, вбежал в музей и захлопнул за собой дверь. С лязгом задвинул засов и, отбежав от двери, принялся шарить по карманам в поисках мобильника. И в эту секунду в дверь кто-то постучал — громко, требовательно.

Борис Алексеевич уставился на дверь, руки его задрожали, керосиновая лампа выскользнула из пальцев и со стуком упала на землю. Стеклянная колба разлетелась на куски, и язык огня, соскочив с фитиля, подобно голодному зверю, лизнул ковер и бахрому портьеры.

«Господи, да что же это?!» — пронеслось в голове у Корсака. И тут в дверь снова застучали — громко, почти оглушительно. И ужасный этот стук эхом отразился в груди Бориса Алексеевича, сотряс его сердце, рванул аорту, как рвут пьяными пальцами струну гитары. Корсак хрипло застонал и схватился рукою за грудь.

Когда в дверь постучали в третий раз, он попятился, задел каблуком за валявшуюся на полу керосиновую лампу, покачнулся и рухнул на пол. Огонь заплясал вокруг головы Бориса Алексеевича, но ему уже было все равно, он был мертв.

Глава первая

1

Г. Москва, 16 сентября

Глеб Корсак затушил сигарету в пепельнице и потер пальцами заслезившиеся от табачного дыма глаза. Белокурая девушка, лежащая щекой на его голой груди, медленно провела пальчиком по небольшому шраму, багровеющему у Глеба с левой стороны живота.

— Глебчик, откуда у тебя этот шрам? — спросила она.

— Напоролся на ветку, — ответил Корсак.

— На ветку?

— Да.

Она снова легонько провела пальцем по шраму.

— Тебе, наверное, было очень больно?

Глеб Корсак дернул уголком губ:

— Пустяки. Не больнее комариного укуса.

На тумбочке зазвонил мобильный телефон. Глеб протянул руку, взял трубку и поднес ее к уху.

— Слушаю, — сказал он в трубку.

— Я говорю с Глебом Корсаком? — Голос у собеседника был негромкий, грустный и какой-то тусклый.

— Да, — ответил Глеб.

Незнакомец несколько секунд помолчал и затем спросил, чуть громче, но с тем же обреченным выражением в голосе:

— Моя жена у вас?

— Что?

— Марина Зотова, — грустно пояснил незнакомец. — Я нашел ваш телефон в ее записной книжке. Она у вас?

— Нет, — сказал Глеб, выключил телефон и положил трубку обратно на тумбочку.

Шею Глеба обвили теплые нежные руки.

— Кто это звонил? — спросила блондинка.

— Ошиблись номером, — ответил Глеб. — Одевайся. Мне пора идти.

— У, какой ты скучный. — Девушка поцеловала его в плечо. — А знаешь что, ты иди по своим делам, я еще немного понежусь в постели. Так не хочется никуда выходить. Во сколько ты вернешься, Глебчик?

Глеб глянул на девушку через плечо задумчивым взглядом.

— Я, кажется, просил тебя не называть меня Глебчиком.

Девушка рассмеялась, перегнулась через Глеба, достала из пачки, лежащей на журнальном столике, сигарету и хмыкнула.

— Ну и зря. Тебе так идет это имя. — Она прикрыла глаза и повторила нараспев: — Гле-е-бчик.

Затем вставила сигарету в рот и прикурила от изящной зажигалки. Выпустила облако сизого дыма и с вызовом посмотрела на Глеба.

Корсак поднялся с кровати, надел брюки, подошел к креслу, поднял с него ворох женской одежды и протянул девушке.

— У тебя есть пять минут, — сказал он.

— А что потом? — усмехнулась девушка. — Застрелишь меня из своего травматического пистолета?

Глеб сдвинул брови и хмуро посмотрел на партнершу.

— Вот это взгляд! — воскликнула девушка в притворном восхищении. — Тебе никто не говорил, что ты похож на Роберта Паттисона?

Глеб поморщился. Девушка усмехнулась и махнула рукой с зажатой между пальцами сигаретой.

— Впрочем, — презрительно сказала она, — откуда тебе знать, кто такой Роберт Патиссон. У тебя ведь здесь даже телевизора нет, а в кинотеатры ты не ходишь.

Глеб ничего на это не сказал. И тогда она заговорила снова:

— Я тебе уже надоела, да? Ты ждешь не дождешься, когда я оставлю тебя в покое? Только со мной так не выйдет. Я тебе не какая-нибудь дешевая шлюха.

Глеб снова поморщился, как от зубной боли.

— Думаешь, от меня можно так вот запросто отмахнуться? — продолжала блондинка. — Переспал пару раз — и до свиданья?

— Это звонил твой муж, — сказал Глеб. — Прошу тебя, оденься.

Девушка раскрыла было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого вскочила с кровати, яростно вмяла дымящуюся сигарету в пепельницу и стала быстро одеваться.

Одевшись, она вытащила из сумочки расческу и причесалась. Ее хорошенькое лицо было искажено гневом.

— Иди, открой мне дверь! — процедила она сквозь зубы, одаривая Глеба таким взглядом, что, будь он куском стекла, он бы разлетелся вдребезги.

Глеб, ни слова не говоря, вышел в прихожую. Девушка направилась следом за ним.

На пороге квартиры она обернулась и с угрозой произнесла:

— Я это запомню, Глеб. Советую тебе почаще оглядываться по сторонам.

— Спасибо за заботу, — поблагодарил ее Глеб. — Ты тоже под ноги смотри.

Девушка отвернулась и сбежала по ступенькам вниз. Глеб закрыл за ней дверь, посмотрел на свое отражение в зеркале, взъерошил ладонью волосы и хмуро произнес:

— Н-да.

Одевшись и выпив чашку крепкого кофе, он вышел в прихожую. Обулся, накинул плащ и повернулся к зеркалу. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами фиолетовые тени, в глазах — усталость и скука. «Видела бы меня Маша», — подумал он вдруг.

При мысли о бывшей жене Глеб нахмурился, взял с полки связку ключей и, пребывая в самом мрачном настроении, вышел из квартиры.

2

Пресс-конференция «модного современного писателя Глеба Корсака» проходила в Центральном доме книги. Сам Глеб Корсак восседал за столом. Его каштановые, с серебрящейся прядкой, волосы были аккуратно причесаны, а глаза надежно упрятаны за темные стекла солнцезащитных очков.

Руку подняла журналистка из дамского журнальчика.

— Да, — кивнул Глеб.

Девушка поднялась с места и спросила немного свысока:

— Говорят, что у вас — как у писателя — наступил творческий кризис? Это правда?

— Спросите это у тех, кто говорит, — небрежно обронил Корсак.

— Значит, вы уже пишете новую книгу?

— Возможно.

— А нельзя ли поточнее?

Глеб хмыкнул:

— Вы хотите, чтобы я произнес монолог?

— А вы можете? — едко улыбнулась журналистка.

— Пожалуйста. — Корсак снял темные очки и положил их на стол. Взглянул на журналистку и сказал: — На свете все меньше вещей, которые могут выбить меня из колеи или заставить смутиться. Я научился без потерь переживать депрессии, душить в себе приступы меланхолии. Сдержанность и спокойное бесстрашие — вот что должно стать привычкой мужчины, переступившего сорокалетний порог. Я давно понял, что, например, давать нищему мелочь нужно не из жалости, а единственно потому, что так надо. Точно так же, как надо придерживать за собой дверь в метро, чтобы она не разбила лицо тому, кто идет следом. Этого требует закон необходимого приличия.

В первые секунды монолога журналисты замерли в удивлении. Теперь по их рядам пробежал недоуменный ропот.

— Я дожил, наконец, до такого возраста, — продолжил Корсак, не обращая внимания на недовольные лица, — когда в человеке начинаешь больше всего ценить не какие-то особенные таланты, обостренную чувственность или неординарные душевные качества, а элементарную порядочность. Порядочность в виде приобретенной с годами привычки. При этом, увы, не особенно надеясь встретить ее в каждом новом знакомом.

Глеб замолчал. Несколько секунд в помещении царила тишина, затем один из журналистов, корреспондент «желтого» издания, весело проговорил:

— Думаю, нас всех впечатлил ваш пафосный монолог. Но я хотел бы спросить вот что…

— Пресс-конференция окончена, — сказал Глеб, надел темные очки и поднялся со стула.

Журналисты снова недовольно зароптали. Представитель издательства вскочил вслед за Корсаком и тихо проговорил:

— Глеб Олегович, так нельзя. Они же черт знает что понапишут в своих газетах.

— Пусть пишут, — сухо обронил Корсак.

Он выбрался из-за стола и пошел к выходу. Открыл дверь, вышел к коридор, закрыл за собой дверь, чувствуя облегчение, словно оставил журналистов не просто за дверью, а где-то за границами собственного существования. Сунув руку в карман, Глеб направился к месту для курения, но, ощутив пустоту в кармане, с досадой вспомнил, что оставил сигареты в пресс-зале, на столе.

Глеб остановился.

«Ну? — с усмешкой спросил он сам себя. — И какая еще неприятность произойдет сегодня?»

И, словно отозвавшись на вопрос, в кармане у него зазвонил мобильник.

— Лучше бы я оставил там телефон, — проворчал Корсак, доставая трубку. Затем прижал мобильник к уху и недовольно проговорил: — Слушаю.

— Глеб Олегович Корсак? — уточнил незнакомый голос.

Глеб отнял телефон от уха и глянул на дисплей. Отобразившийся номер был ему не знаком. Глеб снова прижал мобильник к уху:

— Он самый.

— Ваш дядя, Борис Алексеевич Корсак, умер.

— Что?.. Как умер?

— Сгорел, — отозвался скорбный голос. — Вместе с районным музеем, которым руководил.

Глеб перевел дух.

— Ясно.

— Похороны и поминки назначены на послезавтра. Всего доброго!

И незнакомый собеседник положил трубку. Опустив телефон, Глеб несколько секунд стоял неподвижно, потом вздохнул, сунул трубку в карман и зашагал к лифту.

3

Директор издательства «Русмир» Илья Игоревич Полонский просматривал деловые бумаги, когда в дверь постучали. Полонский оторвался от бумаг и громко сказал:

— Войдите!

Дверь открылась, и на пороге появился Глеб Корсак.

— А, Глеб Олегович! — На толстом лице Полонского появилась улыбка. — Проходи, садись!

Глеб вошел в кабинет и сел на стул.

— Ну? — спросил он. — Зачем звал?

— Как дела? — спросил Полонский, придавая своему румяному одутловатому лицу выражение отеческой заботы.

— Все в порядке, — ответил Глеб и потянулся за сигаретами в карман. — У тебя можно курить?

— Нет, — ответил Полонский. — Я бросил, и тебе не советую. Курить вредно.

Глеб нахмурился и убрал руку из кармана.

— Не нравится мне твой вид, — заметил Полонский после паузы. — Ходишь бледный, осунувшийся… Ты, часом, не того… — Директор издательства легонько щелкнул себя пальцем по шее. — Не злоупотребляешь?

— Только кефир, — сказал Глеб. — Да и то по большим праздникам.

— Смотри, — насмешливо погрозил ему пальцем Полонский. — Для некоторых вся жизнь — один сплошной праздник.

— Твоими бы устами, — усмехнулся Глеб.

Полонский согнал улыбку с губ — забота была проявлена, теперь можно было переходить к делу.

— Глеб, я слышал, скончался твой дядя в Калининграде, — не столько спросил, сколько констатировал Полонский.

— У тебя отличные источники информации, — сказал Глеб. — Только не в Калининграде, а в Полесске. Это маленький город.

— Поедешь? — напряженно глядя на Глеба, осведомился директор издательства.

— Нет.

— Зря.

Глеб в ответ лишь вяло пожал плечами.

— Глеб, ты понимаешь, что ситуация критическая?

— Ты о чем?

Полонский посмотрел Корсаку в глаза.

— Читатели ждут новый роман, Глеб. Продажи твоих книг только-только хорошо пошли, и в этой ситуации долгое отсутствие новинок губительно. В этом не заинтересовано ни издательство, вложившее в продвижение твоих книг значительные средства, ни ты как автор. Ведь от продаж напрямую зависят твои гонорары.

— Илья, чего ты от меня хочешь? — устало спросил Корсак.

— Я хочу, чтобы ты поехал на похороны дяди, — твердо произнес Полонский.

— Зачем тебе это?

Упитанное лицо директора чуть покраснело.

— Повторяю: это нужно не мне, это нужно тебе! — с легким раздражением ответил он.

— Что мне нужно? — уточнил Глеб.

— Новые впечатления! Толчок! Импульс! Все, что угодно, лишь бы ты приступил к написанию новой книги!

Глеб закинул ногу на ногу, посмотрел на носок своего ботинка и спокойно произнес:

— Я не хочу туда ехать.

Лицо директора побагровело еще больше.

— Тебе придется это сделать, — с нажимом сказал он.

Глеб перевел взгляд с ботинка на красное лицо Полонского и спокойно уточнил:

— Что это значит?

— Это значит, что в противном случае я разорву с тобой договор и потребую обратно аванс! — прорычал директор.

Глеб пожал плечами и небрежно обронил:

— Я не зарабатываю на личных трагедиях. В том числе и на своих. Это против моих принципов.

— А я не прошу тебя написать статью или заметку в газету! Это другое!

Глеб молчал. Полонский вынул из стаканчика карандаш и принялся вертеть его в пальцах. Пальцы у директора были короткие и толстые, под стать всей фигуре.

— Слушай, Глеб, не в службу, а в дружбу — съезди. Хотя бы на пару дней.

Глеб еще немного помолчал. Потом вздохнул и небрежно проговорил:

— Хорошо. Только из уважения к тебе и твоему издательству. Считай, что я уже выехал.

— Отлично! — хлопнул ладонью по столу Полонский, откинулся на спинку кожаного кресла и добавил с радостной улыбкой: — Если начнешь писать книгу — все расходы за счет издательства.

4

Дорога лежала перед ним широкой серой лентой. Машин было мало, и Глеб с удовольствием выжимал из взятой напрокат в областном центре «бэхи» сто двадцать в час. Из приемника доносились негромкие звуки осовремененного джаза.

Корсак не был в Полесске лет двадцать пять. Он давно уже выбросил этот городок и все, что с ним связано, из головы, но сейчас, возвращаясь на «малую родину»…

Идиотское словосочетание. И кто только его придумал?

…не мог не испытывать некоторого волнения.

Миновав знак «Полесск, 8 км», Глеб свернул со скоростного шоссе на бетонку, ведущую к Полесску. Как бы Корсак ни старался убедить себя в том, что Полесск ничего больше не значит в его жизни, волнение нарастало тем сильнее, чем ближе он подъезжал к городу. В голову полезли воспоминания, заставив Глеба нахмуриться.

— Ерунда, — сказал себе Корсак. — Все это было давно и практически не со мной.

Он мотнул головой, словно попытался выбросить нежелательные воспоминания из головы, протянул руку к приемнику и сделал музыку погромче. Это была знаменитая композиция «Тэйк файв», но в довольно странной аранжировке — переработку сделала группа «Радиохэд», и звучала известная мелодия довольно нервно, что, впрочем, совершенно соответствовало настроению Глеба.

Музыкой и дорогой Глеб наслаждался еще пару минут, после чего на хвосте у него повисла полицейская машина, а еще через тридцать секунд она повелительно взвыла, принуждая Корсака прижать автомобиль к обочине и остановиться.

Глеб остановил машину и выключил радио. Из полицейской машины, остановившейся позади, вышел молодой светловолосый полицейский в форме ППС. Он неторопливо подошел к машине Глеба, остановился, пригнулся, чтобы лучше видеть лицо Корсака, и представился:

— Старший лейтенант Нечаев. Можно взглянуть на ваши документы?

— Легко.

Глеб достал из бардачка водительское удостоверение и страховочный талон и протянул все это полицейскому. Тот взял документы, внимательно их просмотрел. Уточнил:

— Отдыхать или по делам?

— На похороны родственника, — ответил Корсак.

— Родственника? — Он снова посмотрел на удостоверение Глеба, потом перевел взгляд на его лицо и спросил недоверчиво: — Вы родственник Бориса Алексеевича, директора нашего музея?

— Да.

Пару секунд полицейский о чем-то размышлял, подозрительно поглядывая на Глеба, затем поинтересовался:

— Надолго думаете задержаться?

— Нет, — честно ответил Корсак. — Как только церемония закончится, тут же уеду.

Глебу показалось, что мрачноватое выражение на лице полицейского сменилось выражением облегчения.

С чего бы это?

— Хорошо, — сказал полицейский, возвращая документы Глебу. — Приятного пути. И… примите мои соболезнования.

Глеб убрал документы в бардачок, кивнул полицейскому и тронул машину с места. Набирая скорость, он глянул в зеркальце заднего вида. Полицейский стоял на том же месте и, глядя вслед уносящейся к городу «бэхе», говорил с кем-то по мобильному телефону. Корсак почему-то подумал, что полицейский говорит о нем, и мысль эта была неприятна.

Еще немного, и ты станешь параноиком, Корсак.

Глеб включил приемник и сделал музыку погромче.

* * *

Гостиничный номер, в который заселился Глеб, был так себе. Стены обшарпанные, мебели почти никакой. Зато с видом на городской парк.

Распаковав сумку и поменяв рубашку на свежую, Глеб уселся в скрипучее кресло, взгромоздив ноги на полированный желтый столик, и минут двадцать наслаждался чтением местной газетки «Полесская правда», которую ему сунул на входе в гостиницу портье.

Просмотрев разделы «Криминал», «Стройки нашего города» и «Поздравления», Глеб зевнул и посмотрел на часы. До начала похоронной церемонии оставалось еще полтора часа. Немного подумав, Корсак решил спуститься в гостиничное кафе и чего-нибудь перекусить.

Пять минут спустя он сидел за столиком и ел «картошку с грибами по-домашнему», запивая ее клюквенным морсом. Картошка была приготовлена отменно, морс тоже был выше всяких похвал, и настроение Глеба чуть-чуть приподнялось.

— Глеб? — окликнул его вдруг женский голос.

Корсак отложил вилку и поднял взгляд.

— Да, — с легкой растерянностью ответил он, глядя на окликнувшую его светловолосую женщину. — А вы…

Ресницы ее дрогнули.

— Глеб, это действительно ты?

— Да, — повторил он и внимательнее вгляделся в лицо женщины. Брови его приподнялись от удивления. — Кира?

Женщина улыбнулась:

— Она самая. Что, так сильно изменилась?

— Изменилась. — Глеб вгляделся в лицо бывшей одноклассницы. — Но не сильно.

— Я присяду?

— Конечно.

Пока Кира Бегунова усаживалась на стул, Глеб успел заметить, что она почти не располнела, и что морщин у нее на лице гораздо меньше, чем могло бы быть у женщины, миновавшей сорокалетний рубеж. Одета Кира была в темную юбку и голубую кофточку из тонкой шерсти.

— А ты постарел, — сказала Кира, в свою очередь разглядывая Корсака. — И седая прядь в волосах. Но тебе идет. — Она снова улыбнулась. — Из молодого красавца ты превращаешься в импозантного мужчину средних лет.

— Да уж, — усмехнулся в ответ Глеб. — Импозантности во мне — как в замшелом пне.

Кира засмеялась. Глеб тоже не удержался от улыбки.

— Я рад тебя видеть, Кира, — сказал он.

— Я тебя тоже. Что тебя привело в наш городок, Глеб?

Корсак посчитал нужным стереть улыбку с лица.

— Приехал на похороны дяди, — сказал он.

— Ах да, я слышала. — Лицо Киры стало грустным. — Этот пожар… Это так ужасно! Знаешь, мы с ним иногда виделись, с твоим дядей. И он всегда заводил речь о тебе. Он очень тобой гордился, Глеб.

Корсак хмыкнул.

— Было бы чем!

— Не прибедняйся, Глеб. Говорят, ты стал известным журналистом.

На это Глеб не нашелся, что сказать. Не мог же он признаться, что журналистика давно набила ему оскомину, что он много раз делал попытки уйти из этой профессии, но каждый раз — по той или иной причине — вынужден был возвратиться.

— Ты надолго сюда?

— Да нет. Завтра уезжаю. Посижу часок на поминках — и на вокзал.

— Остался бы на пару дней, — сказала она негромким и, как показалось Глебу, странным голосом. — Погулял по городу, по памятным местам.

Корсак вздохнул:

— Не знаю… Немецкая земля, немецкий дух… Тут для меня все какое-то чужое.

— Даже я?

Глеб сдвинул брови. Кира рассмеялась.

— Не парься, я шучу. А если серьезно — я рада тебя видеть.

— Да. Я тоже рад. Кстати, а что ты тут делаешь? — весело уточнил Глеб. — Это ведь гостиница.

— Это кафе, — улыбнулась Кира. — И я — его хозяйка.

— Вот оно что!

— Да. Ты уже видел Эльзу?

Вопрос ошарашил Глеба своей неожиданностью.

— Эльзу? — растерянно переспросил он.

— Только не говори, что ты ее не помнишь. У вас ведь, кажется, был страстный роман перед тем, как ты уехал.

Кира посмотрела Корсаку в глаза, и он не выдержал, отвел взгляд.

— Я редко предаюсь воспоминаниям, — сказал он. — Тем более — воспоминаниям юности. Да я, наверное, и не узнаю ее при встрече. Она, должно быть, стала похожа на свою мать? Такая же толстая, седая и язвительная?

— Нет, — сказала Кира, по-прежнему разглядывая его. — Эльза неплохо сохранилась.

— Значит, ей повезло. — Корсак глянул на циферблат наручных часов. — Мне пора на церемонию.

Кира вздохнула:

— Да. Прости, что я не иду — не люблю похорон. Твой дядя был хорошим человеком.

— Вполне возможно, — сказал Глеб, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за вкусный обед. Увидимся.

— Обязательно.

Глеб кивнул Кире и зашагал прочь. Он чувствовал, что Кира, так же, как недавно полицейский, пристально смотрит ему вслед, и из-за этого ему было как-то не по себе.

5

Выйдя на улицу, Глеб остановился, раскрыл рот и полной грудью хватанул студеный осенний воздух.

Эльза!.. Неужели все это было в самом деле?… Да, было. И сколько проклятых месяцев и лет, сколько невероятных душевных усилий понадобилось ему тогда, чтобы выбросить Эльзу из памяти. Хорошо, что прошло так много времени. Чертовски хорошо! Но хватит ли их для того, чтобы старая, давно затянувшаяся рана не открылась вновь?!

— Корсак!

Глеб вздрогнул и обернулся. К нему небрежной походкой приближался высокий светловолосый парень с веснушчатым лицом. На вид ему было лет тридцать с небольшим, и серое модное полупальто сидело на его тощем теле, как мешок на жердине.

Парень остановился и окинул Глеба с ног до головы холодным, неприязненным взглядом.

— Не узнаешь? — сухо спросил он.

— Нет, — ответил Корсак.

— Сергей Бегунов. Брат девушки, которую ты бросил двадцать с лишним лет назад.

— Сергей? — Несмотря на жесткие слова парня, Глеб не удержался от улыбки. — Черт! Когда я видел тебя в прошлый раз, тебе было лет десять.

— Двенадцать, — хмуро поправил Сергей. — Но это не имеет значения. Какого черта ты тут делаешь?

— Где это «тут»?

— Возле кафе моей сестры.

— Вообще-то здесь гостиница. И я в ней остановился. Логично для приезжего, правда?

Светлые глаза Бегунова сузились.

— Умничаешь?

— Констатирую, — спокойно сказал Глеб.

Несколько секунд они стояли молча, оглядывая друг друга. Первым молчание прервал Корсак.

— Серег, — мягко начал он, — давай не будем начинать встречу со ссоры. Если ты сердишься на меня из-за твоей сестры…

— Заткнись, — прорычал Бегунов. — Я не собираюсь тебе ничего объяснять. Я просто хочу, чтобы ты держался от Киры подальше.

Взгляд Корсака похолодел.

— Не думаю, что это тебя касается, — спокойно сказал он.

— Мне плевать, что ты думаешь. Просто свали отсюда, пока зубы целы.

— Ты мне угрожаешь? — иронично уточнил Глеб.

— Понимай как хочешь.

Корсак улыбнулся, и, увидев эту улыбку, Бегунов побелел от гнева. Кулаки парня сжались, и он сделал шаг к Глебу.

— Спокойно, Серега, — осадил его Корсак. — Спокойно. Ты же не хочешь, чтобы нас с тобой забрали в полицию за драку? Я тоже. У меня похороны, и я не могу их пропустить.

— Свинья ты, Корсак! — выдохнул Бегунов. — Ты хоть знаешь, что после твоего отъезда она вены себе резала!

Глеб замер с открытым ртом. Потом растерянно моргнул и пробормотал:

— Я этого не знал.

— «Не знал», — презрительно передразнил Бегунов. — Да ты даже позвонить ей ни разу не удосужился. А ведь она тебя ждала. Долго ждала. И даже ехать к тебе собиралась.

Глеб молчал, как громом пораженный. Но продолжалось это недолго.

— Ладно, — сказал Глеб. — Ты сказал — я услышал. А теперь прости, мне надо идти. — Глеб тронулся с места, намереваясь обойти парня, но Бегунов снова встал у него на пути. Корсак становился. — Выпей валерьянки, — посоветовал он парню. — Или настойки пустырника. Говорят, помогает.

— Сразу после похорон ты отсюда свалишь, — сказал Бегунов. — И это не просьба.

Он отошел в сторону, давая Глебу пройти, а потом, так же, как полицейский из ППС, и так же, как Кира, долго смотрел ему вслед.

Настроение у Глеба было мрачное. Известие о том, что Кира пыталась покончить собой после их размолвки, случившейся больше двадцати лет назад, его поразило. Впрочем, не настолько, чтобы он впал в депрессию и бросился просить у Киры прощения. В конце концов, он тогда тоже сильно пострадал. И может быть, даже сильнее, чем Кира. И еще неизвестно, чье сердце было по-настоящему разбито, а кто из них троих просто ломал комедию.

Кира… Эльза… К черту все это!

Кажется, я окончательно превратился в циника.

Глеб мрачно усмехнулся и постарался выбросить известие о несостоявшемся самоубийстве Киры Бегуновой из головы.

6

Четверть века назад родители Глеба Корсака вынуждены были временно переехать в Полесск по причинам, которые сейчас могли показаться пустяковыми. Глеб провел в этом городе около года своей жизни. В ту пору он считал пребывание здесь чем-то вроде ссылки и без особой теплоты относился и к городу, и к его жителям.

Глеб всегда считал себя в Полесске чужим и без особых сожалений расстался с городом четверть века тому назад — с разбитым сердцем и тяжким грузом несбывшихся надежд.

И сейчас он чувствовал себя здесь таким же чужаком, как и раньше.

Глядя на восковое лицо покойника, Глеб вспомнил, что когда-то они неплохо проводили вместе время, разглядывая коллекции насекомых, гербарии, просматривая энциклопедии холодного оружия. Дядя Борис был отличным рассказчиком, и Глеб обожал слушать истории из его жизни. Многие истории были выдуманными (Глеб понимал это даже в детстве), но тем интереснее было следить за поворотами буйной дядиной фантазии, которая заводила его так далеко, что дядя Борис и сам часто казался удивленным.

…Возле гроба дяди Бориса стояли пожилые люди с лицами не столько печальными, сколько просто спокойными. Глеб знал, что похороны организовали какие-то приятели дяди. Вероятно, они сейчас и стояли возле «скорбного ложа».

У Глеба появилось острое чувство фальшивости всего происходящего, а вместе с ним и желание уйти отсюда.

Собственно, почему бы и нет? Никто ведь и не заметит.

Глеб решил, что этот план вполне осуществим, и собрался уже потихоньку повернуться, но в эту секунду рядом с ним появилась пожилая высокая женщина в черной шляпке с черной вуалью.

— Вы племянник Бориса Алексеевича? — тихо поинтересовалась пожилая дама.

— Да, — ответил Глеб.

— Почему же вы стоите здесь, а не у гроба?

— Я… не знаю.

— Идите, — шепнула пожилая дама. — Идите же!

И она легонько толкнула Глеба в спину. Делать было нечего, Корсак приблизился к гробу.

Борис Алексеевич Корсак лежал на своем скорбном ложе, как и принято покойнику, с величественным, строгим лицом. Ни удивления, ни страха, только горделивый покой. Словно за миг до смерти он увидел нечто такое, чего прочие, живые, и представить себе не могут, гордость за обладание новым знанием отобразилась на его лице.

Глеб вдруг вспомнил, как лет тридцать тому назад дядя Борис взял его с собой на немецкое кладбище.

День тогда был такой же пасмурный, как сегодня. Дядя, тогда еще молодой, легко загорающийся и любопытный до всего нового, приложил к надгробию кальку и стал заштриховывать ее мягким грифельным карандашом. Глеб с любопытством смотрел на то, как барельеф обретает на листе кальки грифельные контуры.

Барельеф был очень странный. Обычно на надгробных плитах был изображен ангел, иногда — Дева Мария с маленьким Иисусом на руках. А на этом камне была выбита голова какого-то звероподобного существа. На голове у существа не было ушей, а лицо (или скорее морда) было чуть вытянуто вперед.

— Кто это? — спросил Глеб у дяди, разглядывая таинственного монстра.

— Это? — Дядя улыбнулся. — Возможно, ангел.

— Он не похож на ангела, — усомнился Глеб.

— А ты видел ангела?

Глеб покачал головой:

— Нет.

— То-то же, — сказал дядя и продолжил работу.

— Зачем тебя это, дядь Борь? — спросил тогда Глеб.

— Люди вложили в это изображение душу и талант, — ответил дядя. — И свои представления о загробном мире. Если угодно — это визуальная метафизика. А значит — особый род искусства.

— И много у тебя таких картинок?

— Много. Сто сорок штук. Когда их будет двести — я попробую сделать книгу.

— И кому будет интересна такая книга? — скептически уточнил Глеб.

Дядя улыбнулся и ответил:

— Вероятно, таким чудакам, как я.

И сейчас, тридцать лет спустя, Глеб подумал, глядя на бледное лицо дяди: «Что ж, теперь ты и сам станешь частью этого «особого искусства».

— Можно закрывать? — тихо спросил у Глеба кто-то.

— Да, — машинально ответил он.

Какие-то мужчины накрыли дядю красной крышкой, а затем, включив шуруповерты, с отвратительным и неуместным жужжанием прикрутили крышку к гробу.

…Окончательно все закончилось минут через пятнадцать. Глеб стер с рук платком налипшую грязь (пришлось бросить в могилу пригоршню земли), протолкался сквозь толпу и торопливо двинулся прочь от холмика, заваленного пластиковыми венками.

— Молодой человек! — окликнул его кто-то.

Глеб остановился и обернулся. Это была пожилая дама в старомодной шляпке с вуалью. Пожилой седовласый мужчина в алюминиевых очках, одетый в темный костюм и белую рубашку, поддерживал ее за локоть.

— Вы ведь придете на поминки? — спросила дама.

Глеб замешкался с ответом, и пожилая дама твердо и не без упрека в голосе проговорила:

— Вы должны прийти. Таковы правила. Поминки будут в кафе «Ромашка». Это рядом с домом вашего дяди.

Глеб растерянно кивнул, повернулся и быстро зашагал прочь, унося в душе тягостное чувство пугающей противоестественности всего происходящего.

Лишь забравшись в машину и захлопнув за собой дверцу, Корсак почувствовал небольшое облегчение.

7

Пожилая дама, с которой Глеб беседовал на кладбище, оказалась рядом с ним и на поминках. Корсак сидел от нее по левую сторону, а по правую — тот самый пожилой джентльмен, который держал ее за локоток на кладбище.

На этот раз дама подняла вуаль на шляпке, и Глеб, искоса ее разглядывая, отметил, что на морщинистом лице дамы остались некоторые признаки настоящей благородной красоты. Должно быть, когда-то она была сногсшибательно красива, подумал Глеб.

Кто-то из гостей поднялся и предложил всем сказать несколько слов о почившем. Желающие тут же нашлись. Все это были люди пожилые, невзрачные, и Глебу они казались на одно лицо. Говорили о том, что почивший был хорошим и приличным человеком, о том, что он никому не сделал зла, и все в таком же духе.

Глеб послушно подносил ко рту рюмку с водкой после каждого такого «поминального слова», и после третьей рюмки почувствовал, что начал потихоньку хмелеть.

— Глеб… — обратилась вдруг к нему пожилая дама. — Вас же зовут Глеб?

Корсак кивнул в знак согласия.

— Глеб, скажете о Борисе Алексеевиче несколько слов?

— А это обязательно? — уточнил Корсак.

Дама посмотрела на него с легким упреком:

— Вы ведь его самый близкий родственник.

— Ладно.

Глеб поднялся на ноги и негромко постучал вилкой по рюмке. Все присутствующие повернули головы в его сторону и приготовились слушать.

— Больше всего на свете, — начал Глеб, — мой дядя любил сидеть по вечерам в своем кресле на крыльце, потягивать коньяк и читать своих любимых немецких романтиков. Гете, Шиллера… — Глеб усмехнулся. — Если честно, я никогда не понимал этой его любви к немцам. Мне они казались слишком пафосными, формальными и фальшивыми. Но речь сейчас, конечно, не об этом. Мой дядя был хорошим человеком. И он не заслужил такой страшной смерти. Пусть земля ему будет пухом!

Глеб залпом выпил водку и сел на место. Гости тоже выпили.

Пожилая дама, сидящая рядом с Глебом, тихо шепнула:

— Вы молодец.

После нескольких рюмок водки в кафе возникло некоторое оживление. Люди, разбившись на компании, как это часто бывает на многолюдных посиделках, заговорили друг с другом на отвлеченные темы. Кто-то, забывшись, принимался рассказывать соседям анекдоты, и выражение скорби на некоторых лицах сменялось выражением хмельной веселости. Впрочем, весельчаков тут же беззлобно одергивали, и они снова нацепляли на лица приличествующие мины. Но ненадолго.

Пожилая дама, сидящая рядом с Глебом, с любопытством у него поинтересовалась:

— Вы правда писатель?

— В некотором роде, — неохотно ответил Корсак.

Пожилая дама, тоже уже немного захмелевшая от водки (а она пила водку, как и Глеб), пару секунд помолчала, а потом негромко продекламировала:

Пред сторожем в полночь рядами могил

Погост распростерся в молчанье,

И месяц на плитах холодных застыл

В холодном и чистом сиянье.

Но вот под крестом оживает мертвец…

— Не надо, — прервал ее Глеб, поморщившись.

Пожилая дама замолчала и посмотрела на него с легким удивлением.

— Вы не любите немецкую литературу?

— Я не люблю Гете.

— Надо же, — удивилась она. — А ваш дядя его обожал. Выходит, он не имел на вас литературного влияния?

— Знаете, — неохотно произнес Глеб, — мы с ним много лет не общались.

— Много?

— Да. Двадцать пять лет. Лишь изредка перезванивались.

На лице пожилой дамы появилось удивление.

— Надо же. Четверть века! Но ведь вы еще так молоды.

— Это только кажется, — усмехнулся Глеб. — На самом деле я почти старик.

— Не наговаривайте на себя. Сколько вам? Тридцать пять? Тридцать восемь?

— Скоро сорок два.

— Для мужчины это не возраст.

— Для некоторых женщин — тоже. Некоторые женщины и в семьдесят лет вполне привлекательны.

Старуха фыркнула:

— Это точно не обо мне. Но спасибо за изящный комплимент.

— Простите, мне надо выйти покурить.

На улице похолодало. Северный ветер шелестел ветвями, покрытыми молодой, недавно пробившейся листвой.

— Не помешаю? — услышал Глеб чей-то негромкий хрипловатый голос.

Он обернулся и увидел седовласого джентльмена в алюминиевых очках и с сигаретой в руке.

— Не помешаете, — сказал Глеб.

Мужчина встал рядом и закурил.

— Скверная привычка, — сказал он, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Когда-нибудь она загонит меня в гроб.

— Так бросайте, — небрежно обронил Глеб.

Пожилой джентльмен улыбнулся:

— Пробовал. Не получается.

Несколько секунд они курили молча, потом мужчина заговорил снова.

— Меня зовут Юрий Петрович Клинков, — сказал он. — Я местный библиотекарь.

— Очень приятно, — сказал Глеб, поглядывая на затягивающие небо тучи.

— Ваш дядя жил один и мало с кем общался, — сказал библиотекарь. — Хотя и букой он никогда не был. Всегда вежливый, чисто одетый… Разве что немного рассеянный. Как будто постоянно о чем-то думает. О чем-то таком, что совершенно не имеет отношения к нашей жизни.

Глеб ничего на это не сказал.

— Вы знаете, что ваш дядя писал роман? — спросил Юрий Петрович.

— Да. Он мне что-то про это говорил. Года полтора назад, по телефону.

— Он читал мне отдельные куски. Знаете, я, конечно, не литературный критик, но, по-моему, написано было очень неплохо. По крайней мере, живо. Вы не читали?

Глеб покачал головой:

— Нет. В последнее время я мало читаю. Знаете, как в анекдоте: «Чукча не читатель, чукча — писатель».

Библиотекарь улыбнулся бледными, чуть тронутыми сеточкой морщин губами. Немного покурил молча, затем негромко произнес:

— Я слышал, между вами и вашим дядей произошла какая-то ссора?

— Было дело, — сказал Глеб. Он выпустил изо рта колечко табачного дыма, посмотрел, как оно расплывается в воздухе, и добавил с усмешкой: — Я думал, что моя дядя — благородный рыцарь, а он оказался обычным проходимцем.

— Он влюбился в вашу маму, верно?

Глеб покосился на библиотекаря, тот покраснел и смущенно поправил пальцем очки:

— Извините, я не должен был…

— Да нет, все верно. — Глеб пожал плечами: — Этот чудак полюбил мою маму и почему-то вообразил, что может добиться от нее взаимности.

— Этот конфликт стал причиной вашего отъезда из Полесска? — осторожно уточнил Юрий Петрович.

— В некоторой степени, — нехотя ответил Глеб.

Юрий Петрович кивнул и вдруг встрепенулся.

— Ах ты, черт… — Он достал что-то из кармана пиджака и протянул Глебу: — Возьмите.

— Что это? — не сразу понял Глеб.

— То, что должно принадлежать вам.

Глеб взял протянутый Клинковым предмет. Это была курительная трубка — очень старая, почти древняя, с золотым мундштуком и костяной чашей, вырезанной в виде головы дьявола.

— Ваш дядя отдал ее мне за несколько дней до своей гибели, — сказал библиотекарь. — И попросил, чтобы я передал ее вам.

Глеб потер пальцами едва заметную трещинку на костяной чаше, погладил прохладный мундштук.

— Когда-то она принадлежала вашему деду, — сказал Клинков. — А тому досталась от его деда. Теперь она ваша.

Глеб повертел трубку в пальцах, не зная, что с ней делать, потом пожал плечами и сунул трубку в карман плаща.

На крыльцо вышла пожилая дама в шляпке с вуалью.

— Юрий Петрович, вы идете? — строго осведомилась она, ревниво посмотрев на Глеба.

— Да, Аделаидочка. — Он швырнул зловонный окурок в урну. — Приятно было с вами познакомиться, Глеб.

— Мне тоже, Юрий Петрович.

Библиотекарь кивнул Глебу и подставил руку «колечком» пожилой даме. Она взяла его под локоть, и оба удалились.

«Надо уезжать, — думал Корсак, шагая к гостинице. — И чем быстрее, тем лучше».

Родной когда-то город казался ему чужим. Знакомых лиц не было вообще. Кира… Мысли о ней снова начали тревожить Глеба. Эльза… Едва он вспомнил ее, как сердце его сжалось от тоски.

«Надо же, — с удивлением и горечью подумал Корсак. — Оказывается, все это еще живо… Уезжать! Уезжать как можно скорее!»

Подходя к гостинице, Глеб снова сунул руку в карман и достал сигареты. Краем глаза Глеб заметил, что из кармана его что-то выпало. Он остановился и опустил взгляд. На земле лежал сложенный вдвое листок бумаги. Глеб нагнулся и поднял его. Повертел в пальцах, затем развернул.

Надпись, отпечатанная на пишущей машинке, гласила:

«ВАШЕГО ДЯДЮ УБИЛИ».

8

Час спустя Глеб должен был мчаться на своей «бэхе» по пустынному скоростному шоссе. Но вместо этого он стоял возле двери кабинета, к которой была прикручена золотистая табличка с надписью: «Игорь Васильевич Кочетков, подполковник, начальник отдела».

Глеб постучал в дверь, подождал, пока из-за нее донесется «да!», затем нажал на ручку. Дверь открылась, и он вошел в кабинет.

В глубине большого кабинета, за коричневым пластиковым столом, уставленным компьютерами и факсами, сидел маленький человечек в полицейской форме, с бледным усталым лицом и гладко зализанными назад черными волосами. На тугих погонах у него поблескивали подполковничьи звезды.

Человечек взглянул на Глеба и широко улыбнулся, блеснув золотыми зубами. Однако в улыбке его не было ничего радостного.

— Здравствуйте, Игорь Васильевич! — поприветствовал его Глеб. — Я вам звонил полчаса назад. По поводу моего дяди, директора музея.

— А, да-да. Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь! — Подполковник Кочетков широким жестом указал на кресло. Затем дождался, пока Глеб усядется, и продолжил все с той же вежливой златозубой улыбкой: — Слышал, слышал о вашем приезде. И рад познакомиться с вами лично.

— Слышали? — удивился Глеб. — От кого?

— Да уже весь город в курсе. Вы же, в некотором смысле, знаменитость из Москвы. Известный писатель, и вместе с тем — выходец из нашего города. Мы вами гордимся.

— Правда? — Глеб иронично прищурился. — Что, вы и книги мои читали?

— А как же! Ну, то есть, я-то не читал, все, знаете, времени не хватает. А вот моя жена — ваша большая поклонница. Кстати, нет ли у вас с собой книженции, чтобы подписать? Жена была бы рада. Автограф знаменитости, и все такое.

— Нет, книги у меня при себе нет.

— Жаль. — Кочетков вздохнул. — Ну-с, так что же вас ко мне привело, Глеб Андреевич?

— Олегович.

— Что?

— Глеб Олегович.

Подполковник Кочетков кивнул:

— Ну, да. Так чем обязан?

Глеб пару секунд помешкал, не зная, с чего начать, и понимая, что его слова не вызовут восторга у начальника полиции.

— Я тут на поминках познакомился с некоторыми жителями города… — начал Глеб.

— Наверное, с Аделаидой Рудольфовной? — уточнил вдруг Кочетков.

— Э… Да.

— Не удивляйтесь моей осведомленности. Просто госпожа Краузе у нас что-то вроде вездесущего Фигаро. Она и там, она и сям. Она везде. — Кочетков хихикнул. — А вообще, она знатная старушенция, — сказал он затем.

— В каком смысле? — не понял Глеб.

— Она не просто старушка — «божий одуванчик». Богатая пенсионерка, рантье, меценатка.

— Откуда же у нее все это?

— Лет двадцать назад она доказала в областном суде, что несколько домов в городе принадлежали до мировой войны ее деду — Отто фон Краузе. И ей их отдали в аренду на пятьдесят лет. А она их сдала под магазины и рестораны.

— Ясно. — Глеб понял, что заходить издалека не стоит и лучше сразу взять быка за рога. — Игорь Васильевич, я пришел, чтобы поговорить о гибели моего дяди, Бориса Корсака.

— Так, — кивнул подполковник Кочетков, внимательно и приветливо глядя на Корсака.

— Я бы хотел знать… — Глеб сбился. — То есть… Я хотел бы вас спросить. Вы уверены, что пожар в музее стал результатом несчастного случая?

— Абсолютно, — с готовностью ответил подполковник Кочетков. — Мы не обнаружили следов поджога.

— Но…

— Я понимаю вашу обеспокоенность. Ведь вы потеряли близкого человека. Кстати, примите мои искренние соболезнования.

— Спасибо. Но мне сказали, что никакого следствия по факту пожара практически не было.

Кочетков чуть прищурил прозрачные глаза.

— Кто сказал? — сухо уточнил он.

— Ну… — Глеб пожал плечами. — В городе люди много об этом говорят.

— А вы поменьше слушайте тех, кто распространяет сплетни, — посоветовал подполковник.

— Вы открыли уголовное производство?

— Нет, это не понадобилось.

— Почему?

— По заключению пожарно-технической экспертизы, пожар в музее стал результатом неосторожного обращения с огнем. Так что, у нас не было причины открывать уголовное производство. Надеюсь, я все доходчиво объяснил?

— То есть, вам удалось точно установить причину возгорания?

— На все сто. В городе из-за сильного ветра и разрыва проводов были перебои с электричеством. Ваш дядя, царство ему небесное, зажег керосинку. А потом заснул. Порыв ветра распахнул створку окна, створка сбила керосинку с подоконника. Керосинка упала на пол, огонь перекинулся на шторы и ковер. Ну, а дальше — как водится.

— И у вас есть соответствующее заключение экспертов?

— В данный момент готовится.

Глеб вгляделся в лукавые глаза подполковника.

— А там вообще были специалисты? Они осматривали пепелище?

— Конечно! — Кочетков улыбнулся, сверкнув золотом зубов. — Мы послали туда целый взвод наших лучших криминалистов!

Глеб холодно прищурился.

— Не думаю, что смерть моего дяди — повод для шуток, — спокойно сказал он.

Подполковник Кочетков примирительно приподнял руки:

— Тушэ. — Затем опустил руки и объяснил усталым голосом: — Глеб Олегович, я сам, лично, был на пепелище. Там все невооруженным глазом видно. Да и не на что там особенно смотреть. Руины, обугленные балки, кирпичи, почерневшие от копоти… Сам черт ногу сломит.

— Ясно. Значит, тщательный осмотр специалистами не проводился.

Начальник полиции поморщился.

— Ну, вот! Опять вы за свое. Так сказать, со своим московским уставом в наш монастырь. Глеб Олегович, раскрывать преступления — моя работа. И уж поверьте старому менту — в случае с вашим дядей никакого преступления не было. — Он глянул на часы и добавил: — Мне пора на совещание. Если у вас все…

Глеб поднялся на ноги.

— Спасибо, что согласились поговорить, — вежливо сказал он.

— Рад был с вами познакомиться. Кстати, а вы когда в Москву собираетесь?

Глеб пожал плечами:

— Еще не знаю.

— Когда узнаете — сообщите, ладно?

— Зачем?

Кочетков вновь одарил Глеба златозубой улыбкой:

— Моя жена наверняка пожелает с вами встретиться. Подписать у вас книжку, поговорить. Вы не думаете у нас задержаться?

— Разве что на день или два, — сказал Глеб.

— Вот и отлично! Тогда жду вашего звонка. — Подполковник Кочетков поднялся и протянул Глебу руку. — Всего доброго!

— Всего доброго.

Корсак пожал руку подполковника. Она была прохладная и влажная.

9

Шагая от отделения полиции, Корсак глубоко задумался. Слова подполковника Кочеткова звучали логично, но вот тон, каким они были произнесены, наводил на размышления. Уж очень много было в этом тоне фальшивых ноток.

Глеб вспомнил, каким взглядом смотрел на него пэпээсник. Смесь настороженности, интереса и неприязни. У подполковника Кочеткова был такой же точно взгляд.

«Интересно, дядя успел дописать свою книгу? — подумал вдруг Глеб. — А если успел, то где она сейчас? И о чем она?»

Размышляя об этом, Глеб не сразу заметил женщину, вышедшую из-за угла с пакетом в руке. А когда заметил, было уже поздно. От толчка женщина пошатнулась и выронила пакет.

— Ай! — испуганно воскликнула она.

Глеб увидел, как из упавшего пакета выпали и раскатились по тротуару апельсины. Оранжевые на сером.

— Черт! — с досадой проговорил он и поднял взгляд на женщину. — Простите, пожалуйста. Вы не ушиб…

Фраза осталась незаконченной. Перед Глебом стояла темноволосая, зеленоглазая молодая женщина. На ней были длинное приталенное пальто и элегантная шляпка. Глеб смотрел на нее всего несколько секунд, однако хватило и этого. Сердце у него защемило. Отчего-то показалось, что жизнь — со всеми ее горестями и удачами — прошла мимо, потому что в ней не было ничего подобного этой женщине, словно бы сотканной из прохладного майского воздуха, наполненного ароматами свежих листьев и цветов.

— Простите, — снова пробормотал Глеб.

Затем нагнулся и принялся собирать рассыпавшиеся апельсины в пакет. Собрал, выпрямился и протянул женщине:

— Вот, держите.

— Спасибо, что помогли, — с улыбкой сказала она, принимая пакет. А потом посмотрела на него внимательнее и задумчиво проговорила: — У вас знакомое лицо. Мы с вами уже где-то виделись?

— Да, — сказал Глеб. — Только это было очень давно.

Женщина чуть прищурила зеленые глаза. Глеб ее не торопил. В нем вдруг заговорило мужское честолюбие, и ему стало до боли интересно, вспомнит она его или нет.

— Боже… — тихо обронила она. — Неужели…

И снова выронила из пальцев пакет с апельсинами, и они снова покатились по серому асфальту, но она не обратила на это внимания, а шагнула к Глебу, порывисто обняла его за плечи и прильнула к его губам в коротком, дружеском поцелуе.

— Я… — Глеб понял, что не может говорить. Слишком сильно забилось его сердце, отдаваясь дрожью в голосе.

— Глеб! — с радостной улыбкой выдохнула Эльза. — Это ведь ты!

— Я, — улыбнулся Корсак.

— Слушай! — снова заговорила она. — Тут рядом есть очень уютное кафе! Не хочешь выпить по чашке кофе и поболтать?

— С удовольствием, — сказал Глеб. — Только давай сначала соберем апельсины.

Эльза посмотрела на апельсины, потом снова на Глеба и фыркнула от смеха.

— Давай!

На этот раз они оба присели на корточки и принялись весело собирать рассыпавшиеся оранжевые шары, и Глеб поймал себя на том, что сейчас, в эту самую секунду — как бы глупо это ни было — он чувствует себя таким счастливым, каким не был уже много-много лет.

* * *

— Ну, что тебе рассказать про себя… — Эльза повертела на столе кофейную чашку длинными, тонкими пальцами. — Дважды была замужем. Детей не нажила. Зато в финансовом плане проблем нет.

— В былые времена финансы тебя мало интересовали, — заметил Глеб.

— Ну… — Она пожала стройными плечами. — Тогда я была другой.

«Интересно, правда ли это?» — подумал вдруг Корсак, глядя на лицо Эльзы, на ее красиво очерченные губы, на ее глаза, в которых двадцать пять лет назад он бы с радостью утонул.

Взгляд Глеба вдруг упал на ее левую руку, и он с удивлением понял, что на руке у Эльзы все еще надета бежевая перчатка. И сама эта рука показалась ему какой-то странной. Эльза заметила его взгляд, и левая рука ее дрогнула, словно Эльза попыталась машинально убрать ее, спрятать под стол, но потом вдруг передумала.

— Обо мне говорить неинтересно, — сказала Эльза, чуть сдвинув стрельчатые брови. — Лучше расскажи о себе. Как ты? Где ты? Мне кто-то говорил, что ты работаешь журналистом?

— Было дело, — сказал Глеб. — Но с журналистикой покончено. Стар я уже для того, чтобы бегать по городам и весям с микрофоном и блокнотом наперевес.

— И чем же вы теперь занимаетесь, дедушка? — с улыбкой поинтересовалась Эльза.

— Ты будешь смеяться, но я писатель. Сижу за столом, описываю все, что видел или хотел бы увидеть. Свожу людей на листе бумаги, развожу их, заставляю страдать и радоваться. Практически, работаю богом. Только очень мелкого пошиба, — с улыбкой добавил Глеб.

Эльза посмотрела на него задумчивым взглядом и неопределенно проговорила:

— Значит, писатель.

— Да, — кивнул Глеб.

— Интересно. И о чем же ты пишешь? О том, что люди прекрасны и мир стоит того, чтобы жить?

— Иногда. Но чаще о том, что наш мир — жутковатое и опасное место. И еще о том, как в нем выжить.

Глеб взял свою чашку, но вдруг замер, на лице его появилось страдальческое выражение.

— Что случилось? — насторожилась Эльза.

— Хондроз, — негромко ответил Глеб и, морщась от боли, чуть-чуть подвигал головой направо и налево. — Результат одного неосторожного падения в ледяную воду. Мучаюсь уже второй год.

— Ты слишком напряжен, — сказала Эльза. — Тебе нужно расслабиться.

Она поставила чашку и поднялась со стула, обошла стол и встала у Глеба за спиной.

— Закрой глаза, — с улыбкой попросила Эльза.

Глеб полной грудью, но незаметно вдохнул запах ее духов и подумал, что именно так должна пахнуть настоящая весна.

— Ну же, — поторопила Эльза.

Глеб быстро глянул по сторонам. Некоторые посетители ресторана уже стали коситься в их сторону.

— Эльза, я… — начал было он, но Эльза перебила:

— Доверься мне, я умею обращаться с мужчинами. У меня очень умелые руки. Обе, — добавила она с усмешкой.

— Ладно. — Глеб вздохнул и закрыл глаза.

Он почувствовал, как легкие руки Эльзы легли ему на плечи. С полминуты она массировала ему плечи и шею осторожными, мягкими движениями. Потом остановилась, наклонилась к самому уху Глеба и прошептала:

— Тебе хорошо?

— Да, — тихо ответил Глеб.

— Я рада.

Губы Эльзы скользнули по его щеке, а потом чуть коснулись краешка его рта. По спине Корсака пробежал озноб. Эльза выпрямилась и еще немного помассировала ему плечи, действуя уже более решительно.

— Ну как? — спросила она затем. — Ну-ка, подвигай плечами.

Глеб открыл глаза и пошевелил плечами и головой.

— Отлично, — сказал он почти удивленно. — Боль ушла. Ты просто волшебница!

— А может, ведьма? — Эльза тихо засмеялась и убрала руки с его плеч. — Мне пора идти, Глеб, — сказала она. — Слушай, нам надо еще раз встретиться и подробно обо всем поговорить. Ты вообще к нам надолго?

— Пока не знаю, — сказал Глеб.

Эльза подошла к своему стулу, достала из сумочки, висящей на спинке стула, ручку, потом вяла салфетку и написала на ней номер телефона. Протянула Корсаку:

— Позвони мне, ладно?

— Ладно, — кивнул Глеб, забирая салфетку и пряча ее в карман пиджака.

Эльза наклонилась, быстро поцеловала Глеба в щеку, со смехом вытерла с нее ладонью помаду, подхватила со стула сумочку и пакет с апельсинами, повернулась и быстро вышла из кафе.

Глеб с минуту сидел неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям и чувствам и стараясь понять, чего в них больше — горечи или счастья. Потом вздохнул, подозвал официанта и заказал еще одну чашку кофе.

10

Библиотекарь Клинков, казалось, совершенно не удивился, увидев перед собой Глеба. Он стоял за стойкой, на фоне стеллажей с книгами, копался в каких-то формулярах и казался живым олицетворением бога чтения — если таковой бог, конечно, существует.

— Вы сказали, что были приятелем моего дяди? — с ходу начал Глеб.

— Это правда, мы с ним приятельствовали, — согласился библиотекарь.

— Можно задать вам пару вопросов?

Юрий Петрович опустил голову и глянул на Глеба поверх очков серыми, внимательными глазами.

— Смотря каких.

— Вы, вероятно, часто беседовали с моим дядей. Скажите, ему в последнее время никто не угрожал?

Клинков приподнял брови:

— А кто ему мог угрожать?

— Не знаю. Вы скажите.

Юрий Петрович вздохнул и произнес с кроткой полуулыбкой:

— Ваш дядя был безобиднейшим человеком. Добрый, спокойный, хотя и не очень контактный. Да, возможно, музейные экспонаты были ему ближе живых людей, но он никогда и никому не делал и не желал зла. Он просто занимался своим делом.

— И посвящал этому все свое время?

— Ну, да. — Библиотекарь поправил пальцем очки. — Видите ли, музей наш был небольшой. Но фонды у него были очень обширные. Выставлялось не больше пятнадцати процентов экспонатов.

— Почему?

— По разным причинам. Во-первых, не было места. Во-вторых — средств. Требуется каталогизация, реставрация, ну и так далее. А уже лет сорок никого в городе не интересуют ни запасники музея, ни сам музей.

— И мой дядя пытался исправить эту ситуацию?

Клинков кивнул:

— Именно так. Последние полтора года он выбивал у администрации города новое помещение под музей. И одновременно взялся разгребать запасники. Действовал практически в одиночку, поскольку на то, чтобы нанять специалистов, у музея просто не было средств.

— А что находится в этих запасниках?

— Как — что? Экспонаты.

— Я понимаю. Но… там есть что-то действительно ценное?

Юрий Петрович вновь поправил пальцем очки и ответил с легкой полуулыбкой старшего наставника, который вынужден объяснять своему ученику элементарные вещи:

— С точки зрения истории нашего города и нашей земли эти экспонаты бесценны.

— Ну, а что конкретно там есть? — не унимался Глеб.

— Ну… — Клинков пожал сутуловатыми плечами. — Картины наших художников, предметы народного промысла, разные артефакты… В общем, то, что обычно бывает в районных музеях.

— Очень интересно, — сказал Глеб. — Я бы хотел взглянуть на эти экспонаты.

Библиотекарь уставился на Корсака удивленным взглядом.

— Так ведь они же сгорели, — негромко проговорил он.

— Сгорели?

— Да. Вместе с музеем. Я думал, вы в курсе.

Глеб нахмурился.

— Ясно. — Несколько секунд он обдумывал полученную информацию, затем уточнил: — А где конкретно находились эти запасники?

— В подвале музея.

— Там был большой подвал?

Клинков интеллигентно улыбнулся:

— О, да. — Затем снял очки, вынул из кармана платок и потер стеклышки. — Знаете, — с прежней, интеллигентно-задумчивой улыбкой добавил он, — ваш дядя был уверен, что подвал музея является частью Роминтского лабиринта. Ну, то есть, являлся.

Юрий Петрович снова водрузил очки на хрящеватый нос и посмотрел на Глеба сквозь мерцающие линзы.

— Борис даже утверждал, что у него есть доказательства. Якобы он отыскал план лабиринта в какой-то городской летописи.

— А что это за Роминтский лабиринт? — с интересом уточнил Глеб.

— А вы не знаете?

Глеб мотнул головой:

— Нет.

— Лет четыреста назад на территории нашего города было поселение. Оно часто подвергалось нападению врагов. И однажды его глава принял решение вырыть под поселением несколько тоннелей, по которым можно было бежать в лес. Когда люди стали рыть тоннели, они с удивлением обнаружили, что там уже есть что-то вроде системы подземных тоннелей. Причем — обложенных для прочности каменной кладкой.

— Откуда же они взялись, эти тоннели?

— А вот об этом история умалчивает. Борис занимался и этим вопросом. По его мнению, эти тоннели могли быть древними системами орошения. Возможно, потом их перестраивали, создавая подземные хранилища, ну, или секретные ходы для быстрой эвакуации. Люди на нашей земле воевали веками и тысячелетиями, так что удивляться не приходится. С годами и столетиями сеть тоннелей разрасталась. Лет пятьдесят назад один из местных краеведов назвал эту сеть тоннелей Роминтским лабиринтом. В честь Роминтской рощи, в которую многие из ответвлений этого лабиринта выводят.

— Интересно, — проговорил Глеб, поскребывая в задумчивости ногтем горбинку на носу. — А эти тоннели точно существуют? Вы их видели?

— И я, и другие жители. Люди часто наталкиваются на фрагменты каменной кладки. В основном, когда роют погреба и колодцы или пробивают скважины для добычи воды. — Библиотекарь мягко улыбнулся. — Ваш дядя, Борис Алексеевич, считал Роминтский лабиринт местной достопримечательностью. И даже ратовал за то, чтобы лабиринт попал в список ЮНЕСКО.

— Очень интересно. — Глеб немного поразмыслил. — Значит, мой дядя был уверен, что подвал музея — часть подземного лабиринта?

— Не знаю насчет уверенности, но мысли у него такие были.

— И он проводил в этом подвале много времени?

— Думаю, что да.

— Быть может, ему удалось обнаружить какие-то ходы, которые вели из подвала… к черту на кулички?

Клинков усмехнулся.

— Вот в этом я сомневаюсь. Хоть убейте, но не могу представить вашего дядю с лопатой или отбойным молотком в руках. Да у него на это и времени-то не было. Он ведь занимался экспонатами, а не исследованием подземных стен.

— Ну да, — согласился Глеб. — Скажите, Юрий Петрович… а как у вас со здоровьем?

— То есть? — не понял Клинков.

— Что, если мы с вами наведаемся на пепелище музея?

— Зачем?

— Осмотрим там все. Может, наткнемся на что-нибудь интересное.

В глазах пожилого библиотекаря появилось недоверие.

— Вы серьезно?

— Да.

— Что ж… Лазить по развалинам я, конечно, не стану. Но проводить — провожу. Ну, и помогу… чем смогу.

— Хорошо. Тогда, быть может, прямо сейчас?

Юрий Петрович посмотрел на формуляры, которые держал в руках, потом поднял взгляд на Корсака и виновато проговорил:

— Нет, сейчас я не могу. Есть кое-какие дела. Может быть, позже.

— Когда?

— Ну… — Библиотекарь пожал плечами. — Часа через полтора.

— Хорошо. — Глеб глянул на циферблат наручных часов. — Тогда через полтора часа я жду вас возле сгоревшего музея. До встречи!

11

Глеб подошел к барной стойке, уселся на высокий стул, кивнул молодому черноволосому бармену и сказал:

— Водку с тоником, пожалуйста. И половинку лимона, если есть.

— Найдем, — весело отозвался бармен, кивнув в ответ.

Смешивая коктейль, он приветливо поинтересовался:

— Приезжий?

— Да, — сказал Глеб.

— Что позабыли в наших унылых краях?

— Приехал на похороны родственника.

Бармен поставил готовый коктейль на стойку и бросил туда щипчиками несколько кусков льда.

— Столько хватит? — уточнил он.

— Вполне. — Глеб взял стакан. — Ваше здоровье!

Отсалютовав бармену стаканом, Корсак отпил большой глоток.

— А вы откуда приехали? — поинтересовался бармен.

— Из Москвы, — ответил Глеб.

Бармен присвистнул.

— Круто! А правда говорят, что у вас там без ста тысяч в кармане на улицу лучше не выходить?

— Это почему же?

— Ну… — Бармен пожал плечами. — Из-за дороговизны.

— Нет, неправда. Москвичи деньги считать тоже умеют. Да и цены у нас немногим отличаются от ваших.

— А правда говорят, что все фасады старинных домов теперь из пластика?

Глеб улыбнулся:

— Не совсем. Осталась парочка кирпичных. Твое здоровье!

Отпив коктейля, Глеб взглянул на экран телевизора, висящего над барной стойкой.

— Это местный канал? — поинтересовался он у бармена.

— Угу, — ответил тот.

На экране происходило какое-то городское торжественное мероприятие. Пожилой рыжеволосый мужчина в дорогом костюме разрезал красную ленточку, а другие мужчины, стоящие рядом — столь же солидные, — улыбались и аплодировали ему.

Глеб взял со стойки пульт и сделал звук погромче.

— …Новый торговый центр занимает площадь два квадратных километра, — радостно вещал закадровый голос. — В нем будет представлен широчайший спектр товаров…

Глеб сделал звук тише.

— Кто этот рыжий? — спросил он у бармена.

Бармен взглянул на экран телевизора.

— Это-то? Мэр нашего города. Карл Иванович Рогов.

— А эти двое рядом с ним?

— Седой — прокурор Андрей Ильич Беккер. А лысый — Федор Сергеевич Геер, главный финансовый воротила нашего города. Он хозяин «Пруссбанка». Можно сказать, что эти трое — отцы нашего города, — весело добавил бармен. — Без их ведома здесь ничего не происходит.

— Рогов, Беккер, Геер, — повторил Корсак для того, чтобы получше запомнить.

Гладкая, загорелая лысина банкира Федора Геера не только его не портила, но даже придавала ему «гламурности». Мэр и прокурор тоже выглядели неплохо, хотя и были лет на пятнадцать старше банкира. Дорогие костюмы, ухоженные лица, самодовольные улыбки.

— Ну вот, — проговорил вдруг бармен, повернувшись в сторону входа. — Помяни чертей, они и появятся.

Глеб проследил за его взглядом и увидел компанию молодых ребят. Впереди всех шел рыжеволосый паренек — высокий, жилистый, со своевольным взглядом. За ним парочка — черноволосый плечистый парень в обнимку с белокурой красоткой. Всем троим было на вид не больше восемнадцати лет.

— Детишки наших «отцов города», — негромко пояснил бармен.

— Детишки? — машинально переспросил Глеб, разглядывая компанию, вольготно расположившуюся за столиком, к которому уже бежал официант.

— Да, — ответил бармен. — «Золотая молодежь» есть не только у вас в Москве. Рыжий парень — Саня, сын мэра Рогова. Вон та парочка — Слава и Кристина. Слава — сынуля банкира Геера, а Кристина — прокурорская дочка.

— Ясно.

Мимо столика, где сидели ребята, прошел высокий темноволосый парень лет двадцати пяти на вид. При его появлении те встрепенулись. Рыжеволосый Рогов помахал ему рукой и сказал что-то приветливое. Девушка ему ярко улыбнулась, а Слава Геер даже сдвинулся вместе со стулом, чтобы высокий парень мог пройти.

Парень лишь небрежно кивнул ребятам в ответ, после чего сел через два столика от них и подозвал официанта.

— А это кто такой? — поинтересовался у бармена Корсак.

— Павел Базаров, — ответил бармен, протирая тряпочкой стойку. — Наша местная достопримечательность. Базаров — это псевдоним, в честь какого-то литературного героя.

Корсак взглянул на высокого парня внимательнее. Тот был одет в поношенные джинсы, замшевую курточку, а шея его была небрежно повязана шарфом. Он не был похож на представителя «золотой молодежи», скорее — на представителя арт-богемы.

— Чем же он так прославился в столь юные годы? — поинтересовался Глеб.

— Он знаменитый художник, — ответил бармен, глядя на высокого парня едва ли не восторженными глазами. — Говорят, его картины стоят по сто тысяч долларов! Его тут все любят.

— Надо же! Такой молодой.

— Мой ровесник, — с гордостью объявил бармен. — Мы с ним учились в одном классе. Пашка уже тогда участвовал в международных выставках.

— Выходит, вундеркинд?

— Угу. Что-то вроде этого.

Насмотревшись на художника, он перевел взгляд на компанию ребят. Рыжеволосый Рогов заметил, что Глеб на него смотрит. Он сдвинул брови и рявкнул:

— Чего уставился?

— Не связывайтесь с ними, — шепнул Глебу бармен.

Глеб отвел взгляд.

— Хочешь, мы ему наваляем? — пробасил, посмеиваясь, «качок» Геер.

— Пусть живет. Я сегодня добрый. — Рыжий Рогов хлопнул ладонью по ягодицам проходившую мимо официантку. Его спутники весело заржали.

Художник Павел Базаров повернул голову на шум. Встретившись с ним взглядом, рыжеволосый Саня Рогов стушевался и покраснел.

— Вижу, эти ребята чувствуют себя здесь вольготно, — сказал Глеб бармену.

Тот вздохнул:

— Еще бы! Они могут разгромить весь ресторан, и им за это ничего не будет. Говорю же — «золотая молодежь». Разве у вас в Москве не такие?

— Нет, — сказал Глеб. — Ну, то есть, конечно, есть. Но они уже не ведут себя так нагло. По крайней мере, не «тусуются» в тех местах, где отдыхает простой народ. — Глеб залпом допил коктейль и бросил на стойку купюру. — Ладно, пойду. Где тут у вас хозяйственный магазин?

— Рядом. Налево и за угол. А там уже сами увидите.

12

Развалины музея выглядели мрачновато. Крыши у здания не было, стены устояли, но не полностью. Кирпичи были почерневшими от гари, а внутри (Глеб заглянул в выбитое окно) царила полная разруха. Хуже всего был запах гари — от него некуда было деться.

Ожидая библиотекаря, Корсак хотел закурить, но передумал. Курить на фоне пепелища было как-то некрасиво. К тому же, глядя на закопченные стены сгоревшего музея, Глеб вдруг припомнил антиникотиновый плакат в одном медицинском кабинете. На плакате были изображены легкие курильщика, и эти легкие были очень похожи на то, что сейчас Глеб видел перед собой.

Неподалеку от музея остановилось маршрутное такси. Из него выбрался Юрий Петрович Клинков. Глеб помахал ему рукой.

Когда библиотекарь подошел к музею, Глеб пожал ему руку и шутливо спросил:

— Готовы отправиться в ад?

— Не уверен, — с кислой улыбкой ответил ему Клинков.

Глеб нагнулся и раскрыл спортивную сумку, стоящую у его ног. Достал оттуда два желтых пластиковых дождевика, один оставил себе, а другой протянул Клинкову.

— Одевайтесь, — сказал Глеб.

— Что это?

— Дождевики.

— Зачем?

— Чтобы не испачкать одежду.

Библиотекарь взял дождевик, расправил его, осмотрел и заметил с улыбкой:

— Вижу, вы хорошо подготовились.

— Я старался.

Через несколько минут, надев дождевики и хлопчатобумажные перчатки и вооружившись фонариками, которые Глеб также извлек из сумки, Глеб и Юрий Петрович вошли в музей.

Копаться в обугленных вещах было делом тяжелым, кропотливым и противным. Юрий Петрович то и дело тягостно вздыхал и робко спрашивал:

— И все же, что мы с вами собираемся найти?

— Узнаем, когда найдем, — отвечал Глеб.

В конце концов, Клинков замолчал и сосредоточился на поисках. Осматривая сгоревшее пианино, библиотекарь извлек из-под крышки обгоревший листок партитуры.

— Последнее, что сыграл на этом пианино ваш дядя, — трагическим голосом сообщил он Глебу.

Глеб взял листок, выхватил взглядом строчку над нотами: «Ludwig van Beethoven. Für Elise».

— Бетховен?

— Да, — кивнул Клинков. — Ваш дядя очень его любил. И часто наигрывал. Без особого, впрочем, искусства.

Глеб пожал плечами и вернул листок библиотекарю. Затем продолжил поиски.

Минут через двадцать среди обугленных досок и почерневших кирпичных обломков Глеб обнаружил закопченный железный сейф. Сейф был не заперт, однако дверца под воздействием высокой температуры перекосилась, и Глебу пришлось здорово потрудиться, чтобы его открыть. Наконец, дверь поддалась.

— А вот и первый трофей! — сказал Глеб, вынимая из сейфа картонную коробку из-под обуви. Коробка была черной от копоти, но не потеряла форму. Глеб обтер ее влажной салфеткой, после чего открыл.

— Что там? — с любопытством спросил Юрий Петрович.

Глеб осторожно извлек из коробки толстую стопку распечатанных на принтере страниц.

— Похоже на рукопись, — сказал он.

Некоторые страницы обгорели по краям, но текст не пострадал. Глеб скользнул взглядом по первой странице и нахмурился. Юрий Петрович, напротив, пришел в радостное волнение.

— Боже! — воскликнул он. — Это роман Бориса Алексеевича! Тот самый, о котором он мне рассказывал!

— Что-то вы слишком сильно возбудились, — усмехнулся Корсак. — Будто нашли неизданный роман Достоевского.

Юрий Петрович одарил Глеба укоризненным взглядом и тяжело вздохнул.

— Поменьше цинизма, молодой человек! Борис очень трепетно относился к своему роману. Не удивлюсь, если он считал его главным делом своей жизни.

— Мелковата, значит, была жизнь, — проворчал Глеб и нагнулся, чтобы осмотреть сейф.

Библиотекарь поправил пальцем очки, внимательно посмотрел на Корсака и вдруг спросил:

— Отчего вы его так не любили, Глеб Олегович?

— Что? — не понял Глеб. — Кого не любил?

— Своего дядю. Что он вам такого сделал?

Глеб пошарил на всякий случай в сейфе, но, больше ничего не обнаружив, выпрямился и отряхнул руки. Затем покосился на библиотекаря и насмешливо проговорил:

— А вы, я вижу, из тех, кто любит приоткрывать занавес семейных тайн?

— Значит, тайна все-таки есть? — ответил Клинков вопросом на вопрос.

— Тайны есть у всех, — сказал Глеб. И вдруг уставился куда-то в угол. — Посмотрите! Что это там?

Юрий Петрович повернул голову и взглянул туда, куда указывал Корсак. Там было что-то вроде закопченного кирпичного короба, накрытого сверху, под углом градусов в двадцать, не то железным люком, не то дверью.

— Это вход в подвальное помещение, — сообщил Клинков, поправив очки. — И виновато добавил: — Я совсем о нем позабыл.

— А что в подвале?

— Думаю, те самые экспонаты, которые Борис пытался разобрать и каталогизировать.

Глеб подошел к подвалу и осмотрел железную дверь.

— Со времени пожара ее еще никто не открывал, — констатировал он. — Неужели это никому не интересно?

Клинков виновато пожал плечами. Глеб поправил на руках перчатки, передал фонарик Клинкову, нагнулся и ухватился за уголок засова.

— Юрий Петрович, вы можете мне посветить?

— Да, конечно.

Библиотекарь направил луч фонарика на дверь, ведущую в подвал. Глеб с усилием сдвинул засов, затем ухватился за железную ручку и потянул дверь на себя. Она со скрежетом поддалась. Из глубины подвала пахнуло прохладой, особенно ощутимой на фоне удушливого запаха гари.

— Посветите на лестницу, — попросил Корсак.

Клинков направил луч фонаря на косую железную лестницу, уводящую вниз. Глеб, держась за две скобы, приваренные к нижней планке железного косяка, ступил на лестницу и стал осторожно спускаться вниз. Лестница подозрительно поскрипывала и подрагивала под его ногами.

Ниже… Еще… Глеб спустился метра на два, когда в месте, где лестница была приварена к верхней площадке-порожку, что-то щелкнуло, хрустнуло, и вдруг ступеньки поехали у Глеба под ногами.

— Осторожно! — крикнул сверху Клинков.

Но было поздно. Глеб понял, что падает.

— Глеб! — крикнул сверху Юрий Петрович. — Глеб, вы живы?!

Корсак открыл глаза и посмотрел на светлый квадрат, из которого бил лучик фонаря. Упав Глебу на лицо, луч заставил его снова зажмуриться.

Глеб попробовал пошевелить руками и ногами. Затем перекатился на живот, уперся руками в пол и тяжело поднялся на ноги. Правое плечо болело, правая ладонь была ободрана в кровь, но главное — обошлось без переломов и сильных ушибов.

— Глеб! — снова крикнул библиотекарь. — Как вы?!

— Могло быть и хуже, — хрипло ответил Корсак.

— Что?!

— Я в порядке! — крикнул Глеб.

— Слава богу! — с облегчением воскликнул Клинков.

Глеб посмотрел под ноги. На полу что-то блеснуло. Он нагнулся и осторожно коснулся пальцами блестящего предмета. Это было серебристое колечко. Оно застряло между досками настила. Глеб зажал его между большим и указательным пальцами, вырвал из щели, поднял и поднес к глазам.

Колечко было сделано из узкой полоски серебристого металла. Сбоку к нему довольно грубо был приделан черный камушек. Глеб провел пальцем по камушку и нащупал что-то вроде гравировки.

— Юрий Петрович, светите ровнее! Не дергайте фонариком!

— Я стараюсь!

Глеб напряг зрение и действительно различил на черной, мерцающей поверхности камушка искусный рисунок. Это было крохотное изображение головы в профиль — вроде бы человеческой, но с чуть вытянутым, по-звериному, лицом и без ушей.

Сверху донесся шорох, луч фонаря дернулся и резко ушел в сторону, а затем стремительно очертил стены подвала, на мгновение вырвав из мрака шкафы, уставленные сосудами и статуэтками, и черный провал двери, обложенный каменной кладкой, а потом под ногами у Глеба что-то громко стукнуло, и подвал погрузился в темноту.

— Юрий Петрович! — позвал Глеб.

— Простите! Я уронил фонарик! Вы целы?!

Корсак тихо чертыхнулся, затем сунул колечко в карман, опустился на пол и пошарил по полу руками. Фонарик он нашел почти сразу, вернее — несколько его частей.

— Что там? — крикнул Клинков.

— Ничего! — крикнул в ответ Глеб. — Разлетелся вдребезги!

— Боже! Простите, ради бога! Я сейчас! Сейчас я что-нибудь придумаю!

Сверху снова донеслись шорохи. А затем Глеб услышал топот — библиотекарь побежал за помощью.

Глеб немного постоял на месте, размышляя, что же делать дальше. Потом, растопырив руки, осторожно двинулся с места и пошел вперед, туда, где успел увидеть открытую дверь.

Пальцы его коснулись холодной каменной кладки. Глеб сдвинул руку, и она провалилась в прохладную пустоту дверного проема.

— Черт, — с досадой и усмешкой пробормотал Корсак. — Мобильник!

Глеб быстро достал из кармана пиджака мобильный телефон и включил экран. Тусклый свет дисплея высветил черный вход. Глеб пару секунд помешкал, а затем шагнул в неизвестность.

13

Проход стал чуть уже, но пока еще в нем вполне хватало места, чтобы идти, не сгорбившись и не задевая плечами стены. В начале пути Глеб засек время, и теперь получалось, что он передвигался по тоннелю уже больше двадцати минут.

Поначалу он не испытывал ничего, кроме любопытства, потом, когда выяснилось, что длина тоннеля не десять и даже не тридцать метров, к любопытству добавилось удивление. Но постепенно любопытство и удивление стали сменяться тревогой.

Экран мобильника потускнел. Глеб глянул на дисплей и увидел картинку с перечеркнутой батареей. У аккумулятора заканчивался заряд.

— Ничего, — бодро сказал себе Глеб, — минут на пятнадцать хватит, а там разберемся.

И двинулся дальше по тоннелю, обложенному старыми, замшелыми камнями.

С каждым шагом на душе у Корсака становилось все тревожнее. Что, если аккумулятор разрядится раньше, чем закончится тоннель?

Я окажусь в полной темноте!

Может, повернуть назад? Нет, это не выход. На обратный путь аккумулятора точно не хватит.

Глеб невольно ускорил шаг, рискуя вывихнуть ногу, споткнувшись о булыжник или попав в рытвину. С каждым шагом тревога в его душе нарастала, но он утешал себя тем, что в конце каждого тоннеля бывает выход. А по этому тоннелю, к тому же, наверняка ходил его дядя. А значит, ничего кошмарного здесь нет.

И все же тревога в душе Глеба возрастала. Несколько раз он останавливался из-за того, что ему чудились какие-то шорохи и тихие звуки, объяснения которым Глеб не находил. То ли оседала старинная кладка, то ли по тоннелю гулял слабый ветер, шелестя сухим мхом.

Постояв несколько секунд, Глеб двигался дальше, пытаясь себя уверить, что ничего необычного в этом нелепом передвижении по странному каменному тоннелю нет. Но тревога и страх брали свое, и, наконец, Глеб понял, что тревога сменяется ужасом. Ему стало казаться, что кто-то преследует его по пятам. Глеб то и дело оборачивался и светил мобильником себе за спину. Тоннель был пуст, но Глебу казалось, что он замечал какое-то стремительное бесшумное движение.

«Все хорошо, — убеждал себя Корсак. — Это просто нервы».

И продолжал путь, вытирая рукавом пиджака влажный от выступившего пота лоб.

Глеб Корсак никогда не страдал болезненной мнительностью, но то, что происходило с ним сейчас, определенно напоминало паранойю. Стараясь успокоиться, Глеб вдруг подумал, что давно уже не испытывал ничего подобного. После развода с Машей на протяжении многих месяцев он полностью отдавался своему горю, жалел себя, изматывал мыслями о безвозвратности своей потери, но постепенно ощущение вселенского горя сменилось какой-то апатией, а затем и полным безразличием к собственной жизни.

— К черту! — тихо проворчал Корсак, пробираясь по тоннелю. — Нашел время для психоанализа.

Наконец, в неверном свете дисплея появились каменные ступени, поднимающиеся вверх. Глеб остановился. Ступени выглядели очень древними, были покрыты множеством трещинок, поросли мхом. Кое-где ступени были сильно выщерблены. Но все же это было похоже на выход!

Глеб двинулся по ступеням вверх — медленно и осторожно. Через десять или двенадцать ступеней он наткнулся на дверь, сделанную из плотно подогнанных друг к другу вертикальных железных прутьев.

Глеб разглядел замочные петли, но самого замка не было. Он ухватился за ручку и потянул дверь на себя. Она скрипнула и приоткрылась.

Глеб оказался не то в пещере, не то в гроте. Впереди он увидел мерцающий свет и сразу понял, что свет этот — уличный, дневной.

Пройдя несколько шагов, Корсак услышал шум, похожий на шум моря. Он прошел до конца пещеры и остановился у выхода. Перед ним шумели, покачивая ветвями на ветру, могучие дубы.

— Роминтская пуща, — пробормотал Глеб, завороженно глядя на деревья.

Глеб улыбнулся и сделал шаг вперед. Носок его ботинка поддел какую-то вещицу, валяющуюся на земле, и она отлетела, с тихим стуком ударилась о дерево и откатилась в сторону. Глеб нагнулся и поднял вещицу с земли.

Это была губная помада.

14

На улице вечерело. Юрий Петрович сидел на скамейке, возле машины Глеба, прижимая руку к груди. Завидев Глеба, он вскинул голову и взволнованно воскликнул:

— Глеб! — Но тут же поморщился от боли в груди. — А я уже не знал, что делать, — сипло добавил он. — Принес вам стремянку с соседней стройки. Кричу, кричу — а вы не отзываетесь. Я попробовал спуститься в подвал сам, так чуть ногу не сломал. Думал уже бежать и звать кого-нибудь на помощь!

— Не очень-то вы торопились, — иронично заметил Корсак, присаживаясь рядом с библиотекарем.

В глазах Юрия Петровича мелькнула обида.

— Вы не правы, — тихо сказал он. — Я бы сразу побежал, да сердце прихватило. Пока нашел валидол, пока отдышался… А телефон я уронил в подвал, когда пытался туда спуститься.

Глеб почувствовал укол совести. Похоже, старику и правда не здоровилось.

— Простите, Юрий Петрович, — искренне сказал он, вглядываясь в бледное лицо Клинкова. — Как вы себя сейчас чувствуете? Хотите, я вызову «Скорую»?

Глеб потянулся в карман за мобильником, но вдруг вспомнил, что телефон разряжен.

— Ничего, ничего, — сказал Юрий Петрович. — Мне уже хорошо. Таблетка помогла. Она всегда помогает. Постойте!.. — Вид у Клинкова стал озадаченно-растерянный. — Да ведь я вас не спросил — как вы здесь очутились?!

Глеб не удержался от улыбки, уж больно комично выглядел библиотекарь.

— Прорыл нору в земле, — сказал Глеб. — Как крот.

— Смешно. Ну, а если серьезно?

— Я нашел дверь, ведущую в подземный тоннель. И пошел по этому тоннелю. Шел, шел и пришел к выходу.

Клинков приоткрыл рот от изумления:

— Тоннель? И куда же вы вышли?

— В лес.

— Выходит, Борис был прав? И подвал действительно соединен с Роминтским лабиринтом?!

— Вполне возможно. — Глеб потянулся в карман за сигаретами, но пальцы его наткнулись на губную помаду.

Глеб пару секунд раздумывал, потом взглянул на библиотекаря и спросил:

— Скажите-ка, Юрий Петрович… Вот вы часто общались с моим дядей… Как он относился к женскому полу? Ну, то есть, была ли у него подруга жизни?

Клинков поправил пальцем очки, которые совсем не надо было поправлять, из чего Глеб заключал, что сильно смутил библиотекаря.

— А почему вы спрашиваете?

— У выхода из тоннеля я нашел вот это. — Глеб вынул из кармана помаду и показал Клинкову.

— «Шанель Руж Коко»… — прочел тот название фирмы. — «Восемьдесят восемь эсприт».

— Так была у него подруга или нет?

— Этого я не знаю. — Клинков вернул Глебу помаду, а затем снова приложил руку к груди и слегка поморщился.

— Ладно. — Глеб протянул Клинкову руку. — Давайте подниматься. Меня уже тошнит от запаха гари. А пиджак придется отдать в химчистку.

Глеб и Юрий Петрович подошли к машине Глеба. Пожилой библиотекарь шел, прихрамывая и держась рукою за грудь. Глеб шел усталой походкой, он был сильно вымотан и думал сейчас только о холодном коктейле — треть стакана водки, треть тоника, лимонный сок и много-много льда.

Остановившись у машины, Глеб открыл перед Клинковым дверцу и помог ему забраться в салон на кресло рядом с водительским. Затем обошел машину, сел за руль и захлопнул за собой дверцу.

Заводя мотор, Глеб снова вспомнил про губную помаду.

— Юрий Петрович, можно задать вам личный вопрос?

— Задавайте, — разрешил библиотекарь.

— Вы правда питаете романтические чувства к Аделаиде Рудольфовне?

Клинков улыбнулся.

— Что вы, Глеб Олегович! Мы с ней просто друзья. Нет, не просто друзья, а очень хорошиедрузья.

— Кажется, она так не думает.

— Знаете, когда-то, лет сорок назад, она была настоящей красавицей, и за ней ухаживали толпы поклонников. Среди этих поклонников был и я. Но в ту далекую пору она меня совершенно не замечала. А теперь…

Библиотекарь замолчал, не считая нужным заканчивать фразу.

— Понимаю, — сказал Глеб. — Мы все боимся старости.

— У женщин это острее. Женщина умирает, как только перестает чувствовать себя женщиной. Но она будет женщиной до тех пор, пока у нее остается хотя бы один поклонник.

Глеб улыбнулся.

— Возможно, не все женщины такие.

— Возможно. Но мы ведь говорим о конкретной женщине. А она — такая.

Корсак хмыкнул и тронул машину с места.

Глеб подбросил Юрия Петровича до самых дверей библиотеки. Перед тем, как покинуть машину, Клинков покосился на пластиковый пакет, в который Глеб упаковал рукопись, и задумчиво пробормотал:

– Carmina morte carnet [1] . — Потом перевел взгляд на Глеба и спросил: — Что вы будете делать с книгой, Глеб Олегович?

— Не знаю, — честно ответил Глеб.

Библиотекарь улыбнулся.

— Для начала попробуйте ее прочитать, ладно?

— Честно говоря, я не большой любитель развлекательной литературы.

— И все же попробуйте, — мягко, но настойчиво произнес Клинков. — Для него это было важно. Быть может, это станет важным и для вас.

— Помочь вам выбраться? — предложил Глеб, меняя тему.

— Не надо. Всего доброго!

Юрий Петрович, кряхтя, вышел из салона и с силой захлопнул за собой дверцу — так, что содрогнулась вся машина.

— А на вид немощный, — с улыбкой проговорил Глеб и нажал на газ.

…Спустя полчаса он сидел на высоком стуле перед поцарапанной дубовой стойкой, ожидая, пока бармен смешает коктейль. Чтобы скрасить ожидание, Глеб достал из кармана свои трофеи — губную помаду и серебристое колечко с черным камушком посередине. Помаду он убрал обратно в карман, а колечко принялся разглядывать.

Бармен поставил перед ним на стойку стакан с коктейлем.

— Ваша водка с тоником и лаймом.

— Спасибо. — Глеб взял стакан и сделал большой глоток.

— Любите водку с тоником? — с улыбкой проговорил бармен.

— Угу, — ответил Глеб, продолжая разглядывать камушек с выгравированной мордой загадочного существа.

— Ваш дядя вас бы не понял, — весело сообщил бармен. — Он пил только чистый виски.

Глеб поднял взгляд на бармена и удивленно спросил:

— А разве мой дядя заходил сюда?

— Борис Алексеевич? Да, случалось. В последнее время он полюбил хороший виски и заходил сюда, чтобы выпить стаканчик-другой.

— И какие сорта виски он предпочитал?

— Самые лучшие. «Маккалан Оскура», «Гленливет» двадцатилетней выдержки.

Глеб приоткрыл рот от изумления.

— И сколько у вас стоит стаканчик такого «Маккалана»? — поинтересовался он.

— Полторы тысячи рублей.

Глеб тихо присвистнул.

— А разве в Москве дешевле? — озадачился бармен.

— Нет, не дешевле. Значит, говорите, мой дядя приходил сюда и выпивал по паре таких стаканчиков за вечер?

— Ну да. Один, два, но не больше. Он ценил вкус, а не количество.

— И часто он тут бывал?

— Два-три раза в неделю.

Глеб задумался. Получалось, что его дядя тратил на походы в бар по двадцать пять — тридцать тысяч в месяц. Откуда у провинциального музейного работника такие деньги?

В лотерею он их выиграл, что ли?

Немного поразмыслив, Глеб снова достал из кармана губную помаду, найденную у выхода из тоннеля.

— О! — улыбнулся бармен, увидев помаду. — Эта штучка мне знакома.

— То есть? — не понял Корсак.

— Борис Алексеевич купил ее кому-то в подарок. И еще со мной советовался — хорошая это фирма или нет.

Глеб перевел дух. Женщины и деньги совершенно не вязались в его представлении с образом дяди Бориса. «Выходит, я его совсем не знал», — с досадой подумал Глеб.

— Кому он собирался ее подарить?

Бармен пожал плечами:

— Понятия не имею. Он мне не говорил. А я с вопросами к посетителям не пристаю.

— Ясно. — Глеб залпом допил коктейль, поставил стакан и потянулся за бумажником.

— Может, повторить? — вежливо поинтересовался бармен.

— Не надо.

Глеб отсчитал нужную сумму и положил деньги на стойку.

15

Ночь была ветреная и холодная. Лежа на кровати в своем гостиничном номере, Глеб прислушивался к тоскливому, протяжному вою ветра за окном, похожему одновременно и на трубный звук охотничьих рогов, и на завывание преследуемых охотниками незримых тварей.

Погружаясь в дрему, Глеб пытался представить себе этих тварей, и у него получалось. Они бежали по лесу на четырех лапах, но вместо волчьих морд у них были белые, чуть вытянутые вперед лица — такие, как лицо на перстне, найденном в подвале музея, и такие, как таинственный «ангельский лик» на старинном надгробии, с которого дядя Борис снимал грифельную копию.

Потом с мыслей о воображаемых неведомых чудовищах Глеб перескочил на мысли об узком тоннеле Роминтского лабиринта и о губной помаде, найденной там, где тоннель выводит к лесу.

Неужели у старого музейного червя была женщина? Трудно себе представить. Возможно ли влюбиться в шестьдесят три года?…

Почему бы нет?

А в пятьдесят три? А в сорок? А в восемнадцать?… Существует ли она вообще, любовь? И отличается ли она от страсти?…

Глеб все глубже погружался в сон. И где-то там, на зыбкой границе, отделяющей фантазию от сна, на самой кромке туманного сновиденного мира Глеб вдруг увидел девичье лицо, и это было лицо Эльзы.

* * *

— Я его знаю, это Глеб Корсак из двадцатой школы!

— Я тоже его знаю. Глеб! — окликнул кто-то из ребят. — Уйди с края обрыва, чувак!

Глеб не оборачивался. Он по-прежнему стоял на краю и смотрел завороженным взглядом в темную бездну пропасти. Где-то далеко внизу, среди камней, плескалась вода.

— Корсак, кончай дурить! — снова крикнул кто-то.

Толпа ребят двинулась к нему.

— Не подходите! — резко сказал Глеб.

Ребята остановились.

— Корсак, ты че, ошалел? — снова попытался урезонить кто-то. — Сорвешься же!

— Не ваше дело! — сухо огрызнулся Глеб.

Вдруг толпа расступилась, и, покосившись в ту сторону, Глеб увидел Эльзу. Она прошла, никого не задев ни плечом, ни рукой, с высоко поднятой темноволосой головой. Остановилась в нескольких шагах от Глеба. Насмешливо посмотрела на него, а затем небрежно проговорила:

— Оставьте его в покое. Он все равно не прыгнет.

Глеб криво ухмыльнулся.

— Не прыгну?

Эльза покачала головой:

— Нет.

— А если прыгну?

— Не прыгнешь, — все тем же пренебрежительным, почти презрительным тоном произнесла Эльза.

— Спорим? — предложил Глеб и облизнул языком пересохшие от волнения губы.

Эльза усмехнулась:

— Ну, давай.

— Если я выиграю — ты пойдешь со мной на свидание. — Голос Глеба подрагивал, и ему стоило больших усилий говорить спокойно. — Идет?

— Свидание? — Усмешка Эльзы стала презрительной. — И это все?

— Эльза, не подначивай его! — донесся из-за спины Эльзы девичий голос. — Ты же видишь — он пьяный. Вот возьмет — и правда прыгнет!

Глеб смотрел только на Эльзу и слышал только ее. Но и она не сводила зеленых глаз с Глеба.

— Хорошо. — Эльза чуть прищурилась. — Если ты прыгнешь, я пойду с тобой на свидание. На настоящее свидание, — подчеркнула она.

— Пацаны, она ему даст! — весело крикнул низкорослый паренек, но тут же получил подзатыльник от высокой и тощей девушки.

— Ты чего, Спица? — возмутился он.

— Заткнись, дурак, — парировала девушка. — Ты же его провоцируешь!

Но Глеб уже не слушал. Он отвел взгляд от Эльзы и снова взглянул в бездну. До воды было метров пятнадцать. Единственный шанс уцелеть — попасть в узкий просвет между двух каменных валунов. Глубина там была достаточная, но сам проем — не больше полутора метров.

— Эльза, ты чего! — взвизгнула тощая девица.

Глеб повернул голову и оцепенел. Эльза стояла рядом с ним.

— Ты… зачем это?

Но Эльза его не слушала, она молча и завороженно смотрела вниз, как секунду назад делал это сам Глеб.

— Ребята, вы с ума сошли?! — крикнул какой-то парень. — Убьетесь!

— Надо звонить в милицию! — поддакнула тощая девица.

— Эльза, ты не… — начал было Глеб, и в этом момент почва у него под ногами дрогнула.

Глеб взглянул себе под ноги и похолодел от ужаса. По земляному утесу, на котором они с Эльзой стояли, пробежала трещина. Судорожным движением Глеб успел схватить Эльзу за руку, а в следующую секунду кусок земли, отколовшись от утеса, с грохотом обрушился вниз, увлекая за собой Глеба и Эльзу.

* * *

…Глеб проснулся из-за странного чувства. Ему казалось, что в темноте гостиничного номера на него кто-то смотрит. Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в шорохи и скрипы и пытаясь определить источник этого странного ощущения. На пару секунд Глебу показалось, что он уловил слабый запах гари.

Глеб передернул плечами от отвращения. Затем приподнялся на кровати и повернул голову в сторону окна, внутренне готовя себя к тому, что может увидеть что-то страшное.

И предчувствие его не обмануло. С улицы в окно заглядывал монстр. У него было жуткое белое лицо, чуть вытянутое вперед, как у зверя, а на месте глаз чернели большие провалы. Несколько секунд Глеб и монстр смотрели друг на друга. Затем монстр исчез.

Глеб перевел дух. Футболка его взмокла от холодного пота. Он провел дрожащей рукою по волосам на голове и понял, что они стоят дыбом.

— Все в порядке, — вслух проговорил Глеб, чтобы придать себе уверенности.

Он сел на кровати, опустив ноги на холодный пол. Мысленно досчитал до трех и встал. Затем, превозмогая ужас, двинулся к окну.

Не делай этого!

Шаг. Еще шаг. Вот и окно.

Не смотри туда! Вернись в кровать!

С замирающим сердцем Глеб сдвинул щеколду, распахнул створку окна и выглянул наружу.

Странное существо стояло внизу и, задрав голову, смотрело на Глеба. Одежда у монстра была черная, поэтому белая голова с чуть вытянутым лицом-харей казалась просто повисшей в черном воздухе. Игра в гляделки продолжалась еще секунду или две, после чего монстр опустил голову и вдруг растворился в ночной мгле. Словно был создан не из плоти и крови, а из черной, туманной субстанции ночи.

Глеб постоял у окна еще несколько секунд, глубоко дыша и стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Потом с усилием отвел взгляд от окна, захлопнул створку, повернулся и, подойдя к выключателю, включил свет. Потом оглядел комнату и не заметил ничего страшного или подозрительного.

На негнущихся ногах Глеб прошел в ванную комнату.

Только сполоснув лицо холодной водой, он немного пришел в себя.

Душу Глеба заполняли страх и мрак, и в этом не было ничего удивительного. Сегодняшняя ночь с ее ветром и полной луной способна была пробудить тревогу и в гораздо менее чувствительном сердце; а если знать, что где-то неподалеку рыщет чудовище, явившееся прямо из кошмарного сна, то не поддаться страху просто невозможно.

Насухо вытерев полотенцем лицо и пригладив ладонью волосы, Глеб вернулся в комнату и включил свой портативный электрочайник в розетку. О белом монстре он старался не думать. Главное сейчас — успокоиться. А для этого нужно совершать простые обыденные движения.

Он подождал, пока чайник закипит. Потом заварил себе крепкий сладкий чай прямо в чашке, после чего взял чашку и сел с ней в кресло. Отпил глоток, поставил чашку на тумбочку и увидел пакет с рукописью дядиного романа.

Так вот откуда шел запах гари!

Глядя на рукопись, Корсак припомнил свой последний телефонный разговор с дядей.

— Глеб, не помню, говорил я тебе или нет: я пишу роман о наших с тобой предках. Вернее, об одном из них, нашем далеком пращуре. Кстати, в романе его зовут Галеб. Почти как тебя. И фамилия у него похожа на нашу. Галеб Корсо.

— Корсо?

— Да. На диалекте юга Италии «corso» означает «сильный, мужественный».

— И чем занимается этот твой мужественный Корсо?

— Он кузнец. Кует мечи и копья. А попутно воюет с чудовищами.

В трубке повисла тишина.

— Эй, Глеб? Ты чего молчишь? Тебе не нравится моя затея?

— Почему же? Делай что хочешь. Должен же ты чем-то заполнять долгие зимние вечера!

— Спасибо за разрешение. — Дядя тихо засмеялся.

Вспомнив тот давний разговор, Глеб взял с тумбочки обгоревшую рукопись. До того, как проснется весь город, оставалось часа полтора. И Глеб решил скоротать их за чтением дядиного опуса.

Он открыл первую страницу и прочитал:

«Для того, чтобы читателям, если таковых пошлет мне Господь, удобнее было читать мой роман, я для начала кое-что проясню. Во-первых, пару слов о Роминтской пуще…»

Глеб оторвал взгляд от страницы, взял с тумбочки чашку и сделал глоток. Затем небрежно пролистнул пару страниц и стал читать с середины.

«…Во времена рыцарей Тевтонского ордена Роминтская пуща использовалась в основном как место для охоты. Ежегодно, а иногда и несколько раз в год, как правило летом, гроссмейстеры Тевтонского ордена вместе со своими гостями отправлялись на большую охоту в Роминтскую пущу. Такая большая охота могла длиться неделями. В остальное время рыцари разрешали охотиться там местным жителям. В пуще также собирали мед диких пчел, воск, другие дары природы…»

Глеб перелистнул еще одну страницу.

«…В тридцатых годах двадцатого века Роминтскую пущу облюбовал Геринг. Рядом с бывшей усадьбой Вильгельма в 1936 году он устроил свою собственную охотничью дачу. На даче Геринга проводились встречи видных нацистов, в том числе Генрих Гиммлер, Эрих Кох, Иоахим Риббентроп…»

Глеб зевнул, отлистал предисловие и открыл страницу с первой главой роман.

«Галеб Корсо отлично работал с железом, — прочитал Глеб. — Более того, он любил железо…»

Глава вторая

1

«Галеб Корсо отлично работал с железом. Более того, он любил железо. Любил его вид, податливость, с какой оно принимало любую форму, и даже запах. Запах раскаленного железа — что может быть лучше?

Солнце уже скрылось за лесом, и кузнец Галеб Корсо чувствовал усталость. Помахать молотом сегодня пришлось немало: три новых колеса, два лемеха да боевой топор для воеводы.

Любая вещь хороша, однако больше всего Корсо любил ковать мечи. У него был дедов меч, очень хороший, лучший из всех, которые довелось видеть Корсо. В бою он его не испытал, но так часто держал в руках, что знал все его достоинства и недостатки и ковал остальные по этому образцу.

Мечи кузнеца Корсо, не слишком широкие и странной извилистой формы (сельчане называли их «змеевиками»), были разной длины и тяжести, чтобы каждый воин мог выбрать себе меч по руке и по силам. Рукояти для мечей он делал не из мягкой березы, а из крепкого клена, чтобы и через несколько лет те не расшатались и лежали в руке как влитые. На каждой рукояти Корсо выжигал свой знак и особые письмена — заговор против врагов.

Клинки своих мечей кузнец Корсо оттачивал до такой остроты, что ими можно было срезать волосы. А уж блестели его клинки — что твой луч солнца. Выйдешь из тени, глянешь на такой клинок и тут же зажмуришься.

Закончив чинить плуг, Корсо отложил инструменты, прошел к двери и уселся на старую колоду — отдохнуть.

— Корсо! — крикнули с улицы. — Эй, Корсо! Где ты, кузнец?

— Чего голосишь? — мрачно отозвался Галеб. — Я в кузне, или не слышишь?

Корсо неторопливо поднялся с колоды. В кузню вошел староста Еремей, мужик грузный, чернобородый, в добротном кафтане, отороченном беличьим мехом, и в шерстяной шапке, криво нахлобученной на голову.

Староста окинул подозрительным взглядом помятое лицо Корсо Галеба, усмехнулся и спросил:

— Опять с вечера бражничал?

— Нет, — угрюмо ответил Галеб.

— А чего на полу спал? Сено-то с подола отряхни.

Галеб стряхнул со штанов и с подола прилипшее сено, расправил затекшие плечи, глянул на старосту исподлобья.

— Зачем пришел? Опять дверные петли для хлева?

Чернобородый Еремей качнул головой:

— Нет. Лемех, будь он неладен.

— Что ж… — Галеб кашлянул. В горле пересохло и слегка першило. Похоже, он и впрямь перебрал с вечера. — Посмотрим на твой лемех, староста.

И вдруг оба насторожились.

— Как будто шум? — тревожно проговорил староста Еремей.

Галеб прислушался. Его чуткое ухо уловило перестук копыт и далекое гиканье.

Еремей и Галеб, не сговариваясь, быстро двинулись к двери. Еремей вышел первым. Сделал пару шагов и остановился. Галеб видел его широкую спину.

— Еремей, что там? — окликнул он, занося ногу над порогом.

Из-за деревьев выскочил разгоряченный конь, а на нем — нарочный князя в богатом запыленном одеянии.

Галеб как раз перешагнул через порог, когда что-то свистнуло, и конь нарочного поднялся на дыбы. Нарочный взлетел в воздух, перекувыркнулся через голову и брякнулся на жердины забора. Галеб замер от неожиданности, и в этот миг опять что-то свистнуло, и староста Еремей, не то что-то выкрикнув, не то булькнув горлом, схватился руками за шею, и его повело в сторону. Галеб кинулся к старосте и успел подхватить его, но тут же разжал руки, потому что лицо ему окатил фонтан горячей крови.

Черный наконечник стрелы торчал у Еремея из горла. Точно такой же торчал из груди нарочного. И вдруг слабый шум, казавшийся доселе слишком тихим и далеким, взорвал воздух.

— Германцы! — хрипло прокричали сразу несколько голосов.

Галеб бросился в кузню, схватил с верстака недокованный меч и повернулся к выходу, но тут что-то мелькнуло у него перед глазами, а потом безумная тяжесть с размаху обрушилась на голову. Что-то треснуло, перед глазами помутилось, и Галеб Корсо повалился на пол. Он потерял сознание».

2

— Галеб Корсо, — усмехнувшись, проговорил Глеб вслух. — Это ж надо такое придумать!

Корсак достал из пачки сигарету и закурил. Под сигарету он прочитал еще пару страниц. Потом сделал еще одну чашку крепкого сладкого чая, после чего снова уселся в кресло и продолжил чтение рукописи.

На протяжении последующих двадцати страниц действие романа развивалось стремительно. Кузнец-славянин Галеб Корсо отправился на войну с германскими воинами, ландскнехтами. Во время боя его ранили, и он попал в плен к германцам. Вместе с ним в плен попали два его друга — богатырь Ратибор и пожилой воин по имени Полей.

Всех троих безжалостные германские рыцари связали по рукам и ногам, погрузили на телегу и повезли на запад. Для каких целей — непонятно.

Описывалось все это довольно витиеватым языком. Однако постепенно Глеб увлекся. Он вдруг решил, что дядя не просто так писал этот роман, у него была какая-то тайна, ключ к которой находится в этой рукописи.

Быть может, в романе раскрывается тайна отвратительного монстра с лицом, похожим на морду? Того монстра, личина которого красовалась на старинном надгробии, с которого делал копию дядя Борис? И которую Глеб видел на черном камне, найденном в подвале, и еще — в окне гостиничного номера?…

Глеб тряхнул головой, прогоняя эту мысль. Его ночное видение не имело ничего общего с писательскими амбициями дяди Бориса. И все же он решил дочитать роман до конца.

Итак, беднягу Галеба и двух его друзей-славян пленили германцы. Куда же их все-таки повезли?

3

«…Неизвестно, сколько это продолжалось, но, в конце концов перед глазами у кузнеца Галеба опять прояснилось. Он почувствовал давящую боль в запястьях и щиколотках и понял, что лежит в телеге на куске рогожи и связан по рукам и ногам.

— Что со мной? — хрипло проговорил Галеб.

— Нас взяли в плен, Корсо, — ответил ему рыжеволосый богатырь Ратибор.

Галеб посмотрел на Ратибора. Лицо у того было грязное, на лбу и щеке багровой коркой засохла кровь. Вместо кольчуги и шерстяного подклада на мощном теле Ратибора клочками висело рубище. Руки и ноги его также связаны веревками. По бурым пятнам, проступавшим сквозь рубище, Галеб определил, что Ратибор получил никак не меньше трех ран.

Рядом с Ратибором лежал еще один пленник — пожилой, в расшитой окровавленной рубахе и с каким-то жутким кровавым сгустком вместо левого уха. Этот тоже был связан грубой ворсистой веревкой.

Галеб приподнял голову и огляделся. Телег было не меньше десятка, и на каждой лежали пленники. Рядом, позвякивая сбруей, ехали верхом германские рыцари.

— Выходит, мы проиграли битву? — прохрипел Галеб, морщась от боли.

— Мы перебили больше половины их воинства, — ответил Ратибор. — А ведь их было в три раза больше!

— Но теперь мы здесь, — сказал Галеб.

— Верно. Теперь мы здесь.

Галеб снова посмотрел на рыжего воина и спросил, осторожно шевеля разбитыми губами:

— Из-за чего эта война, Ратибор?

Здоровяк и пожилой воин переглянулись.

— Полно тебе, Корсо! Нешто ты не помнишь?

— Должно быть, тот рыцарь не только ушиб ему грудь, но и здорово дал по голове, — предположил седовласый пленник.

Только сейчас, после этих слов, Галеб почувствовал в груди боль, уже не острую, но все еще мешающую глубоко дышать.

— Чем они меня? — хрипло спросил он.

— Голоменью меча, — угрюмо ответил Ратибор. — Скажи спасибо, что не кромкой.

— Да… Мне повезло…

Галеб замолчал, собираясь с мыслями. Потом вновь посмотрел на рыжего воина и тихо спросил:

— Как нас взяли в полон, Ратибор?

— Ты и впрямь не помнишь?

Галеб качнул головой:

— Не помню.

— Мы почти победили, но из леса выскочил засадный полк наемников. Они перебили стрелами наше правое крыло, а воеводу разорвали копьями.

— Никогда в жизни не видел таких бешеных воинов, — сказал пожилой пленник.

— А что случилось со мной? — спросил Галеб. — Как я мог сдаться?

— Ты не сдавался, — сказал Ратибор. — Как все мы. Полея сбили с коня копьем, а потом скрутили ремнями. Меня прижали к боевой телеге щитами, да так плотно, что я не смог пошевелиться. А на тебя, после того как ты упал от удара на землю, навалились сразу три германских рыцаря. Ты не мог устоять.

Галеб обдумал его слова, посмотрел на молчаливых, угрюмых ландскнехтов и тихо спросил:

— Куда они нас везут?

— В Брумгальде есть рынок, где торгуют пленниками, — ответил ему пожилой Полей. — Думаю, нас везут туда.

— И давно мы так едем?

— Давно, — ответил Ратибор. — С самого полудня.

— Я знаю эти места, — сказал Полей. — Бывал здесь с караваном купцов шесть лет назад. Верст через двадцать начнется Роминтская пуща. Лес этот тянется еще верст на двадцать, и там рыцарям придется разбить лагерь и заночевать. Скорей всего, они это сделают у реки.

Полей на секунду замолчал, потом пристально посмотрел на Галеба и негромко добавил:

— Тут один из германцев спрашивал, нет ли среди нас кузнеца. Мы в ответ промолчали, однако теперь я думаю, что зря.

— О чем ты, Полей?

— Хорошие кузнецы ценятся везде. Скажи им, кто ты, и, может быть, они развяжут тебе руки. Никто не решится портить кузнецу руки, в этом нет никакой выгоды.

Галеб усмехнулся и процедил сквозь зубы:

— Нужна мне их жалость!

Но тут же в голову ему пришла идея. Медлить он не стал.

— Эй, германцы! — крикнул Корсо по-немецки. — Который тут из вас спрашивал про кузнеца?

Рыцари оглянулись. Один из них, ехавший впереди, высокий и худой, в дорогих доспехах, слегка осадил коня, дождался, пока повозка поравняется с ним, и, уставившись на Галеба, поинтересовался надменным голосом:

— Ты умеешь работать с железом, славянин?

— Я в этом деле лучший, — в тон ему ответил Корсо. — Хочешь — проверь. Но сперва развяжи руки — затекли.

Рыцарь пристально посмотрел Галебу в глаза, тот спокойно выдержал этот холодный, изучающий взгляд. Затем рыцарь дал знак верзиле-стражнику, ехавшему рядом с телегой. Тот кивнул, выхватил из ножен длинный кинжал и одним молниеносным ударом разрубил путы на руках Корсо.

Веревка свалилась с опухших запястий, и из груди Галеба вырвался вздох облегчения.

— Так-то оно лучше, — проговорил он.

Рыцарь продолжал внимательно разглядывать Галеба. Наконец, вдоволь насмотревшись, он сухо произнес:

— Меня зовут Иоганн Бергштадский. Я рыцарь ордена Святого Губерта. Назови мне свое имя, славянин.

— Корсо. Меня зовут Корсо.

— Где ты научился говорить на нашем языке, кузнец?

— В нашем селе жил один дед-германец. Двадцать лет назад он странствовал в наших краях, и в лесу его здорово потрепали дикие собаки. Сельчане его выходили, и он остался в деревне навсегда.

Рыцарь Иоганн внимательно выслушал Галеба, затем проговорил с легкой усмешкой:

— Хороший кузнец, да еще и говорящий на нашем наречии, — просто находка. Я буду следить за тобой, славянин.

Рыцарь отвернулся от Корсо, слегка пришпорил лошадь и выехал вперед.

Корсо откинулся спиной на борт телеги и поймал на себе удивленные взгляды Ратибора и Полея.

— О чем вы говорили? — спросил Ратибор.

— Рыцарь интересовался, хорошо ли я умею работать с железом. И обещал присматривать за мной.

— И что ты об этом думаешь?

Галеб усмехнулся.

— Думаю, у нас еще будет возможность разбить ему башку топором или намотать его кишки на твой меч, Ратибор.

— Мой меч остался на поле битвы, Корсо, — пробасил, нахмурившись, рыжий воин. — Но если ты придумаешь, как нам освободиться, я задушу эту сволочь голыми руками.

…Долго ехали молча. По бледному, обескровленному лицу рыжего воина Галеб видел, что тому совсем худо, но Ратибор крепился и не подавал виду.

Лес вокруг пошел густой и темный, настоящие дебри. Галебу при взгляде на этот лес стало не по себе.

…Полей оказался прав. Проехав по лесу еще часа полтора, караван остановился. Кони устали, требовалось их напоить и накормить.

— Отдыхаем до утра! — крикнул рыцарь Иоганн.

На последнем слове он закашлялся. Судя по всему, рыцарь был простужен.

Четверо ландскнехтов принялись устраивать лагерь для ночлега, собирать хворост и разжигать костры, еще шестеро распрягли коней и повели их к реке.

Пленников бросили под раскидистым старым дубом на мокрую, колючую траву, не потрудившись выбрать для них место посуше и помягче. Себе и своим товарищам ландскнехты устроили лежанки поближе к костру, на густой траве, разложив на ней тощие походные матрасики, набитые конским волосом и сухим мхом.

Все это время Галеб внимательно наблюдал за германцами. Трое из них ранены. Раны были незначительными, но, судя по всему, болезненными и изматывающими. Еще двое, включая рыцаря-предводителя, сильно простужены. Остальные хоть и здоровы, но валились с ног от усталости.

Рыцарь Иоганн подошел к Галебу, остановился рядом с ним и протянул ему кожаную флягу.

— Выпей, славянин, — сказал он. — Тебе нужно быть здоровым и сильным, чтобы хорошо работать.

Галеб уже не удивлялся тому, что понимает германскую речь. Про старика-германца он Иоганну не соврал, такой действительно жил в его родном селе, и, будучи мальчишкой, Корсо проводил с безумным немцем очень много времени.

— Благодарю, — сказал Галеб, принимая флягу.

Однако прежде, чем попить самому, он передал флягу своим товарищам-узникам. Рыцарь холодно усмехнулся, но не стал препятствовать.

Когда Ратибор и Полей утолили жажду, Галеб поднес флягу к своим губам. К его удивлению, во фляге была не просто вода, а какой-то травяной настой. Терпкий, горьковатый, но освежающий.

Забрав флягу, рыцарь Иоганн заткнул ее пробкой и навесил стальной скобой на широкий ремень. Затем посмотрел на Галеба и спросил:

— Ты точно кузнец, а не толмач?

— Точно, — ответил по-германски Галеб.

— Хорошо, если так, — холодно произнес рыцарь Иоганн. — Но если ты меня обманываешь, я сам, своими руками, сдеру с тебя шкуру. Живьем. Согласись, это справедливо. А теперь отдыхай, кузнец.

Рыцарь повернулся, чтобы уйти, но тут Галеб громко проговорил:

— Ты нас даже не покормишь, рыцарь Иоганн?

Германец остановился, некоторое время размышлял, затем повернул голову и обронил через плечо:

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли кусок мяса, кузнец. Но если я увижу, что ты делишься едой со своими друзьями, ты больше не получишь ни крошки до самого Эльстара. Клянусь святым Патриком!

Рыцарь зашагал к костру, на который ландскнехты уже водружали чугунный вертел с нанизанной тушей убитого по пути кабана.

Иоганн не обманул. Через час один из ландскнехтов принес Галебу обломок перерубленной топором кости с клочком сыроватого мяса. Мясо Галеб разделил между товарищами, невзирая на предупреждение рыцаря, а кость сунул в траву.

— Как только ратники лягут спать, мы сбежим, — сказал он Ратибору и Полею.

— Ты… что-то… придумал? — хрипло спросил Ратибор, едва шевеля языком.

— Да, друг. Я кое-что придумал.

— Ты уверен, что твоя задумка удастся? — поинтересовался Полей, который, несмотря на рану в плече, выглядел куда лучше рыжего воина.

Галеб покачал головой:

— Нет, не уверен. Но если мой план не сработает, нас всего лишь убьют. А мы с вами видали вещи и пострашнее.

Рыцарь Иоганн вернулся через десять минут. Он несколько секунд разглядывал Галеба, потом усмехнулся и сказал:

— А ты строптивый человек, кузнец. Строптивый и неразумный.

— Делай что хочешь, рыцарь, но я не мог позволить своим товарищам обессилеть от голода, — спокойно ответил Галеб.

— Ты ценишь их жизни выше, чем свою?

— Не знаю. Но жрать мясо на глазах оголодавших людей — это низко.

Рыцарь Иоганн внимательнее вгляделся в лицо Галеба. Впервые в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на уважение. Он хмыкнул:

— Славянину-кузнецу знакомы законы рыцарской чести? Никогда бы не подумал.

— Рыцарский дух, подобно Духу Святому, путешествует, где хочет, — сказал на это Галеб. — Границ для него нет, он может найти пристанище в любой из встреченных душ.

— И говоришь ты витиевато, — констатировал, прищурив блеклые глаза, рыцарь Иоганн. — Определенно, ты не простой кузнец.

— Я и не говорил, что простой, — отозвался Галеб, глядя рыцарю в глаза. — Я три раза воевал в ополчении. Рука моя тверда, и я отлично умею управляться с оружием. Так что я не просто кузнец, я — воин.

Иоганн усмехнулся:

— Значит, если я пожелаю тебя заколоть, я заколю не мирного жителя, но воина, и совесть меня мучить не будет?

— Твоя совесть не слишком требовательна, если позволяет тебе убить безоружного, — сказал Галеб.

Рыцарь прищурил блеклые глаза и проговорил не без иронии:

— Нужно будет посоветовать нашему полковому священнику поучиться у тебя плетению замысловатых фраз. Ладно. На первый раз я тебя прощу, кузнец. Но если ты снова посмеешь меня ослушаться, я прикажу своим воинам вырвать тебе язык и отрезать уши. Ковать железо ты сможешь и безъязыким.

С этими словами Иоганн повернулся и зашагал к костру.

Прошел еще час. Выставив двух дозорных, германцы завалились спать. Как только голоса стихли и на смену им пришел дружный храп, Галеб достал из травы кость. Обломок был острый. Не такой острый, как нож, но вполне пригодный для того, чтобы попытаться измочалить веревку.

Дозорные, сидевшие у костра, тихо переговаривались, и порой до слуха Галеба долетали обрывки их фраз:

— …Выгоднее, чем пахать землю, — говорил один, с разбойничьим лицом и сутуловатыми плечами. — Солдат-ландскнехт зарабатывает в месяц больше, чем фермер — за год.

— Ты не прав, Мародер. У фермеров бывают и урожайные годы.

— Плевать я хотел на их урожайные годы. Я за один поход…

Тут ветер изменил направление, и окончания фразы Галеб не расслышал.

Высвободить ноги из пут удалось только через пятнадцать минут. Немного передохнув, Галеб принялся пилить веревки, стягивающие запястья Ратибора.

— …Таскать вещи с убитых воинов, — снова донес ветер. — Если ты спросишь меня, Ганс, то я тебе скажу: в этом нет ничего предосудительного. Не говоря уж про то, чтобы грабить дома побежденных. Я разумею так: тащи все, что под руку попадется, а коли кто-нибудь встанет у тебя на пути — коли его в пузо мечом, ибо сие есть твое законное и божественное право.

— Ты не прав, Мародер, — снова возразил ландскнехт по имени Ганс. — Таскать вещи с поля брани — это подобно тому, как если бы ты…

Ветер снова изменил направление и подул от Галеба к дозорным. Галеб попытался работать как можно тише. Острый край кости слегка притупился, и провозиться пришлось дольше, чем прежде.

…Через полчаса Галеб допилил последнее крученое волокно веревки, после чего высвободил затекшие ноги Полея из ослабевшей петли.

— Теперь помассируйте ноги, чтобы восстановить кровоток в мышцах, — велел Галеб шепотом, внимательно следя за дозорными, которые вяло играли в кости.

Дорога утомила и дозорных, и время от времени им приходилось легонько пинать друг друга, чтобы прогнать дрему.

И все же они задремали.

«Пора!» — сказал себе Галеб.

Боясь даже шептать, он знаками показал Полею и Ратибору, чтобы те попробовали встать на ноги. Однако то, что произошло дальше, спутало Галебу и его товарищам все карты.

Ближайшие к костру кусты шелохнулись. Ландскнехты тут же открыли глаза и вскочили на ноги. Мародер вскинул меч, а Ганс подхватил с земли мушкет и вскинул приклад к плечу, нацелив ствол на кусты. Едва они сделали это, как из кустов вылетела черная тень и метнулась к дозорным.

Прогремел выстрел, а вслед за тем черная стрела вонзилась дозорному Гансу в горло, выбив фонтан крови. И все же, кем бы ни были нападавшие, им не удалось застать воинов рыцаря Иоганна врасплох. Ландскнехты вскочили на ноги в мгновение ока, будто и не спали, и клинки их ярко блеснули в полутьме, отразив языки пламени догорающего костра.

Завязалась битва. Задрожали натянутые тетивы арбалетов, но стрелки были сонными, и половина выпущенных ими стрел ушла вверх, сбив ветки деревьев и вонзившись в стволы.

Галеб увидел, как один из ландскнехтов бросился на выскочившего из кустов разбойника и длинным клинком меча выбил у него из рук кинжал.

— Поднимайтесь! Быстро! — Галеб помог подняться сперва Ратибору, затем Полею. Отекшие ноги плохо слушались их.

— Прочь, собачье отродье! — прокричал неподалеку картавый голос.

Краем глаз Галеб увидел рыцаря Иоганна. Он сражался один против четырех или пяти разбойников. Иоганн был спокоен и непоколебим и отмахивался от разбойников своим огромным мечом, будто от назойливых мух.

— Бежим! — скомандовал Галеб и, поддерживая товарищей за плечи, потащил их к кустам.

Пробежать удалось всего несколько шагов. Разбойники, появившиеся невесть откуда, перекрыли им дорогу, и мечи их несколько раз со свистом рассекли воздух. Рыжеволосая голова Ратибора упала на черную траву, а пленник Полей рухнул на колени, прижав ладони к животу, из которого вывалились кишки.

На мгновение Галебу показалось, что у разбойников не человечьи лица, а отвратительные звериные морды — белые, безбровые, с черными глазами, в которых нет белков. Он рванулся вперед, отклонился от меча, ударил одного разбойника кулаком в челюсть, сшиб плечом другого и нырнул в кусты. Затем быстро продрался сквозь них, не замечая, как острые ветки царапают ему кожу на лице и руках, и побежал дальше.

Над ухом у него просвистела стрела, и Галеб стал петлять на бегу, как заяц, спасая свою жизнь.

4

…Хрипло и тяжело дыша, Галеб Корсо упал на землю, ткнувшись лицом в мокрую от росы траву. Он прикинул в уме, сколько километров смог пробежать за это время. Выходило — никак не меньше десяти. Что ж, отлично. Работа с молотом укрепила не только его мускулы, но и увеличила объем его легких. Вот только с ногами были проблемы. Мышцы их затекли, а левую икру скрутила судорога.

Лежал Галеб долго, прежде чем снова почувствовал себя в состоянии продолжить бег. Отдохнув и восстановив дыхание, он перевернулся на спину и медленно сел на траве. И в этот миг Галеб услышал громкое угрожающее рычание.

Он быстро повернул голову на звук и увидел между деревьев белую фигуру зверя. Зверь был похож на волка, но размерами напоминал медведя, а морда у него была заостренная, как у лисы.

Галеб нащупал рукой острую ветку, сжал ее в руке и стал медленно подниматься на ноги, хрипло бормоча:

— Тише, пес… Тише…

И тут зверь бросился на Галеба. Прыжок был настолько внезапным и быстрым, что Галеб не успел увернуться. Странный зверь сбил Галеба с ног и попытался вцепиться ему в горло, однако Галеб выставил перед собой обломок ветки. Зверь наткнулся небом на острый конец, ветка хрустнула, а зверь рыкнул от боли и взвыл.

Галеб оттолкнул монстра от себя и быстро отполз в сторону. Только поднявшись на ноги, он заметил, что предплечье кровоточит. Проклятый зверь успел-таки запустить клыки в его плоть.

Галеб развернулся и бросился бежать. Зверь вскочил и рванулся за ним. Что-то хрустнуло у Галеба за спиной, и на какую-то долю мгновения ему показалось, что под ногами разверзлась бездна, но Галеб сумел сгруппироваться и прыгнуть вперед. А вот чудовищу, преследовавшему его по пятам, повезло меньше — настил из тонких веток, присыпанных листьями, проломился, и зверь рухнул в яму-ловушку.

Галеб остановился и повернул голову.

Зверь громко заскулил в яме. Галеб стер рукавом рубахи кровь с исцарапанного лица и хрипло выдохнул:

— Получил, сволочь! Это тебе за то, что пытался меня сожрать!

Зверь продолжал скулить, с каждым новым звуком все протяжнее и тоньше. Прошло еще несколько секунд, и вдруг Галеб понял, что слышит не звериный скулеж, а человеческий плач. Он неуверенно двинулся к яме, сам не понимая, зачем это делает. Остановившись в паре шагов от края, Галеб опустился на четвереньки, осторожно подполз к черному зеву, дышащему влажной землей, и посмотрел вниз.

В яме что-то белело. Галеб никогда бы не подумал, что сможет что-нибудь разглядеть в такой кромешной тьме, но, как ни странно, он разглядел. На дне ямы лежало обнаженное человеческое тело. Это была женщина. Крупная, широкоплечая, с большими грудями и бледным лицом. Русые волосы женщины рассыпались вокруг головы светлым веером. Из левой стороны ее груди торчал острый конец осинового колышка. Точно такой же окровавленный колышек торчал из бледного живота оборотня.

Завидев склонившегося над ямой Галеба, женщина перестала стонать, облизнула перекошенные от боли губы и хрипло проговорила:

— Помоги… мне.

Голос у нее был странный, будто принадлежал не человеку, а зверю. Была в этом голосе и еще одна странность — он звучал отчетливо, но в то же время будто не извне, а как бы изнутри черепа Галеба.

— Помоги… — снова прохрипела женщина.

Она уперлась ладонями в дно ямы, сцепила зубы и, глядя на Галеба налитыми кровью глазами, стала медленно подниматься.

Волосы на голове Галеба встали дыбом. Женщина поднималась все выше и выше. Один из колышков, хрустнув, переломился, а второй с отвратительным чавканьем вышел из пронзенной плоти. Кровь закапала на дно ямы.

Галеб не стал ждать, чем это закончится. Он вскочил на ноги, отошел от края ямы, затем повернулся и быстро зашагал прочь.

— Помоги мне! — донесся до него страшный голос, полный ярости, отчаяния и боли. — Помоги мне!.. Помоги… мне…

Голос сорвался на стон, а затем ночной лес огласился не то женским плачем, не то скулежем раненого зверя. Галеб, не в силах больше выдерживать эти страшные звуки, заткнул ладонями уши и бросился бежать, пошатываясь от усталости и спотыкаясь о влажный хворост.

Пробежав еще километра три, он остановился и, схватившись за волглый ствол березы, попытался отдышаться. Грудь сдавили железные тиски, мышцы на ногах болели и дрожали, а рана на предплечье, оставленная клыками женщины-оборотня, горела и пульсировала.

Вытерев рукавом рубахи залитое слезами лицо, Галеб двинулся дальше.

Он прошел еще пару километров, и впереди, между черными стволами деревьев, блеснули огоньки.

И тут Галеба скрутило по-настоящему. Ноги отказались ему подчиняться, он упал на четвереньки, и его громко и мучительно вырвало.

Это продолжалось долго. Когда желудок опустел окончательно, Галеб, все еще задыхаясь от спазмов, поднялся на ноги. На ослабевших ногах он вышел из леса на луг, прошел еще несколько шагов, держа курс на огоньки, а затем споткнулся и упал. Силы окончательно покинули Галеба Корсо, глаза его закатились под веки, и он потерял сознание.

5

…Когда Галеб открыл глаза, вокруг не было ни деревьев, ни травы, а над головой вместо звездного неба он увидел дощатый потолок.

Комната была довольно просторная, с выбеленными стенами. В углу стояла широкая деревянная кровать с соломенным тюфяком и парой шерстяных одеял, в другом углу Галеб увидел закопченный сосновый стол и пару соломенных стульев. На столе стояла лампа с жестяным абажуром.

Повернув голову влево, Галеб напрягся. Он был в комнате не один. Трое мужчин стояли в двух шагах от кровати и смотрели на Галеба глазами, в которых явственно читались страх и неприязнь.

Одеты мужчины были в конопляные и саржевые рубахи, расшитые незамысловатыми узорами, а поверх них — кроличьи жилеты.

В руках у одного из них Галеб разглядел тяжелый молоток. Еще один для чего-то держал в руке серп, одного взгляда на который было достаточно, чтобы понять — серп этот остр, как бритва. Третий был вооружен деревянной палкой со вбитым в толстое навершие чугунным гвоздем.

Один из мужчин, долговязый, поджарый, с выступающим острым кадыком, заговорил.

— Кто ты? — спросил он. — Откуда ты к нам явился? И какого дьявола ты делал в Роминтской пуще?

— Я… — заговорил Галеб на языке германцев, тщательно припоминая слова. — Я… болен. Меня ранили.

— Тебя ранили? — спросил другой мужчина, держащий в руках серп, рослый и широкоплечий.

— Это был зверь… Какой-то зверь напал на меня в лесу. Должно быть, волк.

Жилистый кадыкастый мужчина с молотком в руке несколько секунд размышлял, подозрительно поглядывая на Галеба, потом повернулся к своим товарищам и что-то коротко им приказал.

В ту же секунду все трое набросились на Галеба, схватили его за руки, развели их в стороны и накинули на запястья веревочные петли. Галеб и понять ничего не успел, а уже был крепко привязан к дубовой кровати.

— Что вы делаете? — крикнул он по-русски. И, увидев недоумение на лицах мужчин, повторил на германском: — Что происходит? Зачем вы меня привязали?

Кадыкастый склонился над ним, посмотрел ему в глаза недобрым взглядом и отчеканил:

— Берегись, если ты нас обманываешь!

Затем снял с кадыкастой шеи медный крестик, поцеловал его, быстро задрал Галебу рукав и приложил крестик к его предплечью. Галеб зажмурился, ожидая какого-то подвоха, но ничего не произошло. Выждав пару секунд, Галеб открыл глаза, посмотрел на растерянную физиономию жилистого и отрывисто спросил:

— Ну? Вы довольны? Теперь вы развяжете мне руки, сволочи?

Кадыкастый прищурился, а затем хлестко ударил Галеба кулаком по скуле. В голове у Галеба бухнул колокол, перед глазами поплыло, и он снова потерял сознание.

Когда Галеб в очередной раз пришел в себя, он обнаружил, что все еще лежит на кровати, но руки его уже не привязаны. Сцепив зубы, он попробовал подняться. Его все еще немного мутило, но в целом он чувствовал себя не так уж плохо. Рана от укуса почти не болела.

Галеб сел на кровати, опустив босые ноги на холодный дощатый пол. Свет пробивался с улицы не через грязно-белую пленку бычьего пузыря и не сквозь промасленную бумагу. Он лился на пол и стену сквозь зеленоватое стеклянное окно, стоимость которого трудно было вообразить.

«Тот, кто здесь живет, — настоящий богач», — подумал Галеб.

С улицы донеслись отчаянные вопли. Морщась от слабости, Галеб поднялся на ноги и, прихрамывая, заковылял к двери.

Когда он вышел на улицу, взору его предстала жутковатая картина. Посреди широкого двора, озираясь по сторонам затравленными глазами, стоял невысокий, коренастый мужчина. Вид у него был совершенно дикий.

Десять или двенадцать мужчин окружили его, и в руках у каждого были вилы, косы или топоры.

— Кузнец Ганс обратился! — крикнул кто-то.

— Злой дух овладел его телом! — вторил ему другой.

— Ганс пропал! Его душа будет гореть в аду! — отчаянно проорал третий.

Со стороны хозяйственных построек к возбужденной и напуганной толпе подошел невысокий сутулый человек в темной рясе. Его седые волосы были коротко острижены, а шея и правая щека, которую видел Галеб, были смуглыми от загара.

— Пастор Зиберт! — крикнул кто-то. — Душой и телом кузнеца Ганса овладел демон!

— Он пропал для нас, отче! — заголосил другой.

Пастор нахмурился и внимательно посмотрел на Ганса, по-прежнему обводившего людей лютыми, безумными глазами, в которых не было и проблеска мысли. Затем сказал:

— Пропустите меня к нему!

Один из общинников, длинный, кадыкастый, тот самый, по приказу которого Галеба привязывали к кровати, глухо пророкотал:

— Отче, вам не следует этого делать!

— Возможно, — отозвался пастор, — но я слышу голос Господа, и он велит мне подойти к Гансу. Или ты хочешь поспорить с Богом, страж Отто?

Кадыкастый с хмурым видом опустил меч и шагнул в сторону.

Пастор прошел чрез разомкнутое кольцо общинников, остановился в трех шагах от обезумевшего кузнеца, посмотрел ему в глаза и проговорил властным голосом:

— Ганс? Ганс, ты слышишь меня?

Обезумевший кузнец вздрогнул и уставился на священника. Тот разомкнул уста для новой фразы, долженствующей отвратить заблудшего кузнеца от зла, но не успел произнести ни слова. Ганс вдруг поднял руки со скрюченными по-птичьи пальцами и, выкатив на священника налитые кровью глаза, медленно двинулся на него. Из оскаленного рта Ганса вылезли кривые, острые клыки.

Пастор Зиберт попятился, вскинул руку, перекрестил кузнеца и быстро проговорил:

— Да сжалится Господь над твоей душой, кузнец Ганс!

Затем развернулся и зашагал прочь, а общинники, подняв оружие, бросились на обезумевшего кузнеца. Тот вдруг повернулся и кинулся к овину. Общинники, воодушевляя друг друга воинственными криками, побежали за ним. Вскоре вся толпа скрылась в овине.

Остановившись перед Галебом, человек в рясе посмотрел ему в глаза и сухо проговорил:

— Ступай в дом. Тебе не следует на это смотреть.

В ту же секунду из овина донесся отчаянный вопль, затем раздались сразу несколько криков. Одна из стен овина с треском проломилась, и на двор выкатился какой-то общинник с вывернутой головой. Он упал на спину, дважды дернулся и затих. С лицом его что-то было не в порядке, и когда Галеб пригляделся лучше, он понял, что лица у общинника больше нет, а на его месте зияет багровая дыра.

В следующую секунду еще один общинник выскочил из овина и принялся с криками метаться по двору. Не успели пастор и Галеб ничего предпринять, как общинник с разбегу наткнулся на столб, отлетел в сторону и рухнул на землю с расколотой головой.

Какая-то женщина громко заголосила и бросилась к мужику с проломленным черепом. Только сейчас Галеб заметил, что во двор выскочили другие общинники. Он перевел взгляд на пастора и сипло спросил:

— Что там происходит, отче?

Человек в рясе не ответил. Он подозвал голоногого сорванца в дырявом картузе и коротко приказал:

— Принеси мне Книгу!

Мальчишка, весь пунцовый от волнения, кивнул и опрометью бросился в дом.

Теперь хор кричащих голосов из овина слился с причитаниями и воплями женщин во дворе. В это мгновение вернулся мальчишка, передал пастору толстую книгу в потертом темном кожаном переплете. Пастор зашагал к овину и через несколько секунд скрылся в темном зеве дверного проема.

Некоторое время ничего не происходило, и крики не смолкали, затем из овина стали выбегать люди. Вскоре девять человек, окровавленные, стояли во дворе, хрипло дыша. Несмотря на текущую из ран кровь, никто из них не уходил. Все они готовы были прийти на помощь пастору, если такая просьба прозвучит.

Оружие все еще было при них, однако Галеб заметил, что от лопаты, которую держал в руках один из общинников, остался лишь обломок черенка, а острия вил, которые держал другой общинник, изогнулись под самыми немыслимыми углами, и с концов их капала кровь.

Из овина донесся нечеловеческий вой, столь пронзительный, высокий и долгий, что у Галеба сдавило сердце. Он посмотрел на общинников, ожидая, что они бросятся на помощь пастору, но никто из них не сдвинулся с места. Мужчины и женщины словно оцепенели, а на лицах их, обращенных к овину, застыло выражение ужаса.

И вдруг вой оборвался. Несколько секунд стояла полная тишина, а затем послышались негромкие шаги, и из темного провала дверного проема вышел пастор, живой и невредимый.

Руки его были черными, словно их покрыл толстый слой сажи. Книга, которую пастор держал в черных пальцах, дымилась.

— Кто-нибудь! — проговорил священник хриплым, словно надломленным голосом. — Принесите мне воды!

Несколько женщин тут же бросились исполнять его просьбу, и вскоре вода была принесена.

Пастор наклонился и подставил руки. Женщина принялась лить воду ему на руки, и он стал их мыть. Смешавшись с сажей, почерневшая вода падала на землю. Пастор мыл руки неторопливо и сосредоточенно, и пока он это делал, общинники хранили молчание, словно боялись нарушить важный момент.

Закончив мыть руки, пастор выпрямился, обвел общинников строгим взглядом и громко сказал:

— Кузнец Ганс отправился в лучший мир. Теперь все позади. Лекарь, окажи помощь всем, кто в ней нуждается!»

Глава третья

1

Глеб Корсак положил рукопись на тумбочку, размял затекшую шею и потер пальцами глаза. Потом посмотрел в окно. На улице уже рассвело, и Глеб почувствовал, что вместе с ночной мглой его душу покинули все ночные страхи.

Корсак перевел взгляд на часы. Они показывали семь часов утра.

В маленьких городах люди просыпаются рано, и семь часов — вполне подходящее время для подъема. Немного поразмыслив, Глеб решил, что самое время позвонить библиотекарю Клинкову и рассказать ему о ночных кошмарах.

Теперь, когда за окном белело рассветное небо, Глеб уже не верил в то, что ночной призрак ему просто привиделся. Нет, тут было что-то другое. Какая-то тайна. И эту тайну необходимо было разгадать. А для этого Глебу требовался надежный помощник.

Корсак сгреб с тумбочки мобильный телефон и набрал номер Юрия Петровича.

Тот отозвался лишь после четвертого звонка.

— Слушаю.

— Доброе утро, Юрий Петрович. Это Глеб Корсак.

— А, Глеб. Здравствуйте.

Голос Клинкова звучал вяло, но не сонно.

— Я вас не разбудил? — уточнил Глеб.

— Нет, — ответил библиотекарь. — Я всегда просыпают в шесть.

— Отлично. Нам надо встретиться.

— Когда?

— Прямо сейчас. Сможете подъехать к гостинице?

— Э-э… Да, смогу.

— Я встречу вас на улице. Во сколько вы подъедете?

Клинков помедлил и ответил:

— Через полчаса.

В голосе его не чувствовалось особого энтузиазма, но Глебу было все равно.

— Жду! — сказал он в трубку и отключил связь.

2

Юрий Петрович Клинков поднял голову и посмотрел на окна гостиницы.

— Где тут ваше окно? — спросил он.

— Вон оно. На третьем этаже. Четвертое от угла здания.

Библиотекарь посмотрел на окно, нахмурился и перевел взгляд на Корсака.

— Вы сказали, что он был похож на призрака?

Глеб хмыкнул.

— Юрий Петрович, я не верю в призраков.

— Но, как показала минувшая ночь, они в вас верят. Вы сказали, что монстр заглядывал в ваше окно. Но вы живете на третьем этаже. Как вы это объясните?

— В двух метрах от моего окна расположена пожарная лестница.

— Допустим. Но как он мог добраться от лестницы до окна? Там ведь и впрямь больше двух метров.

— По каменному карнизу. Вон он — видите?

Юрий Петрович поправил очки и посмотрел на Глеба.

— Вы бы сами смогли это сделать?

Глеб качнул головой:

— Нет. Это значит, что мой ночной визитер, кем бы он ни был, очень развит физически. От момента, когда он исчез из окна, до того момента, когда я увидел его стоящим на земле, прошло всего несколько секунд. За это время он успел проделать обратный путь по карнизу, а затем спуститься по пожарной лестнице с высоты третьего этажа.

— А такое возможно?

— Если съехать по ней на руках, то да.

В глазах Клинкова было сомнение.

— Вы правда верите, что человек на такое способен? — недоверчиво спросил он.

— Хорошо тренированный — да.

— Но вы сказали, что у него было какое-то… «звероподобное» лицо.

На секунду перед глазами у Глеба встала белая личина чудовища, и он снова, к своему стыду, почувствовал, как страх прохладной волной пробежался по его спине.

— Знаете, Юрий Петрович… Давайте просто зайдем в кофейню и попьем кофе. Честно говоря, я сегодня страшно не выспался.

— Да, да. Конечно, — с готовностью согласился библиотекарь.

…Шагая с библиотекарем к кофейне, Корсак не переставал думать о ночном происшествии. Бледное лицо в окне… Монстр, растаявший в ночи… Было ли это реальностью? А может, все это было лишь продолжением сна?

Мысль эта показалась Глебу жуткой. Ведь если человек перестает отличать сон от яви, значит, он сошел с ума.

Что, если я и впрямь спятил?…А может, просто устал?

Глеб постарался убедить себя в том, что во всем виноваты расшатанные нервы. Должно быть, «ночные приключения» были реакцией усталого сознания на события минувшего дня и на все, что Глеб узнал с тех пор, как приехал в Полесск.

— Глеб? — негромко позвал его Юрий Петрович.

Корсак вздрогнул и огляделся по сторонам. Он не сразу вспомнил, что сидит за столиком кафе.

— Простите, я задумался. — Глеб взял чашку и отпил крепкого кофе.

Ароматная, горьковатая волна прокатилась по пищеводу и горячей, приятной тяжестью отозвалась в пустом желудке. Глеб посмотрел на Клинкова и вдруг спросил:

— Вы знаете Эльзу Зиберт?

— Эльзу? — Библиотекарь наморщил лоб. — Сухорукую красавицу?

— Что? — не понял Глеб. — Сухорукую?

Он вдруг вспомнил бежевую перчатку, которую Эльза так и не сняла с левой руки.

— Что у нее с рукой? — спросил Глеб.

— Сухорукость. Многие в нашем городе считают это «ведьминской рукою». А саму Эльзу — ведьмой.

— Из-за руки?

Клинков кивнул:

— Да. Что поделать — люди склонны верить во всякую чертовщину.

— А вы?

— Я?

— Да — вы. Вы тоже верите в то, что ее рука — «ведьминская»?

— Что вы, — обиделся Юрий Петрович. — Конечно, нет! Такое, я читал, бывает после сильной травмы. Рука как бы усыхает и становится короче другой. — Клинков отпил кофе, причмокнул губами и добавил: — Говорят, с ней что-то произошло в юности. Какое-то таинственное и мрачное событие. Но что именно — я не знаю.

Глеб посмотрел Клинкову в глаза и негромко предложил:

— А хотите узнать?

Библиотекарь удивленно приподнял брови.

— Ну… — Он не договорил и рассеянно поправил пальцем очки.

— Дело вот в чем…

3

Вцепившись руками в клок травы, Глеб повернул голову и посмотрел вниз. Эльза висела над обрывом, запутавшись в корнях дерева.

— Эльза, держись! — отчаянно крикнул Корсак.

И в этот миг он увидел ее глаза — огромные, зеленые, полные слез.

— Не бросай меня, Глеб! — прошептала она, но шепот этот оглушил его сильнее самого сильного крика.

Глеб повернулся к толпе испуганных ребят и крикнул:

— Кто-нибудь! Помогите мне!

Один из парней, тот самый низкорослый хохмач, дернулся было к обрыву, но его удержали сразу несколько рук.

— Не лезь! — осадил кто-то. — Еще хуже сделаешь!

— Так они же упадут! — воскликнул парень.

— Если сунешься — упадете все, — мрачно ответили ему.

Поняв, что на помощь ребят рассчитывать не стоит, Глеб правой рукой покрепче вцепился в траву и комья земли, а левую протянул Эльзе.

— Хватайся! — хрипло крикнул он.

Эльза протянула руку, но дотянуться до его кисти не смогла.

— Еще немного, — попросил Глеб. — Ну же! Постарайся!

Она снова протянула к нему руку, вся вытянувшись в струну. Их пальцы соприкоснулись.

— Еще! — попросил Глеб. — Пожалуйста, постарайся!

Эльза, стиснув зубы, снова протянула руку. На этот раз он сумел ухватить ее теплую, узкую ладонь.

— Молодец! Теперь я тебя вытяну!

И Глеб потянул. Эльза вскрикнула.

— Не могу… — сдавленно отозвалась она. — Я ногой за корень зацепилась.

— Я помогу.

Глеб поднатужился и снова с силой дернул за руку Эльзу на себя.

— А-а! — громко вскрикнула она.

— Еще! — крикнул Глеб. И потянул еще сильнее.

— Я им помогу! — крикнул низкорослый паренек. Его пытались удержать, но он подбежал как можно ближе к краю обрыва, упал на живот, быстро подполз к Глебу и схватил его за руку.

Кромка обрыва зашаталась, камушки и кусочки земли полетели Глебу в лицо.

— Тяни! — потребовал Корсак.

Он изо всех сил, до боли в сведенных пальцах, сжал ладонь Эльзы.

— Ну! — поторопил Глеб. — Тяни, а то сорвемся!

И парень потянул.

…Потом Эльза неподвижно лежала на траве. Лицо ее было бледным, почти безжизненным, словно бы вылеплено из глины. В широко раскрытых глазах застыл ужас, рот был приоткрыт, но из него не доносилось ни звука.

— Что с ней? — крикнул кто-то.

— Шок! Это называется шок!

— Надо звонить в «Скорую»!

— Ну, так давай!

Глеб присел рядом с Эльзой, просунул руки ей под спину, поднатужился и, едва не упав, поднялся на ноги. Потом, прижимая Эльзу к себе и пошатываясь, пошел в сторону города.

— Чего встали?! — крикнула тощая девушка. — Помогите ему кто-нибудь!

Парни бросились на помощь Глебу, но он их не видел. Он смотрел на левую руку Эльзы, прижатую к ее груди. Кисть руки была противоестественно вывернута наружу, и, глядя на эту кисть, Глеб чувствовал только одно — ужас.

* * *

— Ужас, — тихо пробормотал Юрий Петрович, сочувственно глядя на Корсака. — Что же с ней случилось? Она сильно травмировалась?

— У нее был болевой шок, — негромко ответил Глеб, помешивая ложечкой кофе во второй чашке. И пояснил: — Когда я тянул Эльзу за руку, я порвал ей сухожилия и повредил сустав. Меня забрали в милицию. Хотели судить, но свидетели подтвердили, что это был несчастный случай. Потом приезжали какие-то люди из геодезической комиссии, обследовали обрыв… Они сделали вывод, что берег осыпался сам. Ну, или что-то в этом роде. В общем, меня отпустили.

Глеб отпил глоток кофе. Юрий Петрович последовал его примеру.

— А что было потом? — спросил библиотекарь. — Получается ведь, что вы проиграли спор.

— Спор?

— Ну да. Вы ведь с ней поспорили, помните?

— Ах, спор! — Глеб усмехнулся. — Да, со спором вышла странная история…

* * *

Они уже полчаса сидели в кафе. Съели несколько порций пирожного, выпили по два стакана «Тархуна». Все это время Эльза смотрела на Глеба холодновато-насмешливым взглядом. Левая рука Эльзы была загипсована и висела на перевязи. В первую же секунду встречи Глеб спросил, что сказали врачи про руку и долго ли придется ее лечить. Эльза ответила, что рука — пустяк, легкий вывих, «не стоит заморачиваться».

И вот теперь, после получаса молчания, переглядываний и неловких фраз, Эльза вдруг отодвинула от себя вазочку с недоеденным мороженым и, глядя Корсаку в глаза, сказала:

— Ты не проиграл этот спор. И я не проиграла. Мы оба выиграли. Ты тоже так думаешь?

— Да, — тихо обронил Глеб, не отводя от нее восхищенного и смущенного взгляда.

Эльза тоже внимательно его разглядывала. Вдруг она улыбнулась:

— Слушай, Корсак, откуда ты такой взялся?

— Ты же знаешь, я приехал сюда с родителями.

— И вы будете жить здесь всегда?

Глеб пожал плечами:

— Не знаю. — Он секунду помолчал, затем счел нужным разъяснить: — У отца были неприятности в Москве. Он выступил на каком-то научном совещании и сказал, что не нужно каждый раз ссылаться на работы Ленина и Маркса. Тем более что и в их работах есть масса ошибок.

Эльза удивленно приподняла брови:

— Он правда так сказал?

— Да.

— И что было потом?

— Отца стали «клевать». И один друг посоветовал ему уехать подальше, пока все не уляжется. Вот мы и уехали.

— Н-да. Видимо, твой папик такой же сумасшедший, как и ты. Трудно было менять школу?

— Не очень. Правда, я немного скучаю по старым друзьям. Хотя здесь у меня появились новые.

Эльза чуть прищурила зеленые кошачьи глаза.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она.

— Что? — растерянно проговорил Корсак.

— Ты ведь хотел, чтобы свидание было настоящим.

— Да.

— Тогда чего же ты медлишь? — Эльза поднялась со стула, перегнулась через стол и крепко поцеловала Корсака в губы. Потом слегка отстранилась и уточнила: — У тебя предки дома?

— Нет, — ответил Глеб. — Папа в экспедиции. А мама сейчас у подруги в Питере.

— Отлично! А то у меня бабка вечно дома, никуда не выходит.

Глядя на подернутые томной поволокой глаза Эльзы, Глеб, непонятно почему, вдруг вспомнил разговор приятелей о том, как Эльза «делала это с одним парнем» в школьной кладовой, и невольно обронил:

— Где же ты обычно встречаешься с парнями?

— Обычно? — Зеленые глаза сузились. — Да где придется. Ну, так как? Едем к тебе?

Глеб почувствовал, как где-то внутри у него зашевелился горячий ком.

— Хорошо, — выдохнул он. — Поехали. Только заплачу за пирожные и напитки.

…Ровно полчаса спустя Глеб перекатился на спину и, тяжело дыша, уставился взглядом в белый потолок.

— Не ожидал, да? — Эльза, дыша так же тяжело, как он, усмехнулась. — Да, это мой первый раз. А ты думал, я с каждым? Думал, я шлюха, да?

— Нет, — хрипло проговорил Глеб. — Я ничего такого не думал.

— Думал, я же знаю!

Глеб, не зная, что сказать, потянулся за сигаретами.

— И мне дай, — попросила Эльза.

Глеб дал ей сигарету, взял себе. Чиркнул зажигалкой перед лицом Эльзы, потом прикурил сам. Эльза втянула грудью горький дым и закашлялась.

— Гадость, — сказала она, отмахиваясь от дыма загипсованной ладонью. — И как вы курите?

Глеб молчал. Его не покидало чувство нереальности всего происходящего. Он только что занимался любовью с самой Эльзой Зиберт! Да кто в это поверит?!

— А что у тебя с этой полоумной? — спросила вдруг Эльза.

— С кем? — не сразу понял Глеб.

— С Бегловой. Кирой.

— Мы… просто друзья. И, пожалуйста, не называй ее полоумной. Она очень хорошая.

Эльза фыркнула.

— Что же ты ее бросил, такую хорошую?

— Я не бросил. Ну, то есть, еще не бросил, — поправился Глеб. И смутился, запутавшись в словах.

— А ты молодец, — похвалила Эльза. — Хорошо устроился. Спишь и с ней, и со мной?

— Это не так, — возразил Глеб.

— Ты же сам только что сказал, что ее не бросил.

— Я сказал, что ещене бросил.

— Тогда что ты делаешь здесь? Со мной?

Глеб вдавил сигарету в пепельницу и повернулся к Эльзе. Посмотрел на ее острое плечо, нежную шею, волосы, лицо, вдохнул запах ее кожи. И вдруг снова почувствовал, что пропадает.

— Эльза… — Голос его подрагивал от волнения. — Можно тебя кое о чем спросить?

— Спрашивай, — с улыбкой разрешила она.

— Это у нас с тобой серьезно?

Эльза снова фыркнула.

— Ты только что лишил меня девственности. И теперь спрашиваешь — серьезно ли это у нас?

— То есть… мы теперь вместе?

— Да. Мы теперь вместе.

Глеб несколько секунд разглядывал ее лицо, а потом вдруг перекатился на бок и быстро поднялся с кровати.

— Куда ты? — удивленно спросила Эльза.

— Нужно позвонить! Я быстро!

Глеб торопливо вышел из спальни, прошлепал босыми ногами в прихожую, остановился у телефона, висящего на стене, решительно снял трубку и набрал номер Киры.

Гудок… Второй… Кира сняла трубку.

— Слушаю!

— Кира, это я.

— Глеб! — обрадовалась Кира. — Ты чего так поздно?

— Я хотел тебе сказать…

— Нет, это я хотела тебе сказать! — перебила Кира. И быстро заговорила: — Знаешь, это даже хорошо, что ты позвонил. И ничего, что так поздно, потому что я все равно не спала. Я хочу… Я должна… В общем, мне нужно сообщить тебе кое-какую новость…

— Кира, подожди, — прервал поток ее слов Глеб. — Я хочу тебе сказать, что… нам надо расстаться.

На том конце провода повисла пауза. Глеб стиснул зубы и коротко ударил кулаком по стенке.

— Глеб, я не поняла, — проговорила Кира. — Я ведь только что тебе сказала… То есть, хотела сказать, что мы с тобой…

— Кира, я полюбил другую, — снова оборвал ее Глеб. — И хочу быть с ней. Прости, если обидел. Больше мне не звони. Удачи!

Глеб повесил трубку на рычаг.

Зачем я сказал «удачи»?

Глеб повернулся к комнате и вздрогнул. Эльза стояла у дверного косяка, полностью обнаженная, сложив руки на груди.

— Я не ослышалась? Ты пожелал ей удачи?

Глеб нахмурился.

— Пойдем в постель, а?

— Ты переживаешь? Бедный, бедный мой Глебчик! — Эльза подняла покалеченную руку и погладила Глеба по щеке. Он вздрогнул от холодного прикосновения гипса.

— Ну? — тихо спросила Эльза, глядя ему в глаза. — Все хорошо?

— Да, — вымолвил Глеб и улыбнулся. — Все хорошо.

— Идем!

Эльза взяла его за руку и повлекла в сторону спальни.

4

— Так чем закончился ваш спор? — повторил свой вопрос Юрий Петрович.

— Ничем. — Глеб сухо улыбнулся. — Вы правы, я проиграл.

Глеб взял салфетку, вытер губы, смял ее и бросил в пепельницу.

— Схожу в туалет, — сказал он и поднялся из-за стола.

…Лавируя между столиками, Глеб чувствовал себя паршиво. Воспоминания разбередили его душу, со дна которой поднялась удушливая волна стыда.

Он вдруг представил себе лицо Киры Бегуновой, той, семнадцатилетней — в момент, когда он пожелал ей удачи. Интересно, что она делала после того, как он бросил телефонную трубку? Стояла неподвижно, уставившись на телефон? Сползла по стене на пол и зарыдала, уткнувшись лицом в колени?

В ту далекую пору он еще не понимал, как больно могут ранить слова. Не понимал, как хрупки бывают человеческие сердца и как бережно нужно с ними обращаться, чтобы не разбить навсегда.

Глеб вошел в туалет, подошел к крану и открыл холодную воду. Потом набрал пригоршню и выплеснул на пылающее лицо. Выпрямился, посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Что я делаю? — тихо пробормотал он.

«Действительно, — отозвалось отражение, — что же ты творишь, Корсак? Двадцать пять лет тебя ничему не научили? Ты снова мечешься между двумя женщинами?»

— Ерунда, — сказал Глеб.

«Ерунда? Мне-то не ври! Я видел, какими глазами ты смотрел на Эльзу. Ты даже испариной покрылся».

— Ерунда! — снова сказал Глеб.

«Да и Киру не обошел вниманием, — насмешливо продолжило отражение. — Она ведь тебе нравится, верно? Остроумная, красивая. Добавь к этому комплекс вины, который ты перед ней испытываешь…»

— Хватит нести чушь!

Отражение засмеялось.

Глеб вздохнул и отвел взгляд от зеркала. Потом насухо вытер лицо бумажным полотенцем и вышел из туалета.

Когда Глеб вернулся в зал, Клинков быстро поднялся ему навстречу. Вид у него был встревоженный.

— Что случилось? — спросил Глеб.

— Нечто странное, — растерянным голосом ответил Юрий Петрович. — Мне только что позвонил один знакомый…

— И? Да вы не молчите. Что случилось-то?

Клинков поправил пальцем алюминиевые очки и растерянно проговорил:

— Кто-то пытался разрыть могилу вашего дяди.

5

Порыв ветра поднял с травы и закружил смерчем опавшую листву. «Словно души умерших», — подумал, глядя на листву, Глеб.

Он впервые видел могилу дяди. Прежде здесь был холм земли, но теперь в середине была выкопана яма глубиной с метр, коричневые комки земли и куча грязи лежали вокруг ямки, как после взрыва гранаты. Деревянный крест в изголовье разрытого холмика покосился. На нем висели пластиковые венки, но это не мешало прочитать надпись на табличке:

Борис Алексеевич Корсак

27 декабря 1950 — 15 сентября 2014

Рядом с могилой стоял полицейский в форме с сержантскими лычками на погонах и, позевывая, ковырял в зубах спичкой.

— Какой ужас, — тихо проговорил Юрий Петрович, стоявший рядом с Глебом и поеживающийся от ветра.

— Корсак! — окликнул Глеба чей-то грубый голос.

Он обернулся и увидел приближающегося Сергея Бегунова.

— Какого черта, что ты здесь делаешь? — сердито спросил Бегунов.

— А ты? — спокойно уточнил Глеб.

Бегунов усмехнулся, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал удостоверение. Затем раскрыл его и поднес к лицу Глеба:

— Оперуполномоченный отдела полиции, старший лейтенант Бегунов.

— Вот как? — удивленно проговорил Корсак. — Выходит, ты полицейский?

Бегунов убрал удостоверение в карман.

— Так что ты здесь делаешь, Корсак?

— Вообще-то, это могила моего дяди. Кто-то пытался ее осквернить, я приехал, чтобы узнать подробности.

— Какие, к дьяволу, подробности? На могиле твоего дяди покуражились пьяные хулиганы.

— Вы их нашли?

— Нет. Я оперативник, и у меня есть заботы поважнее.

«Пошли мне бог терпения», — подумал Глеб. А вслух сказал:

— Послушай, Серега…

— Я тебе не Серега! — рявкнул Бегунов. — Почему ты все еще в городе?

— Потому что у меня здесь есть одно незаконченное дело.

— Какое еще дело?

— Смерть моего дяди, — спокойно сказал Глеб. — Я не могу уехать, пока не разберусь в этом.

— В чем ты собрался разбираться? Что ты имеешь в виду?

— Только то, что в смерти моего дяди слишком много странностей.

Бегунов усмехнулся:

— Ты вообразил себя великим сыщиком?

— Нет, сыщик у нас ты. А я так, мальчик с авторучкой.

Несколько секунд Бегунов сверлил Глеба взглядом, а затем холодно проговорил:

— Езжай домой, Корсак. Не искушай судьбу.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Глеб и повернулся к могиле.

Бегунов плюнул под ноги, дал знак полицейскому следовать за собой, после чего направился прочь с кладбища. Не прошло и минуты после их ухода, как возле могилы появился пожилой, невысокий, небритый мужичок в ватнике и с лопатой в руках.

— Вы кто? — спросил у него Глеб.

— Я-то? — Мужичок усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Местный сторож. Сторожу покойничков, чтобы не разбежались. Отойдите-ка подальше, ребята, буду яму закапывать.

— Вы видели, кто разрывал могилу? — спросил Глеб.

Тот окинул Корсака лукавым взглядом.

— Может, да. А может, нет. А вы кто такие, чтобы я вам рассказывал?

Глеб достал из кармана бумажник, вынул из него тысячную купюру и протянул сторожу. Тот глянул на бумажку удивленным взглядом.

— Это что?

— Это вам, — сказал Глеб. — Я хочу с сами поговорить.

Сторож пару секунд медлил, затем протянул грязную руку, взял купюру и сунул ее в карман ватника.

— Так вы видели, кто это сделал? — повторил свой вопрос Глеб.

— Их было двое, — ответил сторож. — Копались в земле лопатами. Где-то в пять часов утра. Я, как их увидел, сбегал в сторожку за берданкой, а потом шмальнул в воздух у них над головами.

— И что? Они сразу убежали?

— Как зайцы! — ухмыльнулся сторож.

— Вы разглядели их лица?

— Да какое там! Темно ведь еще было. Знаю только, что один был молодой, а второй — сильно постарше.

— Почему вы так решили?

Сторож усмехнулся:

— Один, убегая, прыгал через могилы, как молодой козел. А второй ковылял следом. Еле бежал.

Глеб обдумал его слова, посмотрел на могилу, оглядел землю и траву вокруг. И вдруг заметил на плоском ошметке грязи звериные следы, похожие на собачьи.

— А это что? — кивнул он на следы.

— Где?

Сторож посмотрел туда, куда ему указывал Глеб.

— А, это! — Сторож махнул рукой. — Да, должно быть, опять лисы.

— Лисы? — удивился Глеб.

— Угу. Они завсегда вокруг кладбищ крутятся.

— Откуда же они приходят?

— Из Роминтской пущи, откуда ж еще. — Сторож снова положил обе руки на черенок лопаты. — Мне пора работать.

— Да, — сказал Глеб. — Спасибо, что согласились поговорить.

— Да не за что.

Сторож поднял лопату, перехватил ее поудобнее и повернулся к разрытой могиле.

6

— Кстати, у вас очень хорошая машина, — похвалил Юрий Петрович, оглядывая салон «БМВ». — Наверное, очень дорогая?

— Да, — ответил Глеб, сворачивая с грунтовки на асфальтовую дорогу, ведущую к центру города. — Но мне она досталась практически бесплатно.

— Как это? — не понял Клинков.

— Долгая история, — небрежно отозвался Глеб.

Некоторое время оба молчали. Первым молчание прервал библиотекарь.

— Знаете, одна знакомая дама сказала мне, что у вас был роман с Эльзой Зиберт. Или с Кирой Бегуновой. Не то с одной из них, не то с обеими сразу…

Клинков замолчал, поняв, что сказал бестактность.

— Не напрягайтесь, Юрий Петрович, — спокойно проговорил Глеб. — Да, я дружил с Кирой. Был ее парнем. А потом влюбился в Эльзу. Какое-то время я метался между ними… — Глеб пожал плечами: — Проблема выбора. Такое часто случается в юности. Да и не только в юности. Но потом я решил расстаться с Кирой. Какое-то время мы были счастливы с Эльзой. Так мне, по крайней мере, казалось. Но однажды она просто захлопнула дверь у меня перед носом.

— А вы? — поинтересовался Юрий Петрович. — Что сделали вы?

— Я? — Глеб усмехнулся. — Я пытался бороться за свое счастье. Повсюду ходил за Эльзой, распевал по ночам серенады под ее окном. Даже подрался с ее отцом, когда тот хотел вышвырнуть меня из подъезда. Но в конце концов я понял, что ловить мне больше нечего. И смирился.

— Как же вы это поняли? — поинтересовался библиотекарь.

Глеб покосился на него ироничным взглядом.

— Эльза сама мне это объяснила. Разговор был очень жесткий. Точнее, это была просто отповедь. Короткая и доходчивая.

Корсак убрал одну руку с руля и потянулся в карман за сигаретами.

— Боже… — тихо проговорил Юрий Петрович, и в голосе его дрогнула жалость. — Представляю, как вам было тяжело.

— Ерунда, — небрежно проговорил Глеб. — Все это звучит мрачнее, чем было на самом деле. Мы ведь были юные, и у нас впереди была целая жизнь.

Глеб сунул сигарету в губы и щелкнул зажигалкой.

— И все же вы уехали из города, — сказал библиотекарь.

Корсак выпустил изо рта сизое табачное облачко и махнул перед глазами рукой, отгоняя дым.

— Уехал. Но вовсе не из-за этого. Я просто хотел посмотреть мир.

Библиотекарь понимающе улыбнулся.

— И где же вы побывали?

— Много где, — ответил Глеб. — Плавал на сейнере. Долбил уголь в сахалинских шахтах. Учился в Москве, потом — в Италии. А потом стал журналистом и через несколько лет потерял счет странам, в которых побывал. Так что приключений у меня было в избытке, — с усмешкой заключил Корсак.

Юрий Петрович задумчиво наморщил лоб и проговорил:

— Надо же… И все это из-за одной юной девушки.

Глеб недовольно дернул краешком губ, но спорить не стал. Еще пару минут они ехали молча, каждый был погружен в свои мысли.

— Я вот о чем подумал, — снова заговорил Корсак. — Моему дяде было шестьдесят три года. В таком возрасте сложно в одиночку ворочать тяжелые вещи. Переставлять шкафы, разбирать кирпичную кладку.

— То есть… вы думаете, что у Бориса был помощник?

— Вполне возможно.

Юрий Петрович виновато улыбнулся и пожал плечами:

— Увы, мне об этом ничего не известно.

Глеб остановил машину.

— Мы приехали.

— Да. Спасибо, что подвезли!

Юрий Петрович выбрался из машины, захлопнул дверцу и усталой походкой двинулся к зданию библиотеки. Глеб некоторое время смотрел ему вслед. Потом перевел взгляд на небольшой магазинчик, который стоял рядом с библиотекой. Это был цветочный киоск.

Глеб сунул руку в карман и достал помятую салфетку с телефонным номером.

7

Перед тем как нажать на кнопку электрического звонка, Глеб поправил шелестящую упаковку на букете белоснежных роз и стряхнул с плеча невидимую соринку.

Над головой Глеба тускло светила желтая лампочка. Стены подъезда были обшарпаны. Недалеко от двери на белой известковой поверхности карандашиком было нацарапано неприличное слово.

Глеб обвел взглядом стены, понюхал розы и вдруг — несмотря на то что обстановка мало располагала к романтическому настроению — почувствовал себя девятнадцатилетним юношей. И, больше не колеблясь, нажал на кнопку.

Через несколько секунд щелкнул замок, и дверь открылась. Черная челка, зеленые глаза, удивленная улыбка.

— Прежде чем открывать дверь, — назидательно сказал Глеб, — нужно спрашивать: «Кто?»

— Спасибо за совет. — Эльза, глядя на Глеба приветливым и удивленным взглядом, улыбнулась. — Ты только за этим пришел?

— Нет. Но вопросы безопасности — прежде всего. — Глеб протянул Эльзе букет роз. — Это тебе!

Она взяла цветы, понюхала их, затем прижала к груди и улыбнулась.

— Ограбил цветочный магазин? Или оборвал клумбу?

— Точно, — кивнул Глеб. — Может, пустишь меня в квартиру? В подъезде довольно холодно.

Эльза отошла в сторону, пропуская Глеба, и закрыла за ним дверь.

— Эльза, я…

Она прильнула к нему, обняла за шею и поцеловала его в губы.

— Я так рада, что ты пришел!

Глеб стоял ошарашенный и изумленный.

— Эльза, я не…

Она снова его поцеловала — долгим, страстным поцелуем. И Глеб сорвался. Он привлек Эльзу к себе и крепко обнял.

— Тише, тише, дикарь! — засмеялась Эльза. — Цветы помнешь!

— Черт с ними! — выдохнул он. — Новые куплю!

Глеб взял из рук Эльзы розы и швырнул их на табурет. Затем вновь прижал ее к себе и принялся покрывать лицо и шею поцелуями.

Эльза курила, опершись спиной на подушку. На ее левой руке была перчатка из тонкой бежевой, очень мягкой кожи. Глеб лежал, закинув одну руку за голову, а другой нежно гладил Эльзино загорелое плечо.

— Глеб, — тихо позвала она.

— Что?

— Ты был счастлив? Там, в Москве?

— Да, — признался Корсак. — Я был там счастлив.

Глеб залюбовался обнаженной грудью Эльзы, ее плоским животом и стройными бедрами. Несмотря на тридцать девять лет, она в отличной форме. Тело ее было безупречно.

— На что ты смотришь? — с улыбкой спросила Эльза, заметив его взгляд.

Глеб чуть коснулся пальцами ее левой груди.

— Когда-то ради двух этих родинок я мог бы перевернуть мир, — сказал он.

Эльза улыбнулась:

— Как хорошо, что я не дала тебе такого шанса.

Глеб приподнялся и поцеловал родинки. Эльза обняла его голову и прижала к себе, запустила тонкие пальцы в его шевелюру. Потом заставила его поднять лицо и нежно поцеловала в губы.

Глеб снова лег на подушку.

— Надо же, — проговорила Эльза. — Мы снова встретились только благодаря тому, что твой дядя умер.

— Нет худа без добра, — заметил Корсак.

Эльза вздохнула.

— Как думаешь, что случилось с твоим дядей? — задумчиво спросила она.

— Не знаю. Он вел загадочную жизнь. Писал роман о нашем городе. Делал копии с надгробных памятников. Вел раскопки в подвале музея.

— Вел раскопки? — удивилась Эльза.

— Ну, не один, конечно. Ему явно кто-то помогал. Но кто именно — я не знаю. Дай затянуться.

Эльза протянула ему почти догоревшую до фильтра сигарету. Глеб взял ее, вставил в губы и затянулся.

— Никак не могу бросить курить, — виновато пожаловалась Эльза. — Хотя знаю, что пора. Говорят, от никотина портится кожа и появляются морщины. А я боюсь стареть, Глеб. Я очень боюсь стареть!

Глеб протянул руку и вмял окурок в пепельницу. Эльза о чем-то задумалась. Глеб нежно погладил ее ладонью по плечу. Эльза повернула к нему голову и сказала:

— Однажды я проезжала мимо музея на машине. Это было поздно вечером. И я видела, как в музей, с черного хода, входил парень.

— Парень?

Эльза кивнула:

— Да. Помню, я тогда подумала, что это странно.

— Ты знаешь этого парня? — спросил Глеб.

Эльза нахмурила лоб.

— Я не уверена. У него на голове была бейсболка. Но, кажется, это был кто-то из той парочки — Славик Геер или Сашка Рогов. Они носят похожие кожаные куртки.

Глеб озадаченно поскреб ногтями горбинку на носу.

— Странно… — проговорил он. — Что мог делать сын банкира или сын мэра в музее?

— Не знаю. — По лицу Эльзы пробежала слабая тень. — Глеб, я хотела тебе сказать… В нашем городе никому нельзя верить. Здесь все врут. Все хотят казаться не теми, кто они есть на самом деле.

— Нет проблем, — сказал Глеб. — Я давно разучился верить людям.

Эльза медленно покачала головой.

— Глеб, я серьезно. Наш город — совсем не то, чем кажется, — сказала Эльза негромким, напряженным голосом. — Только не расспрашивай меня ни о чем, я все равно не смогу тебе объяснить.

— Хорошо. — Глеб улыбнулся. — Не буду. Иди ко мне.

— Подожди. — Несколько секунд Эльза с нежностью разглядывала его лицо, потом наклонилась и поцеловала его в губы.

8

Глеб завидел троицу ребят издалека. Крепыш Геер и рыжий Рогов, стоя возле бара, о чем-то спорили с Кристиной Беккер, дочкой прокурора района. Геер протянул руку и схватил блондинку за запястье. Она гневно вырвала руку и хотела влепить парню пощечину, но Рогов перехватил ее руку и с силой сжал в своих пальцах. Геер положил ему руку на плечо и что-то сказал. Но Рогов оттолкнул от себя Геера и, продолжая сжимать руку Кристины, заговорил ей в лицо что-то насмешливо-грубое. Кристина заплакала.

Глеб ускорил шаг. Через несколько секунд он был рядом с рассорившейся троицей.

— Эй, рыжий! — окликнул он Рогова. — Отпусти девушку!

Парень повернул голову на его голос, оглядел Глеба с ног до головы и презрительно обронил:

— Вали отсюда, старикан, пока я тебе ноги не переломал. — И снова повернулся к Кристине. — Так вот, если ты еще раз… — начал было он, но фразу не закончил.

Глеб, не говоря больше ни слова, схватил паренька за шиворот модной куртки и хорошенько встряхнул. От неожиданности Рогов выпустил Кристину. Девушка тут же отбежала к стене бара.

— Получил?! — мстительно крикнула она Рогову. — И еще получишь, придурок!

Глеб выпустил из пальцев воротник парня, и в ту же секунду Рогов бросился на него с кулаками. Глеб увернулся от удара и сделал парню подсечку. Рогов, потеряв равновесие, грохнулся на асфальт.

Глеб быстро повернулся к крепышу Гееру. Тот уже справился с растерянностью и, набычив голову, двинулся на Глеба.

— Не советую, — холодно сказал ему Глеб.

Парень на миг остановился, но затем снова пошел на Глеба. И в эту секунду за спиной у Корсака раздался скрип автомобильных тормозов. Хлопнула дверца, и знакомый голос сердито крикнул:

— Корсак!

Глеб оглянулся. К нему, с лицом мрачнее тучи, приближался Сергей Бегунов.

— А, товарищ старший оперативник, — усмехнулся он. — Плохо вы работаете с молодежью.

Рогов уже поднялся на ноги и стоял рядом с Геером, яростно сверкая глазами.

— Что тут происходит? — резко спросил Бегунов.

— Ничего, — сказал Глеб.

Бегунов перевел взгляд на двух парней.

— Ничего, — отозвался Рогов. Усмехнулся и добавил: — Мы просто развлекались.

— А ну — марш отсюда! — рявкнул на парней Бегунов.

Рогов пожал плечами, повернулся и зашагал к своей машине — новенькому красному «Порше». Крепыш Геер посмотрел на Кристину.

— Кристи, — позвал он виноватым голосом.

Девушка подняла правую руку и показала ему средний палец. Он вздохнул, повернулся и побрел следом за другом.

— Все в порядке? — спросил у девушки Бегунов.

— Да, — ответила она и улыбнулась Глебу. — Все в порядке. Мы просто развлекались. Я пойду?

— Иди, — разрешил Бегунов.

Девушка поправила одежду и волосы и пошла прочь. Проходя мимо Глеба, она снова улыбнулась.

Дождавшись, пока ребята уйдут, Бегунов перевел недовольный взгляд на Глеба.

— Тебе снова неймется, Корсак? Хочешь, чтобы я посадил тебя в КПЗ?

— Это нетрудно, — спокойно проговорил Глеб. — А как насчет того, чтобы отправить в КПЗ эту шпану?

— Я не связываюсь с детьми, — сухо сказал Бегунов.

Глеб хмыкнул.

— Еще бы! Особенно когда их папаши — хозяева города. — Глеб знал, что надо сдержаться, но не смог. — Наверное, выгодно ходить в холуях? — иронично осведомился он у Бегунова.

Опер побагровел.

— Ты задержан! — объявил он официальным голосом.

— Да ну? — Глеб приподнял брови. — Причина?

— Найдется. Посидишь на нарах двое суток, а потом я довезу тебя до границы области и вышвырну из машины. Идем!

Он положил Глебу руку на плечо и подтолкнул его к своей машине.

В камере их было двое — Корсак и еще один задержанный, крепкий мужчина в возрасте, от которого за версту несло алкоголем. Несмотря на запах, выглядел он вполне трезвым и был одет в чистый серый пиджак.

— За что тебя? — осведомился он у Корсака.

— За неверные педагогические принципы, — ответил Глеб.

— Это как? — не понял мужчина в сером пиджаке.

— Пытался наказать двух ребятишек за неправильное поведение. А ребятишки оказались сыновьями «отцов города».

Мужчина окинул Глеба любопытным взглядом.

— Это ты, случайно, не про Славика с Саньком?

— Если они сыновья мэра Рогова и банкира Геера, то да.

Любопытство в глазах мужчины сменилось уважением.

— Круто, — сказал он. — Только зря ты связался с этими паршивцами. Их отцы — большие люди. Если что, могут достать тебя и в Москве.

— Откуда вы знаете, что я из Москвы? — поинтересовался Корсак.

Мужчина усмехнулся:

— Видно. А насчет Рогова и Геера — поосторожнее.

— Предлагаете мне бояться мэра маленького городка и банкира провинциального банка?

Мужчина в сером пиджаке нахмурился.

— Глупо рассуждаешь, — сказал он. — Наш городок — всего лишь их штаб-квартира.

— То есть? — не понял Глеб.

— А то и есть, что они подмяли под себя всю область. Говорят, даже в офисе губернатора все пляшут под их дудку.

Глеб посмотрел на своего собеседника с сомнением.

— Это за что же им такая честь? — спросил он.

— За то, что они — хозяева.

— Чьи?

Мужчина в сером пиджаке усмехнулся:

— Не чьи, а хозяева этой земли. Всей. — Он сделал рукою широкий очерчивающий жест. — Их предки много поколений управляли этой землей. Даже когда здесь жили пруссаки. — Мужчина вздохнул. — Жаль, что городской музей сгорел, а то б ты посмотрел на их предков.

— На предков?

— На картины, — пояснил мужчина. — Старинные. Сплошь бароны да графы. Фон Рогге, Фон Беккеры, Фон Гееры… Точно тебе говорю. Я сам видел.

Глеба эта информация заинтересовала. Он хотел о чем-то спросить, но тут замок на железной двери лязгнул, и строгий голос дежурного полицейского объявил:

— Корсак — на выход!

9

— Что же это вы, Глеб Олегович? — Подполковник Кочетков улыбнулся, блеснув золотыми коронками. — Вступаете в конфликт с представителями власти?

— Только с теми представителями, которые ничего собой не представляют, — спокойно ответил Корсак.

— Ну-ну-ну. — Подполковник улыбнулся. — Зачем же так? Старший лейтенант Бегунов — сотрудник молодой, и, возможно, ему не хватает опыта. Но он старается.

Кочетков протянул руку к коммутатору и нажал на кнопку.

— Да, Игорь Васильевич, — пропел из динамика голос секретаря.

— Скажи Бегунову — пусть войдет, — распорядился подполковник, убрал руку с кнопки и откинулся на спинку кожаного кресла.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Сергей Бегунов.

— Проходи к столу, — сказал ему Кочетков.

Бегунов подошел к столу и хмуро посмотрел на сидящего на стуле Глеба.

— А теперь извинись перед господином писателем, Бегунов, — мягко потребовал подполковник.

Бегунов взглянул Глебу в глаза, а затем негромко и спокойно уточнил:

— Господин Корсак, вы хотите, чтобы я перед вами извинился?

Глеб усмехнулся и отрицательно качнул головой:

— Не особо.

Бегунов повернулся к Кочеткову:

— Товарищ подполковник, мы можем считать инцидент исчерпанным?

В гостиницу Глеб вернулся через полчаса. Он чувствовал себя измотанным. Неожиданно вспыхнувшая страсть к Эльзе ошеломила его, он никак не мог понять, радуется этому или же, наоборот, переживает. Стычка с Геером и Роговым тоже не доставила Глебу радости. Не говоря уже о полуторачасовом сидении в КПЗ.

«Слишком много событий для одного дня», — устало думал Глеб, открывая дверь и входя в свой номер.

Однако в номере его ждал новый сюрприз. В кровати под легким, желтым покрывалом лежала Кристина Беккер. Ее белокурая головка покоилась на подушке Глеба, а голубые глаза смущенно и радостно смотрели ему в лицо.

— Здрасьте! — улыбнулась она Корсаку.

Глеб согнал с лица выражение удивления и нахмурился.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил он.

— Жду вас! — весело сообщила Кристина.

— В моей постели?

— Что же тут странного? Вы вступились за меня! Не побоялись двух здоровенных парней! Считайте, что я — ваш приз!

Кристина ослепительно улыбнулась, а затем, ухватившись за край одеяла, одним движением откинула его, представ перед Глебом полностью голой.

Глеб подошел к кровати. Кристина снова улыбнулась и чуть-чуть порозовела. Остановившись рядом с кроватью, Глеб нагнулся и снова накрыл девушку одеялом.

— Я выйду, а ты оденься, — сказал он.

Улыбка испарилась с губ Кристины, а щеки ее вспыхнули — то ли от стыда, то ли от обиды, то ли от злости.

— Я вам не понравилась? — с вызовом спросила она.

Глеб ничего на это не ответил, лишь повернулся и зашагал к двери.

— А может, вы — импотент?! — крикнула ему вслед Кристина. — Или голубой?

Глеб вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь.

Когда спустя несколько минут он вернулся в номер, Кристина была уже одета. Она сидела на кровати и хмуро смотрела на него.

— Оделась? — сухо проговорил Глеб. — Теперь можешь идти.

Кристина не двинулась с места.

— Можно спросить? — тихо проговорила она.

— Спрашивай, — разрешил Глеб.

— Почему вы отказались?

— Потому что ты еще ребенок.

Девушка покраснела еще больше.

— Мне восемнадцать лет! — с вызовом сказала она.

Корсак хмыкнул.

— Ну, значит, во мне взыграли моральные принципы, — иронично произнес он. — Или то, что от них осталось.

Кристина посмотрела Глебу в глаза, совсем не так, как раньше, а потом негромко произнесла:

— Вы правда мне понравились. Очень.

Глеб молчал. Она отвела взгляд.

— Простите. Я вела себя как дура.

Девушка встала с дивана, прошла мимо Глеба и двинулась к двери. Глеб посмотрел ей вслед и неожиданно предложил:

— Хочешь, попьем вместе кофе?

Она остановилась и, обернувшись через плечо, посмотрела на Глеба недоверчивым взглядом. Он спокойно ждал ответа. Тогда она улыбнулась и ответила, так же негромко, как он:

— Да.

10

В гостиничном кафе было безлюдно. Глеб заказал чашку черного кофе, Кристина — ванильный латте.

— Они, конечно, дураки, но совсем не такие гады, какими хотят казаться, — сказала девушка, потягивая через трубочку пенистый напиток.

— Поверю тебе на слово, — не стал спорить Глеб.

Она посмотрела на него лукавым взглядом.

— А вы правда их не испугались?

— Не знаю, — честно ответил Глеб. — Наверное, да. С годами все труднее «пугаться». Хотя настоящий страх остается. И даже делается сильнее.

— Это какой же?

— Страх смерти. Страх болезней. Страх потерять близкого человека.

Кристина обдумала его слова и кивнула:

— Понимаю. А правда говорят, что вы известный писатель?

Он улыбнулся:

— Был бы я известный, ты бы обо мне слышала.

— Ну, не знаю. Честно говорят, я не очень люблю читать.

— Тебе это и не нужно, — сказал Глеб.

По лицу Кристины пробежала тень обиды.

— Потому что я глупая?

— Потому что ты красивая. И хорошая.

Кристина отвела взгляд. Отпила латте и вдруг сказала:

— Никто и никогда не говорил мне, что я хорошая.

— Наверное, просто не было повода, — пожал плечами Глеб.

Кристина втянула через трубочку глоток латте, глянула на Корсака исподлобья и вдруг негромко сказала:

— Я видела, как вы выходили из подъезда.

— Из какого подъезда? — не понял Глеб.

— Из того, где живет Эльза Зиберт. Мы с ней живем в одном доме.

— Понятно. И что?

— Не встречайтесь с ней.

— Это еще почему?

— Потому что она — ведьма. Я не шучу!

Глеб вздохнул:

— Послушай, если ты про ее руку…

— Она сводит мужчин с ума, — перебила Кристина. — А потом губит их. Это все в городе знают!

— Дурочка ты еще, — тихо сказал Глеб. — Маленькая дурочка.

— Может, и дурочка, — хмуро произнесла Кристина. — Зато мужчин с ума не свожу. А вас она тоже погубит. Попомните мое слово.

Глеб вздохнул. Затем согнал с лица мрачное выражение, улыбнулся и приветливо произнес:

— Послушай, Кристина, ты сказала, что я тебе нравлюсь.

— Нравитесь, — кивнула девушка. — Вы хороший. И беспомощный. Не такой, как Сашка и Славка.

На этот раз Глеб улыбнулся искренне — слово «беспомощный» его развеселило.

— В таком случае — не могла бы ты мне помочь? — предложил он.

— В чем?

— Один из твоих друзей захаживал к моему дяде — директору музея. Дядя наводил порядок в подвале, и ему…

— Так это Славка, — беззаботно произнесла Кристина.

— Славка?

Она кивнула:

— Ну да. Он постоянно шатался возле музея. Я его застукала, но он просил меня никому об этом не говорить. Ой! — Кристина сделала круглые глаза и прикрыла рот ладонью. — Кажется, я только что проговорилась!

— Ничего страшного, — успокоил ее Глеб. — Дальше меня это не пойдет. Обещаю.

В сумочке у Кристины заиграл телефон. Она достала трубку, глянула на экран, выключила звук и со вздохом произнесла:

— Папаша названивает. Волнуется, что я все еще не дома.

— Я его понимаю, — сказал Глеб.

Кристина убрала мобильник обратно в сумочку и с благодарностью посмотрела на Корсака.

— Спасибо, что поговорили со мной.

— Мне это недорого стоило, — улыбнулся Глеб. — Всего лишь чашку ванильного латте.

Кристина тихо засмеялась. Затем встала из-за стола, махнула Глебу рукой, повернулась и торопливо пошла к выходу.

Едва она вышла из кафе, как за столик Глеба присела Кира Бегунова.

— Привет, Глеб!

Появление Киры стало для Корсака неожиданностью, у него совершенно вылетело из головы, что Кира Бегунова — хозяйка пригостиничного кафе.

— Здравствуй, Кира — поприветствовал он.

Она кивнула подбородком в сторону двери:

— Твоя новая пассия?

— Просто запутавшаяся девочка.

Кира насмешливо прищурилась:

— А ты теперь еще и психиатр?

— Угу. — Глеб улыбнулся. — Инженер человеческих душ.

Кира хмыкнула. Посмотрела, как Глеб отпивает кофе, и спросила:

— Когда собираешься уезжать?

— Еще не решил. Нужно оформить бумаги на наследство. Хочу сделать все сразу, чтобы потом не возвращаться.

— Тебе так противен наш город?

— Нет. Просто я не вижу причин возвращаться.

Кира помрачнела.

— Прости, если чем-то обидел, — добавил Глеб. — В последнее время я стал слишком много болтать. И часто не по теме.

Он залпом допил кофе и поставил чашку на стол.

— Мне пора. — Он поднялся из-за стола. — Приятно было увидеться!

Глеб двинулся было к выходу, но Кира быстро проговорила:

— Доверь бумаги адвокату! А сам уезжай!

Глеб посмотрел на нее через плечо удивленным взглядом и возразил:

— Я люблю все контролировать сам.

Кира смотрела в его глаза.

— Это не совет, — произнесла она спокойным, серьезным голосом.

— Не совет?

Кира покачала головой:

— Нет. Это… просьба.

Глеб пожал плечами и зашагал к выходу. В голове у него созрел план дальнейших действий, который он собирался воплотить в жизнь немедленно.

11

Ночь выдалась лунная, светлая. Славик Геер пробирался по лесу тихо, не задевая ветвей и перешагивая через едва видные в вечернем сумраке кочки. Было видно, что он часто ходит этой тропкой. Время от времени он оборачивался, и тогда крадущийся следом Глеб быстро прятался за стволы деревьев.

Так они прошли километра два. Наконец, Геер остановился возле какого-то сооружения, похожего на шалаш. Огляделся по сторонам. Поежился. Затем кашлянул в кулак. Тут же из-за шалаша вышел человек. Глеб не видел его лица, но разглядел высокий черный силуэт.

— Ты опоздал, — прошелестел негромкий голос.

— Так получилось, — ответил Славик.

— За тобой никто не шел? — спросил Черный человек.

Славик помотал головой:

— Нет.

— Уверен?

— Да. — Славик усмехнулся и проговорил дерзким, хотя и не совсем уверенным голосом: — Да ладно, не напрягайся! В первый раз, что ли?

Черный человек выдержал паузу, прислушиваясь к звукам леса, потом сказал:

— Ладно. Пойдем в шалаш.

И первым шагнул в темное кустистое сооружение. Славик снова огляделся по сторонам, затем юркнул в шалаш вслед за своим таинственным собеседником.

Глеб, стоя за деревом, задумался над тем, что делать дальше. Самым разумным было выйти из укрытия, подкрасться к шалашу и подслушать, о чем говорят Геер-младший и Черный человек.

Глеб уже занес ногу, чтобы сделать шаг и выйти из-за дерева, как вдруг услышал за спиной угрожающее рычание. Он быстро обернулся и в неверном свете луны увидел перед собой зверя. Зверь был размером с пса; белая, короткая шерсть его в свете луны, казалось, сама источала слабое сияние. Морда у зверя была удлиненная и походила бы на крысиную, если бы не противоестественно массивные челюсти и не острые оскаленные клыки, с которых на траву капала слюна. Устремив на Глеба акулий взгляд черных маленьких глазок, чудовище снова угрожающе зарычало.

Корсак почувствовал, как по спине его пробежала холодная волна страха.

— Тихо… — хрипло прошептал он, обращаясь к зверю.

Затем, действуя почти интуитивно, осторожно опустил руку в карман плаща, нащупал там открытую пачку печенья, которую купил на каком-то полустанке по пути в город, вынул печенье из пачки и швырнул на траву. Зверь снова зарычал, но потом наклонил белую голову и обнюхал печенье. Исподлобья посмотрел на Глеба, а затем схватил печенье зубами и быстро сожрал.

— Молодец… — громким шепотом похвалил Глеб. — Я тебе еще дам.

Он бросил добавку. На этот раз монстр поймал печенье на лету и, щелкнув зубами, быстро его проглотил. Вдруг со стороны шалаша донесся резкий короткий свист. Зверь насторожился, затем быстро повернулся и исчез из вида. Глеб вытер рукавом плаща вспотевший лоб и облегченно перевел дух. Затем снова выглянул из-за дерева. Черный человек удалялся прочь, и белый зверь бежал рядом с ним. И только в эту секунду Корсак понял, что белый монстр был обычным, хоть и очень крупным, бультерьером.

Глеб беззвучно чертыхнулся, но тут же снова отпрянул. Славик Геер прошел мимо него и двинулся обратно к городу. Глеб немного выждал, а потом последовал за ним.

У самой черты города Глеб быстро настиг Славика — подбежал сзади, схватил крепыша за шею и швырнул его грудью на траву, после чего уселся сверху на спину и заломил парню руку.

— Аа-а! — вскрикнул Славик, но Глеб накрыл ему рот ладонью.

— Тихо, — негромко сказал Глеб. — Все хорошо. Мы просто поговорим.

Славик повернул голову и скосил на него глаза.

— Сейчас я уберу руку, но ты не будешь орать, — сказал Глеб. — Иначе тебе будет больно. Понял меня?

Славик закивал. Корсак убрал ладонь с его губ.

— Ты… — прохрипел Славик Геер. — Это ты!

— Да, — отозвался Корсак. — Это я.

— Ты врубаешься, на кого наехал, старпер?! Да я тебя…

Геер попытался вырваться, но Глеб заломил ему руку чуть сильнее.

— Сволочь! — простонал Славик страдальческим голосом. — Мой папик тебя на британский флаг порвет!

— Если сам не надорвется, — холодно парировал Корсак.

Он еще больше усилил нажим.

— А-а… — взвыл Славик. — Пусти, гад!

— Пущу, если ответишь на мои вопросы.

— Какие еще вопросы?!

— Что ты делал в лесу?

— Не понимаю, о чем ты.

Глеб сжал еще сильнее. Из глаз парня хлынули слезы.

— Пусти… — простонал он.

— Пущу. Но сначала ты расскажешь мне, что делал в лесу?

И Глеб надавил еще сильнее. Из глаз Геера текли слезы.

— Это крэк… — плакал Славик.

— Что?

— Крэк. Я получал товар.

Глеб быстро обшарил карманы парня и нашел в них два прозрачных пластиковых пакета с белыми хлопьями внутри.

— Пусти… — снова захныкал парень. — Прошу… Больно же.

Глеб положил пакеты на траву.

— У кого берешь дурь? — сухо поинтересовался он.

— У одного залетного фраера. Он приезжает раз в неделю. Встречаемся мы с ним в лесу.

— Кто он такой?

— Да не знаю я! Он мне дает товар на реализацию, а через неделю я ему отдаю бабки. А имени его я не спрашивал.

— Значит, крэк, — задумчиво проговорил Глеб.

Он чувствовал досаду. Всего лишь наркотики. И никакой страшной тайны.

— Пусти! — снова взмолился Геер-младший.

Но Глеб не спешил его отпускать. Нужно было прояснить еще один вопрос.

— Я знаю, что ты помогал Борису Алексеевичу разбирать старые экспонаты в подвале музея.

— И что? — хрипло проговорил Славик.

— Зачем ты это делал?

Парень не отвечал.

— Говори! — Глеб надавил ему на руку.

— А-а… — простонал Славик. — За деньги! Я помогал ему за деньги!

— За деньги? — удивленно переспросил Глеб, чуть ослабляя нажим.

— Да! За деньги! И крэк, и все остальное! — Славик шмыгнул носом. — Думаете, раз мой папаша банкир, то и у меня тоже куча денег?

— А разве нет?

— Папик, сволочь, денег сцеживает — как чужому! Дает на неделю столько бабла, сколько мне и на день не хватает!

— Не хватает денег, чтобы пускать пыль в глаза? — уточнил Глеб.

Геер зыркнул на него скошенным глазом.

— А ты бы на моем месте что сделал? Меня уважают только потому, что я — сын богача Геера. И Кристинка со мной только поэтому мутит. Как я им скажу, что мой батя — жмот и кулак? И что своему родному сыну бабла сцеживает меньше, чем камердинеру?

Глеб обдумал слова парня.

— Бизнес, значит, — задумчиво проговорил он.

— Угу. А че, я же никому плохо не делаю.

— Сколько дядя тебе платил за работу?

— По две штуки за вечер.

— Откуда у него были деньги?

— Откуда я знаю?!

— Как вы нашли подземный тоннель?

— Дядь Боря нашел его до меня. А я просто помог ему эту дыру разгрести. Расчистить там все… — Славик захныкал. — Пусти руку, изверг! Сломаешь же!

— Сколько времени ты на него работал? — сухо спросил Глеб.

— Не знаю. Месяц или больше.

— Ты ходил к нему каждый день?

— Почти. Приходил часов в восемь вечера. А уходил после полуночи.

— И что интересного вам удалось найти?

— Да ничего я не искал! — снова взвыл парень. — Я только камни долбил и мусор выносил! Пусти руку, больно!

Глеб выпустил руку Славика и поднялся на ноги. Парень перевернулся, сел на траве и, морщась от боли, потер пальцами вывихнутое запястье. Потом посмотрел на Корсака снизу-вверх и проговорил:

— Не сдавайте меня. Прошу! Если папик узнает, он с меня шкуру живьем сдерет. Я не шучу. Три года назад он сломал мне ногу за то, что я упер у него из кармана сотку баксов. А матери рассказал, что я упал с лестницы. До сих пор шрам остался. Показать?

— Не надо. Ты, случайно, не знаешь — захаживала ли к нему какая-нибудь женщина?

— А то! Баба у него точно была.

— Баба?

— Ну, телка. Только это уже после того, как он меня уволил, поэтому я ее никогда не видел.

— Откуда же ты знаешь, что у него была «телка»?

— А я, когда за зарплатой пришел, видел у него на воротнике рубашки след от губной помады. И физиономия у него светилась ярче луны. И еще — в подсобке пахло духами. Помню, я тогда пошутил, поздравил его с потерей девственности. — Славик ухмыльнулся. — Так он будто взбесился. Стал на меня орать, топать ногами.

— А ты?

— А че — я? Бабки свои взял да и ушел. Не связываться же мне с припадочным!

Славик Геер поднялся на ноги. Пугливо глянул на Глеба и спросил:

— Мне уже можно идти? А то рука сильно болит.

— Иди, — разрешил Глеб.

Славик повернулся и потрусил в сторону бара. Глеб посмотрел ему вслед, задумчиво сдвинул брови и потянулся в карман за сигаретами.

…Гостиничный номер не отличался особым комфортом, но после целого дня беготни, забот и страсти он показался Глебу Корсаку настоящим тихим островком посреди бушующего океана событий.

Глеб разулся, скинул пиджак и повалился на кровать. Полежал немного неподвижно, наслаждаясь отдыхом, потом повернул голову к тумбочке и взглянул на рукопись дядиного романа. Несколько секунд он размышлял, затем, решившись, протянул руку и взял стопку бумаг с тумбочки.

Открыл рукопись на заложенной странице, поправил поудобнее настольную лампу и погрузился в чтение, начав с того абзаца, на котором остановился утром.

«Закончив мыть руки, пастор выпрямился, обвел общинников строгим взглядом и громко сказал:

— Кузнец Ганс отправился в лучший мир. Теперь все позади. Лекарь, окажи помощь всем, кто в ней нуждается!»

12

«— Меня зовут отец Зиберт, — представился человек в рясе, усадив Галеба за стол и усевшись напротив. — Я пастор и глава этой общины.

— Вы предводитель тех людей, которые мучили меня? — негромко уточнил Галеб.

— Прости за это. Мы должны были убедиться, что ты не представляешь для нас угрозы.

Галеб кивнул, давая понять, что принимает извинения, и спросил:

— Что случилось с кузнецом Гансом?

Глаза пастора Зиберта сверкнули, и он ответил глухим, предостерегающим голосом:

— Ты ведь слышал — в него вселился злой дух.

— Это в самом деле так?

— Да. Роминтскую пущу, из которой ты пришел, называют адской. Именно поэтому наши люди отнеслись к тебе настороженно.

— Они подумали, что я — злой дух?

— А ты их за это осуждаешь?

Галеб нахмурился и покачал головой:

— После того, что я увидел, — нет.

Взгляд пастора стал более благосклонным, словно он убедился, что имеет дело с адекватным человеком, и это принесло ему удовлетворение.

— Как тебя зовут? — спросил отец Зиберт. — Ты назовешь мне свое имя?

— Меня зовут Корсо.

— Как? — не расслышал пастор.

— Галеб Корсо.

Пастор прищурил карие глаза:

— Трудное имя. Ты не против, если я буду называть просто Галеб? Мне и моим людям будет гораздо легче и привычнее произносить его.

— Я не против, — сказал Галеб.

— Значит, договорились. А теперь расскажи мне, Галеб, что же с тобой произошло?

— Я странник. Шел через лес. Собирался пройти его до темноты, но не успел. Ночью на меня напали дикие звери.

— Волки?

— Да. Кажется, волки. Была ночь, и я не разглядел почти ничего, кроме светящихся в темноте глаз.

Пастор посмотрел на Галеба с сомнением.

— Откуда ты родом, Галеб?

— Из… славянских земель.

— Это в самом деле так?

— Да. А что?

Пастор усмехнулся.

— Я никогда не видел славян, но наши воины говорят, что славяне кровожадны и злы, и лица у них так уродливы, что на них невозможно смотреть без содрогания.

— Значит, вам повезло встретить славянина с человеческим лицом, — заявил на это Галеб.

Пастор Зиберт несколько секунд молчал, разглядывая Галеба, а затем улыбнулся и сказал:

— Я понимаю, о чем ты думаешь. Мы — простые люди, никогда не надевавшие доспехов, — легковерны и склонны доверять каждому сообщению, которое не можем проверить сами. Даже когда сообщение это смахивает на полную дичь. Я вижу, ты такой же человек, как я, и верю тому, что ты славянин. Что же заставило тебя уйти так далеко от дома, Галеб?

— Страшная болезнь выкосила всю нашу деревню, — соврал Галеб. — Я остался один. Мимо деревни проходил караванный путь, по которому наши купцы возят в Германию подводы с рыбьим клеем и пенькой. Я пристал к одному из обозов. Помогал купцам перегружать товары, водил коней к водопою, разжигал костры от ночной стужи. Потом, скопив денег, отправился дальше и несколько месяцев был толмачом на большом торжке близ Вюрцбурга.

Пастор с большим интересом выслушал рассказ Галеба, а когда тот замолчал, спросил:

— Чем ты занимался до того, как отправился в странствия?

— Я был кузнецом. Работал с железом.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла молодая девушка. Красивое лицо ее было таким же смуглым, как лицо пастора, а глаза — такими же серыми и спокойными. Темно-русые волосы подхвачены белой сеткой, расшитой голубым бисером. Бисерная нитка охватывала стройный стан. Верхнее платье из камчи имело широкие откидные рукава, нижнее было сшито из белого льна, и узкие рукава его плотно облегали тонкие руки девушки. На поясе у нее висел кинжал в деревянных ножнах, обтянутых коричневой кожей.

— Я слышала, что случилось с Гансом! — крикнула девушка с порога. — Бедный, бедный Ганс!

Пастор взглянул на девушку недовольным взглядом и спросил:

— Ты опять совершала конную прогулку без сопровождения, Элоиза?

— Я не катаюсь там, где опасно, папа.

— Элоиза, в наше время опасно везде, — с упреком возразил пастор.

Обратив, наконец, внимание на Галеба, девушка остановилась и уставилась на него широко открытыми глазами. Потом улыбнулась и с некоторым смущением проговорила:

— Папа, давай не будем выяснять отношения при посторонних. Простите нам нашу неучтивость, сударь. — Эти слова относились уже к Галебу. — Значит, вы и есть тот самый человек, которого страж Отто нашел на границе Роминтской пущи?.. Что же вы молчите? — удивленно спросила девушка.

— Я… Простите, я просто растерялся. — Галеб заставил себя учтиво улыбнуться.

Элоиза хотела что-то сказать, но пастор остановил ее плавным, но властным жестом руки.

— Элоиза, оставь нашего гостя в покое. Он еще слишком слаб.

— Слаб? — Девушка на мгновение задумалась, а затем лицо ее просияло. — Я заварю ему целебную траву по рецепту безумной Греты! А заодно разогрею похлебку. У твоего гостя вид очень голодного человека, отец.

Элоиза развернулась и направилась к печи. Там она, не дав себе ни секунды на отдых, начала хлопотать по хозяйству, и Галебу стоило больших усилий не смотреть на нее.

Спустя полчаса Галеб и пастор сидели за столом и ели молочную похлебку, заедая ее черным, но беспримесным хлебом. Сама же Элоиза, выставив еду на стол, умчалась во двор по делам.

— Знатный у вас хлеб, отче, — сказал Галеб.

— Да. Хлеб хороший. Паства старается приносить мне только такой хлеб. Поначалу я протестовал, но люди стали обижаться. — Пастор Зиберт улыбнулся. — Они уверены — раз я пастор, наместник Бога на земле, то должен получать только лучшее.

— А вы с этим не согласны?

— Не думаю. У меня за спиной немало грехов, Галеб. Я ведь не всегда был пастором.

— А кем вы были раньше?

Пастор вздохнул, и Галебу показалось, что по лицу мужчины пробежала тень.

— Сейчас не стоит говорить об этом, Галеб. Кстати, как тебе похлебка?

Галеб улыбнулся и ответил, что ничего вкуснее в жизни не ел. Щеки пастора зарумянились от удовольствия.

— Это еще что, — не без гордости заявил он. — Попробовал бы ты ее пирожки с луком и капустой! Она готовит их по воскресеньям. Впрочем, у тебя еще будет возможность это сделать. — Пастор облизал деревянную ложку и положил ее на стол. После чего снова воззрился на Галеба и продолжил: — Воскресенье будет послезавтра, Галеб, а ты еще слаб. Куда бы ты ни собирался, тебе придется отложить путешествие на несколько дней. Иначе ты просто не сможешь продолжить свой путь.

Галеб не стал возражать. Чувствовал он себя и впрямь неважно. Кроме того, ему совершенно некуда было идти. Пастор вытер губы льняной салфеткой и грустно проговорил:

— В наше неспокойное время монастыри берут пример с торговых домов и допускают в свои пределы лишь тех, кто достаточно богат, чтобы дать обет бедности.

— А у вас не так? — осторожно спросил Галеб.

— У нас не так, — ответил пастор Зиберт серьезным и спокойным голосом.

— На что же вы живете? Где берете средства к существованию?

— В нашей общине есть отличные ремесленники, их товар востребован горожанами. Кроме того, община владеет обширными виноградниками, Галеб. Мы делаем хорошее вино.

Галеб отправил в рот очередную ложку похлебки и спросил:

— У вас большая община?

— Не очень, — ответил пастор. — Нас пятьдесят восемь человек. Половина — люди пришлые. Мы никому не отказываем в приюте, Галеб. Часто странники просятся переночевать на одну ночь, а потом остаются здесь навсегда.

Помолчав немного, пастор вздохнул и добавил, как бы следуя внутреннему диалогу, который вел с собой беспрестанно:

— Дьявол ходит меж нами ежечасно, Галеб. И набор его уловок безграничен.

Галеб отложил ложку, вытер руки об рубашку и задал вопрос по существу:

— Часто ли злые духи вселяются в общинников?

По лицу пастора пробежала тень.

— За последние семь лет это четвертый случай, — ответил он. — Накануне кузнец Ганс сильно усомнился в Христе и потерял опору. Неудивительно, что злые духи воспользовались этим. Господь указал нам четкий и ясный путь к спасению, Галеб. И не Его вина, если мы делаем неправильный выбор.

— Четыре случая за семь лет? Думаю, у вас нет повода для большого беспокойства, — заметил Галеб.

— Ошибаешься, сын мой, — возразил, еще больше помрачнев, пастор Зиберт. — Я сказал, что это четвертый случай за последние семь лет. Но я не сказал тебе, что три из них пришлись на последний месяц. Зло становится сильнее. Вероятно, это из-за недостатка веры, а значит, виноват в этих бедах только я.

— Почему?

— Потому что я пастырь, Галеб. А если в стаде гибнут овцы, виноват в этом пастух.

— Даже если они гибнут от волчьих зубов?

— Особенно — если они гибнут от волчьих зубов.

Галеб помолчал, обдумывая слова священника, а потом осторожно спросил:

— Что же мешает пастырю завести пастушьих собак?

Пастор Зиберт посмотрел на Галеба удивленно. Затем его взгляд отяжелел, а на сухих губах появилась мрачная усмешка.

— Сын мой, для человека, который никогда прежде не был в наших краях, ты слишком прозорлив.

— Что вы имеете в виду? — не понял Галеб.

Пастор чуть прищурил припухшие веки и ответил:

— Пастушьих собак.

— Но я…

— Уже поздно, — перебил священник. — Тебе нужно отдохнуть и помолиться. Ты ведь веруешь в Иисуса, не так ли?

— Верую, — слегка растерянно ответил Галеб. — Но боюсь, что вера моя не слишком крепка.

— Это плохо. Злые духи не делают различий между общинниками и пришлыми людьми. Советую тебе провести ночь в молитвах, если ты не хочешь проснуться со звериными когтями вместо ногтей.

Пастор встал из-за стола, пожелал Галебу спокойной ночи и собрался уйти, но Галеб остановил его.

— Отче, я хотел бы попросить вас об одолжении.

Священник обернулся, пристально посмотрел на Галеба и спросил:

— О каком?

— Вы говорили, что многие странники, просившие ночлега, остались у вас навсегда. Что, если и я поступлю так же?

Во взгляде пастора появилось недоверие, которое затем, когда он убедился в том, что Галеб не шутит, сменилось удивлением.

— Сын мой, ты просишь об этом после того, что увидел?

— Да.

— Но почему?

— Я уже сказал, что моя вера неглубока и некрепка. Возможно, жизнь здесь, близ Роминтской пущи, послужит ей испытанием.

— Испытанием? — Пастор Зиберт мрачно ухмыльнулся. — Вас, молодых, ничем не проймешь, верно? Увидев перед собой груду кровавых костей, вы отшатнетесь, но если рядом заиграет музыка, вы позабудете обо всем и устроите танцы прямо на костях.

— Но я вовсе не шучу, — возразил Галеб. — Позвольте мне остаться здесь, отче. Я заблудился в жизни, и мне некуда идти. Дайте мне разобраться в себе и в том, что со мной происходит.

Некоторое время пастор хмуро молча размышлял, поглядывая на Галеба неодобрительным взглядом. Наконец, он вздохнул и сказал:

— Этот вопрос всегда решает община, Галеб. Но думаю, что никто из наших людей не будет против. После смерти Ганса деревня осталась без кузнеца. Кажется, сам Господь послал нам тебя. Однако помни о моем предупреждении и не забудь помолиться.

Пастор развернулся и вышел из комнаты.

13

Прошло два дня. Своим Галеб в общине еще не стал, однако люди уже смотрели на него без неприязни и подозрения. Работа его была востребована, и постепенно общинники проникались к нему уважением.

На улице послышался перестук копыт и скрип телеги. Галеб сунул поковку в горн, затем сбросил рукавицы и вышел из кузницы на улицу. Страж Отто, жилистый, кадыкастый, привязал лошадь к коновязи.

— Ну, что, кузнец? — поинтересовался он грубым голосом. — Готова ли работа?

— Готова, — ответил Галеб.

Он вернулся в кузню и через минуту выкатил на улицу новые колеса.

— Подсобить? — спросил Отто, прищурив темно-карие, почти черные глаза.

— Не надо.

Галеб легко и умело вышиб из осей чеки, снял старые колеса и установил новые. Все это заняло у него несколько минут. Затем Галеб выпрямился и критически оглядел свою работу.

— Вроде сидят неплохо, — сказал он наконец.

— Отличная работа, — похвалил Отто. — Вижу, ты и впрямь умеешь работать с железом, странник Галеб.

— Спасибо на добром слове.

— Но это не значит, что ты мне нравишься. — Глаза Отто снова похолодели. — Ты мне не нравишься, пришелец. И я тебе не доверяю.

— Да ну? — Галеб хмыкнул. — Интересно знать, почему?

— Потому что ты не тот, за кого себя выдаешь. Я не первый год живу на свете и таких хлыщей, как ты, вижу насквозь.

— Видишь насквозь? Это хорошо. У меня что-то крутит живот. Не посмотришь, в чем там дело?

Лицо стража Отто побелело.

— Ты смеешь зубоскалить над моими словами? — процедил он сквозь зубы.

«Кажется, я разозлил его всерьез», — подумал Галеб. А вслух сказал:

— Пастор Зиберт разрешил мне остаться, Отто. И мне плевать, нравлюсь я тебе или нет. А теперь убери свою лапу с моего плеча, пока в моей руке не появились меч или кинжал.

Пару секунд Отто смотрел Галебу в глаза, и губы его слегка подрагивали от ярости и гнева. Но затем он заставил себя усмехнуться и с видимым усилием опустил руку.

— Ладно, парень. Однажды ты оплошаешь, и я получу возможность выбить из тебя дух. И будь уверен — я сделаю это с большим удовольствием.

Галеб ничего на это не ответил.

Страж запрыгнул на телегу.

— Надеюсь, что колеса не отвалятся, — напутствовал его Галеб.

Когда телега стража Отто, прогромыхав по ухабам, свернула за деревья, Галеб вытер рукою потный лоб и повернулся к кузне. Но тут он услышал чьи-то негромкие шаги. Из-за угла кузницы вывернул пастор Зиберт.

— Не помешаю? — вежливо осведомился он.

— Нет, отче. Конечно, нет!

Галеб и пастор сели на скамейку. За овином и сараюшками чернел дубовый лес. Через четыре версты дубняк переходил в смешанный лес, очень сырой, густой и непроходимый.

Галеб откинул со лба волосы и поинтересовался:

— Отче, почему Роминтскую пущу называют адским лесом?

— У местных крестьян издревле существует поверье, что этот лес живой, — ответил священник. — Когда-то в старину, еще до того, как светлое учение Христа вошло в умы и души людей, считалось, что в лесу живет могущественный древний дух с непроизносимым именем. Говорят, что тысячу лет назад ганзейские воины убили в этом лесу две тысячи пленников, которых перегоняли из Болгарии. Убили жестоко, очень жестоко. Поставили всех на колени и разбили им головы топорами. Поскольку работа была тяжелая, ганзейцы время от времени позволяли себе отдохнуть. Они сидели на траве и ели хлеб с мясом, запивая его пивом и весело балагуря. И все это под стоны тех, кто был ранен, и вопли тех, кто ожидал своей участи. Казнь продолжалась целый день, и говорят, что воздух в лесу был так плотно пропитан страхом, гневом и злобой, что ожил и превратился в не знающего покоя духа. Грибники и собиратели кореньев до сих пор находят в лесу полуистлевшие человеческие кости. А иногда — осколки черепов, расколотых топорами.

Галеб слушал пастора с мрачным любопытством, изредка приподнимая брови и покачивая головой.

— Помнишь, ты спрашивал меня о пастушьих псах? — спросил вдруг священник.

— Да, отче, помню. Вы сказали, что ответите позже.

— Прости, в тот грустный час у меня не было настроения посвящать тебя в подробности. Но теперь я понимаю, что был не прав. Ты собирался принять решение, от которого, возможно, зависит твоя жизнь, а я не открыл тебе всей правды. Эту общину основали наши прадеды. Поблизости проходит граница Роминтской пущи, о которой ты уже знаешь. Мы не просто живем рядом с этим гиблым местом, мы стоим на страже и не даем нечистой силе распространиться за его пределы. Время от времени мы нанимаем отважных воинов, которые должны защищать Христову землю с оружием в руках. Это происходит примерно раз в пять-шесть лет.

— Раз в пять-шесть лет?

Пастор кивнул:

— Да. Каждый раз, когда Зло набирается достаточно сил, чтобы вырваться за пределы очерченной границы, ко мне является Ангел Господень и предупреждает об опасности. Я посылаю своих людей в поисках достойных воинов для предстоящей схватки.

— И что — много таких воинов находится?

— С каждым разом их все меньше и меньше.

Галеб помолчал, обдумывая услышанное, а затем сказал:

— Могу я спросить: давно ли Ангел посещал вас в последний раз, отче?

— Три дня назад, — ответил пастор Зиберт. — Аккурат перед твоим приходом. Но я и без предупреждений Ангела вижу, что Зло снова поднимает голову. Ныне оно приняло вид черных псов.

— А что вы о них знаете, отче? Откуда они вообще появились? И когда?

— Три года назад мои люди сопровождали через лес подводы с постным маслом и мукой накануне Великого поста. Это была миссия милосердия.

— В каком смысле?

— Год был голодный, и по призыву нашей общины богатые люди ближайших городов и деревень пожертвовали часть своих запасов на благо страждущих и голодающих. Собрать удалось четыре подводы, однако из леса ни одна из них не выехала. Они сгинули, исчезли без следа. Примерно в то же время люди стали встречать на влажном песке огромные следы волчьих лап. А потом кто-то увидел большую черную собаку. Вот тогда-то люди впервые и заговорили о разбойничьей ватаге черных псов. — Пастор вздохнул. — Раньше они обходили нашу деревню стороной, но теперь мы все чаще встречаем следы собачьих лап рядом с деревней и замечаем незнакомцев, прячущихся среди деревьев и наблюдающих за нами.

— Поэтому вы увидели во сне Ангела?

— Да. Добро должно быть деятельным, Галеб. А мы долгое время прозябаем в бездействии. Думаю, совсем скоро Господь пошлет нам испытание.

Обдумав его слова, Галеб сказал:

— Отче, я видел у вас во дворе огромный серебряный крест. Он должен стоить целое состояние. На овощах и фруктах столько не заработаешь.

Пастор прищурил усталые глаза:

— Верно, сынок. Крест этот отлит из пожертвованного серебра.

— «Пожертвованного»? Значит, у вас в общине есть богачи?

Пастор Зиберт вздохнул, и кончики его губ горестно опустились.

— Был у нас в общине один человек, — заговорил он глухим, безрадостным голосом. — Когда-то он был очень богат и любил охоту. Однажды один крестьянин, беременная жена которого сильно голодала, отправился в лес и застрелил оленя. Богач приказал схватить крестьянина, зашить его в оленью шкуру и затравить собаками. Друзья богача хохотали и веселились, пока волкодавы рвали крестьянина на куски. Жена крестьянина, узнав о гибели мужа, разрешилась от бремени на три месяца раньше срока и умерла от кровотечения. Простая господская забава отняла три жизни, Галеб.

— Грустная история. Но при чем здесь крест?

— Через девять дней убитый крестьянин, его умершая жена и неродившийся младенец явились богачу во сне. И это стало происходить почти каждую ночь. Спустя полгода богач продал все свое имущество, деньги раздал горожанам, после чего оделся в рубище и пришел к нам в общину. Сохранил он только серебряные вещи, справедливо считая, что серебро поможет ему спастись от нечистой силы. Он привез к нам на подводе рамы, ларцы, браслеты, кольца, посуду и попросил, чтобы мы отлили из этого серебра крест и воздвигли его над воротами для защиты от преследующих его демонов. Я посчитал, что в этом есть резон, и приказал кузнецу Гансу отлить этот крест. Вот и вся история.

— А что сталось с тем богачом? — поинтересовался Галеб. — Теперь он спит спокойно?

Зиберт некоторое время молчал, а затем сказал:

— Нет, Галеб. Серебряный крест не избавил его от кошмарных сновидений. Но, благодаря молитвам и праведной жизни, он обрел душевное равновесие и научился с этим жить. По крайней мере, на какое-то время.

— Хотел бы я с ним поговорить.

Пастор нахмурился и медленно покачал головой:

— Это невозможно.

— Почему?

— Он прожил в общине почти три года, но червь сомнения продолжал точить его душу. Иногда он начинал тосковать по прежней жизни. В одну из таких скверных минут демон из Роминтской пущи овладел его телом. Порою он приходит в себя, но ненадолго.

— И… где он теперь?

— В сарае, на краю деревни. — Зиберт слегка стушевался. — Мы держим его за решеткой, потому что в моменты гнева он очень опасен для других общинников.

Галеб обдумал слова пастора и спросил:

— Могу я на него посмотреть?

— Почему бы и нет? — пожал плечами пастор. — Однако возьми на всякий случай тесак. Демоны непредсказуемы и опасны, даже когда они сидят за железной решеткой.

14

Несмотря на худобу и бледность, вид у седовласого человека, стоявшего за решеткой и одетого в полотняный балахон, был спокойный, а на губах застыла приветливая полуулыбка.

— Здравствуйте, юноша, — дружелюбно проговорил он. — Пришли взглянуть на бедного узника?

Взгляд мужчины был полон смирения и благости. Галеб повернулся к пастору и тихо проговорил:

— Этот человек и впрямь обрел душевный покой в вашей общине.

— Ты сдохнешь, пришелец! — рявкнул вдруг мужчина. Обхватив прутья решетки худыми руками, он прижал к ним свое острое, скуластое лицо. Глаза узника бешено сверкали, зубы удлинились и вылезли изо рта. — Вороны выклюют твои глаза, а бездомные псы выжрут твои внутренности! — пролаял он, брызгая слюной и глядя на Галеба с такой всепоглощающей злобой, что тому стало не по себе.

Галеб сделал шаг назад, снова посмотрел на пастора и севшим от волнения голосом произнес:

— Вы были правы. Он действительно демон. Зачем вы его держите? Почему не убьете?

— Потому что иногда он снова становится человеком, — отозвался пастор. — Я не могу изгнать демона из его души. Но я не могу убить человека лишь за то, что он оказался слаб.

— Эй, святоша! — рявкнул узник. — Твоя дочка превратилась в настоящую красавицу! Когда я выберусь отсюда, я вспашу ее свежую деляночку своим ржавым плугом!

Мужчина захохотал, сотрясаясь всем телом. Галеб выхватил из-за пояса кинжал и шагнул к клетке.

— Глупый щенок, — усмехнулся монстр. — Разве ты не знаешь, что демона нельзя убить?

Галеб вгляделся в его глаза.

— Откуда ты взялся? — спросил он. — Кто ты? Как ты завладел телом этого бедняги?

Демон усмехнулся, и усмешка его была полна безумия и ненависти.

— Разве пастор не объяснил тебе этого?

— Я не верю в демонов из преисподней.

Красноватые глаза демона сузились.

— Зря. Одного из них ты видишь перед собой!

Он быстро протянул руку сквозь решетку и схватил Галеба за шею. Галеб пробовал вырваться, но пальцы монстра держали его крепко, а его черный, извивающийся язык, проскользнув сквозь прутья решетки, стремительно приближался к губам Галеба.

— Ваш мир — лакомый кусок, — прошипел он. — То, что ты видишь, — только начало.

Галеб почувствовал, как звериная ярость поднимается со дна души и заволакивает ему глаза. Издав хриплый, горловой звук, похожий на рычание, он вырвался из холодных пальцев демона, выхватил из-за пояса огромный тесак, выбил ногой засов из скоб, распахнул дверь и вошел в сарай.

Узник засмеялся и вдруг прыгнул на стену и, быстро перебирая руками и ногами, перебежал со стены на потолок. Там он завис, как муха, и хотел что-то сказать, да не успел — Галеб рубанул его по шее тесаком. Срезанная голова демона упала на земляной пол, а следом за ней рухнуло на пол и само тело. Голова откатилась в сторону, раскрыла рот и, глядя на Галеба налитыми кровью глазами, прошипела:

— Ты никогда не вернешься домой, щенок!

Затем вскочила на членистые лапки, выползшие из ее ушей и рта, развернулась и побежала в угол. Галеб бросился за ней, но когда он добежал до угла, там уже никого не было.

— Я упустил ее, отче! — гневно прокричал он.

В этот миг голова демона рухнула на него с потолка. Членистые лапки вцепились Галебу в волосы.

— Ты сдохнешь, щенок! — завопила она, пытаясь добраться до глаз Галеба. — Сдохнешь!

Галеб вскинул тесак и одним ловким движением срезал с головы прядь волос, к которой прицепилась тварь. Голова монстра со стуком упала на пол. Галеб шагнул к ней, занес ногу и изо всех сил ударил головоногую тварь каблуком. Отвратительный хруст привел его в себя и заставил содрогнуться от отвращения.

Когда Галеб вышел из сарая, пастор стоял на том же месте, губы его мелко подрагивали, а сам он был бледен, как льняное полотно.

— Никогда прежде этот демон не был так силен. — Пастор Зиберт поднял взгляд на Галеба. — Роминтская пуща стал для них слишком тесна, Галеб. Зло рвется наружу, и оно готово смести с лица земли всякого, кто встанет у него на пути.

— Пусть попробует, — сухо проговорил Галеб и сунул тесак за пояс.

15

Из печи тянуло теплом, в ней трепетало рыжее пламя. В темной глубине каморки у закопченной стены виднелись плетенные из корневищ севалки и лубовые коробки.

Галеб лежал на топчане, закинув руки за голову, и смотрел на отблески огня.

«Может быть, дело тут не в науке? — размышлял он. — Может быть, то, что со мной произошло — это вовсе не случайность? Кто знает — возможно, Библия не врет, и Божья десница двинула меня, как шахматную фигуру, туда, где я должен был оказаться? Одно непонятно — зачем?»

Внезапно у Галеба зачесалась рука. Он задрал рукав и посмотрел на предплечье. На коже, в том месте, к которому страж Отто приложил свой медный крестик, открылась темная, кровоточащая язва.

Лицо Галеба дрогнуло, а губы брезгливо произнесли:

— Что за…

Скрипнувшая дверь не дала ему закончить фразу.

— Галеб, можно мне войти? — услышал он звонкий и чистый голос Элоизы.

Галеб сел на топчане.

— Да! — отозвался он.

Приоткрытая дверь распахнулась, и дочь пастора вошла в комнату.

— Прости, я увидела свет и подумала, что ты не можешь уснуть, — с улыбкой сказала она. — У нас тут многие страдают бессонницей. Я принесла тебе молодого вина, оно поможет.

Элоиза подошла к топчану, на котором лежал Галеб, и протянула ему кубок с вином. Приняв кубок из рук девушки, Галеб сделал несколько глотков. Ароматный, прохладный напиток доставил ему удовольствие.

— Вкусное вино, — похвалил он. — Спасибо, что позаботилась, Элоиза.

— Мне было приятно услужить тебе, кузнец. — Девушка посмотрела на недавно выкованный меч, который лежал на скамье, и сказала: — А ты и правда хорошо знаешь железо.

— В этом деле я один из лучших, — не без гордости отозвался Галеб.

Элоиза улыбнулась:

— Ты это доказал. Кузнец Ганс и в подметки тебе не годился. Думаю, на том свете Богу придется приложить немало усилий, чтобы сделать из него мастера, достойного такой работы, как твоя.

— Ты думаешь, на том свете он тоже будет кузнецом? — с улыбкой спросил Галеб.

— Конечно, — не задумываясь, ответила Элоиза. — Отец всегда говорит, что мы унесем с собой в рай или в ад все свои навыки и привычки. Душа дается человеку чистой и непорочной, но в течение жизни все, что делает человек, отпечатывается на этой душе пятнами и разводами. И от них уже не избавиться.

Галеб улыбнулся.

— Значит, я и на том свете буду работать с железом? Мне это по душе. Ну, а ты? Чем будешь заниматься на том свете ты?

— Шить рубашки и камзолы.

— Ты хорошая швея?

Элоиза покачала головой:

— Нет. Скверная.

— Что же ты умеешь делать лучше, чем шить?

Не успел Галеб договорить, как Элоиза молниеносно выхватила из ножен, висевших у нее на поясе, кинжал и приставила его к горлу Галеба.

— Ловко! — похвалил Галеб.

Элоиза засмеялась, затем, не глядя, швырнула кинжал через плечо. Он со свистом пересек кузницу и вонзился в притолоку над головой вошедшего в комнату человека. Это был страж Отто, и кинжал вошел в балку всего на пять сантиметров выше его головы.

— Дочь нашего любимого пастора решила меня убить? — с кривой усмешкой осведомился Отто.

Элоиза обернулась и ответила в тон стражу Отто:

— Если бы решила — ты был бы уже мертв. Почему ты не постучал?

Отто не ответил. Он поднял руку, обхватил рукоять кинжала и с усилием вырвал его из балки.

— У тебя твердая рука, дочь пастора, — сказал он. — И мне это нравится.

Элоиза прищурила серые глаза и проговорила с упрямым холодком в голосе:

— Вероятно, ты не заметил, что мы с Галебом беседовали.

— Беседовали?

— Да. И ты помешал нашей беседе.

— Что ж… Что сделано, то сделано, и исправить это я уже не могу. Признаться, я тоже хотел перемолвиться с кузнецом словечком-другим.

Элоиза поджала губы и метнула в Отто такой взгляд, что любого другого он испепелил бы на месте. Однако страж и бровью не повел. Поняв, что выдворить стража Отто так просто не удастся, Элоиза обреченно вздохнула, затем повернулась к Галебу и сказала:

— Мне понравилось разговаривать с тобой, Галеб.

— Мне тоже понравилось разговаривать с тобой, Элоиза. Спасибо за вино.

Секунду девушка медлила, затем нагнулась и поцеловала Галеба в щеку, после чего повернулась и выскользнула из комнаты.

Отто подождал, пока она выйдет, затем уставился на Галеба своими темными глазами.

— Куешь свое счастье, кузнец? — насмешливо спросил он.

— Не понимаю, о чем ты, страж.

— Я знаю, что ты явился в деревню из леса. Решил охмурить дочку пастора и запустить руку в казну общины? Ловкий план.

— Должно быть, твой ум не поспевает за твоим языком, Отто, — спокойно предположил Галеб.

Страж улыбнулся тонкими губами.

— Правильно ли я понял, что ты назвал меня глупцом? — деловито уточнил он.

Галеб посмотрел ему в глаза и парировал:

— А разве ты слышал это слово?

— Нет.

— Тогда какого дьявола тебе еще нужно?

Страж нахмурился. Он явно был сбит с толку. С одной стороны, молодой кузнец разговаривал с ним вызывающим и грубым тоном, с другой — он признал, что не произносил вслух слово «глупец», а значит, пошел на попятную и косвенно извинился.

Несколько секунд Отто усиленно размышлял, затем — так, по всей вероятности, и не решив, что означали слова Галеба, — усмехнулся и спросил:

— Мечтаешь стать зятем пастора, кузнец? А Зиберт знает о твоих намерениях?

Галеб вздохнул, а потом как бы невзначай взял со скамьи меч.

— Шел бы ты отсюда, Отто, — спокойно проговорил он.

— Хочешь сказать, что прогоняешь меня?

— Хочу сказать, что уже поздно, и мне пора спать.

Несколько секунд страж молчал, а затем проговорил врастяжку:

— Ты очень хитрый человек, кузнец. Но я скажу тебе прямо: отстань от Элоизы. Она не для тебя.

— Это почему?

— Потому что ты здесь чужак. И потому что за спиной у тебя темное прошлое, тени от которого так явно падают на твое лицо, что их нельзя не заметить. Знай свое место, бродяга!

Галеб почувствовал, как душу его охватывает гнев. Он поднялся на ноги, пристально глядя стражу в глаза и по-прежнему сжимая в руке меч.

— Я не ослышался, страж? Ты пришел сюда, чтобы указать мне мое место?

— Ты не ослышался, — в тон ему ответил Отто.

Глаза Галеба похолодели и замерцали желтоватым огнем.

— Способен ли ты указать мне это место мечом, а не языком? — осведомился он ледяным голосом.

Отто улыбнулся и достал из ножен меч.

— Рад, что ты это сказал, бродяга. Мне доставит огромное удовольствие отрезать тебе уши.

— Попробуй!

Противники подняли мечи и ринулись друг на друга. Мечи с лязгом скрестились, однако за мгновение до этого откуда-то с улицы донесся женский крик, полный ужаса и боли. Противники, как по команде, опустили мечи, развернулись и бросились на улицу.

Девушка лежала на траве, возле дальнего овина. Ее обступили пятеро общинников и пастор Зиберт. В сумерках было видно, что чрево бедняжки разворочено мечом. Рядом с телом стояла небольшая черная собака и жадно лакала кровь, вытекшую из раны.

— Бертильда, — хрипло выдохнул Отто, глядя на лицо девушки.

Затем, не говоря ни слова, дал собаке пинка, и та с визгом отлетела в сторону.

— Кто это сделал?! — прорычал Отто.

— Черные псы, — ответил пастор мрачным голосом. — Думаю, это сделали они.

— Но зачем они убили девушку?

— Это послание, — так же мрачно проговорил пастор Зиберт.

— Что? — Отто озадаченно посмотрел на священника. — Какое еще, к дьяволу, послание?

— Разбойники показали нам, что могут появляться в деревне, когда хотят, и делать что хотят, — ответил пастор. — И что они, а не герцог Румель, истинные хозяева Роминтской пущи и всех здешних деревень и угодий.

Отто посмотрел на деревянную стену, сделанную из заостренных жердин и огораживающую деревню, затем вложил меч в ножны и угрюмо проговорил:

— Мы уже ничем не сможем ей помочь. А если я немедленно не выпью, меня хватит удар.

Пастор наклонился и поднял что-то с земли. Посмотрел сам, затем показал это Галебу и стражу Отто:

— Взгляните!

— Медная пряжка от плаща! — гаркнул Отто, беря в руку вещицу.

Пастор кивнул:

— Да. Кем бы ни был монстр, напавший на Бертильду, до того, как вонзить клыки ей в горло, он имел вполне человеческий облик.

Отто передал пряжку Галебу. Тот внимательно осмотрел ее. Пряжка была замысловатая — с лилией и двумя перекрещенными мечами. И очень тонкой работы.

В это мгновение к девушке, растолкав общинников, подбежал русоволосый парень, которого Галеб видел в деревне пару раз.

— Фриц, нет! — вскрикнул пастор, но парень его не послушал.

Он присел рядом с девушкой, поднял ее за плечи и прижал к груди, а затем, прежде чем его успели оттащить, поцеловал ее в окровавленные губы. И тут случилось нечто такое, от чего все, кто стоял рядом с девушкой, вскрикнули от ужаса и отступили на несколько шагов. Девушка, живот которой был распорот, а внутренности лежали на траве, вдруг открыла глаза и улыбнулась обескровленными губами. Парень, держащий ее на руках, открыл от изумления рот, и в это мгновение милое лицо девушки превратилось в отвратительную злобную рожу, она раскрыла рот и молниеносно вцепилась парню зубами в плечо.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут Галеб — единственный, кому удалось быстро взять себя в руки, — шагнул вперед и одним ударом меча отрубил мертвой девушке голову. Конец его клинка задел парню грудь, но порез был неглубоким. Парень оттолкнул от себя обезглавленное тело, вскочил на ноги, а потом резко побледнел, ноги его подкосились, глаза закатились под веки, и он рухнул на землю».

Глава четвертая

1

Утром, когда Глеб пил кофе, за столик к нему опять подсела Кира. Лицо у нее было чуть припухшее, словно она плакала.

— Говорят, ты встречаешься с Эльзой? — сказала Кира.

Глеб закрыл рукопись романа, которую читал за кофе, посмотрел на Киру и спокойно уточнил:

— Кто говорит?

— Люди, — ответила она. — У нас небольшой город, и все друг про друга все знают.

Глеб дернул уголком губ.

— Кир, давай не будем об этом, ладно? — попросил он.

Пару секунд Кира молчала, а потом заговорила негромким, добрым голосом:

— Глеб, ты мне не чужой человек. Не чужой, потому что… В общем, потому что очень многое в моей жизни было связано с тобой. И самое хорошее… И самое плохое.

По лицу Киры пробежала тень, но уже через секунду оно снова стало спокойным и приветливым.

— Вспомни, что было двадцать пять лет тому назад, — продолжила она. — Ты ведь уехал тогда из города из-за нее.

Глеб сдвинул брови.

— Кира, я виноват перед тобой, но…

— Подожди, — тихо прервала его Кира. — Не перебивай. Я никогда с тобой об этом не говорила и никогда не буду. Но сейчас скажу. Эльза злая. Она никого не любит. Она просто не способна никого любить. Понимаю, это звучит как бред, но такие люди существуют. У нее внутри — пустота.

Глеб выслушал монолог Киры с хмурым видом. А когда она остановилась, чтобы перевести дух, сказал:

— Ты ошибаешься. После смерти своего первого мужа Эльза полгода лежала в больнице.

— А ты знаешь, что случилось с ее первым мужем?

— Да. Он попал в аварию.

— А подробности? Подробности ты знаешь?

Глеб дернул плечом:

— Нет. Зачем мне подробности?

— Мой брат Сережка был тогда стажером и участвовал в процедуре дознания. Так вот он уверен, что авария была подстроена. Шланг с тормозной жидкостью был перерезан.

Глеб удивленно воззрился на Киру.

— Сережка сам это видел, — с нажимом сказала она. — Но в протоколе осмотра об этом не было ни строчки. Руководство все списало на несчастный случай. А единственный свидетель той аварии исчез.

Глеб помолчал. Потом сказал:

— Твоему брату могло показаться. Ему вечно что-нибудь кажется.

Кира посмотрела Глебу в глаза и проговорила необычайно серьезным голосом, в котором Корсаку послышались нотки настоящей тревоги:

— Я тебя предупредила. А дальше… поступай как знаешь.

Кира поднялась со стула и направилась к двери, ведущей в административную часть кафе.

Глеб подозвал официантку и попросил счет. Затем достал бумажник, намереваясь отсчитать нужную сумму, но обнаружил, что наличные почти закончились. Как и каждый русский человек, Корсак чувствовал себя неуютно, не имея в кошельке определенного количества шуршащих купюр.

Он решил, не откладывая дела в долгий ящик, разыскать банкомат и снять деньги.

Принесшая счет официантка сообщила, что ближайший банкомат находится в «Пруссбанке». Припомнив, что банк этот принадлежит господину Гееру, Глеб не удержался от усмешки. Во всем этом ему виделась какая-то провиденциальность.

Десять минут спустя, промокший из-за внезапно хлынувшего дождя, Глеб Корсак вошел в офис «Пруссбанка», чей хозяин считался самым богатым человеком города.

Он подошел к банкомату, снял нужную сумму, но уходить не спешил. Повинуясь застарелой журналистской привычке, Корсак прошел в основной зал банка, чтобы осмотреться. Прошел — и остолбенел.

На стенах зала была развешаны живописные полотна. И первое же полотно повергло Глеба в ступор. На огромной картине, занимавшей полстены, были изображены таинственные существа. Они были белые, почти прозрачные, без выраженных половых органов, словно ангелы. Но Глеб смотрел не на их медузьи тела, а на их лица. Лица эти были очень бледные и чуть вытянутые, что-то среднее между собачьей мордой и свиным рыльцем. Глаза у созданий были темные, большие, да и не глаза это были вовсе, а обрывки теней, сгустившиеся в глубоких глазницах.

Возле Глеба остановилась симпатичная девушка-менеджер в синем пиджачке с эмблемой банка.

— Вам помочь? — с вежливой улыбкой осведомилась она.

Глеб оторвал взгляд от бледных лиц звероподобных ангелов-монстров и спросил у девушки-менеджера:

— Чья это картина?

— Картина принадлежит нашему банку, — с готовностью отозвалась она. — Так же, как и все картины, которые вы здесь видите.

Глеб нетерпеливо качнул головой:

— Я не об этом. Кто нарисовал эту картину? Кто автор?

— Автор? — Девушка посмотрела на картину и озадаченно нахмурила аккуратно нарисованные бровки. — А вам это очень нужно знать?

— Да, — выпалил Глеб так, что девушка испуганно попятилась.

— Хорошо, — с легким удивлением в голосе сказала она. — Я пойду, узнаю у коллег.

Пока она ходила, Корсак обратил внимание на еще одну картину. На ней была изображена обнаженная девушка, но вместо человеческого лица у нее тоже была звериная морда. Такая же белая и заостренная, как у людей на предыдущей картине — что-то среднее между лисьей мордой и мордочкой хорька, однако в звериной внешности этой девушки прослеживалось что-то миловидное, рот ее не был оскален, а изгибался наподобие безгубой, лукавой улыбки.

Обнаженное тело девушки, безупречное, гибкое, с острыми белыми грудками, художник изобразил с любовью и даже страстью. Было видно, что эта девушка (если, конечно, она существовала на самом деле, а не являлась лишь плодом фантазии) была для художника объектом обожания.

Глеб отвел было от картины взгляд, но вдруг на секунду замер, а потом снова медленно повернулся к полотну. Подошел ближе и уставился на изображение удивленным взглядом. На левой груди девушки, чуть ниже соска, темнели две крошечные родинки. Те самые родинки, которые когда-то, больше двадцати лет тому назад, свели с ума самого Глеба и которые он так и не смог выбросить из головы.

— Простите, что вам пришлось ждать.

Голос девушки-менеджера заставил Глеба вздрогнуть.

— Ничего страшного, — глухо проговорил он.

Сотрудница улыбнулась дежурной вежливой улыбкой:

— Картину нарисовал наш местный художник.

Его имя Павел Базаров. Он очень талантливый, его картины висят в музеях и в заграничных коллекциях.

— Вот как?

— Да. — Девушка посмотрела на полотно. — На данной картине он изобразил духов — хранителей нашего города, — с улыбкой доложила она.

— Духов-хранителей? — Глеб чуть прищурился. — А кто они? Что это за духи?

Сотрудница странно-прямым и немигающим взглядом посмотрела Корсаку в глаза и пожала плечами.

— Я не знаю, — сказала она. — Я всего лишь сотрудница банка, а не краевед. А вы, собственно, почему спрашиваете?

— Спасибо.

Глеб повернулся и пошел к выходу.

— Вы почему спрашиваете? — донесся до него голос девушки-менеджера.

Он не остановился.

— Вы почему спрашиваете? — в третий раз окликнула она.

И на этот раз в голосе ее было нечто такое, что заставило Глеба оглянуться. На миг его словно ледяной водой обдало — лицо девушки-менеджера чуть вытянулось вперед и побелело.

Этого не может быть!

Глеб зажмурился, затем снова открыл глаза. С девушкой все было в порядке. Она стояла с хмурым лицом и неприветливо смотрела вслед Корсаку.

Глеб помахал ей рукой…

Дурацкий жест. Зачем я это сделал?

…отвернулся и вышел из банка.

2

Узнать адрес художника Павла Базарова для бывшего журналиста Глеба Корсака не составило особого труда и не отняло много времени.

Уже полтора часа спустя он вел свою машину по обновленной бетонке, ведущей к дачному поселку, который когда-то был маленькой прусской деревенькой Böttchersdorf, но семьдесят лет назад стал Малой Вороновкой.

Эти места были неплохо знакомы Глебу. На ближайшем повороте, намереваясь срезать и зная, как это сделать, Корсак свернул с бетонки на лесную дорогу. До дачного поселка отсюда было километров шесть. Лесная дорога помогала сэкономить десять-пятнадцать минут.

Дорога была ужасная, сплошные ухабы, однако Глебу было не привыкать. Он открыл окно и с наслаждением вдыхал ароматный запах леса. Недавний дождь прибил пыль и растревожил листву, поэтому воздух здесь был свежим и бодрящим.

Вскоре дорога вынырнула из леса, и его взору открылся небольшой дачный поселок.

Дом Базарова стоял на небольшом возвышении, на самой окраине поселка, поэтому его было видно издалека. Рядом примостились несколько ветхих деревянных изб, перед которыми располагался небольшой вытоптанный пустырь, служивший местной детворе футбольным полем.

На краю пустыря стояли три покосившиеся скамейки, а на скамейках сидели несколько скучающих подростков в заношенных куртках и, смоля сигаретки, лениво поглядывали на подъехавшую «крутую тачку».

Глеб остановился и, высунувшись из окна, спросил у мальчишек:

— Пацаны, где здесь дом художника Базарова?

— Да вон он — самый большой в поселке! — Мальчик указал на большой дом из белого кирпича с красными башенками на крыше.

Глеб поблагодарил и тронул машину с места.

…Возле дома художника Глеб выбрался из машины и прошел к железной калитке. Нажал на кнопку электрического звонка. Подождал с полминуты и нажал снова.

Где-то в глубине двора хлопнула дверь. Вслед за тем Глеб услышал звук приближающихся шагов.

Потом замок лязгнул, и дверь открылась. Глеб увидел перед собой высокого темноволосого парня, которого уже имел возможность лицезреть в баре. У Базарова было смуглое, красивое лицо и голубые глаза. Он был одет в полосатый, испачканный красками халат и кожаные шлепанцы.

— Добрый день! — улыбнулся парню Глеб. — Меня зовут Глеб Олегович. Я к вам по поручению Федора Сергеевича Геера.

— Здравствуйте! — поприветствовал его Базаров. — Проходите.

Базаров широко распахнул калитку и посторонился, пропуская Глеба внутрь.

Двор был небольшой. Несколько асфальтовых дорожек. Крошечный бассейн с искусственными лилиями. Гамак.

Они вошли в дом. Базаров закрыл дверь на засов и повернулся к Глебу.

— Входите в дом. Можете не разуваться, у меня все равно бардак.

Узкий коридорчик сворачивал налево и вел в кухню. Глеб пробежал по ней взглядом, отметил для себя обилие хрусталя и посуды из разноцветного стекла — на полках красовались красные, синие, желтые фужеры, а также приземистые маленькие кувшинчики с длинным горлышком, предназначенные неизвестно для чего.

В комнате было тепло. Горел камин. Вдоль одной из стен протянулись книжные полки с толстыми томами собраний сочинений классиков. Корешки книг выглядели так, словно к ним никто никогда не прикасался.

Обстановка была, что называется, на уровне. Мягкие кресла, диван, журнальный столик. На стене — огромный телевизор с двумя высокими колонками, стоящими на полу, под ним — стеклянная тумбочка, заваленная десятками DVD-дисков в пестрых коробках.

— Присаживайтесь, где вам удобнее, — пригласил Базаров.

Он смахнул с кресла футболку и тренировочные штаны.

— Можете здесь.

Глеб уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Павел Базаров подошел к журнальному столику, взял бутылку с яркой позолоченной этикеткой и повернулся к Глебу:

— Виски?

— Если только немного, — ответил Глеб.

Художник кивнул и разлил виски по стаканам. Один стакан протянул гостю, другой взял сам. Сел на диван.

— Я готов вас выслушать, — сказал он.

Глеб припомнил, с каким почтением относилась к этому парню нагловатая и задиристая «золотая молодежь», и сейчас, глядя на художника, понял, в чем секрет. От парня веяло какой-то уверенной и невозмутимой силой, а во взгляде его голубых глаз, задумчивых и спокойных, было то, что принято называть «магнетизмом». Несмотря на молодость, Базаров явно был из тех редких людей, которые, даже надев на себя замызганный халат, выглядят как аристократы, а в любой компании, едва влившись в нее, тут же становятся негласными лидерами.

Глеб кашлянул в кулак и заговорил:

— Дело в том, что Федор Сергеевич собирается купить еще несколько ваших картин.

— Вот как, — неопределенно проговорил молодой художник.

— Но сперва он хочет провести экспертную оценку. То есть, грубо говоря, господин Геер хочет выяснить, являются ли ваши картины настоящим произведением искусства.

Художник спокойно выслушал Глеба, а когда тот закончил, с вежливой улыбкой уточнил:

— А вы — тот человек, который способен это сделать?

— Именно так, — продолжал врать Корсак. — Я представляю Московский экспертный совет при госуниверситете. А также экспертную группу «Арт-бизнес».

— Значит, вы ученый?

— Я доктор искусствоведения, — ответил Глеб. — Закончил кафедру эстетики МГУ. Если вы не против, я задам вам пару вопросов.

— Хорошо, задавайте. — Базаров отхлебнул виски и выжидательно посмотрел на Глеба.

— Ну, прежде всего, я хочу удовлетворить собственное любопытство. Что за звероподобные существа изображены на ваших картинах? Что они олицетворяют? Почему у них звериные головы?

— Они олицетворяют простую, но грубую истину, — спокойно ответил художник. — Человек — это зверь. Вся мощь человека, вся его воля к жизни — от зверя. Все остальное: слабость, душевные терзания, страх смерти, ощущение потерянности в мире — лишь хрупкая, недолговечная надстройка над мощным основанием.

— То есть, мораль, нравственность, религия, попытки поиска смысла — это всего лишь «хрупкая надстройка»?

— В некотором роде, да.

— Значит ли это, что вы не верите в Бога?

Базаров улыбнулся:

— Вы говорите как миссионер. Я ничего не говорил о вере в Бога. Я хотел сказать, что, отдавая дань тому мощному и сильному, что есть в человеке, я всего лишь чту память тех, от кого мы произошли. Тех, кому мы обязаны своей силой и волей к жизни. Той волей, которая позволила нам подняться над природой.

Он отхлебнул виски и посмотрел на Глеба, ожидая, по всей вероятности, возражений.

— То есть, вы подчеркиваете силу звериного начала в человеке? — уточнил Глеб.

— Да.

— Но это, в некотором смысле, антихристианство, — заметил Корсак.

— Возможно, — не стал спорить Базаров. — Ницше называл христианство религией слабых, немощных и больных. Мне кажется, что в этих словах есть большая доля истины. По сути, Иисус Христос — плачущий бог, не способный ни на что. Он всего лишь Богочеловек. Будь на его месте Человекозверь, он бы не позволил себя распять. Он бы уничтожил своих обидчиков.

— Человекозверь… — с улыбкой повторил Глеб. — Звучит почти как оборотень.

Базаров усмехнулся и пожал широкими плечами:

— Не стоит понимать меня буквально. Все это лишь метафора.

— Что ж, со звериными головами все ясно, — резюмировал Глеб. — Но вот что странно: если звериные головы выполнены на ваших картинах весьма условно, то человеческие тела вы прописываете с чрезвычайной, почти фотографической точностью.

— Я пишу только с натуры, — сказал Базаров. — Как мой любимый художник Микеланджело да Караваджо.

— Всегда? — уточнил Глеб.

— Абсолютно. Главное для меня — точность и внимание к деталям. Только детали могут оживить материал.

— А как же Сальвадор Дали? Он часто срисовывал свои пейзажи с фотооткрыток.

— Я не люблю Сальвадора Дали, — сказал Базаров. — Он не художник, он — фокусник. Иллюзионист с ловкими руками.

Художник допил виски и поднялся с кресла:

— Пойду, принесу еще бутылку.

Он неторопливой походкой вышел из комнаты. Через пару минут в кухне загремела посуда.

Глеб тут же поднялся с кресла и подошел к двери, завешанной красной шторкой. Отдернул шторку, нажал на ручку и надавил на дверь. Она оказалась не заперта.

В комнате царил мрак. Глеб нащупал на стене выключатель и нажал на кнопку. Яркая лампочка озарила большую комнату, уставленную мольбертами и натянутыми на подрамники холстами. Вероятно, это была мастерская.

Глеб быстрой походкой прошел к ближайшему мольберту и взглянул на закрепленную на нем картину. Лицо Глеба вытянулось от удивления. Это был великолепно выполненный портрет обнаженной женщины со звериной головой и звериной мордой вместо человеческого лица.

Звероголовая женщина сидела за столом. Левая рука ее была опущена, и ее не было видно. В правой руке, лежавшей на белой скатерти, она сжимала ярко-красное яблоко. Из-за ярко-алого цвета яблока казалось, что рука женщины-монстра испачкана кровью. Глеб уже собрался отвести взгляд, но вдруг уставился на обнаженную грудь женщины.

Лицо его побелело, он вспомнил картину в банке и судорожно облизнул пересохшие от волнения губы.

— Я пишу только с натуры! — прозвучал у него в голове голос Павла Базарова. — Главное для меня — точность и внимание к деталям. Только детали могут оживить материал.

…Когда Павел вернулся из кухни с бутылкой водки в руке, Глеб как ни в чем не бывало сидел в своем кресле.

Художник уселся на диван, свинтил с бутылки пробку и плеснул немного водки в опустевший стакан Глеба. Потом налил и себе. Корсак посмотрел на часы и сказал:

— Знаете, мне уже пора.

— Вы серьезно? — приподнял черную бровь художник.

— Да. Я совсем забыл об одном срочном деле. Но я еще приеду. И тогда мы закончим наш разговор.

Глеб поднялся на ноги.

— Я вас провожу. — Павел встал с дивана.

…У калитки художник протянул Глебу руку и сказал:

— Приятно было с вами познакомиться, Глеб Олегович. Хотя ваш способ определения истинной стоимости художественных полотен представляется мне очень спорным.

В голосе художника сквозила явная ирония, и Корсак почувствовал себя немного глупо.

— Да, — ответил он, не глядя Базарову в глаза. — Мне тоже был приятно. Надеюсь, еще увидимся.

— Обязательно увидимся, — улыбнулся в ответ Базаров.

3

Эльза была удивлена его визитом. Но, кажется, еще и обрадована. Поцеловав ее в губы, Глеб прошел в гостиную. Но не сел, остался стоять.

Эльза подошла к нему вплотную, потерлась о его плечо щекой и нежно проговорила, глядя ему в глаза:

— Как здорово, что ты пришел, Глеб! Принести тебе кофе?

Он покачал головой:

— Не надо. Просто присядь.

— Присесть?

— Да. Хочу с тобой кое о чем поговорить.

— Ладно.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его, затем села на мягкий диван, подогнув под себя босые ноги, запахнула полы халатика, приготовившись слушать.

Глеб подошел к пианино, откинул крышку. Посмотрел на Эльзу, а потом опустил пальцы на клавиатуру и заиграл.

— Знакомая мелодия.

— Разумеется. Это Бетховен. «К Элизе». Мой дядя никогда не любил Бетховена, но в последнее время вдруг стал наигрывать эту пьесу. Как думаешь, почему она ему вдруг понравилась?

— Не знаю.

— Элиза… — тихо проговорил Глеб. — Эльза… Слушай, я хотел тебя кое о чем спросить.

— Что-то мне не нравится твой тон, — с шутливой опаской проговорила Эльза. — Но спрашивай.

— Твоя губная помада — это ведь «Шанель»?

— Да, — ответила Эльза. И улыбнулась: — Ты хочешь сделать мне подарок?

— Линия «Руж Коко»? — спросил Глеб.

Эльза взглянула на него удивленно:

— Да.

— Тон «восемьдесят восемь эсприт».

— Точно! — Эльза улыбнулась. — Не знала, что ты разбираешься в губной помаде. А уж тем более, в оттенках цвета.

Глеб опустил взгляд на клавиатуру и снова, неторопливо и задумчиво, проиграл несколько нот из пьесы Бетховена.

Во взгляде Эльзы появилась тревога.

— Глеб, что происходит? — спросила она.

Глеб оборвал игру. Посмотрел ей в глаза и сухо произнес:

— Ты встречалась с моим дядей.

— Конечно, встречалась, — с легким недоумением отозвалась Эльза. — Мы ведь живем… жили в одном городе.

Глеб медленно покачал головой.

— Я не об этом. Ты с ним спала. Была его любовницей.

Зеленые глаза Эльзы расширились.

— Что ты такое говоришь?

Глеб дернул уголком губ.

— Хватит врать, Эльза, — с легким раздражением и усталостью произнес он.

Она закусили губу и несколько секунд сидела молча. Потом, не глядя Корсаку в глаза, произнесла негромким голосом:

— Хорошо. Я скажу правду. Хотя я не понимаю, почему я должна тебе об этом рассказывать. Ты спрашиваешь, была ли я любовницей твоего дяди? Да, была. У нас с ним был роман. Теперь ты доволен?

По лицу Глеба пробежала тень.

— Только не говори, что ты любила моего дядю, — сухо произнес он. — Он тебе в отцы годился.

— При чем тут возраст? Он был настоящий мужчина. Умный, волевой, добрый. — Заметив недоверие, промелькнувшее во взгляде Глеба, она тихо произнесла: — Я любила в нем мужчину.

Глеб вздохнул.

— Ты снова врешь?

— А ты снова мне не веришь?

Он качнул головой:

— Нет, не верю.

Эльза усмехнулась:

— Издержки журналистской профессии?

— Скорее результат богатого жизненного опыта.

Эльза посмотрела на него, прищурив зеленые «кошачьи» глаза.

— А если я скажу, что видела в нем тебя? Если я скажу, что любила тебя все эти двадцать с лишним лет? И что ждала твоего возвращения. Ты мне поверишь?

Глеб помолчал, о чем-то размышляя, затем сказал — сухо и холодно, почти презрительно:

— Ладно. Допустим. Допустим, что в твоих словах есть маленькая часть правды. Но как насчет художника Базарова? В нем ты тоже любила мужчину? Или «видела» в нем меня?

Лицо Эльзы слегка вытянулось.

— При чем тут художник Базаров?

Глеб устало вздохнул.

— Брось вилять, — с горечью проговорил он. — Я был у него в мастерской и видел твой портрет. И на этом портрете ты была полностью обнажена. — Глеб усмехнулся. — Правда, голова у тебя там была звериная.

— Вот как? Тогда почему ты решил, что на портрете — я?

— Потому что я видел тебя голую.

Некоторое время в комнате царила тишина. Первой молчание прервала Эльза.

— Ясно, — с усмешкой сказала она. — Две родинки на левой груди.

Глеб кивнул:

— Да.

— Что ж… — Она пожала плечами. — Я действительно ему позировала. Но я с ним не спала. И это — сущая правда.

Глеб достал из кармана мобильник и набрал номер.

— Кому ты звонишь? — подозрительно спросила Эльза.

Глеб не отвечал. Дождавшись ответа, он сказал в трубку:

— Сергей, это Глеб…Погоди, не кипятись. Нужно срочно задержать Эльзу Зиберт.

Эльза побледнела.

— Глеб… — тихо, с изумлением, болью и горечью в голосе проговорила она. — Что ты такое говоришь?

Корсак на нее не смотрел.

— Я думаю, что она имеет отношение к смерти моего дяди, — сказал он в трубку.

4

«Пытка длилась уже почти сутки. Паренька Фрица, укушенного собственной женой, растягивали на дыбе, жгли ему пятки горящей паклей, выжигали на груди кресты, но он лишь визжал и смеялся в ответ, не желая раскаиваться.

Все жители деревни в эти часы были печальны и угрюмы, а свою ежедневную работу делали молча и не глядя друг на друга. Ужасный смех Фрица, доносившийся из сарая, был слышен всем без исключения. Но даже малые дети старались делать вид, что не слышат его.

Галеб терпел до полудня следующего дня, не желая вмешиваться в то, чего не понимал и что было делом общины пастора Зиберта. Однако в конце концов Галеб сломался.

Войдя в комнату пастора, он заявил с порога:

— Отче, это больше невозможно терпеть! Вы должны это прекратить!

Пастор Зиберт, сидевший за столом с Библией в руках, поднял на Галеба угрюмый взгляд и сухо промолвил:

— Я уже говорил тебе, Галеб, что в тело и в разум Фрица вселился демон. Пока мы не изгоним демона, душа Фрица будет обречена на адские муки.

— Но как вы узнаете, вышел из него демон или нет?

Пастор прищурил тяжелые веки.

— Фриц должен повиниться и раскаяться, — сказал он. — Демоны же не способны на раскаяние.

Галеб сдвинул брови и упрямо проговорил:

— Отче, ваши действия жестоки.

— Знаю, — так же мрачно и сухо отозвался пастор Зиберт. — Но это оправданная жестокость.

— Оправданная? — Глаза Галеба возмущенно блеснули. — Разве можно загнать человека в рай пинками?

Пастор вздохнул, закрыл Библию и положил ее на стол. Потом посмотрел на Галеба долгим, спокойным взглядом, после чего изрек:

— Если ты видишь на улице пьяного бродягу, который лежит на льду и на которого падает снег, разве ты не перетащишь его под навес?

— Да, — ответил Галеб.

— А если он при этом будет брыкаться и кричать — ты остановишься?

— Нет.

— Даже если он будет обзывать тебя извергом и заливаться слезами?

— Даже тогда.

— Позволь спросить — почему?

— Потому что он не осознает того, что делает. Его разум опьянен хмельным напитком.

Пастор кивнул:

— Верно. Вот ты и ответил на свой вопрос, Галеб. Неверующий человек подобен обезумевшему пьянице, но мы должны попытаться спасти его от града, дождя и ураганного ветра. Даже если в его затянутых хмелем глазах мы будем выглядеть как воплощение зла.

Галеб нахмурился.

— Но так можно оправдать даже инквизиторов, — не сдавался он.

Пастор посмотрел на Галеба удивленно.

— А разве они нуждаются в оправдании? Воины Бога сражаются со злом там, где его видят.

— Но под их горячую руку часто попадают невиновные.

— Кто это тебе сказал? Методы, которыми они выявляют колдунов и ведьм, несовершенны, но, слава господу, эти методы работают. А что касается оправдания… оно нужно не инквизиторам, Галеб, оно нужно тем, кто поддался искушениям Сатаны и впустил зло в свою душу. Но даже к таким людям церковь милосердна, ибо дает им шанс оправдаться. Для этого и существует advocatus diaboli [2].

Увидев сомнение в глазах Галеба, пастор сказал:

— Представь себе, что ты видишь впереди свет вечности и хочешь к нему пойти, но тут твоя левая нога, одержимая дьяволом, начинает выделывать кренделя и вместо того, чтобы помочь тебе прийти к свету, затаскивает тебя во тьму, полную чудовищ. Что ты сделаешь с этой ногой?

— Отрублю ее, — сказал Галеб.

— Верно, — кивнул пастор. — А если то же самое происходит с твоим другом, однако он слишком пьян, или слишком слаб, или слишком напуган, чтобы поднять меч и нанести спасительный удар. Ты поможешь ему отсечь зараженную ногу?

— Помогу.

— Но он наверняка будет кричать и плакать от боли. Тебя это остановит?

— Если речь идет о спасении его жизни — нет.

Пастор улыбнулся спокойной, дружелюбной улыбкой и сказал:

— Полагаю, другие примеры излишни.

После чего отвел от Галеба взгляд и снова взялся за Библию.

Вечером того же дня Фриц, наконец, затих. Из сарая, вытирая тряпкой окровавленные руки, вышел страж Отто. Люди, бывшие во дворе, настороженно и вопросительно уставились на него.

— Фриц раскаялся! — громко объявил Отто. — Он принял мученическую смерть, чтобы очистить и спасти свою бессмертную душу!

Общинники облегченно вздохнули и снова занялись своими делами.

5

— Галеб, я могу войти?

— Да, отче. Входите!

Галеб отложил молот, вытер рукавом потный лоб и повернулся к дверям, распахнутым настежь.

Пастор Зиберт подошел к наковальне, взглянул на две заготовки, которые выковал Галеб, и удивленно спросил:

— Что это? Мечи?

— Да, отче.

Пастор пристальнее присмотрелся к извилистым клинкам и сказал:

— У них странная форма. Они напоминают фламберг, только короче.

— Эта форма не ради красы, — отозвался Галеб. — Она удлиняет разбег клинка. А размер каждого меча таков, чтобы я легко мог управляться с ним одной рукой.

Пастор отвел было взгляд от верстака, но взглянул на две бронзовые накладки, которые лежали рядом с мечами, и брови его приподнялись от удивления.

— Ты собираешься прикрепить к перекрестьям мечей распятия?

— Да, отче. — Галеб сдвинул брови. — Я сделал что-то неподобающее?

— Нет, сын мой. Ты все сделал правильно.

Пастор снова посмотрел на клинки, и на этот раз в глазах его появилось восхищение.

— Поразительно! — сказал он. — Я поражен, сын мой. Более искусной работы мне не приходилось видеть.

— Я хорошо работаю с железом, — не без гордости произнес Галеб, но тут же стушевался под взглядом пастора и смиренно спросил: — Вы их освятите, отче?

— Конечно. Я сделаю это сегодня же после вечерней службы. Конечно, если мечи будут к этому времени готовы. Однако зачем тебе они?

— Я хочу сходить в город, — сказал Галеб.

— Зачем?

— Попытаюсь найти хозяина пряжки. Она очень приметная. Вам, отче, появляться в непристойных местах негоже, а я войду в любую дверь.

Пастор нахмурился и с сомнением проговорил:

— В нашем городе не любят чужаков. Если ты пойдешь без оружия, это может плохо для тебя кончиться. А если с оружием… это может кончиться плохо и для тебя, и для других.

— Я уже думал об этом, отче, — сказал Галеб. — Мне кажется, я могу остаться незамеченным, если вместо камзола надену сутану и плащ. Молодой послушник не вызовет подозрений.

Пастор обдумал его слова и кивнул:

— Хорошая идея, Галеб. Однако даже в этом случае твоя вылазка будет опасна.

— Знаю, отче. Но я не пойду в город безоружным. Я возьму с собой освященные мечи-змеевики. Я сделаю специальную перевязь и спрячу оба клинка за спину. Плащ мне в этом поможет.

— Ты так сильно полагаешься на силу своих мечей? — усомнился пастор.

Галеб усмехнулся, и усмешка его вышла жесткой и холодной.

— В отличие от вашей паствы, отче, я умею сражаться и делал это не раз.

По лицу пастора пробежала тень. Он вздохнул и сказал:

— Что ж… Возможно, ты прав. Мне остается лишь благословить тебя.

— Спасибо, отче!

Галеб нагнул голову. Пастор прошептал латинские слова молитвы и трижды перекрестил Галеба.

6

Сумерки еще не сгустились, когда всадник, одетый в рясу, плащ и шляпу, пересек лес и выехал на равнину, убегавшую к подножию холмов, покрытых виноградниками. Припозднившиеся крестьяне подвязывали лозы к шестам и подрезали сухие побеги.

Город стоял на возвышенности и был опоясан кольцом крепких стен и болотистым рвом, поросшим ивняком. Он находился в пятнадцати верстах от деревни общинников, которой руководил пастор.

Миновав ров и представившись городским стражам послушником, Галеб спешился, передал смотрителю городской коновязи узду вместе с парой медных монет и дальше пошел пешком.

Сторож на городской ратуше пробил десять часов. Галеб шел по узкой, замусоренной улочке города, кутаясь в длинный плащ. Широкополую шляпу он надвинул на глаза. Окна в первых этажах домов были наглухо закрыты ставнями, и огоньки в щелях почти нигде не светились. В эти ненастные дни город ложился спать рано.

Галеб быстро пересек Рыночную площадь, свернул на улицу Нарциссов, прошел по ней, потом снова свернул, прошел еще немного и вышел к церкви Преображения. Церковь была обнесена строительными лесами и закрыта. Народу на улочках не было совсем. Лишь в отдалении раздавался тихий топот ночного дозора.

Галеб отлично запомнил план города, который начертил ему пастор. Запомнил намного лучше, чем сам ожидал.

В какой-то миг Галеб поймал себя на том, что неплохо видит во тьме. Он остановился и с недоумением огляделся, ожидая увидеть что-нибудь вроде фонарей, факелов или хотя бы открытое окно, откуда мог литься тусклый свет сального огарка. Но ничего такого не было.

Галеб провел ладонью по лицу.

— Дьявольщина какая-то, — тихо пробормотал он.

Озадаченно хмуря брови, Галеб двинулся дальше, обогнул церковь и свернул в Трактирный переулок. Вскоре он увидел перед собой каменное здание трактира, над дубовой дверью которого красовалась вывеска «Жареный петух».

Из-за двери доносились приглушенные звуки разухабистой песни. А когда Галеб открыл дверь, песня едва не оглушила его.

Слезы брызнули из глаз.

Как слезам не литься?

Стану я за всех за вас

Господу молиться,

Чтобы милостивый Бог,

Силой высшей власти,

Вас лелеял и берег

От любой напасти!

Шумная пьяная компания поднялась, грохоча лавками, из-за стола и, продолжая горланить песню, двинулась к выходу.

…Как своих детей отец

Нежит да голубит,

Как пастух своих овец

Стережет и любит!

Галебу пришлось посторониться, чтобы пропустить мимо себя четырех бражников, пахнущих вином, чесноком и потом. Как только дверь за ними закрылась, он прошел к ближайшему столу и заказал у трактирщика кружку сбитня.

Через минуту трактирщик, крупный толстобрюхий мужчина лет сорока, грохнул перед ним деревянную кружку со сладко пахнущим напитком:

— Пей, божий человек! — с ухмылкой продолжил он. — А захочешь чего покрепче — только скажи!

— Храни вас Бог, дружище! — поблагодарил Галеб смиренным голосом.

Трактирщик хмыкнул, развернулся и отправился к другому столу, за которым сидели два горожанина в одеждах, выдающих в них людей среднего или даже очень хорошего достатка. На их стол он поставил кувшин с вином.

— Нет ли у тебя к этому вину достойной закуски? — поинтересовался один из двоих, желтокожий и сутулый. — Курица была тощая, и мы ее уже доели.

— Мой помощник понес на кухню несколько зайцев, — ответил трактирщик. — Если ты подождешь, скорняк, то совсем скоро полакомишься отличным заячьим рагу.

— Зайчатина — вещь хорошая, — похвалил другой мужчина, толстый, с ухоженными руками и обветренным лицом. — Кстати, говорят, в Эльстарском лесу снова объявились волки-людоеды.

— Правда? — встрепенулся скорняк. — Вот ведь жизнь — то черные псы, то волки-людоеды. И некуда человеку деваться от этих напастей!

— Полно вам, — равнодушным голосом проговорил трактирщик. — Слышал я, что черные псы разбойничают только по ночам. Всего-то и делов, что не ходить в лес ночью.

— Да как же не ходить, любезный? — с возмущением в голосе вопросил толстяк. — Наш лес большой, и ехать по нему долго. Самое меньшее пятнадцать часов. Никаких объездных путей нету. Как же еще прикажешь купцам гнать караваны?

— А реки на что? — тем же небрежным голосом обронил трактирщик.

— Реки! — Толстяк, будучи, по всей вероятности, торговым человеком, покачал щекастой головой и проговорил с горечью: — Вода уж три недели назад ушла. А товар ждать не станет.

— Ну, тогда и пенять не на что, — спокойно проронил трактирщик. — Господь во всем дает человеку выбор.

— Нету никакого выбора, братья, — возразил тощий скорняк. — На все воля Божья. В Библии-то что сказано? А сказано там, что ни один волос не упадет с головы человека без Божьего промысла!

Толстяк-торговец насмешливо скривился.

— Богу больше делать нечего, кроме как подсчитывать волосинки на твоей плешивой башке.

Скорняк было надулся, но тут ему в голову пришла идея. Он посмотрел на Галеба и заговорщицким тоном предложил, обращаясь к торговому человеку и трактирщику:

— А давайте-ка спросим божьего человека, пускай он нас рассудит. Слышь-ка, божий человек!

Галеб отставил кружку со сбитнем.

— Слушаю тебя, брат мой, — проговорил он.

— Ты слышал наш разговор, не правда ли?

— Отчасти.

— И что ты на это скажешь?

Галеб поднял глаза к потолку и смиренно произнес:

— Этот мир создан Господом, и он не может быть плох. А стало быть, любая гадость здесь в конечном итоге обернется добром. Божий промысел шествует тайными путями.

Скорняк и торговый человек переглянулись.

— Сложно говоришь, монах, — пробасил торговец. — Тебя послушать, так получается, что в мире совсем нет зла?

— Зло есть. Но оно — обратная сторона добра. Не бывает света без тени.

Скорняк отхлебнул вина, вытер рот ладонью и доверительно проговорил, обращаясь к собутыльнику и трактирщику:

— Совсем нам головы задурил этот монах. У него уже и зло обратилось в добро.

— Да уж, — усмехнулся торговец, — язык у парня подвешен как надо. Слышь-ка, божий человек, а вот войдет сейчас сюда разбойник, стянет с тебя рясу вместе с портками и пустит по холоду голышом. И в чем тут будет добро?

— Что телу зло, то душе добро, — коротко и просто ответил Галеб.

— Да не трогай ты этого святошу, — проворчал скорняк едва ли не брезгливо. — У этой братии на все готовый ответ.

Галеба оставили в покое, трактирщик вернулся за стойку, а скорняк и торговец продолжили разговор, сменив тему.

— Барон Клинкоуф совсем зарвался, — сказал скорняк. — Королевский посланник в Сааре принес ему письмо о примирении, но барон рассмеялся посланнику в лицо, порвал письмо в клочки и спустил посланника с лестницы. А когда посланник и его охранники позволили себе возмутиться подобным поведением барона, тот приказал слугам натравить на них собак. А собаки у барона — будь здоров! Каждая — чистопородный мастиф, чьи предки служили еще римским императорам. — Скорняк криво ухмыльнулся и закончил: — Говорят, посланник еле унес ноги.

Торговец закончил обгладывать куриную косточку и швырнул ее на пол. Затем ухватился жирной рукой за оловянный кубок с вином и сделал несколько больших глотков.

— Уф-ф… Доброе вино у тебя, трактирщик.

Вдруг рука торговца, сжимающая кубок, застыла в воздухе, и он повернулся к двери. Прочие посетители сделали то же самое. Ставни окон громко стукнули, и по залу пронесся сквозняк. Всем вдруг показалось, будто на дворе завыл сильный ветер.

Дверь распахнулась, и в трактир вошел новый гость.

Вошедший был высок ростом и широк в плечах. На вид лет пятидесяти пяти, но широкогрудый и крепкий. Лицо морщинистое, заросшее до глаз серебристой бородой, лоб и глаза скрыты темной, с проседью, челкой.

Одет он был в серый колет и черные штаны из домотканой шерсти, концы штанин заправлены в высокие сапоги из дорогой кожи отличной выделки. Массивную голову мужчины венчала широкополая шляпа с петушиными перьями. Длинные волосы его спускались ниже плеч. В руке вошедший держал тяжелый мушкет, а на плечевом ремне у него висел пыльный рог с порохом. На боку у посетителя красовались роскошные короткие ножны, расшитые золотом, а из них торчала рукоять меча.

Трактирщик сделал сладкое лицо и поинтересовался подобострастным голосом:

— Как поохотились, ваша милость?

— Хорошо, трактирщик. Я всегда хорошо охочусь.

Черные глаза мужчины обежали трактир и задержались на молодом монахе.

— Изволите откушать, ваша милость? — продолжил трактирщик тем же заискивающим голосом. — У нас нынче свежая зайчатина.

— Нет. Просто налей мне холодного белого вина. Я потерял свою флягу и не пил четыре часа.

Трактирщик выбрал лучший серебряный кубок и хотел наполнить его вином, но тут охотник гаркнул:

— Какого дьявола ты делаешь, болван!

Трактирщик вздрогнул и сразу же отставил серебряный кубок, а вместо него взял оловянный.

— Простите, господин Клинкоуф, я забыл, что вы не любите серебро.

Когда кубок был наполнен, охотник взял его и, запрокинув породистую голову, сделал несколько больших глотков. Потом поставил кубок на стойку и взглянул на Галеба.

— Откуда ты к нам явился, божий человек? — резко и властно спросил он.

Галеб поднял на него глаза и смиренно уточнил:

— Вы обращаетесь ко мне, сударь?

— А вы видите здесь другого божьего человека? — ответил сановитый охотник вопросом на вопрос.

— Я живу в общине пастора Зиберта.

Барон усмехнулся и отхлебнул вина. Затем вытер рот рукой и сказал:

— Далеко же ты забрался. А знает ли пастор, что ты разгуливаешь по трактирам?

— Я зашел сюда, чтобы утолить жажду, — вежливо и спокойно ответил Галеб. — В этом нет ничего предосудительного.

Галеб краем глаза смотрел на пряжку плаща, поблескивающую на ключице охотника. Пряжка была медная, с лилией и двумя перекрещенными мечами.

Сердце Галеба забилось сильнее, но он не подал виду. Барон вдруг приподнял лицо и понюхал воздух, как это делают звери. Затем нахмурился, глянул по сторонам и задумчиво проговорил:

— Странно.

— Что? — не понял монах.

— Ничего. Просто кое-что показалось.

Тут барон Клинкоуф сунул руку в небольшую сумку, притороченную к поясу. Галеб хотел отвернуться, но вдруг замер с открытым ртом. Барон Клинкоуф достал из сумки курительную трубку и вставил ее в зубы. Мундштук трубки поблескивал золотом, а белая костяная чаша была выточена в форме головы дьявола.

Пока барон разжигал трубку, посетители трактира смотрели на него с притаившимся в глазах ужасом. Несколько минут барон Клинкоуф глотал из трубки дым, запивая его вином. Затем вытряхнул тлеющий табак на деревянную стойку, сунул трубку в сумку и сказал, обращаясь к Галебу:

— Передай мои лучшие пожелания пастору Зиберту. И скажи, чтобы он внимательнее присматривал за своими овцами.

Барон-охотник швырнул монету на прилавок, повернулся и зашагал к двери.

Как только дверь за ним закрылась, скорняк, сидевший во время разговора тише воды, ниже травы, облегченно вздохнул и негромко проговорил:

— Помяни черта, он и появится. Я чуть в штаны не напустил — думал, он все слышал.

— Откуда ж ему было слышать? — спросил торговец, тоже тихим голосом.

— Уж этого я не знаю, а только говорят о бароне всякое.

— А чай, барона Клинкоуфа не было в наших краях лет шесть. Давно ли он снова тут объявился?

— Того не ведаю. Эй, хозяин! — окликнул скорняк трактирщика. — Давно ли барон вернулся из путешествия?

— Месяца полтора — точно, — ответил трактирщик.

Торговец качнул головой и сказал:

— Барон, а разъезжает по городу без свиты. И не боится ведь черных псов!

— Барон Клинкоуф — смелый человек! — сказал трактирщик нарочито громко, хотя это было напрасной мерой, потому что барон, скорее всего, уже отошел от трактира.

Скорняк вдруг вытянул шею и уставился на стол, за которым полминуты назад сидел божий человек.

— А где же наш святоша? — изумленно спросил он.

— Ушел, — констатировал торговец. — Надо же! А я и не заметил.

— Третьего дня у моего брата вскочил под носом прыщ, похожий на козлиную голову, — промолвил вдруг скорняк.

Торговец посмотрел на него удивленным взглядом и уточнил:

— И к чему ты это сказал?

— К тому, что в последнее время в нашем славном городе происходит слишком много странных вещей, — угрюмо отозвался скорняк.

— Видали эту штуковину у него во рту? — понизив голос, прогудел трактирщик. — Говорят, он отпугивает этим дымом бесов.

— Может, отпугивает, — мрачно откликнулся скорняк. — А может, и призывает.

Скорняк широко перекрестился (остальные тут же последовали его примеру), после чего, сурово сдвинув брови, крикнул:

— Эй, трактирщик, а где же обещанная зайчатина?!

7

Ночь была лунная. Галеб увидел черную тень, скользнувшую между деревьями. Как ни странно, барон Клинкоуф шел пешком.

Галеб двинулся за ним. Он крался следом за бароном бесшумно и быстро. Вскоре они покинули квартал каменных домов и вышли к участку, который местная знать использовала для недалеких прогулок и пикников, столь плотно заросшему деревьями, что он казался лесом.

Пройдя метров пятьдесят, Галеб потерял барона из вида. Он остановился и навострил уши, но не услышал звука шагов. Тогда Галеб поднял голову и тщательно принюхался. Он уловил едва ощутимый запах человека и двинулся туда, откуда этот запах доносился, но вдруг встал как вкопанный и снова втянул ноздрями воздух.

На этот раз он учуял нечто иное. Запах был странный и незнакомый, он не принадлежал ни человеку, ни зверю. К нему примешивались запахи озона и жженой шерсти.

Галеб нахмурился и завертел по сторонам головой, ему показалось, что запах доносится сразу с нескольких сторон, и в этот миг черные тени стремительно отделились от деревьев и ринулись на него.

Он среагировал мгновенно. Увернулся от брошенного ножа, закинул руки за голову и выхватил из-под сутаны два коротких витых меча. В ту же секунду две тени метнулись к нему. В лунном свете блеснула сталь клинков. Галеб отбил удар тяжелого меча и увидел облегченный мушкет, дуло которого смотрело ему прямо в голову. Галеб отшатнулся в сторону, и пуля, просвистев возле его уха, вонзилась в ствол дерева.

Не дожидаясь следующего выстрела, Галеб молниеносным ударом меча перерубил мушкет пополам. Потом резко развернулся, и его клинки еще дважды со свистом рассекли воздух. Враг выронил меч и, громко взвыв, схватился за раненую руку.

Галеб прижался спиной к толстому стволу дуба, чтобы оценить ситуацию и не быть застигнутым врасплох другими нападающими, ежели таковые вздумают объявиться. И тут же еще две фигуры вынырнули перед ним, и две стрелы свистнули возле головы Галеба. Он увернулся от стрел, прыгнул вперед и двумя ударами мечей вышиб арбалеты из рук ночных разбойников.

Поняв, что бой проигран, оба противника развернулись и бегом бросились к лесу. Однако Галеб не собирался их упускать. Рванувшись вперед, он в несколько прыжков настиг убегающих и собрался сбить их с ног, но тут случилось нечто удивительное. Оба противника вдруг быстро согнулись, руками коснулись земли и дальше побежали крупными звериными прыжками. В мгновение ока они оторвались от Галеба, но он не умерил бег, а продолжил преследование.

В пылу погони Галеб не заметил, что тело его странным образом трансформировалось. Под сутаной вздулись мощные узлы мускулов, ноги и руки удлинились, черты лица укрупнились, волосы на голове стали гуще, сделавшись похожими на звериную шерсть.

Галеб споткнулся о корягу и выронил мечи, но тут же вскочил на ноги, сделал несколько мощных прыжков, взвился в воздух и обрушился всей массой тела на одного из беглецов, обратившихся в белых полуволков-полулис.

Оборотень, огромный, широкогрудый, матерый, взвизгнул, развернулся и попытался вцепиться клыками Галебу в горло, однако Галеб схватил его правой рукой за нижнюю челюсть, а левой за верхнюю и резко развел руки в стороны. Челюсти оборотня хрустнули, а сам он рухнул на траву.

Галеб вскочил на ноги, и как раз вовремя — второй оборотень белой молнией бросился ему на грудь. Галеб не стал уклоняться, но быстро выставил вперед руки и схватил зверя пальцами за горло, после чего повалил его на землю и одним мощным движением свернул твари шею.

Покончив с оборотнями, Галеб прошел к мерцающим на земле мечам с извилистыми клинками, поднял их и вернулся к оборотням, один из которых был, как он заметил, еще жив и лежал на боку, вытаращив на Галеба налитые кровью глаза.

Остановившись рядом, Галеб с удивлением увидел, что оборотень наполовину вернул себе человеческий облик. Туловище и задние лапы у него все еще оставались звериными, но передние лапы превратились в руки, а морда, укоротившись, стала похожа на человеческое лицо.

— Кто вы? — хрипло спросил Галеб. — Откуда вы явились, чудовища?

— Чудовища? — Оборотень выплюнул кровь и хрипло рассмеялся. — Дурень! Ты понятия не имеешь, с кем ты связался!

Речь монстра была невнятной, сломанные челюсти мешали ему говорить.

— Кто ваш предводитель? — снова спросил Галеб. — Где его найти? Говори!

Разбойник попытался усмехнуться, и в лунном свете блеснули острые клыки.

— Наш предводитель — Зверь! — прохрипел оборотень, глядя на Галеба взглядом, полным презрения и ненависти. — Он отомстит за нас! Он придет и убьет вас всех!

— Кто этот Зверь? Ты говоришь про барона Клинкоуфа?

Оборотень не ответил. Его глаза налились кровью, и он закашлялся.

Несколько секунд Галеб смотрел на корчащегося на земле демона, затем слегка отвел руку с мечом назад и одним ударом прекратил муки оборотня.

И вдруг язва у него на предплечье — след от крестика, которым припечатал его Отто, — засаднила. В горле пересохло, а голова закружилась. Галеб почувствовал голодный спазм. Сам не понимая, что делает, он опустился на четвереньки и принялся слизывать кровь с травы».

8

Старший лейтенант Сергей Бегунов сам попросился провести допрос Эльзы Зиберт. Поначалу подполковник Кочетков отнесся к его просьбе скептически, но затем рассудил, что молодому оперативнику надо нарабатывать опыт, в том числе и опыт ведения допросов.

В «допросной комнате» они были вдвоем — Эльза Зиберт и старший лейтенант Сергей Бегунов. Допрос шел уже почти полчаса.

— А как вы объясните, что… — в очередной раз начал Сергей, но закончить фразу не успел.

Внезапно лицо Эльзы исказилось мученической гримасой. Она подняла руки и сжала пальцами виски.

— Постойте. Вы задаете так много вопросов… У меня от вас разболелась голова…

— Извините, — смутился Сергей. — Я не собирался вас мучить.

— Ничего, ничего. Просто я к этому не привыкла. — Она помассировала пальцами виски. — Так значит, вы думаете, что Бориса Алексеевича убили? Сожгли заживо вместе с музеем? — Внезапно Эльза всхлипнула. — Вы знаете, у меня и у самой были такие мысли. Просто я боялась об этом думать. Господи, кому могло прийти в голову разделаться с Борей?

Плечи Эльзы вздрогнули. Она прижала ладони к лицу и вдруг разрыдалась.

Бегунов всегда терялся, когда кто-то начинал плакать в его присутствии. Он сидел, смущенно глядя в стол и проклиная ту секунду, когда попросил полковника Кочеткова о том, чтобы самостоятельно провести допрос подозреваемой.

Эльза оторвала ладони от заплаканного лица и виновато посмотрела на Сергея. Он улыбнулся, стараясь вложить в эту улыбку все добрые чувства, на какие только был способен. Эльза увидела эту улыбку, попыталась улыбнуться в ответ, но вместо этого зарыдала в голос и упала лбом на сцепленные на столе руки.

Совершенно растерявшийся Бегунов вскочил со стула, обошел стол, остановился рядом с Эльзой, а затем неловко и смущенно погладил ее рукою по плечу.

— Ну-ну, — сказал он. — Не надо плакать. Будет вам.

Неожиданно Эльза подняла лицо и посмотрела ему в глаза своими огромными зелеными глазами.

— Извините, — робко проговорила Эльза. — Просто… все это так страшно. И смерть Бориса Алексеевича, и обвинения, которые мне предъявили.

— Да, — сказал Сергей, глядя на Эльзу как завороженный. — Я… понимаю. Но мы просто должны во всем разобраться.

Эльза улыбнулась сквозь слезы:

— Да. Не обращайте внимания. Это все проклятые нервы.

Бегунов вернулся на место. Немного помолчал, выстраивая в уме линию допроса, затем продолжил:

— Эльза Яновна, за последние сутки мы провели большую работу. Опросили множество свидетелей, запросили помощь экспертов из области…

— Это из-за Глеба Корсака?

— Что? — приподнял брови Бегунов.

— Это он настоял на привлечении экспертов из области, верно?

Бегунов нахмурился:

— Не думаю, что это имеет отношение к делу.

Эльза усмехнулась и проговорила с горечью:

— Московский журналист, имеющий обширные связи, приехал в наш город и заварил всю эту кашу. И вам теперь придется ее расхлебывать. Но вы же и сами знаете, что все это чепуха, верно?

Бегунов помолчал. Затем разжал губы и, не глядя на Эльзу, медленно продолжил:

— Вашего приятеля Павла Базарова видели рядом с музеем за десять минут до пожара.

— Правда?

— Да. У нас есть свидетели.

Эльза вздохнула.

— Знаете… Я ведь не слежу за Павлом. Он мне не муж и не брат. И я не знаю, что творится у него в голове.

— А разве он не был вашим любовником? — спросил Сергей, чуть покраснев.

Брови Эльзы приподнялись в удивленном жесте.

— С чего вы взяли?

— У него есть картины. — Бегунов отвел взгляд и смущенно кашлянул в кулак. — На них изображены вы.

— И что с того?

— То, что на вас нет одежды. Совсем.

Эльза мягко улыбнулась.

— Вы были правы, когда сказали, что Паша Базаров — мой приятель. Я испытываю к нему огромную симпатию. Но самое главное, я восхищаюсь его талантом художника. Да, я была его моделью, но что в этом плохого? В те минуты, когда он рисовал меня, он не был мужчиной, он был художником. Вы ведь не смущаетесь, когда раздеваетесь перед врачом?

— Врач — это другое, — возразил Бегунов.

— Да, врач это другое. Но и врач, и художник — оба профессионалы своего дела. И раздевалась я не перед мужчиной, а перед художником. Так же, как вы, когда приходите к врачу-урологу, раздеваетесь не перед женщиной или мужчиной, а перед профессионалом, для которого ваша нагота — объект его профессии, а не предмет вожделения.

— Ну, не знаю… — с сомнением проговорил Бегунов. — Когда смотришь на эту картину, такое ощущение, что он не просто вас рисовал, а… — Он сбился и замолчал. — Ладно. Допустим. Значит, вы ничего не знаете об отношениях Павла Базарова и погибшего директора музея?

Эльза покачала головой:

— Нет.

— Но вы ведь уже признали, что директор музея был вашим любовником?

— Да, — спокойно ответила Эльза. — Это так. Мы с Борисом Алексеевичем встречались. Но ведь любовь не является преступлением, правда?

И Эльза посмотрела на Сергея таким взглядом, что он совершенно стушевался.

— Ладно, — выдохнул Бегунов. — Вам надо немного отдохнуть. Продолжим позже.

9

Подполковник Кочетков сидел за своим широким столом с хмурым выражением лица и, глядя на Бегунова, нервно крутил в пальцах карандаш.

— Ну что? — сухо спросил подполковник.

— Ничего конкретного, — отозвался Бегунов. — Думаю, надо ее отпускать.

Подполковник Кочетков хмыкнул.

— Отпускать… Сам знаешь, что это не вариант. Чертов Корсак! — выругался он и стукнул по столу карандашом. — Знал бы, что у него такие связи в Москве, вышвырнул бы его из города раньше! До того, как он влез во все это с головой!

— Я вам предлагал, — негромко проговорил Бегунов.

Подполковник Кочетков метнул в его сторону яростный взгляд.

— В общем, так, — сказал он после паузы. — Эльзу Зиберт надо закрывать.

— Что значит — закрывать? — тем же негромким голосом уточнил Бегунов.

— Сам знаешь, — хмуро сказал подполковник. — Слишком много концов на ней сходится. И я знаю одного ублюдка, который будет тянуть за все эти концы по очереди, пока не найдет нужный.

— Вы про Корсака? — Бегунов глянул на Кочеткова исподлобья и вдруг предложил: — Так, может, лучше закрыть его?

— Поздно, — ответил подполковник. — Если с ним что-нибудь случится, поднимется такая волна, которая может смыть всех нас к чертовой матери. И когда я говорю «нас», Сергей, я имею в виду таких, как ты и я. Потому что те, кто сидит над нами, продолжат сидеть. А значит, все нити должны обрезать мы. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — тихо ответил Бегунов.

— Молодец. — Подполковник положил карандаш в стаканчик и отчеканил: — Действовать нужно немедленно.

— И кто это должен сделать? — уточнил Бегунов, не глядя начальнику в глаза.

— Ты и капитан Шарифов, — последовал ответ.

На столе у подполковника включился коммутатор.

— Игорь Васильевич, к вам пришел господин Корсак, — пропел из динамика голос секретаря.

Кочетков и Бегунов переглянулись.

— Хорошо, пусть войдет, — хмуро проговорил подполковник в коммутатор.

Дверь кабинета открылась, на пороге появился Глеб Корсак. Бросил взгляд на Бегунова, затем посмотрел на подполковника и спросил:

— Можно?

Кочетков кисло улыбнулся, блеснув золотыми коронками:

— Проходите, Глеб Олегович. Сергей, а ты свободен.

Бегунов кивнул, поднялся со стула, прошел мимо Глеба, задев его плечом, и вышел из кабинета.

— Проходите, Глеб Олегович! — пригласил Корсака подполковник.

Корсак прошел к столу.

— Присаживайтесь!

Глеб сел на стул.

— Чем могу помочь? — вежливо осведомился Кочетков.

— Я хотел поговорить насчет Эльзы Зиберт.

— Слушаю вас.

— Мне кажется, я погорячился.

— Напротив. Вы привлекли наше внимание к вопиющим вещам. Вы доказали, что смерть вашего дяди не была случайной, показали нам тоннель, рассказали про клад, который, возможно, обнаружил ваш дядя. Теперь мы активно работаем в данном направлении. И спасибо вам за это.

Последняя фраза прозвучала почти иронично.

— Вы уже задержали художника Павла Базарова? — спросил Глеб.

Подполковник покачал головой:

— Увы, нет. Его дом пуст. И где он сейчас — мы не знаем. Но обещаю вам, что мы его найдем и допросим. — Подполковник Кочетков улыбнулся. — Что-нибудь еще?

— Я не уверен, что Эльза Зиберт имеет ко всему этому отношение. И я… хотел бы поговорить с ней.

— Увы, это невозможно, поскольку в данный момент идет процесс дознания, и госпожа Зиберт лишена возможности встречаться с кем-либо, кроме представителей полиции и адвокатов.

Глеб хмуро молчал.

— Послушайте, Глеб Олегович, — снова заговорил подполковник, — вы сами настаивали на ее причастности. Мы ее задержали. Чего же вам еще надо?

— Я же сказал: я не уверен, что она виновата.

— Уверен — не уверен… Глеб Олегович, мы здесь не гадаем на кофейной гуще и не предсказываем будущее по линиям ладони. Мы работаем.

— И все же: когда я смогу с ней встретиться?

Кочетков вздохнул.

— Вы очень настойчивый человек. Ну, хорошо. Завтра вечером я вам позвоню и скажу, когда вы можете с ней встретиться.

— Спасибо!

Глеб поднялся со стула.

— Не за что. — Подполковник тоже встал и пожал Глебу руку. — Помогать людям — мой долг, — с улыбкой сказал он.

10

— Повидал я на своем веку этих стерв, — мрачно сказал капитан Шарифов, стоя у кофе-автомата и потягивая капучино из пластикового стаканчика. — На вид невинные овечки, а у самих руки по локоть в крови. Одно слово — суки.

Сергей нахмурился. Он терпеть не мог, когда о женщинах говорили в подобном тоне. Да и Шарифов ему не нравился: хамоватый, грязный, с холодными, подозрительными глазами. Такой в любом человеке видит преступника. Даром что почти старик (лет пятьдесят, наверное, уже). Интересно, скольких он за свою жизнь пересажал?

— Марат Рафикович, — сказал Сергей, стараясь, чтобы его голос звучал как можно холоднее. — Я бы не хотел, чтобы вы так говорили о женщине.

Шарифов вздохнул.

— Эх, парень, мало у тебя еще опыта. Помню, года два назад одна такая стерва утопила мужа в ванне…

— В ванне? Разве это возможно?

— Возможно, Серега, возможно. Мужик в горячей водичке расслабился, а тут она — с улыбочкой, в одном легком халатике с грудями наружу. Хватает его за ноги и — резко на себя! Верный способ — я тебе говорю. Человек даже захлебнуться не успевает.

— А от чего же он тогда умирает?

— От шока. — Капитан Ширифов смял опустевший пластиковый стаканчик и бросил его в урну. — Ладно, хорош базарить. Сходи за подозреваемой, а я пока все устрою с транспортом.

— С транспортом?

Капитан Шарифов кивнул:

— Да. Повезем ее в область. — Капитан подмигнул Бегунову. — Понимаешь, о чем я? Не забудь взять пистолет в оружейке. И проследи, чтобы он был заряжен. Чует мое сердце, тебе придется из него сегодня пострелять.

11

Эльза сидела на диване и курила, элегантно стряхивая пепел в маленькое блюдечко, которое Борис Алексеевич Корсак принес из кухни вместо пепельницы, а он, сидя рядом, нежно гладил ее по волосам. Для шестидесятитрехлетнего мужчины он был еще очень даже ничего. Силен, моложав. Правда, его сильно старили седые волосы, но Эльзе нравилось в нем даже это.

— Зря ты мне не веришь, Эльза, — сказал Борис. — Ради тебя я сделаю все. И это не шутка. — Он улыбнулся. — Честное слово: если ты скажешь, чтобы я спрыгнул с обрыва в реку — спрыгну.

При упоминании об обрыве по красивому лицу Эльзы пробежала тень. Она заставила себя улыбнуться и сказала:

— Я думаю, это не понадобится.

Борис Алексеевич потянулся к ней губами.

— Ты как теленок! — засмеялась Эльза.

— Угу, — отозвался Борис.

Эльза затушила сигарету и убрала блюдце на тумбочку. Потом повернулась к Борису Алексеевичу, улыбнулась и взъерошила ему ладонью седые волосы.

— Борис, я хочу знать, какие у тебя планы? — спросила она вдруг.

— То есть… что ты имеешь в виду? — не понял он.

— Я имею в виду нас с тобой, — сказала Эльза. — Мы встречаемся тайно, но это не может продолжаться вечно.

Корсак нахмурился и кивнул:

— Ты права. Я тоже много об этом думал. И знаешь, что я надумал? — Он снова улыбнулся и проговорил мягко, почти по-отечески: — У нас с тобой все будет хорошо. Мы будем жить в достатке и покое. Можем даже пожениться, если ты захочешь.

Эльза усмехнулась:

— А жить мы будем на зарплату директора районного музея? Интересно, как ты себе это представляешь?

Борис Алексеевич, глядя на Эльзу влюбленными глазами, покачал взлохмаченной головой:

— Нет. Мы не будем бедняками. У тебя будет все, что ты захочешь.

— Правда? — Эльза лукаво прищурила свои зеленые глаза. — Допустим, я хочу машину. Спортивную. Новую модель.

— Она у тебя будет, — заверил Борис Алексеевич.

— И на какие деньги ты мне ее купишь? Покажи мне их!

Борис Алексеевич посмотрел на молодую любовницу уверенным, горделивым взглядом.

— У меня есть деньги, — сказал он. — Правда. Только я… не могу тебе их пока показать.

Эльза вздохнула и проговорила с грустной улыбкой:

— Борис, мне почти сорок. В моем возрасте не покупаются на пустые обещания.

— Пустые? — Борис Алексеевич покачал головой. — Ну уж нет. Я никогда не давал женщинам пустых обещаний.

— Да ну?

Корсак несколько секунд помедлил, а затем решительно проговорил:

— Ладно. Кое-что я тебе покажу.

С этими словами он сунул руку в карман халата и достал небольшое серебристое колечко с черным камушком.

— Взгляни! — Он протянул колечко Эльзе.

Она взяла, осмотрела. Нахмурилась.

— И что это?

— Это платина, — ответил Борис Алексеевич. — А в середине — черный бриллиант. Видишь? Вот тут.

Эльза посмотрела на камушек.

— Тут какое-то изображение, — сказала она. Затем подняла взгляд на Корсака и недоверчиво спросила: — Откуда это у тебя?

— Ну… — Борис Алексеевич замялся. — Предположим, что я… нашел клад.

— Предположим?…И много у тебя таких колечек?

— «Колечки»! — засмеялся Борис Алексеевич и легонько хлопнул себя ладонью по колену. — Господи — колечки! Да эти колечки — мусор в сравнении с тем, что я нашел.

— И что же ты нашел?

— Этого я пока не могу тебе сказать. Правда не могу. Поверь мне, котенок, эта находка… она немного опасна. Ну, то есть, связана с некоторыми проблемами. Но не волнуйся, все проблемы я решу. А когда я их решу…

Эльза сунула колечко с черным бриллиантом в карман своих коротеньких шортов, затем обхватила Бориса Алексеевича ладонью за шею, чуть притянула его к себе и поцеловала в губы.

— Расскажешь, когда захочешь, — сказала она с улыбкой. — А пока пойдем в спальню…

— Эльза Зиберт — на выход с вещами!

Эльза вздрогнула и открыла глаза.

— Зиберт! — повторила охранница.

— Да! — окликнула Эльза. — Уже иду!

Поеживаясь от холода, она села на железной кровати и сунула ноги в холодные мокасины.

12

Квартира Юрия Петровича Клинкова располагалась на третьем этаже шикарного шестнадцатиэтажного дома из красного кирпича. Перед домом был разбит небольшой садик. Рядом с садиком шумела многоголосым ребячьим хором детская площадка.

Глеб припарковался у самого подъезда, распугав стаю тощих сизых голубей. Выбрался из машины, захлопнул дверцу и вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух.

У обочины остановился приземистый двухколесный велосипед. Белобрысый мальчуган лет шести с расцарапанной щекой и сопливым носом слез с велосипеда и с любопытством взглянул на Глеба.

— Может быть, хоть здесь-то не будет никаких сюрпризов? — спросил у мальчугана Глеб.

В ответ мальчишка улыбнулся, обнажив крупные белые зубы, и отрицательно покачал головой.

— Что ж, надеюсь, ты меня не обманываешь, — серьезно сказал Глеб, подмигнул мальчугану и зашагал к подъезду.

…Библиотекарь встретил его в домашнем халате и тапочках. Шея его была замотана шарфом, а небритое лицо было припухшим и несчастным.

— Кажется, я загрипповал, — сразу же объявил он Глебу. — Так что дома у меня бардак, а в холодильнике нет ничего, кроме консервов и китайской лапши.

— Я к вам ненадолго, — сказал Глеб. — Просто хочу кое о чем расспросить.

— Что ж, тогда проходите. Сделать вам чай?

— Не надо. — Глеб улыбнулся. — Поговорим «всухую».

Проводив Глеба в комнату и усадив в кресло, сам Клинков полуприлег на диван, опершись головой и плечами на кучу подушечек, и приготовился слушать.

— Юрий Петрович, — заговорил Глеб, — я тут много гулял по городу. И обратил внимание на то, что в городе нет ни одной действующей церкви.

— Почему же нет? — возразил библиотекарь. — Есть кирха Петра и Павла. И еще — православная церковь Преображения. Разве вы не видели?

— Я наведался в храмы, — сказал Глеб. — Они закрыты. Нет ни священников, ни прихожан. Двери заколочены досками.

— Правда? — Юрий Петрович пожал плечами. — Знаете, я как-то не обращал на это внимания. Я ведь человек неверующий. Ну, то есть, я не принадлежу ни к какой религиозной конфессии. Я, в некотором смысле, агностик.

— Да, но церкви…

— Я что-то слышал о большой программе реставрации старинных зданий, которую представил мэр Рогов, — перебил Юрий Петрович. — Скорей всего, эти церкви закрыты на реставрацию.

— Рогов… — Глеб задумался. — В каталоге музея я видел старинный портрет важного господина по имени Карл фон Рогге. Не предок ли это вашего мэра?

Библиотекарь улыбнулся:

— О, да. Мэр Рогов — наследник очень старинного и богатого аристократического рода. Его настоящая фамилия — Рогге. Если быть совсем уж точным, то барон Карл Йоганн фон Рогге. Но в наше время никто не придает значения старинным титулам, поэтому мы, горожане, называем его просто — Карл Иванович.

Корсак помолчал, обдумывая слова библиотекаря. Юрий Петрович терпеливо ждал продолжения. И оно последовало.

— Юрий Петрович, — снова заговорил Глеб. — Я тут почитал роман моего дяди…

— И как он вам? — с любопытством спросил Клинков.

— Трудно сказать. Местами интересно, местами не очень. Но я хотел поговорить вот о чем. — Глеб замялся, не зная, с чего начать и как сформулировать свой вопрос.

Наконец, он посмотрел библиотекарю в глаза и спросил:

— Мой вопрос прозвучит довольно странно, но… Что вы знаете о культах «звероголовых покровителей»?

— Звероголовых? — Юрий Петрович задумчиво потер пальцами небритую щеку. — Ну… в христианстве есть святой по имени Христофор. Он был силачом-великаном и однажды перенес Иисуса через ручей. Так вот, если верить Библии, у этого Христофора была волчья голова.

— Как у египетского Анубиса?

— Да, что-то вроде этого, — кивнул Юрий Петрович. — Анубис был богом мумификации, и у него была голова шакала. Кстати, знаете, почему именно шакала?

— Знаю. Потому что шакалы постоянно крутились возле кладбищ и надгробий.

Библиотекарь кивнул:

— Именно так. В Египте многие боги имели зооморфный вид. В Индии почитают священных животных. Вообще, во многих культурах звери почитались, как боги. Или как…

— Демоны?

Юрий Петрович кивнул:

— Да.

— То есть, вы говорите об оборотнях?

— Ну… — Библиотекарь слегка замялся. — В общем, да. Можно, к примеру, вспомнить китайскую мифологию. В их фольклоре лиса, по-китайски «кицунэ», — это разновидность демона. И живут лисы-оборотни также поблизости от заброшенных могил.

— Звучит мрачновато, — заметил Глеб. — Но это все в Китае и Египте. А здесь, в Европе?

— В Европе тоже, — сказал Юрий Петрович и поправил рукою шарф. — Например, знаменитые верфольфы. О них снято много фильмов и написано много книг. А вообще, в старинных европейских источниках постоянно упоминаются существа с собачьими или волчьими головами. Киноцефалы. Псоглавцы. А в Древней Греции был бог по имени Германубис. Он сочетал в себе внешность Гермеса и Анубиса. Германубиса изображали как человека с телом и головой шакала. Кстати, даже в иудейском Талмуде имеется фраза, что перед концом света «лицо поколения станет собачьим». Забавно, правда?

Глеб хмыкнул.

— Очень! Я вижу, вы тщательно изучали этот вопрос?

— Ну… — Юрий Петрович растерянно пожал плечами. — Я ведь работаю в библиотеке. Вокруг меня всегда много книг, и время от времени я их читаю. В былые времена люди боялись зверей. И уважали звериное начало в себе. Хищный зверь — олицетворение мощи. Вспомните хотя бы основателей Рима, братьев Ромула и Рема. Их ведь вскормила волчица!

— А спустя несколько столетий Рим пытался сожрать христианство, как волк пожирает овцу.

— Верно, — кивнул Юрий Петрович. — Но, как известно, в схватке Силы и Веры победила Вера. Вскормленная волками Римская империя пала. А христианство восторжествовало и распространилось по всему миру.

— Ладно. — Глеб устало потер пальцами глаза. Затем отнял ладони от лица и спросил: — Вы, случайно, не знаете, кто раскопал могилу моего дяди?

Юрий Петрович посмотрел на него удивленно. Поправил пальцем очки и ответил:

— Нет.

— Ну, ладно, — снова сказал Глеб и поднялся с кресла. — Пойду, пожалуй. Знаете, в последнее время я плохо сплю… В голову лезут всякие нелепые мысли.

— Эту проблему легко решить, — мягко проговорил Клинков. — Купите снотворное, выпейте на ночь и хорошенько выспитесь. Бессонница порождает чудовищ.

— Да, я знаю. Выздоравливайте!

— Вы тоже, — улыбнулся Юрий Петрович.

Он хотел подняться с дивана, но Глеб его остановил:

— Не провожайте. Я хлопну дверь, когда выйду.

Глава пятая

1

«Галеб и не догадывался, что на свете бывает такая боль. Она охватила все его тело, до последней клетки. Мускулы скручивались в узлы, суставы с треском выходили из пазов, огрубевшая кожа натягивалась на костях и мышцах, как шкура на барабане. Боль была настолько невыносимой, что он не мог даже кричать и стал задыхаться. Порой ему казалось, что невидимые крючья рвут его тело на куски, а невидимые руки бросают эти куски в огонь, и он все это чувствовал — чувствовал, как разорванное на куски тело горит в этом нескончаемом огне.

Когда-то давно Галеб читал в одной книге, что Господь посылает человеку ровно столько боли, сколько тот может выдержать. Сейчас эти слова показались бы ему полной чушью, поскольку боль, которую он испытывал, была невыносима. А потом все кончилось. Резко, внезапно — будто Бог щелкнул пальцами и сказал: «Достаточно».

Галеб встал на корточки, тряхнул головой, а потом вдруг ощутил, что не может стоять на месте, и побежал вперед. Он бежал и бежал, чувствуя, как встречный воздух переполняет его широкую грудь, и чувство это опьяняло. Галебу не требовался отдых, потому что его теперешнее тело казалось ему выкованным из стали. Он был уверен, что сможет бежать без устали сутки или двое, позволяя ветру трепать волосы и шерсть на мощном загривке. Мышцы его не знали усталости.

По сторонам росли сломанные и искривленные ураганами деревья. Их мощные корни вспучивали землю, как гигантские щупальца. Толща серых туч скрывала небо от горизонта до горизонта. Полосы белесого тумана стлались по склону невысокого холма, обвивали ноги Галеба.

Тропинка то исчезала, то появлялась снова. Страха Галеб не испытывал, ибо ничто теперь не могло ему повредить — пока он оставался зверем, он был неуязвим.

Туман стал гуще. Галеб остановился. Было холодно и сыро, и на его обнаженные плечи оседали блестящие капли влаги, однако он не чувствовал холода. В сумрачном свете, в котором Галеб видел все как днем, он ясно различал повисшие на волосках его рук и ног капли росы — они походили на жемчужины в этом мерцающем полумраке.

И вдруг он почувствовал запах дичи. Галеб опустил голову и обнюхал траву. Он обнаружил след, оставленный взрослым самцом оленя. Олень был крупный, матерый. Достойный противник!

Галеб бросился по следу, с восторгом предвкушая битву. Пробежав пару километров, он остановился на краю странного оврага, склоны которого были обложены камнями. След оленя вел в овраг. Галеб понюхал воздух, потом опустил голову, немного помедлил, а затем прыгнул на дно оврага, мягко приземлившись на четыре сильные лапы. И снова пошел по следу.

Пробежав по дну странного оврага еще пару километров, Галеб понял, что потерял след, и внезапно остановился. Некоторое время он стоял в нерешительности, глядя туда, где туман, подобно двум дымчатым стенам длинного коридора, уводил в сгущающийся мрак, и в этом мраке мерцала полоска света, похожая на расселину. Расселина манила Галеба, звала его к себе, но чувство опасности останавливало его.

Сделав над собой усилие, он с трудом отвел от расселины взгляд, развернулся и побежал прочь. Чем дальше он был от расселины, тем легче ему дышалось, и тем менее ощутимой делалась эта странная тяга. И вдруг Галеб резко остановился. Он снова почуял оленя. Поднял голову и увидел его самого. Олень стоял на краю каменного оврага, огромный, мощный, широкогрудый, с громадными ветвистыми рогами. Завидев Галеба, он не убежал, но опустил голову и выставил перед собой рога, готовый дорого продать свою жизнь…

…Очнулся Галеб Корсо от холода. Он лежал на жухлой траве возле ручья. Из одежды на нем были только штаны, да и те разорвались внизу.

Галеб сел на траве и поежился. Во рту у него ощущался странный привкус, а горло так пересохло, будто он дня три ничего не пил.

Галеб на четвереньках приблизился к ручью и хотел зачерпнуть пригоршню воды, но вдруг замер, глядя на свои руки. Они были испачканы кровью. Галеб внимательно оглядел свое тело, но не нашел ни ссадин, ни царапин. Кровь была чужая. Галеб огляделся и тут же увидел того, в чьей крови он испачкался. Это был огромный олень. Шея оленя была перекушена, шкура разорвана в клочки, а из бока вырван большой кусок мяса.

Так вон откуда этот сладковатый, железистый привкус во рту!

Галеб почувствовал легкую тошноту, но тошнота эта имела скорее психологические, чем физиологические причины.

Галеб снова склонился над ручьем и, затаив дыхание, посмотрел на свое отражение, ожидая увидеть в нем чудовище. Но ничего такого он не увидел. Насколько Галеб мог судить по неясному, темному, подернутому легкой зыбью изображению, из ручья на него смотрело его собственное лицо. То есть лицо кузнеца Корсо, конечно, но сути это не меняло.

Посмотрев по сторонам, Галеб заметил свое имущество, разбросанное по траве, — рясу, мечи, плащ, шляпу…

Он быстро оделся и взглянул на небо. Через час совсем рассветет, к этому времени он должен быть в деревне. Главное — не наткнуться в таком виде на общинников, чтобы избежать излишних вопросов.

2

До деревни Галеб добирался долго, продираясь сквозь кусты, шарахаясь от каждой тени.

Замерзший, усталый, исцарапанный, тайком он пробрался через двор и проскользнул в овин. Здесь он надел свитер из грубой шерсти, улегся на соломенный тюфяк и накрылся сверху драной рогожей. Понадобилось не меньше получаса, прежде чем Галеб начал согреваться. Потом он уснул.

Проснулся он лишь в полдень. Застонал тихо, потом громче и наконец открыл глаза. Сел на краю тюфяка. Почувствовал неприятный вкус во рту, как будто ел пепел, и страшную головную боль.

Поднявшись и ощущая ломоту во всем теле, Галеб прошел к бочке с водой, взял ковш, зачерпнул воды, отпил несколько глотков, а оставшуюся воду перелил в пригоршню и выплеснул себе на лицо. Холодная вода помогла взбодриться.

Рана от укуса женщины-оборотня слегка побаливала, зато язва на предплечье затянулась, и теперь на этом месте виднелся лишь красноватый шрам в виде креста.

Одевшись, Галеб отправился к пастору Зиберту.

Возле дома он столкнулся с Элоизой.

— Здравствуй, Галеб! — радостно приветствовала его девушка.

— Здравствуй, Элоиза! — вяло улыбнулся в ответ Галеб.

Дочка пастора вгляделась в его лицо, и в глазах его мелькнула тревога.

— Ты плохо выглядишь, кузнец, — сказала она. — Уж не заболел ли ты?

— Я плохо спал, — ответил Галеб. — Суетные мысли не давали успокоиться.

Элоиза снова улыбнулась и мягко проговорила:

— Такое случается, Галеб. Если хочешь, я скажу нашим людям, что тебе нездоровится, и ты не будешь сегодня работать.

— Нет, Элоиза, не стоит. Сейчас я перекушу и тут же приду в норму.

Лицо девушки осветилось, и она быстро проговорила:

— Сегодня у нас рыбный суп с луком и караси, запеченные в лопухе. Прости, что я не смогу подать на стол — нынче большая стирка, и я должна с другими женщинами идти к реке.

— Ничего. Я справлюсь и сам. Спасибо тебе за заботу, Элоиза!

Галеб увидел возле дома пастора чужую пегую лошадку и спросил:

— Чья это лошадь?

— У отца гостит один городской священник, с которым они знакомы с юности, — ответила Элоиза. — Но, кажется, он уже собирался уезжать.

— Ясно.

Галеб улыбнулся девушке, ободряюще ей подмигнул, а затем зашагал к дому пастора.

Пастор Зиберт и впрямь был не один. Он сидел за столом в компании толстого священника, голова которого была совершенно лысой, а сизый нос явно свидетельствовал о том, что гость неравнодушен к вину.

Кивнув Галебу и жестом попросив его подождать, пастор Зиберт заговорил со своим приятелем, продолжая прерванный появлением Галеба спор:

— Рассуди сам, друг мой, можно ли назвать безупречно чистым человеческое тело?

— Конечно, нет! — воскликнул лысый священник и передернул плечами, показывая, насколько отвратительна ему мысль о телесности.

— Но мы с тобой должны учить, что Сын Божий пребывал во плоти, то есть был в теле. Так?

— Так, — нехотя согласился лысый священник. — Но признаюсь тебе честно: вопрос телесности Бога всегда меня смущал.

— Я тебя понимаю, — кивнул Зиберт, — но мы признаем, что Бог вездесущ, а значит, он пребывает в подземных ходах навозных жуков не менее, чем на небе.

Лысый священник страдальчески поморщился и с упреком проговорил:

— Возможно ли говорить и рассуждать вслух о подобном?

— Конечно, можно, — отозвался пастор Зиберт. — И не только рассуждать, но и учить этому других. Разве не должны мы все учить, что Сын Божий был в утробе Девы и родился из ее чрева? А сильно ли отличается человеческое чрево от какого-нибудь другого грязного места?

Пришлый священник вздохнул:

— В твоих словах, друг мой, о чем бы ты ни говорил, чувствуется настоящая убежденность. Но можно ли рассуждать о Боге столь убежденно, не испытывая волнений и сомнений? Ведь бытие Божье — слишком сложная материя для убогого человеческого разума.

Пастор Зиберт улыбнулся и заявил:

— Убеждения — это то главное, что есть у христианина. Отмени убеждения, и ты отменишь само христианство. Представь себе проповедника, который сам нетвердо верит и не настаивает на том, что он проповедует. Нелепее и безнадежнее зрелища и не придумаешь!

— Твоя правда. — Лысый священник отставил деревянную кружку, из которой пил молоко, и сказал: — Приятно было с тобой побеседовать, друг мой. А сейчас мне пора.

Он встал из-за стола, и пастор Зиберт поднялся вместе с ним. Пастор довел гостя до двери, горячо распрощался с ним у порога, а затем проводил дальше — на улицу, и там снова распрощался с ним, еще горячее, чем в доме.

Пока приятели прощались, Галеб открыл кастрюльку, зачерпнул половником суп и наполнил свою миску почти до края. Наконец, пастор возвратился, притворил за собой дверь и прошел к столу. Усевшись за стол, Зиберт пододвинул к себе тарелку с хлебом.

— Когда ты вернулся? — спросил он, преломляя хлеб и протягивая кусок Галебу.

— На рассвете, — ответил тот, принимая хлеб.

— Что удалось узнать?

— Пряжка принадлежит барону Клинкоуфу.

Лицо пастора вытянулось от изумления.

— Барону Клинкоуфу? Ты уверен?

— Уверен. — Галеб зачерпнул ложкой суп, отправил его в рот и заел хлебом. — Я пытался за ним следить, — проговорил он с набитым ртом, — но на меня напали двое разбойников.

— Вот как? И как же ты выкрутился?

Галеб усмехнулся и ответил:

— Отче, вы не поверите тому, что я расскажу! Вступив со мной в схватку, эти двое негодяев превратились в зверей.

Рука с куском хлеба замерла у губ пастора.

— Что значит — в зверей? — спросил он, нахмурившись.

Галеб отправил в рот очередную ложку супа и ответил:

— Я не слишком хорошо разбираюсь в демонах, отче… Но думаю, что эти твари были оборотнями.

Пастор опустил руку и уставился на Галеба недоверчивым взглядом.

— Разбойники-оборотни? Ты не шутишь?

— Не шучу. У них были белые морды и волчьи клыки. Передвигались они на четвереньках, как звери, а их лапы были увенчаны острыми когтями. Если, конечно, все это мне не приснилось.

Лицо пастора потемнело. Некоторое время он молчал, затем тяжело вздохнул и проговорил глухим, угрюмым голосом:

— Худшие из моих опасений подтвердились. Злые силы, вырвавшись из адской бездны, вселились в разбойников и превратили их в демонов. — Пастор сделал паузу и договорил: — Схватки не избежать. Я не успел сообщить тебе новость, Галеб… Мы наняли воинов для защиты деревни. Несколько обедневших рыцарей. И сегодня на рассвете они прибыли в деревню.

Галеб взглянул на пастора удивленно.

— Обедневших рыцарей? — не поверил он своим ушам. — Бывают и такие?

— Разумеется. После того, как наш король создал отряды стрелков с их страшными мушкетами, часть рыцарей оказалась не у дел. Король распустил их по родовым замкам, но у многих, кроме замшелых камней и дырявых тиковых кафтанов, не осталось ни гроша. Вот они и скитаются по городам и весям в поисках способа разжиться хоть какой-нибудь монетой.

— Сколько же рыцарей вы наняли, отче?

— Трех. У них есть мечи и копья, а один из них неплохо владеет мушкетом. Надеюсь, этого хватит.

— И где они сейчас?

— На сеновале за овином. Утром, пока ты спал, они угощались молодым вином, а сейчас, проспавшись, приводят в порядок свое оружие, а заодно и самих себя.

Некоторое время Галеб молчал. Он вдруг вспомнил, как лакал кровь, и почувствовал отвращение к еде. Отодвинув тарелку, Галеб заговорил снова:

— Отче, я хочу вас спросить…

— О чем именно?

— Возможно ли человеку вернуться назад во времени и изменить события?

— В каком смысле?

— В прямом. К примеру, теперь вы знаете, что главарь шайки черных псов — барон Клинкоуф. Что, если бы вам представился шанс отправиться в то время, когда барон был еще младенцем, и задушить его в колыбели. Воспользовались бы вы этим шансом?

Пастор усмехнулся.

— Я понял, о чем ты говоришь, Галеб. И вот что я тебе скажу. Бог, подобно вязальщице, плетет кольца и узлы, проходя ряд за рядом. А если так, то ничто не мешает ему время от времени распускать эти кольца и узлы, чтобы начать ряд заново.

Галеб выслушал пастора и кивнул.

— Я понял, что вы хотели сказать, отче. Но нет ли здесь противоречия? Не нарушает ли человек, исправляя события, которым надлежит случиться, Божью волю?

— Ничуть. Ведь странник, отправившийся в прошлое, чтобы исправить цепочку событий, — не более чем вязальная спица в Божьих руках. Кстати, Галеб, ты так и не попробуешь рыбу?

Галеб стушевался.

— Рыба отменная, — виновато произнес он, — но у меня нет аппетита.

— В таком случае я распоряжусь отнести ее на ледник. Возможно, позже аппетит к тебе вернется, и тогда ты сможешь разогреть ее и съесть. А сейчас… — Пастор вытер руки льняным полотенцем и поднялся из-за стола. — Идем, я покажу тебе рыцарей, которые будут защищать нашу деревню от псов-демонов.

3

— Вот они — наши новые демоноборцы!

Галеб взглянул на трех мужчин, на которых указывал ему пастор. Они были похожи на кого угодно: на бродяг, на разорившихся ремесленников, на пустившихся по миру аристократов и даже на разбойников, но только не на «демоноборцев».

Каждый был занят своим делом, и никто не взглянул на подошедших. Один, низкорослый, чернявый, чистил разобранный мушкет. Он был одет в заношенный короткий камзол и шляпу с высокой тульей.

— Это Гассель Неистовый, — шепнул Галебу на ухо пастырь. — Он из очень старинного, но обнищавшего рода, и настоящее его имя Гасс фон Рогге. Он четыре года томился в плену у турок, но однажды ночью высвободился и перерезал пятнадцать сонных врагов осколком стекла. Последние полгода он был посредником у торговца оружием Эльвуса Тора. Свои мушкеты, а их у него два, Гассель взял у Тора в качестве платы за работу.

— И что, этот неистовый Гассель фон Рогге действительно умеет стрелять? — поинтересовался Галеб, недоверчиво глядя на чернявого коротышку.

— Я видел собственными глазами, как он сбил с копья, воткнутого в землю, глиняный горшок, — сообщил пастор. — Теперь приглядись ко второму.

Галеб пригляделся. Это был тощий и длинный мужчина с грустными темными глазами и куцей бородкой песочного цвета. Одежда долговязого была из дорогой материи, но сильно потрепанная, зато шляпа — широкополая, с тремя густыми петушиными перьями — была абсолютно новой.

Долговязый рыцарь упражнялся в фехтовании, нанося по воздуху удары своим узким, длинным, как и он сам, мечом-клеймором.

— Он называет себя Флорианом Печальным, — сообщил Галебу пастор. — Говорит, что два года назад, вернувшись из похода, застал свой дом разоренным. Разбойники нагрянули ночью, перебили прислугу, а жену и детей Флориана сбросили в погреб и задвинули крышку погреба тяжелым сундуком.

— И что было потом?

— Жена и дети не смогли выбраться и погибли в погребе от голода и жажды. Флориан Печальный (впрочем, тогда его, вероятно, звали иначе) продал все, что имел, и отправился в кабак. Там он и провел последние два года.

Третий рыцарь оказался верзилой, до глаз заросшим рыжей щетиной. В руках он держал огромный протазан с острым наконечником в виде цветка лилии. Верзила был занят починкой крепления наконечника, и его толстые пальцы, держащие проклеенную тесьму, двигались ловко и умело. Рядом с ним, на скамье, лежал великолепный боевой топор с широким, выгнутым лезвием. Кроме того, на боку у здоровяка Галеб увидел длинный меч. Ножны были изрядно потрепаны, но в двух местах на них остались кусочки богатой серебряной инкрустации.

— Имя третьего рыцаря — Бык Рорхарт, — сообщил Галебу пастор.

Глядя на здоровяка, и впрямь похожего на быка, Галеб улыбнулся:

— Это имя ему очень подходит. Какова его история?

— На одной шумной пирушке Бык Рорхарт пошатнулся и пролил вино герцогу Меллендорфу на камзол. Герцог пришел в ярость и приказал своим дворянам-юнкерам выставить Быка вон. Однако, когда юнкеры схватили Быка, тот настолько рассердился, что переломал им руки и ноги, а одному вдребезги разбил голову о дубовую столешницу. Понадобилось двенадцать человек, чтобы связать хмельного рыцаря веревками. Возможно, все бы обошлось, но один из покалеченных юнкеров приходился жене герцога кузеном, и на следующий день Быка заточили в башню, а его имущество описали и конфисковали в пользу раненого юнкера и его семьи.

— И сколько времени Бык провел в темнице?

— Четыре года.

Галеб присвистнул:

— Не повезло бедолаге.

— Бедолаге?

Галеб и сам понял неуместность этого слова. На щеках Быка играл яркий румянец, а его зубы, обнаженные в ухмылке, были белыми и крепкими. От него так и веяло здоровьем и довольством, и даже потрепанная одежда не портила общий благополучный вид.

Починив протазан, здоровяк пару раз махнул им в воздухе и самодовольно объявил:

— Думаю, судари мои, что мы разделаемся с разбойниками на раз-два!

— Это не просто разбойники! — громко заявил Галеб.

Рыцари оставили свои занятия и уставились на него.

— Что? — спросил Бык Рорхарт.

— Они не просто разбойники, — повторил Галеб. — И победить их будет нелегко.

Здоровяк усмехнулся.

— Похоже, что ты вообразил себя великим воином, парень?

— Мне довелось дважды столкнуться с этими разбойниками, и я знаю, о чем говорю, — отозвался Галеб.

— Насколько хорошо знаешь? — уточнил коротышка Гассель, прищурив карие блестящие глаза.

— Настолько, что убил двоих из них, — спокойно ответил Галеб. — Среди белых псов есть настоящие демоны. Те двое, которых я убил, были оборотнями вроде вервольфов. А тот, что напал на меня тремя днями раньше, больше походил на медведя.

— Ты начитался сказочек про Беовульфа, парень, — с усмешкой сказал Бык Рорхарт. — Белые псы — обычные бродяги, раздобывшие по случаю несколько мечей и научившиеся с грехом пополам с ними управляться.

Галеб почувствовал, как в душе у него поднимается гнев, но сумел взять себя в руки. Взглянув на коротышку Гасселя, он поинтересовался:

— Рыцарь Гассель, а это правда, что вы осколком стекла вырезали целый полк?

— Вырезал, — ответил Гассель.

— И что вы при этом чувствовали? Что вы чувствовали, когда резали людей, как кроликов?

Гассель посмотрел на Галеба прямым, незамутненным взглядом и ответил:

— Ничего.

— Подумаешь — полк! — зычно проговорил Бык Рорхарт. — В битве при Шорах мне пришлось выступить в одиночку против тридцати янычаров! Десятерых из них я проткнул копьем, причем троих — одним ударом. Еще десятерым размозжил головы топором. Оставшихся десятерых мне помог прикончить мой славный мушкет!

— Такое иногда случается, — меланхолично произнес долговязый рыцарь Флориан Печальный.

— Со мной такое случается сплошь и рядом! — горделиво сообщил ему Бык Рорхарт.

— И как же вы умудрились застрелить сразу десять янычаров? — осведомился Гассель, глядя на Быка снизу вверх. — Или они покорно ждали, пока вы перезарядите свой «славный мушкет»?

— Они дали деру и бежали резво, как зайцы, — ответил Бык Рорхарт, выпятив грудь. — Я был утомлен битвой, поэтому не бросился за ними вдогонку, а просто поднял с земли оброненный мушкет и послал вслед беглецам свинцовую пулю. На этом сражение было закончено, и я вышел из него полным победителем.

— Вы убили десятерых врагов одной пулей? — спокойно уточнил Флориан Печальный. — Неужели такое возможно?

— К сожалению или к счастью, я не попал ни в одного, — заявил Бык Рорхарт. — Вместо вражеской спины мушкетная пуля поразила бочку с огневым зельем. Раздался взрыв и — ба-бах! Осколки бочки и куски разлетевшихся вдребезги ободов пронзили тела беглецов, как стрелы.

— Думаю, подобные случаи бывают в жизни, — задумчиво промолвил Флориан Печальный. — Однако не слишком часто.

— Друг мой, я уверен, что с людьми, обладающими богатым воображением, они происходят гораздо чаще, чем с прочими, — заметил коротышка Гассель.

Глаза Быка Рорхарта неприятно замерцали.

— Что вы этим хотите сказать, сударь? — осведомился он.

— Ничего, кроме того, что уже было сказано, — ответил Гассель, чьи глаза тоже блеснули.

— То есть, мое воображение настолько богато, что позволяет мне изрекать ложь?

— Смотря что называть ложью, — спокойно парировал Гассель. — Вы, мой друг, больше похожи на сочинителя сказок, а сказочники в нашем мире пользуются вполне заслуженным авторитетом, ибо без их изощренных выдумок мир был бы гораздо скучнее.

Бык Рорхарт несколько секунд молчал, а потом с вызовом проговорил:

— Сударь мой, я счел бы ваши слова обидными, но за последние два часа это самая внятная тирада, которую я слышал из ваших уст. Говоря по чести, я и не представлял, что вы способны произносить такие длинные и разумные фразы.

Гассель медленно поднялся с земли. Он был на голову ниже Быка Рорхарта, но казалось, что это обстоятельство ничуть его не смущает. Неизвестно, чем бы закончилась перепалка, но тут Флориан Печальный сказал:

— Судари мои, я собираюсь выпить вина. Не составите ли вы мне компанию?

— Я с удовольствием составлю вам компанию! — объявил басом Бык Рорхарт, с видимым облегчением отворачиваясь от Гасселя.

— А вы, мой друг? — обратился печальный рыцарь Флориан к коротышке.

Тот дернул уголком губ и небрежно ответил:

— Я тоже не прочь немного выпить.

Флориан, поняв, что его посредничество остановило возможное кровопролитие, мягко и удовлетворенно проговорил:

— Друзья мои, не стоит ссориться. Нам с вами предстоит дать отпор вооруженным разбойникам. Не знаю, как сложатся наши судьбы дальше, но сейчас мы все — на одной стороне.

Бык Рорхарт, глядя на неистового коротышку Гасселя исподлобья, протянул ему руку.

— Помиримся, Гассель? — предложил он.

— Можно и помириться. Хотя, говоря откровенно, я с вами и не ссорился.

Гассель пожал лапу здоровяка. Бык Рорхарт повернул голову и взглянул на Галеба.

— Эй, парень, ты тут вроде бы кузнец?

— Да, — ответил Галеб.

— Сможешь выправить мне меч?

— Конечно. Хотите, чтобы я сделал это сейчас?

Верзила качнул головой:

— Нет. Сейчас мы пойдем пить вино, и ты пойдешь с нами. И не вздумай брыкаться, я два раза никого не приглашаю.

Галеб пожал плечами — что-что, а «брыкаться» он вовсе не собирался.

4

То ли пасмурная погода действовала рыцарям на нервы, то ли все они чувствовали скорый приход беды, однако застолье получилось не слишком веселым.

Один лишь Бык Рорхарт не унывал. В другое время его удивительная способность поглощать напитки вызывала бы всеобщее ликование, а соленые шутки, которыми он приправлял каждый бокал, — веселый смех, но сейчас рыцари были мрачны, как небо над Эльстаром. Лишь после четырех бутылок они слегка оживились, а беседа стала более непринужденной.

Флориан Печальный время от времени с грустным видом сообщал всем, что мир ужасен, а люди грустны, и что только вино позволяет ему спастись от приступов черной меланхолии.

Свирепый коротышка Гассель возражал ему, что мир не ужасен и не прекрасен, а просто похож на пресную воду, в которую время от времени стекает то поток соленой крови, то струя сладкого киселя.

Вскоре разговор зашел о деньгах.

— Община пастора Зиберта собрала двадцать золотых монет, чтобы оплатить нашу работу, — сказал Гассель. — Не скажу, что это очень много.

— Да, негусто, — заметил Бык Рорхарт с задумчивым и хмурым видом. По всей вероятности, прикидывал, на сколько свиных окороков хватит его доли.

— И все же это лучше, чем ничего, — возразил Гассель.

— Сумма небольшая, но за неимением лучшего мы обязаны удовлетвориться, — поддакнул Флориан Печальный.

На этом тему денег посчитали исчерпанной и снова взялись за вино. Несколько минут пили молча. Первым молчание нарушил долговязый печальный рыцарь.

— Интересно, изменится ли наш мир лет через сто? — вопросил он вдруг, задумчиво глядя на свой опустевший кубок.

— Через сто — вряд ли, — веско проговорил коротышка Гассель. — А вот через пятьсот — точно изменится.

— И как же?

Гассель на мгновение задумался и ответил:

— Думаю, к тому времени люди окончательно перегрызут друг другу глотки, и на земле останутся только звери, деревья и трава. Хотя я и в этом сомневаюсь.

— Почему? — растерянно прогудел Бык Рорхарт.

— Да потому, что люди такие подлые твари, что перед тем, как сожрать друг друга, сожрут все, что есть вокруг.

Столь резкий и безжалостный ответ погрузил верзилу Быка в задумчивость.

— В том, что говорит Гассель, есть здравое зерно, — сказал Флориан Печальный. — Люди очень греховны по своей природе и, даже стоя перед алтарем, поглядывают по сторонам: не появится ли рядом дьявол и не предложит ли им что-нибудь повыгоднее.

— Вот-вот, — кивнул Гессель. — За выгоду они готовы выпустить потроха любому, кто стоит рядом. Даже собственному брату. Да что там брату, они и себе пузо взрежут, если дьявол пообещает набить им это пузо золотом!

— Ну, это ты преувеличиваешь, — сказал Бык Рорхарт, задумчиво глядя на свое брюхо.

Некоторое время все молчали. Потом Бык Рорхарт посмотрел на жареную куриную ножку, которую все еще держал в руке. Пару секунд он раздумывал, а затем поднес ножку ко рту и откусил смачный кусок.

— Что касается меня, судари мои, — проговорил он, уминая мясо, — я бы никогда не пожертвовал своими потрохами. Я к ним здорово привязался за последние сорок лет.

— Я тоже очень дорожу своими потрохами, — меланхолично заметил Флориан Печальный. — Они для меня дороже любых других потрохов, даже вымоченных в кислом вине и приготовленных со специями.

— А я себе дорог весь, целиком! — воскликнул коротышка Гассель, свирепо вращая глазами. — И если даже кто-то пожелает отрезать мне мизинец левой руки, я вцеплюсь ему зубами в горло и перекушу его, как перекусывают куриную косточку!

Сравнение с куриной ножкой пришлось Быку Рорхарту по нраву, и он с уважением посмотрел на пылкого коротышку.

А Флориан Печальный отпил глоток вина, погонял его во рту, проглотил, а затем сказал:

— Давайте поговорим о деле. Пастор Зиберт объявил, что разбойники нападут на деревню со дня на день. Он якобы видел это во сне.

— Пастор Зиберт — человек серьезный, — откликнулся Бык Рорхарт и тоже отхлебнул вина. — Да и Роминтская пуща — место неприятное, — добавил он затем. — Не говоря уже о древнем Роминтском лабиринте. Будучи в городе, я слышал про него много жутких рассказов. Люди поговаривают, что в самом сердце каменного лабиринта есть расселина, ведущая прямо в ад.

— Я бы сказал, что это чушь, если бы сам не встречал демонов, — заявил коротышка Гассель. — Два года назад одна бесовка облила меня хлебным вином и подожгла. Не случись рядом полного ведра воды, не сидел бы я сейчас с вами.

— Демоны существуют, — подтвердил Галеб. — Я уже говорил вам, что расправился с двумя в лесу.

Бык Рорхарт усмехнулся и пробасил:

— А вы, судари мои, обзывали меня «сказочником». Наш доблестный кузнец — вот кто настоящий сказочник.

Галеб пожал плечами:

— Хотите — верьте, хотите — нет, но это так.

— Думаю, демоны, выползшие из черной расселины, сожрали души разбойников и вселились в их тела, — предположил Флориан Печальный. — Демоны сильнее людей, однако тела разбойников — не самый подходящий материал для войны. Разбойники привыкли нападать исподтишка. В честном бою каждый из нас стоит двадцати лесных головорезов.

— Это так, — согласился, хмуря брови, Гассель. — Но знаем ли мы, сколько именно разбойников промышляет в этих лесах?

— В городе поговаривают, что разбойников не больше двух или трех десятков, — пробасил Бык Рорхарт. — Нас с вами трое. Плюс — этот молодой кузнец, который убивает демонов одним своим взглядом. — Рыцари ухмыльнулись. — Да еще есть один местный страж по имени Отто.

— Неприятный человек, — поморщился Флориан Печальный. — Когда мы приехали, он оглядел нас мрачным взглядом, а затем скрылся в своем доме и до сих пор не выходил.

— Должно быть, этот смерд не любит рыцарей, — процедил сквозь зубы коротышка Гассель.

— Но он владеет мечом и будет нам полезен, — спокойно заметил Флориан Печальный. — Поэтому прошу вас, мой друг, не ссорьтесь с ним и будьте терпеливы.

— Почему вы говорите это мне? — недовольно проворчал Гассель.

— Потому что ваш пылкий нрав подобен огневому зелью: одна маленькая искорка раздражения способна разжечь неистовый костер.

— Это верно, — согласился Гассель, вдруг смягчившись. — Я такой.

Галеб заметил, что на рыцаря Флориана неистовый коротышка смотрит благосклонным и уважительным взглядом. Должно быть, печальный рыцарь нравился ему своим спокойствием и рассудительностью.

— Каждый из нас стоит десяти разбойников, — пробасил Бык Рорхарт самоуверенно. — Кроме того, у нас много оружия. Мечи, протазаны, копья… Да что там мечи — у нашего доблестного Гасселя есть целых два мушкета! — Рорхарт покосился на коротышку и усмехнулся. — Не знаю, правда, как он их поднимет при такой-то скромной комплекции.

— Придержи язык, громила, — прошипел Гассель, яростно сверкнув глазами. — Если понадобится, я подниму даже тебя, но лишь затем, чтобы швырнуть в ближайшую грязную лужу!

По лицу Быка пробежала тень, и он крякнул в огромный кулак.

— Вот уж воистину, чем меньше блоха, тем больней кусает, — пробормотал он тихо, но так, чтобы коротышка Гассель услышал его слова.

Лицо коротышки побагровело, и он уже открыл рот для достойного ответа, призванного припечатать громилу к стулу и оставить от него мокрое место, но тут в разговор вмешался Галеб:

— Бык Рорхарт был прав, когда сказал, что у нас с вами много оружия. Однако меч Флориана выкован неумело, а меч Гасселя мягок и весь в зазубринах. Думаю, что перво-наперво нам нужно поменять плохое оружие на хорошее.

— Вы нам его сделаете? — поинтересовался Флориан.

«Сделаю», — хотел сказать Галеб, но не успел, поскольку с улицы донесся отчаянный крик».

Глава шестая

1

Библиотечный зал был пуст. Юрий Петрович Клинков пил чай прямо за стойкой. Когда библиотекарь увидел Глеба, во взгляде его промелькнула тревога.

— Не бойтесь, — поспешил успокоить его Корсак, — по подвалам и дымящимся развалинам мы лазить не будем.

— Звучит обнадеживающе, — улыбнулся Клинков.

Пожав библиотекарю руку, Глеб поинтересовался:

— Скажите, Юрий Петрович, мой дядя брал в вашей библиотеке книги?

— Редко, — со вздохом ответил Клинков. — В основном, его интересовали раритетные старинные издания.

— А у вас есть и такие?

— Ну… — Юрий Петрович поправил пальцем очки и смущенно пояснил: — На самом деле, настоящих инкунабул у нас нет. В основном, издания восемнадцатого и девятнадцатого веков. Да и тех, откровенно говоря, кот наплакал. Достались они нам от прежнего хозяина библиотеки — некоего Ганса Рорхарта. У него тут было небольшое предприятие до сорок четвертого года. Потом он бежал, а дом его разрушили и сожгли. Однако часть библиотеки Рорхарта уцелела и стала основой для нашей городской библиотеки.

— Ясно. — Глеб несколько секунд размышлял, а потом сказал: — Я хочу взглянуть на книгу, которую мой дядя читал последней. Это возможно?

— Да. Сейчас принесу.

Юрий Петрович тяжело поднялся со стула и, прихрамывая, удалился в комнату, над которой висела табличка «Закрытый фонд».

Вернулся он через несколько минут. Положил перед Глебом старинную книгу в истертом переплете и сказал:

— Вот. Это что-то вроде словаря старинных ересей.

Глеб тут же пододвинул книгу к себе и раскрыл ее. И не сдержался от вздоха разочарования — книга была на латыни.

— Н-да, — проговорил Корсак, — прочитать ее я не смогу.

Глеб вопросительно посмотрел на библиотекаря.

— Я, увы, тоже, — виноватым голосом сказал тот. — Я читаю на английском и немецком, но классические древние языки мне не по зубам.

Глеб посмотрел на дату издания книги — 1803 год.

— Как она называется? — спросил он у Клинкова.

— Ну… Можно перевести как «Извращения Сатаны». Кстати, там есть закладка.

Глеб уже и сам увидел. Он раскрыл книгу на заложенном месте. Белый листок бумаги ярко выделялся на фоне старых пожелтелых страниц. Листок этот был исписан латиницей.

— Эту закладку оставил мой дядя? — спросил Глеб.

Юрий Петрович кивнул:

— Скорей всего. До вашего дяди эту книгу лет сорок никто не читал.

Глеб взял листок бумаги, служивший закладкой, и взглянул на него повнимательнее. Одно латинское слово выделялось особо — буквы его были несколько раз обведены. Слово это было: cranium.

— Краниум, — прочел Глеб вслух. — Что это значит?

— Череп, — ответил Клинков. — Cranium — это значит «череп».

— И какого лешего моему дяде понадобился этот череп?

— Понятия не имею.

Дверь библиотеки открылась, и в зал величественной походкой прошествовала пожилая дама, с которой Глеб познакомился на похоронах. Аделаида Рудольфовна фон Краузе. На этот раз она была одета не в траурное темное платье, а в светло-зеленый брючный костюм. На голове у нее красовалась маленькая зеленая шляпка замысловатой формы.

При виде пожилой дамы библиотекарь заволновался и порозовел.

— Аделаида Рудольфовна! — воскликнул он, поднимаясь со стула.

— Здравствуйте, Юрий Петрович. — Голос пожилой дамы звучал строго, почти недовольно. На приветствие Глеба она лишь чуть заметно кивнула головой. А затем снова обратила строгий взгляд красивых глаз на библиотекаря и произнесла, чуть повысив голос: — Юрий Петрович, мы с вами, кажется, куда-то собирались?!

По лицу библиотекаря пробежала тревожная волна.

— Ах да! Проклятая рассеянность. Простите ради бога! — Он повернулся к Глебу. — Глеб Олегович, я обещал Аделаиде Рудольфовне пройтись с ней по магазинам.

— Нет проблем. — Глеб убрал закладку в карман и закрыл книгу.

— Я пойду переоденусь, — сообщил Клинков пожилой даме и быстро вышел в подсобное помещение.

Корсак и Аделаида Рудольфовна остались одни. Пожилая дама не стала садиться, лишь облокотилась на деревянную стойку.

— Как поживаете? — по-светски вежливо осведомился у нее Глеб.

— Поживаю хорошо. Хотя это определенно не ваше дело, — сухо отозвалась Аделаида Рудольфовна.

Лицо Глеба чуть вытянулось от удивления.

— Простите, не хотел вас…

Договорить она Корсаку не дала. Внезапно подавшись вперед, слегка нависнув над Глебом и вперив в него взгляд холодных глаз, старуха грубо прокаркала:

— Вы ввязались не в свое дело, Глеб Олегович. И если не прекратите — вам будет плохо.

Лицо Глеба стало еще более удивленным.

— Простите, — рассеянно проговорил Корсак. — Возможно, я неправильно вас понял. Вы что, мне угрожаете?

— Предупреждаю, — отчеканила Аделаида Рудольфовна. — Этот город живет своей жизнью. Много лет, много веков. Люди верят в то, во что верили их прадеды. Образ жизни передается от поколения к поколению. А вы… Вы пытаетесь эту связь прервать.

— Я ничего не хочу прерывать…

— Вы смотрите на нашу жизнь взглядом чужака! — повысила голос старуха. — И все здесь кажется вам чуждым. Да, мы не ходим в церковь. Но мы верим в Создателя. Верим в того, кто дал всем нам жизнь и, самое главное, — волю к жизни!

— Где-то я об этом уже слышал. — Глеб на секунду задумался. — А, вспомнил. От одного местного художника, которому пророчат большое будущее. Он говорил о каком-то Сверхзвере, который дал нам волю к жизни.

— Не смейтесь над чужими верованиями! — рявкнула вдруг старуха.

Глеб вздрогнул. Морщинистое лицо ее побелело, а глаза запылали ярким черным огнем.

— А кому поклоняетесь вы?! — продолжила она, прожигая Глеба взглядом. — Золотому Тельцу?! Это тоже зверь! И если выбирать между полным жизни хищником и вялой травоядной тушей, то уж лучше поклоняться Хищнику! Как поклонялись ему римские правители! Зверю, который вскормил своей грудью тех, кто первым пришел на эти земли!

Глеб молчал, пытаясь понять, всерьез она это или шутит? И вообще, в своем ли она уме, или все ее слова — бред выжившего из ума старого человека?

Старуха замолчала. Несколько секунд она смотрела на Глеба тяжелым, неприязненным взглядом, а потом устало прокаркала:

— Убирайтесь из города, чужой человек. Оставьте нам нашу жизнь и нашу веру.

— Моему дяде вы говорили то же самое? — сухо осведомился Глеб.

Зрачки старухи сузились.

— Ваш дядя слишком много о себе возомнил. Он решил высмеять то, что было свято. Решил, что он может жить отдельно, сам по себе, не сообразуясь с опытом предков и мнением окружающих людей. И он за это поплатился. Сам Создатель его наказал, ввергнув в пучину очищающего огня!

— И послал для этого звероголовых монстров? — уточнил Глеб, глядя прямо в глаза старухи.

— Хватит! Я больше не желаю с вами говорить. Но еще раз предупреждаю: убирайтесь из города, иначе кара настигнет и вас.

2

Глеб Корсак, сорокадвухлетний журналист и писатель, шел по вечернему городу, поглядывая на уютные, ярко освещенные витрины магазинов и манящие барные вывески, едва подавляя в себе искушение зайти в один из этих баров и хорошенько надраться.

Не удержавшись, он остановился возле ларька и купил бутылку пива. Открыл и, попивая прямо из горлышка, двинулся дальше. Но после первого же глотка Глебу вдруг показалось, что рот его наполнился медным привкусом крови, словно он прикусил себе язык.

С языком, однако, все было в полном порядке. Пиво потеряло вкус из-за чувства вины, которое заполняло душу Глеба. Перед глазами у него стояло лицо Эльзы в тот момент, когда он позвонил Сергею Бегунову.

Двадцать два года назад он вытащил ее из пропасти. Но сейчас, вместо того чтобы протянуть руку, сам сбросил ее в пропасть.

Глеб остановился и, запрокинув голову, выпил сразу полбутылки. Потом, вновь почувствовав привкус крови, отнял бутылку от губ и с отвращением швырнул ее в ближайшую урну. И снова вспомнил Эльзу, на этот раз в тот момент, когда она впервые предстала перед ним обнаженной. Он представил себе все интимные линии ее тела и тут же ощутил дикое и всепоглощающее желание. Но уже спустя несколько секунд проснувшееся в нем сексуальное влечение растворилось в горьком ощущении невосполнимой потери.

— А, Корсак! — услышал он презрительный голос Бегунова. — Вижу, мне никуда от тебя не деться.

Глеб обернулся. Сергей стоял перед ним, сунув руки в карманы плаща и мрачно глядя из-под сдвинутых бровей.

— Что ты за человек, а? — спросил вдруг Бегунов, и в голосе его прозвучала искренняя горечь. — Вечно приносишь людям страдания. Ломаешь чужие судьбы. Ну, какого черта ты сюда приехал, а? Пока тебя не было, все у нас было в порядке. Люди просто жили. А ты… Ты все испортил.

Глеб внимательно вгляделся в лицо Бегунова. Глаза у того были подернуты какой-то мрачноватой пеленой.

— Серега, ты что, выпил? — рассеянно спросил Корсак.

— А тебе какая разница? — Бегунов поморщился. — Приехал тут из своей Москвы… Права качаешь… Учишь всех жизни… А сам-то — обыкновенный напыщенный дурак. Дурак ты, Корсак. Ду-рак!

— Полегче, — негромко произнес Глеб, в душе которого злость на себя стала перерождаться в злобу по отношению к наглому провинциальному копу, который стоял перед ним.

— Полегче? — Сергей усмехнулся. — Да не бывает в таких делах «полегче». Писатель, блин! Да ты ведь даже не знаешь, что у тебя есть сын. А? Ведь не знаешь?

На лице Корсака отобразилось чувство полной растерянности.

— Что? — изумленно проговорил он.

Бегунов дернул щекой:

— Да ничего.

Он хотел повернуться, но Глеб подскочил к нему и схватил его за лацканы плаща.

— Что ты только что сказал? Повтори!

— Я сказал, что ты дурак. Дурак и сволочь. Моя сестра была беременна, когда ты уехал. И убери руки с моего плаща!

Бегунов оттолкнул от себя Глеба.

— Поклянись, что не врешь, — хрипло проговорил тот.

Бегунов развернулся и двинулся прочь. Глеб бросился за ним и схватил его за плечо, и тогда Сергей резко развернулся и изо всех сил ударил Глеба кулаком по лицу.

Мощный удар сбил Корсака с ног. Упав, он сел на асфальте и посмотрел на Бегунова снизу вверх. Сергей сжал кулаки.

— Ну, давай! — прорычал он. — Давай, нападай!

Глеб вытер ладонью окровавленную губу и сказал:

— Я не буду с тобой драться. Я знаю, что виноват перед Кирой. И перед тобой, наверное, тоже. Но если все, что ты сказал, правда… Прошу тебя, скажи мне, где он? Как мне его увидеть?

Бегунов несколько секунд стоял молча, потом сказал:

— Ты с ним недавно встречался. Он молодой, но уже успешный художник. Правда, картины подписывает не настоящей фамилией, а псевдонимом.

Глеб оцепенел. Бегунов изогнул губы в ухмылке, потом резко повернулся и зашагал прочь.

Глеб остался сидеть на асфальте. Сердце отчаянно колотилось о ребра, в ушах шумела кровь, Корсаку хотелось немедленно что-то делать, куда-то бежать, что-то предпринять…

…НО ЧТО?

3

Старший лейтенант Сергей Бегунов вел Эльзу Зиберт по коридору отделения полиции, уговаривая сам себя, что он «никакой не конвоир», а просто «сопровождающее лицо». Но все равно чувствовал Бегунов себя скверно. В голове все еще немного шумел алкоголь, но пьяным себя Бегунов не чувствовал.

Когда они проходили мимо кофе-аппарата, Эльза остановилась и, взглянув на Сергея, негромко сказала:

— Простите, можно я попью кофе? У меня ужасно раскалывается голова.

Бегунов смутился под взглядом зеленых глаз прекрасной пленницы.

— Да, — сказал он. — Конечно. Я вам куплю.

Он подошел к аппарату, доставая из кармана бумажник.

— Вы какой кофе будете? — уточнил Сергей.

— Черный, — ответила Эльза с несчастной улыбкой.

Бегунов сунул в прорезь автомата несколько монеток, нажал на кнопку, подождал, пока пластиковый стаканчик наполнится черным кофе. Затем вынул стаканчик из ниши и протянул Эльзе:

— Держите. Только осторожно, он очень горячий.

Эльза поблагодарила его и взяла стаканчик. Пока она пила, Бегунов искоса поглядывал на нее. Эльза была бледна, под глазами у нее пролегли тени, но все равно она была очень хороша собой. Даже стала еще красивее, поскольку выражение страдания придавало ее облику какой-то по-неземному хрупкий и трогательный вид.

Почувствовав, что молчание слишком затянулось, Бегунов смущенно спросил:

— Вам полегчало?

Эльза кивнула:

— Да, немного. Простите, что напрягаю. Просто я до сих пор не могу отойти от всех этих потрясений. Никогда бы не подумала, что мне придется пройти через такой ад. Сначала смерть мужа, потом… смерть любимого человека. — Она задумалась. — Вы знаете, я только после его смерти поняла, сколько он для меня значил. Он умер, и у меня словно бы отобрали часть жизни. Самую главную часть. — (Она коснулась пальцами лба, и Сергей обратил внимание, что бежевая кожа ее перчатки напоминает человеческую и выглядит очень мягкой.) — Я не знаю, как мне теперь жить, — вздохнула Эльза.

Бегунов вдруг вспомнил, что ему предстоит с этой женщиной сделать, откашлялся и, краснея, произнес:

— Мне не хочется вам напоминать, но кое-кто думает, что это вы его убили.

Зеленые глаза Эльзы широко распахнулись. В них застыла такая нечеловеческая тоска, что Сергей поежился.

— Что ж, — тихо проговорила она, — спасибо, что напомнили. Но я его не убивала. Я его любила. Больше жизни.

Сергей почувствовал, как у него кольнуло в сердце. Как было бы здорово, если бы такая красивая женщина произнесла что-нибудь подобное о нем, Сергее!

— Знаете, — сказал он неожиданно для себя. — Я не верю в то, что вы совершили преступление.

— Правда? — Она улыбнулась. — Все вокруг верят.

— Ну и пусть. В черта тоже многие верят, но это же не означает, что он существует на самом деле!

— Как знать, — тихо сказала Эльза. — В последнее время мне кажется, что я попала в настоящий ад, и вокруг — куда ни глянь — скачут бесы. Гримасничают, издеваются, тычут в меня пальцами и кричат: «Убийца! Убийца!» — Эльза провела пальцами по глазам. — Простите, я немного разволновалась. Вас ведь зовут Сергей?

— Да.

— Я вам очень благодарна, Сережа. Благодарна за то, что вы попытались отнестись ко мне по-человечески. Наверное, вы последний человек в моей жизни, который так поступил.

Она подняла левую руку в мягкой бежевой перчатке и легонько дотронулась пальцами до щеки Бегунова. А затем тихо проговорила, глядя Бегунову в глаза:

— Сережа, прошу вас, помогите мне.

4

Кира Бегунова передала ключи от кафе своей помощнице, накинула плащ и вышла из административного помещения. Она двинулась через зал к выходу, но вдруг остановилась. На пути у нее стоял Глеб Корсак. Губа у него была разбита, воротник плаща надорван, волосы растрепаны. А во взгляде карих глаз застыло нечто такое, что Кира с трудом подавила в себе желание попятиться.

— Глеб? — удивленно проговорила она.

Корсак разомкнул плотно сжатые губы и тихо спросил:

— Почему ты мне не сказала?

— О чем? — не поняла Кира.

— О сыне.

На этот раз Кира слегка отшатнулась и сделала шаг назад, словно Глеб ее ударил.

— Так почему ты мне о нем не сказала? — повторил свой вопрос Корсак.

Кира нахмурилась.

— А зачем? Что бы от этого изменилось? Да и потом: я не уверена, что он… твой.

— Вранье, — сказал Глеб. — Я его видел. Он очень на меня похож.

Кира справилась с изумлением и пробормотала:

— Мало ли кто на кого похож!

Глеб посмотрел ей в глаза прямым взглядом.

— Кира, зачем ты врешь? — с досадой проговорил он.

Некоторое время Кира молчала, а затем вдруг проговорила — коротко и устало:

— Балбес ты, Корсак. Как был дураком, так дураком и остался.

Глеб усмехнулся и с горечью произнес:

— Согласен. Я поступил по-скотски. Но мне было всего девятнадцать. И потом, если бы я знал, что ты беременна, я бы ни за что…

— Ты никогда меня не любил, — перебила его Кира. — Думал, что любил, но не любил. Я была для тебя просто юношеским увлечением. Славной, неглупой девушкой, с которой приятно было проводить время. А вот Эльзу… — В глазах Киры промелькнуло что-то темное и злое, но она быстро взяла себя в руки. — Ее ты любил по-настоящему. Со всею страстью, на какую только был способен.

Глеб покачал головой:

— Ты не права. Это она была мимолетным увлечением. А ты…

— Хватит, Глеб. — Кира вздохнула. — Знаешь, когда ты приехал, появился в кафе… я думала, что сойду с ума от чувств. Я себя проклинала, но ничего не могла поделать. Все вернулось — и любовь, и страдание. Словно мы расстались только вчера.

— Кира, я…

— Подожди, не перебивай. Но прошло всего два дня, и ты снова меня предал. Снова все испортил, разбил — так же, как двадцать лет назад. И вот сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что не испытываю к тебе ничего… кроме презрения.

Глеб выслушал ее признание с бледным лицом и стиснутыми зубами. Когда Кира замолчала, он несколько секунд не произносил ни слова, а затем проговорил — тихо, почти шепотом:

— Ты права. Я снова все испортил. Но теперь все по-другому, потому что у нас с тобой есть сын. Теперь я об этом знаю. Я его видел… И я с ним говорил.

В глазах Киры мелькнула тревога.

— Ты с ним говорил?

Глеб кивнул:

— Да.

— И ты ему… все рассказал?

— Нет. Я не мог.

Кира облегченно перевела дух.

— Правильно сделал. У мальчика и так много проблем, а тут еще ты… — Кира на секунду замолчала, а потом сказала: — Он очень хороший парень. Лучше, чем ты. И чем я. Но я не позволю тебе с ним встречаться. Ты для него никто. И таким останешься.

Корсак молчал, не зная, что сказать.

— Уезжай, Глеб, — сказала Кира. — Уезжай прямо сейчас. Поезд отходит через два часа, ты успеешь собрать вещи, вернуть машину в прокат и добраться до вокзала.

Глеб по-прежнему не произносил ни слова.

— Это будет твоим извинением передо мной, — тихо вымолвила Кира. — За все, что ты сделал.

Корсак молчал.

— Глеб? — окликнула Кира после паузы.

— Хорошо, — проговорил он, прерывисто выдохнув. — Я уеду. Сегодня.

— Спасибо, — негромко проговорила Кира.

Глеб повернулся и, ссутулившись и спотыкаясь о стулья, побрел к выходу.

5

Выехав из города, полицейская машина свернула на бетонку. Здесь начиналась Роминтская пуща, а где-то вдалеке шумело холодное море, и хотя отсюда Бегунов не видел и не слышал его, сейчас он особо остро чувствовал его присутствие.

Проехав по бетонке с километр, машина снова свернула, на этот раз на лесную грунтовую дорогу, прокатилась еще метров двадцать и остановилась.

— Что происходит? — взволнованно спросила Эльза, сидевшая на заднем сиденье рядом с Бегуновым.

Капитан Шарифов убрал руки с руля, повернулся к ней и сказал:

— Можешь сбегать в кустики. Мы подождем.

Эльза растерянно моргнула.

— Спасибо, конечно… Но я не хочу.

Марат Рафикович усмехнулся:

— Хочешь. Бабы всегда хотят. Давай, не противься — выходи из машины. Или я тебя сам выволоку.

Эльза повернулась к Бегунову:

— Сергей?

— Лучше вам выйти, — мрачно произнес тот. — Он не отстанет.

— Слышала, что тебе старлей сказал? — снова ухмыльнулся капитан Шарифов. — Давай, милая, не тяни время.

Эльза пожала плечами, затем открыла дверь и вышла из салона на улицу. Шарифов быстро выбрался вслед за ней. Бегунов тоже хотел выйти, но Марат Рафикович захлопнул перед ним дверцу и сказал:

— Посиди пока в машине, старлей. Я сам разберусь. — Капитан перевел взгляд на Эльзу. — А ты красивая, — сказал он.

Эльза молчала, угрюмо, с тревогой глядя на Шарифова.

— Слушай, — снова заговорил он, опустив взгляд на левую руку Эльзы, — а правда говорят, что у тебя рука сухая?

Эльза посмотрела на Бегунова, сидящего в машине. Тот на них не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, словно все, что происходило вне машины, его не касалось.

— Люди говорят, что под перчаткой у тебя «печать ведьмы», — продолжал Шарифов с ухмылкой. — Покажи, а? Никогда не видел.

Эльза посмотрела ему в глаза и проговорила:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ах, не понимаешь?

Капитан усмехнулся и шагнул к Эльзе. Она попятилась. Капитан остановился, поднял руку и положил ладонь Эльзе на грудь. Она отшатнулась.

— Не бойся, — успокоил Шарифов. — Я тебя не обижу. — Он чуть склонил голову набок и посмотрел на Эльзу оценивающим взглядом. — А ты красивая. Очень красивая. И знаешь, мне плевать, что ты сухорукая. Мне даже нравится, что ты инвалидка. Честное слово.

— Что вам от меня нужно? — тихо сказала, почти процедила сквозь зубы Эльза.

— Что нужно? — Шарифов облизнул языком пересохшие от возбуждения губы. — Если бы ты знала, сколько раз я представлял, что мы лежим с тобой в постели. А ты вечно проходила мимо — гордая, высокомерная. Не замечала меня.

— Вы должны отвезти меня в область, — сказала Эльза. — Может, сядем в машину и поедем?

— Поедем, — не стал возражать капитан. — Конечно, поедем. Но сперва немного развлечемся. Я хочу, чтобы мои сны стали явью.

Шарифов усмехнулся, опустил руки вниз и, глядя Эльзе в лицо насмешливыми, холодными глазами, принялся неторопливо расстегивать ширинку. Пару секунд Эльза стояла неподвижно, а потом вскинула правую руку и наотмашь влепила Шарифову пощечину.

Капитан отшатнулся и схватился за щеку. Он растерялся всего на секунду, а затем, громко матюкнувшись и побагровев от гнева, бросился на Эльзу с кулаками. Но ударить ее оперативник не успел. Выскочивший из машины Бегунов перехватил его руку и вывернул ее, заставив Шарифова рухнуть на колени.

— Ты чего, Серега?! — яростно и изумленно взвыл тот. — Ты же знаешь, что мы должны сделать! Отпусти руку!

— Отпущу… — прохрипел Бегунов. — Если пообещаешь ее не трогать.

— Хорошо… — Марат Рафикович скосил на него глаза. — Не буду. Не буду я ее трогать! Доволен?!

— Обещаешь?

— Обещаю!

Сергей разжал пальцы. В то же мгновение Шарифов вскочил на ноги и с глухим ревом бросился на Бегунова. Бегунов увернулся от его удара и, в свою очередь, ударил капитана кулаком в живот, а затем довершил контратаку мощным хуком с правой.

Шарифов подлетел вверх и брякнулся на кучу бурелома, наваленного возле дороги. Бегунов повернулся к Эльзе, но она смотрела не на него, она смотрела на капитана Шарифова, и в глазах у нее стоял ужас.

Сергей быстро обернулся. Капитан лежал на том же месте, а из разверстой раны на его груди торчал острый, окровавленный сук.

— Что ты наделал… — прохрипел Шарифов, с осуждением и презрением глядя на Бегунова.

Сергей, похолодев от ужаса, бросился к капитану, присел рядом, схватил его за плечи.

— Марат Рафикович! — испуганно воскликнул он. — Я не…

Договорить Сергей не успел. Выстрел прозвучал глухо и отрывисто. Бегунов дернулся, затем опустил взгляд вниз и с изумлением посмотрел на руку Шарифова, вернее — на зажатый в его пальцах пистолет. Дуло пистолета было прижато к животу Сергея.

— Марат Ра… — прохрипел Бегунов. Из уголка губ его вытекла струйка крови, он издал булькающий звук, затем рухнул на капитана Шарифова и замер.

Шарифов дышал еще несколько секунд, а затем пистолет выскользнул из его разжавшихся пальцев, а глаза закатились под веки и остекленели.

6

Глеб Корсак бросил в раскрытую сумку последние оставшиеся в шкафу вещи. Взял с тумбочки электробритву и зубную щетку и отправил туда же. Оглядел номер. Вроде ничего не забыл.

— Отлично, — сказал он себе. Посмотрел на рекламный плакатик, пришпиленный к стене, и добавил с легкой усмешкой: — Прощай, Полесск. Город радости и счастья.

Глеб посмотрел на часы. До поезда оставалось меньше часа. Он застегнул сумку и стащил ее с кровати на пол. Затем выдвинул ручку, снял колеса с тормоза и покатил сумку к двери.

Распахнув дверь номера, Глеб от неожиданности отступил на шаг назад. Перед ним стояла Эльза Зиберт. Ворот ее пальто был испачкан, волосы растрепались, глаза нервно блестели.

— Можно к тебе? — спросила она.

— Нет, — сказал Глеб, справившись с удивлением. — Я уезжаю. Через пятьдесят минут мой поезд.

Лицо Эльзы чуть напряглось.

— Значит, уезжаешь, — констатировала она.

— Да.

Эльза пару секунд молчала, а потом произнесла обреченным голосом:

— Значит, меня убьют.

— Кто убьет? — опешил Глеб. — Почему?

Эльза не ответила. Она повернулась и молча пошла к лестничному пролету.

— Постой! — окликнул ее Корсак.

* * *

Эльза сидела в кресле со стаканом воды в руке. Глеб сидел напротив Эльзы, на заправленной кровати, и смотрел на ее бледное, осунувшееся лицо.

Когда она закончила свой рассказа, Глеб вздохнул и проговорил:

— Значит, вернулась в город на полицейской машине?

— Да, — ответила Эльза.

— Ты хоть понимаешь, как дико все это звучит?

Эльза чуть прищурилась:

— Ты о двух трупах, которые я оставила в лесу?

— Нет. О том, что произойдет сегодняшней ночью.

Она пожала плечами:

— Ты сможешь сам все увидеть.

— И там будет полгорода?

— Почти, — ответила Эльза. И повторила с холодной настойчивостью: — Ты можешь сам это увидеть.

Глеб обдумал ее слова. Посмотрел на часы.

— Все это, конечно, бред, — сказал он после паузы. — Но на поезд я, кажется, все равно уже опоздал. — Он снова вздохнул. — Ладно. Но тебя ведь наверняка разыскивает полиция? Где ты собираешься прятаться?

— У тебя в номере, — ответила Эльза и отпила глоток воды. — Хозяин гостиницы кое-что мне должен.

Глеб вопросительно приподнял брови, и Эльза пояснила:

— Старые счеты. Он никому не расскажет, что я здесь. А про тебя… — Эльза чуть прищурилась. — Про тебя он всем скажет, что ты уехал на вокзал. И что он сам вызвал тебе такси. Говорю тебе, нас никто не будет здесь искать. Главное, никуда не выходить из номера до наступления темноты.

Глеб посмотрел на окно. На вечернем небе блестели багровые отблески заката.

— Ну, хорошо, — выдохнул он. — Сделаем так, как ты хочешь.

7

Глеб и Эльза сидели на ковре в гостиничном номере, опершись спинами на кровать. За окном смеркалось. Между ними на полу стояла бутылка водки, рядом — бутылка тоника и два стакана.

— Сколько времени? — спросил Глеб.

— Полдесятого, — ответила Эльза. — Осталось чуть больше двух часов.

Глеб поднял бутылку и свинтил крышку.

— Ты уверен, что нам стоит сейчас пить? — негромко спросила Эльза.

— Я уверен, что мне нужно выпить, — ответил Глеб.

Он плеснул себе в стакан водки. Затем добавил туда тоника. Стакан Эльзы он наполнил тоником, после чего взял свой стакан и, чокнувшись со стаканом Эльзы…

— Чин-чин!

…сделал большой глоток. Эльза смотрела на него грустным, отстраненным взглядом. Глеб отпил еще один глоток, облизнул губы и сказал:

— Как именно погиб мой дядя?

— Ты хочешь знать подробности? — тихо проговорила Эльза.

Корсак кивнул:

— Да.

— Это была случайность. Нелепая случайность. Он не должен был погибнуть. Они пришли за тем, что принадлежит им. Но они не собирались его убивать.

— Кто именно был возле музея?

— Я не знаю всех. Но с ними был художник Паша Базаров. И еще — начальник полиции. Насчет остальных я не уверена. Они все скрывали свои лица.

— Откуда ониузнали о его находке?

— Думаю, что он сам кому-то разболтал. Может быть, в подпитии. Он ведь был пьющий.

— Библиотекарь Клинков тоже был в курсе?

— Наверное. Он точно знал, что Борис что-то нашел. Но я не уверена, что Борис рассказывал ему подробности.

Глеб задумчиво повертел стакан в пальцах.

— Давай-ка подытожим. Геер, Рогов и Беккер узнали о том, что мой дядя нашел в подвале музея что-то вроде клада. «Отцы города» отправили тебя к нему, чтобы ты разузнала подробности. Для этого ты должна была соблазнить его и…

— Глеб, — негромко осадила Эльза.

— Тебе не нравится слово «соблазнить»? — Он пожал плечами. — Хорошо. Заменим его на «переспать».

— Глеб, прошу.

Он усмехнулся и отпил из стакана.

— Хорошо, прости. Мой дядя купился на твои чары и рассказал тебе про… — Глеб осекся. — Как, ты сказала, называется эта штука?

— Краниум.

Глеб кивнул:

— Ну да. Краниум. Полированная башка какого-то зверя, приспособленная для отправления религиозных нужд.

— Краниум для них — священный предмет, — тихо поправила Эльза.

— Ну да. И я о том же. Этот самый краниум — штука довольно дорогая, так как он украшен платиновыми кольцами и драгоценными камнями…

— Для них ценность краниума не в кольцах и камнях…

— Я это уже понял. — Глеб отпил глоток коктейля и искоса посмотрел на Эльзу. — Ты точно не знаешь, где он сейчас?

Она покачала головой:

— Нет. Краниум исчез.

— Ладно. Но мы должны знать, где будет проводиться эта… ритуальная сходка?

— Я знаю где. В одном месте на дне Роминтского лабиринта. Они называют его…

— Черное ущелье? — подсказал Глеб.

Эльза посмотрела на него удивленным взглядом.

— Откуда ты знаешь?

Глеб невесело хмыкнул:

— Прочитал в одной книжке.

— Это место для них священно. Они проводят там мессу каждый год, в один и тот же день, в один и тот же час.

— Чертовы зверопоклонники, — проворчал Корсак. Он снова посмотрел на часы. — У нас еще почти два часа.

— Да, — отозвалась Эльза. — Что будем делать?

— Хочешь, займемся сексом?

— Глеб!

— Прости. — Он хмыкнул. — Что-то меня сегодня несет.

— Ты слишком много выпил, — с упреком сказала Эльза.

— Ты думаешь? — Он пожал плечами. — Ладно. Вот сейчас допью этот стакан и больше не буду.

Глеб допил коктейль, затем поставил стакан на пол, опустил затылок на мягкий край матраса и устало прикрыл глаза.

Господи, дай мне силы не сойти с ума.

— Ты говорил, что у тебя есть рукопись романа, — тихо проговорила Эльза. — Того самого, который писал Борис.

— Есть, — сказал Глеб, не открывая глаз.

— Можно мне его почитать?

Глеб открыл глаза и удивленно посмотрел на Эльзу.

— Ты правда хочешь?

— Да, — кивнула она.

— Хорошо. В конце концов, у нас два часа, а чтение — отличный способ убить время.

Глеб поднялся на ноги и подошел к чемодану.

8

«Это был пес. Обычный пес. Хотя нет, не обычный. Мышцы его вздулись буграми, а раскрытая пасть, казалось, увеличилась в размерах раза в полтора. Пес, черно-палевый, головастый, стоял над мертвым ребенком, широко расставив лапы, а с белых, оскаленных зубов его на землю капала кровь.

— Убил! — рыдала женщина, поддерживаемая с двух сторон молодыми парнями. — Загрыз, ирод!

Рыцари окружили пса, держась за рукояти мечей.

— Пес явно взбесился, — сказал Гассель и первым вытянул свой меч из ножен. — Нужно убить его, пока он не добрался еще до кого-нибудь.

Пес уставился на Гасселя пылающими глазами и глухо зарычал. Было в его рыке что-то такое, что заставило рыцаря замереть на месте, что-то, чего не бывает в рычании обычных собак.

— Это не просто пес, — процедил сквозь зубы Бык Рорхарт, не спуская глаз с клыков зверя. — Посмотрите на его зубы.

Зубы у пса были странные — непропорционально длинные, острые, как гвозди, и неровные.

Гассель облизнул пересохшие губы и хотел что-то сказать, и в этот миг голова пса стала медленно поворачиваться, все сильнее и сильнее, и поворачивалась до тех пор, пока уши чудовища не оказались снизу. Рыцари смотрели на эту перевернутую голову в полном изумлении. Бык Рорхарт, покосившись на товарищей, незаметно перекрестился. Казалось, крестное знамение вызвало у зверя приступ новой ярости, пес снова зарычал, и в глазах его, глядящих снизу, полыхнул багровый огонек.

— Свят-свят-свят… — раздалось сразу с нескольких сторон.

— Что за чертовщина? — хрипло пробормотал побледневший Гассель.

Собака тронулась с места и, продолжая рычать страшной перевернутой пастью, шагнула вперед. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не Флориан Печальный. В одно мгновение он выхватил из ножен меч и рубанул адского пса по голове. Голова твари раскололась надвое, будто капустный кочан, ее половины повисли на шее страшными окровавленными обрубками, однако пес не остановился и продолжал идти на рыцарей.

И тут с разных сторон деревни послышались крики. Гассель тряхнул головой, приходя в себя, ринулся на пса и стал рубить его мечом, прочие рыцари, посчитав, что их помощь коротышке уже не нужна, развернулись и побежали на крики.

Галеб бежал по двору вместе с рыцарями, шлепая по жидкой грязи. На пути у них попалась стая гусей. Гуси, белые, упитанные, сильные, возмущенно загоготали и взмыли в воздух. Что-то в этих гусях было странное. Галеб остановился, чтобы сообразить, что его так удивило. Мимо с криками бегали общинники — взрослые и дети. Галеб поднял голову, посмотрел на кружащих над деревней птиц и понял, что было не так — птицы летали вверх ногами. Выглядело это столь жутко, что Галеб мгновенно вспотел от ужаса.

Однако через секунду случилось нечто еще более страшное. Дверь конюшни с грохотом вылетела, и из ее темной утробы выскочил каурый жеребец пастора. Взбесившийся жеребец на полном скаку пересек двор, настиг хромоногую дочку бочара, ковыляющую к амбару, сбил ее с ног и растоптал копытами. Затем жеребец развернулся и, резко дернув головой, схватил зубами за плечо пробегающего мимо мальчишку. Жеребец успел вырвать из плеча мальчишки кусок плоти, когда тяжелое копье, брошенное мощной рукою Быка Рорхарта, пронзило ему голову.

В деревне царил полный переполох. Повсюду слышались крики:

— Убивайте собак!

— Скотина взбесилась!

Однако Галебу не довелось принять участия в сражении со взбесившимися животными. Летающие вверх ногами гуси, про которых он забыл, отвлекшись на жеребца, спикировали сверху и ударили его клювами в голову. В черепе у Галеба загудело, ноги его подкосились, и он рухнул на землю без сознания.

В себя он пришел только к вечеру. Возле топчана, на котором он лежал, сидела Элоиза. Она смачивала ему лоб тряпицей, и лицо ее было таким усталым и бледным, словно она сама нуждалась в помощи лекаря. Увидев, что Галеб пришел в себя, Элоиза отложила тряпицу, взяла со стола кружку с травяным отваром и поднесла ее к губам Галеба.

— Выпей, — промолвила она сипловатым от усталости голосом. — Это вернет тебе силы.

Галеб сделал несколько глотков, потом вновь опустил затылок на топчан и спросил:

— Чем все закончилось?

— Рыцари перебили всю живность в деревне, — ответила Элоиза. — Теперь у нас нет ни кур, ни собак, ни лошадей.

— Что с ними произошло? Почему они взбесились?

— Отец сказал, что во всем виновата Роминтская пуща. — Элоиза вздохнула: — Демоны вселились в наших животных.

— Такое случалось прежде? — спросил Галеб.

Девушка покачала темноволосой головой:

— Нет.

Галеб помолчал, осмысливая услышанное, затем спросил:

— Много людей погибло?

— Четверо, — ответила Элоиза. — Еще троих животные сильно покалечили.

— А что с тем мальчиком, которого укусил жеребец?

— Ты говоришь про сына плотника? Малыш умер. Отец уже предал его тело земле.

— Ясно.

Галеб закрыл глаза.

— Не думай ни о чем плохом, — услышал он голос Элоизы, и влажная тряпица вновь опустилась на его пылающий лоб. — Твои раны неглубоки, и они удивительно быстро затягиваются. Но у тебя жар, и тебе нужно отдохнуть.

— Да… — тихо вымолвил Галеб. — Мне нужно отдохнуть.

Он почувствовал, как дрема охватывает его мозг, и не стал ей противиться.

В ту ночь Галебу приснился странный сон. Ему снилось, будто в ночном сумраке страж Отто подошел к дому, в котором жил виноградарь Гюнтер со своей женой, на мгновение остановился у двери, затем воровато огляделся, вынул из ножен кинжал, сунул его в дверную щель и, действуя ловко и бесшумно, скинул крючок с петли.

Открыв дверь, страж Отто змеей проскользнул в дом Гюнтера. В доме он сразу прошел к широкой деревянной кровати, накрытой соломенным тюфяком, на котором спали виноградарь и его жена. Остановившись возле кровати, Отто пару секунд медлил, словно выбирал, с какой из двух жертв ему следует начать. Затем он склонился над женой виноградаря. Женщина спала на спине. Изо рта стража Отто вылез черный длинный язык. Язык этот, подобно жуткому насекомому, устремился ко рту женщины, раздвинул ей губы и скользнул ей в гортань.

Пару секунд ничего не происходило, а затем острый кадык на жилистой шее Отто задергался, а женщина захрипела во сне, кожа у нее на лице побелела, а щеки и глаза запали.

Длилось это не больше минуты. Затем страж Отто вынул изо рта женщины черный язык, обошел кровать и встал возле виноградаря Гюнтера.

…Галеб проснулся среди ночи от странного ощущения. Ему казалось, нет — он это даже увидел каким-то внутренним взором, как черная тень вышла за ворота и направилась в лес.

Галеб вскочил на ноги. Спать он не хотел и чувствовал себя как никогда бодро. Быстро одевшись и прихватив с собой кинжал, он бесшумно покинул дом и зашагал к забору, огораживающему деревню. Не доходя до ворот, он подпрыгнул и одним прыжком перемахнул через двухметровый забор.

По-кошачьи мягко приземлившись на траву, Галеб быстро выпрямился и зашагал к лесу. Ноздри его вдыхали запах влажных деревьев, но к этому запаху примешивался еще один — странный, терпкий, не принадлежащий ни человеку, ни зверю.

Углубившись в лес на четверть мили, Галеб остановился, втянул ноздрями воздух и громко крикнул:

— Страж Отто! Я знаю, что ты здесь!

Черная тень мелькнула среди деревьев в лунном свете. Галеб выхватил из-за пояса кинжал и метнул его в Отто, однако тот ловко увернулся от летящего оружия и с обезьяньей ловкостью запрыгнул на дерево. Галеб бросился к нему, но Отто перепрыгнул на другое дерево и повис на нем, словно огромная муха, вцепившись когтями в толстый ствол. Галеб, резко развернувшись, взвился вверх и попытался схватить стража, но тот, преодолев одним прыжком метров десять, перемахнул на другое дерево, а с него — на третье.

Галеб снова повернулся к Отто, но тот принялся перепрыгивать с дерева на дерево, кружа вокруг Галеба. Происходило это настолько стремительно, что в конце концов у Галеба закружилась голова, и в этот миг Отто прыгнул Галебу на спину и вцепился когтями ему в плечи. Галеб вскинул руки и схватил Отто за голову. Он попытался оторвать монстра от себя, но силища у того была огромная.

Отто захохотал, и смех его был похож на визгливое хрюканье десятка свиней.

— Noli me tangere! [3] — заголосил Отто своим хрюкающе-лающим голосом, перейдя вдруг на латынь. — Filius tu canis et cameli! [4]

Галеб не заметил, что стал превращаться в зверя, он лишь почувствовал, как по рукам и ногам его заструилась огромная сила. Яростно зарычав, он с размаху ударил демона, вцепившегося ему в плечи, о ствол дерева, а затем, воспользовавшись тем, что тот на мгновение ослабил хватку, сдернул его с себя.

Отто упал на землю и зашипел, из его раскрытого рта выскользнул черный, лоснящийся язык и со скоростью выпущенной стрелы устремился к Галебу. Галеб перехватил этот язык когтистой лапой, стиснул толстые пальцы и одним рывком вырвал язык из пасти чудовища. Отто закричал от боли, но Галеб ударил его лапой по лицу, и тот захлебнулся собственным криком.

Галеб подхватил стража Отто с земли, поднял его вверх, а затем выставил колено и с размаху опустил Отто спиной на него. Спина стража хрустнула, и он обмяк в лапах Галеба.

Галеб швырнул тело демона на землю, потом поднял голову, взглянул на луну и завыл — тоскливо и надсадно, как могут выть только волки.

В деревню Галеб возвращался быстрой, легкой походкой. Чувствовал он себя странно. Вся его натура, все его существо ликовало, как вырвавшийся на свободу узник, однако на душе тяжелым камнем лежала тоска.

Не дойдя до ворот тридцати шагов, Галеб увидел одинокий силуэт и остановился. Втянул ноздрями воздух и удивленно вскинул брови.

— Пастор? — выдохнул он.

Пастор Зиберт неторопливо приблизился к нему и тоже остановился, не дойдя нескольких шагов.

— Теплая сегодня ночь, Галеб, — сказал он, пристально разглядывая Галеба.

— Да, — отозвался тот. — Теплая.

— Решил прогуляться?

— Да, отче. Бессонница замучила.

— Что ж, прогулка — лучшее средство от бессонницы. — Пастор прищурил тяжелые, морщинистые веки. — А что с твоим лицом, Галеб?

Галеб вскинул руки к лицу и быстро его ощупал. Лицо его уже обрело прежние черты, но челюсть все еще была излишне массивной, а изо рта торчали клыки. Галеб поспешно сомкнул губы.

— Пастор, это не то, о чем вы подумали, — глухо проговорил он. — Я преследовал Отто. Демон овладел его душой.

— Я видел стража Отто, когда он выходил из дома виноградаря Гюнтера, — сказал пастор. — Я окликнул его, но он был так сильно погружен в свои мысли, что не расслышал меня. Заподозрив неладное, я вошел в дом Гюнтера.

— И что вы там нашли? — прищурился Галеб.

Лицо пастора Зиберта дрогнуло, а губы тихо проговорили:

— Я нашел там виноградаря Гюнтера и его жену. Но оба они были мертвы.

Несколько секунд Галеб и пастор молчали. Первым гнетущую тишину нарушил священник.

— Это все из-за того укуса? — тихо спросил он.

Галеб кивнул:

— Да, отче.

— Что ж… я догадывался, что с тобой что-то не так. Скажи мне, Галеб, что ты чувствуешь?

— Я чувствую стыд, отче. Хотя я не сделал ничего дурного.

— Ты догнал Отто?

— Да.

— И ты его убил?

— Да.

Луна вышла из-за туч, и свет ее упал Зиберту на лицо. Лицо это было бледным и сосредоточенным.

— У тебя есть шанс, Галеб, — снова заговорил священник.

— О чем вы, отче?

— Ты демон, но ты еще можешь спастись. Господь принимает в свои объятья всех. Но хочешь ли ты этого сам?

Тоска, лежавшая на душе Галеба мертвым грузом, поднялась к горлу и встала там комком.

— Я хочу этого всей душой, отче, — искренне проговорил Галеб. — Но что мне делать?

Священник вздохнул и сказал:

— Милость Божия безгранична. Но тебе, как и всем нам, придется ее заслужить. Будь воином Господа. Стань его карающей десницей.

Галеб поднес руки к глазам и взглянул на свои пальцы, увенчанные крепкими когтями.

— Я оборотень, — тихо проговорил он. Затем поднял взгляд на пастора и повторил с отчаянием в голосе: — Отче, я оборотень. И мне уже не стать другим.

— Господь дает своим чадам разное оружие, — возразил священник. — Кому-то — умение убеждать людей словами и собственным примером, кому-то — разящий клинок. Твое оружие — не слово, Галеб, твое оружие — меч. Господь посылал своих апостолов в мир, и были они, будто овцы среди волков. Тебе же предстоит иная участь — ты будешь волком в стаде, где много взбесившихся овец. Жнецом в пшеничном поле, поросшем сорняками.

Галеб молчал, обдумывая слова пастора Зиберта.

— Отныне ты — карающая десница Господа! — отчеканил пастор. — Обрати свою силу во благо!

— Но моя сила не из доброго источника, — пробормотал Галеб, хмуря брови.

Священник кивнул:

— Верно. Но из куска железа можно выковать орудие пытки, а можно — плуг. Постарайся делать добро из зла. Будь плугом, Галеб. И да поможет тебе Бог!

Пастор перекрестил Галеба, затем повернулся и зашагал к воротам. Галеб долго смотрел ему вслед, даже когда он скрылся за воротами, а затем перевел взгляд на луну, но вместо того, чтобы завыть, тихо прошептал:

— Господи, дай мне смирение принимать то, что не могу изменить; силы — изменить то, что могу; и мудрости — отличить одно от другого.

9

— В домашний скот вселились демоны. И это не выдумка и не сказка.

Рыцари слушали Галеба с бесстрастными лицами.

— Кто-нибудь из вас в этом сомневается? — спросил Галеб.

Гассель промолчал, а Флориан Печальный посмотрел на солнце, вздохнул и сказал:

— В самом деле… Если в этом мире есть священники, то почему бы в нем не быть демонам?

— Перспектива сражения с выходцами из потустороннего мира не слишком-то меня радует, — честно признался коротышка Гассель.

— Будем надеяться, что наши враги будут сделаны из мяса и костей, — прогудел недовольным голосом Бык Рорхарт. — Если мне придется тыкать протазаном в бесплотное облако, я очень сильно расстроюсь.

— Что касается меня, то я готов тыкать во что угодно, лишь бы от этого был прок, — заметил Гассель, сверкнув глазами.

Впрочем, несмотря на браваду, никто из рыцарей уже не сомневался, что им придется иметь дело с адскими тварями. Посовещавшись, они решили обратиться к пастору Зиберту со странной просьбой. Озвучил ее в разговоре с пастором сам Галеб:

— Отче, все знают, что исчадия ада боятся серебра. Позвольте нам использовать ваш большой серебряный крест, чтобы отлить из него пули и наконечники для наших стрел и копий.

Лицо Зиберта окаменело. Он долго молчал, глядя в землю, а потом выговорил:

— Если я скажу «нет», вы меня послушаетесь?

— Вряд ли, — запальчиво проговорил рыцарь Гассель. — Мы защищаем здесь не только вас и ваших общинников, но и свою жизнь.

— К тому же, серебряный крест послужит благой цели, — заметил Флориан Печальный. — Разве не для того он послан нам нашим Господом, чтобы избавить нас от лукавого и спасти от его несуразных тварей?

— Если бы ваш крест мог говорить, он сказал бы нам «да», — добавил от себя Бык Рорхарт, выжидательно поглядывая на пастора с высоты своего немалого роста.

Зиберт вздохнул и сказал:

— Да будет так. Используйте крест для борьбы с демонами, братья. И да поможет вам наш Господь!

Пастор перекрестил рыцарей, повернулся и зашагал в свой дом.

— Куда это он? — спросил, глядя Зиберту вслед, рыцарь Гассель.

— Принятие важных решений требует больших душевных сил, — ответил ему Флориан Печальный. — Думаю, он утомился.

— Это точно. Видели его лицо, когда Галеб заговорил про крест? Скажу вам честно, друзья, не ожидал я, что он так быстро согласится.

— Но теперь «добро» получено, и пора браться за дело, — пробасил Бык Рорхарт. — Идем поглядим, насколько крепко воздвигнут крест.

Серебряный крест оказался крепок и воздвигнут был прочно, однако противостоять силе нескольких взрослых мужчин, вооруженных гвоздодерами, топорами и пилами, он долго не смог. Крест повалили и распилили на куски.

— Теперь дело за тобой, — обратился к Галебу Бык Рорхарт, отирая со лба пот. — Сделай работу честно и на совесть, так, чтобы каждая унция серебра пошла в дело.

Галеб трудился не покладая рук весь день, а потом — весь следующий день, используя бывшие заготовки и щедро примешивая к железу серебро. На исходе второго дня новое оружие было готово.

Для себя Галеб выковал два коротких меча с волнистыми клинками. Галеб слегка развел «волны», подобно тому, как разводил зубья пилы. По собственному опыту он знал, что волнистый клинок имеет лучшие рубящие свойства за счет концентрации ударного воздействия. Такой клинок легко пробивает кольчугу, не застревает в теле врага и позволяет с легкостью блокировать клинок противника. Кроме того, волнистый клинок оставляет на теле противника труднозаживающие раны и надолго выводит его из строя. Страшное оружие. Варварское. Но и война — дело варварское, даже когда ведется она ради высоких целей.

Кроме мечей, пуль и наконечников для стрел Галеб соорудил две бомбы. Для этого он использовал огневое зелье, а также лекарские снадобья, которые приволок ему травник, и куски серебра.

Оглядев бомбы, похожие на бурдюки с кучей торчащих из них железок, Бык Рорхарт заметил:

— Выглядят устрашающе. Что это за вещицы?

— Бомбы, — ответил Галеб. — Не знаю, сработают ли. Я видел их в одном манускрипте.

Рорхарт деловито покивал головой.

— Я начинил бомбы серебром, — сказал Галеб. — Когда они взорвутся, куски серебра с бешеной скоростью разлетятся во все стороны и поразят наших врагов.

— Откуда же твои бомбы возьмут такую силу?

— От солнца, — сказал Галеб первое, что пришло в голову. — Они возьмут силу от солнца.

Должно быть, его слова прозвучали не слишком уверенно, потому что Бык Рорхарт хлопнул Галеба ладонью по плечу и ободряюще проговорил:

— Не переживай, кузнец! Если тебе недостанет солнечного света, я поделюсь с тобой своим. Уверяю тебя, в лезвии моего боевого топора сокрыто гораздо больше сил, чем в солнце и луне, вместе взятых!

Вскоре рыцари ушли. Оставшись один, Галеб сел на старую колоду и перевел дух. Как ни странно, усталости он почти не чувствовал. Язва на предплечье слегка саднила, а по телу то и дело пробегала теплая волна, отчего мускулы его то там, то тут напрягались, и размер этих вздувающихся мускулов пугал Галеба.

Он старался выбросить из головы мысли о своем ночном приключении, однако воспоминания сами вторгались в его разум, а перед глазами то и дело вставали жутковатые картины расправы над демонами и оленем.

Излечимо ли это?.. Бог весть.

Галеб провел ладонью по лицу, словно снимал с него паутину, сдвинул брови и сухо произнес:

— Не буду об этом думать.

И тут он услышал легкие шаги. Кто-то приближался к кузнице. Галеб понял, кто, и улыбнулся. Пригладив ладонями растрепавшиеся волосы, он повернулся к распахнутой двери.

— Здравствуй, Галеб! — прозвенел ясный и чистый голосок Элоизы.

— Здравствуй, Элоиза!

Девушка вошла в кузницу, посмотрела на оружие, разложенное на огромном верстаке, перевела взгляд на Галеба и улыбнулась.

— Вижу, ты готов к сражению со псами-разбойниками.

— Да, Элоиза, я готов.

Элоиза села рядом с Галебом и разгладила на коленях платье узкими ладонями. Посмотрела на кузнеца мерцающими в полумраке глазами и сказала, сильно понизив голос:

— Скоро разбойники придут сюда. Быть может, нас обоих убьют.

Галеб улыбнулся, протянул руку и убрал с лица девушки прядку волос.

— Я не позволю им убить тебя, — сказал он. — Кроме того, твой отец нанял для защиты деревни доблестных и опытных рыцарей. Никакие разбойники не смогут их одолеть.

Несколько секунд оба молчали, затем Элоиза тихо проговорила:

— У нас есть несколько часов, Галеб. И если ты хочешь…

Она не закончила фразу, улыбнулась, протянула руку и провела пальцами по щеке Галеба.

— Ты предлагаешь мне себя? — удивился Галеб.

Щеки Элоизы слегка покраснели.

— Я знаю, девушки не должны так делать. Но, если ты погибнешь, я хочу сохранить память о тебе. Хочу, чтобы мое тело помнило тебя.

Галеб нахмурился.

— Элоиза, ты меня совсем не знаешь.

— Ты отличный кузнец и храбрый мужчина, — возразила девушка. — Это все, что я должна знать о тебе.

Галеб покачал головой:

— Нет, не все. У меня есть своя тайна. И я не уверен, что когда-нибудь открою ее тебе.

Элоиза улыбнулась и снова провела ладонью по его щеке.

— Я слышала много странных историй, Галеб, — сказала она спокойно. — И вряд ли твоя история, когда ты решишься ее рассказать, сможет меня напугать. А теперь давай не будем больше об этом говорить. Есть ты и есть я — здесь и сейчас. Об остальном давай забудем, хотя бы на время.

— Что ж… Если ты этого хочешь…

Он хотел обнять девушку, но вдруг остановился. Задрал голову и втянул ноздрями воздух. Он определенно почувствовал новый запах. Запах был едва уловимый, пугающий, и он явно не принадлежал человеку.

Сердце Галеба учащенно забилось, и ему пришлось приложить усилие, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

— Они пришли! — сухо проронил он и поднялся с колоды.

И словно в подтверждение его слов с дозорной башни донесся звон сигнального колокола, а вслед за этим прозвучал раскатистый голос Быка Рорхарта:

— Поднять мост! Запереть ворота! Всем взять мечи, копья и арбалеты!

Галеб взял с верстака наточенные мечи и вложил их в ножны. Затем быстро сложил остальные клинки и бомбы в две кожаные сумы, взвалил их на плечи, посмотрел на Элоизу и сказал:

— Мне пора.

В ожидании боя Галеб не чувствовал ни страха, ни волнения. Быть может, впервые в жизни. Чувство было новое, но отчего-то оно не принесло Галебу радости.

10

— Очнись! Очнись же ты, прах тебя подери!

Галеб открыл глаза и удивленно уставился на Быка Рорхарта.

— Да что с тобой, кузнец? — заорал тот. — Ты как будто увидел покойника!

— Я?

— Соберись! Не время падать в обморок!

Галеб сел на траве и тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Прости… — пробормотал он растерянно. — Что-то голова закружилась.

Бык Рорхарт сгреб его за грудки и притянул к себе. Посмотрел в глаза и холодно проговорил:

— Послушай, парень, наши друзья погибли. Погибли, чтобы спасти нас. И мы не имеем права расклеиваться. Ты понял?

— Да, — тихо отозвался Галеб.

— Точно понял?

— Да. Я в порядке.

— Повтори это!

Внезапно Галеб почувствовал злобу и ярость. Он грубо оттолкнул от себя верзилу и гневно воскликнул:

— Да пошел ты!

Бык Рорхарт усмехнулся.

— Ну, вот, — удовлетворенно сказал он. — Теперь я вижу, что ты в порядке.

Рыцарь повернул голову к чаще и пристально осмотрел деревья. Затем перевел взгляд на траву и наморщил лоб.

— Вожак уже недалеко, — сказал он. — Я видел с полверсты назад его следы. По ним ясно, что демон устал. Клянусь протухшим прахом моей любимой собачки, мы его нагоним! Идем!

И Бык Рорхарт снова двинулся вперед.

Галеб поднялся на ноги и последовал за ним. Он попытался вспомнить, что произошло за минувший час. Воспоминания возвращались с трудом, он словно бы вырывал их из небытия.

И все же он вспомнил. Вспомнил, как разбойники пошли в атаку, вспомнил, как он и его товарищи-рыцари встретили чудовищ градом пуль и стрел. Вспомнил, с какой неистовой мощью разили врагов рыцари. Вспомнил, как сражался сам.

Галеб вспомнил, что, когда разбойники бежали, именно кузнец Корсо предложил преследовать их.

В ушах у Галеба зазвучал его собственный голос.

— Мы должны добить чудовищ в их логове! Отче, вы сами сказали, что раз от раза нечисть становится сильнее! Мы должны остановить ее раз и навсегда!

— Я слукавлю, если скажу, что этот план мне по душе, — возразил Флориан Печальный.

— А я слукавлю, если скажу, что позволю кому-нибудь встать у меня на пути! — ответил ему Корсо Галеб.

Шагая за верзилой по лесной глуши, Галеб перепрыгнул через ручей, затем откинул со лба потную прядь волос и окликнул:

— Бык Рорхарт!

Здоровяк не откликнулся.

— Рорхарт! — снова окликнул Галеб. — Как погибли Флориан и Гассель?

Верзила-рыцарь не откликнулся и на этот раз.

— Рорхарт! — рявкнул тогда Галеб.

Здоровяк обернулся.

— Чего тебе?

— Как погибли Флориан и Гассель?

Бык Рорхарт резко остановился.

— Ты что, издеваешься? — прорычал он, сверкая на Галеба глазами.

Галеб качнул головой:

— Нет. Я не помню, как наши соратники погибли. Расскажи мне.

Бык Рорхарт некоторое время смотрел Галебу в глаза, а затем схватил его за шиворот, подтащил к ручью и быстро макнул головой в ледяную воду. Затем вытащил и свирепо спросил:

— Ну? Вспомнил?

Галеб выплюнул воду и попросил:

— Макни еще раз.

Бык Рорхарт снова погрузил голову Галеба в ледяную воду и на этот раз продержал ее так не меньше десяти секунд.

И Галеб вспомнил.

Это случилось уже в лесу. Разбойник-демон выскочил из кустов и крупными скачками бросился на рыцарей. Коротышка Гассель быстро вскинул мушкет и начал стрелять по чудовищу. Демон перекувыркнулся через голову и ткнулся мордой в траву. Гассель швырнул разряженный мушкет Флориану Печальному, а сам сдернул с плеча второй и выстрелом в голову добил монстра. Разбойник дернулся на траве и затих.

— Это не волк и не медведь! — сказал Гассель, отводя взгляд от трупа чудовища и принимая из рук Флориана уже заряженный мушкет.

Флориан Печальный оглядел лес и совершенно спокойным и даже будничным голосом произнес:

— Это не просто лес. Это настоящее адское гнездо. И мы не выберемся отсюда живыми.

— Ты что, испугался? — спросил его Бык Рорхарт с усмешкой, которая выглядела слишком натянутой. — Не думал, что бретгеймские рыцари такие трусишки!

Коротышка Гассель выхватил из ножен кинжал, быстро поднес его к горлу Быка Рорхарта и выпалил:

— Мой друг Флориан никого не боится! Ни человека, ни зверя, ни дьявола! Запомни это, свиной окорок!

— Убери нож от моего горла, недомерок! — прорычал Бык Рорхарт.

Флориан посмотрел на Гасселя и сказал:

— Друг мой, я благодарен тебе за твои слова, но ты должен убрать кинжал от шеи этого доблестного рыцаря.

Гассель хрипло вздохнул, затем опустил кинжал и отступил на шаг от Быка Рорхарта. Верзила потрогал пальцами поцарапанное горло, грозно посмотрел на Гасселя и с угрозой пообещал:

— Еще раз посмеешь угрожать мне оружием — сдеру с тебя кожу живьем и сошью из нее штаны!

В этот миг из кустов вырвалась черная тень. А за ней — вторая и третья.

Флориан Печальный выхватил меч-клеймор и нанес монстру, который бежал впереди, прямой удар в горло. Затем выдернул клинок, развернулся и, обхватив рукоять двумя руками, разбил второму человеко-зверю череп.

Гассель тоже не терял времени даром: выстрелом из мушкета он прострелил грудь третьему чудовищу. Четвертого пронзил насквозь своим протазаном Бык Рорхарт, а пятому Галеб рассек брюхо одним из своих мечей-змеевиков.

— Бегите к осинам! — крикнул Флориан Печальный, и Галеб впервые видел его таким возбужденным и радостным. — Я их задержу!

— И не подумаем! — хрипло отозвался запыхавшийся от усталости Гассель, но Бык Рорхарт схватил его лапищей за шиворот и быстро потащил к рощице кривых осин.

— Пусти! — завопил Гассель, пытаясь вырваться. — Пусти, окорок! — Он хотел ударить верзилу кулаком, потом лягнуть его ногой, но ни удар, ни пинок не достигли цели.

Галеб бежал с ними. Перед тем, как нырнуть в рощицу осин, он обернулся.

— Что, твари, хотите полакомиться христианским мясом?! — крикнул Флориан Печальный почти восторженным голосом.

Демоны, глядя на рыцаря светящимися глазами и угрожающе рыча, окружали его.

— Давайте! — Флориан вытер рукавом камзола пот, который заливал ему глаза. — Давайте же!

Чудовища медлили, подозревая подвох и опасаясь угодить в ловушку.

— Ну! — крикнул Флориан и первым ринулся в атаку.

Клинок печального рыцаря ярко сверкнул в лучах заходящего солнца. Флориан успел прикончить трех тварей, прежде чем остальные вцепились ему в горло, руки и бока и разорвали его на части.

— Ну? — свирепо спросил Бык Рорхарт. — Теперь ты вспомнил?

Галеб не ответил. Перед глазами у него встало новое воспоминание.

Отбив удар разбойника, Галеб рубанул противника наискось, однако в последнее мгновение чуть уменьшил поле удара, и клинок меча не рассек разбойнику-демону грудь, а лишь срезал его кожаную перевязь, порвал камзол и слегка поцарапал его выпирающий живот.

Оставшись без оружия, разбойник со звероподобным лицом рухнул перед Галебом на колени и хрипло взмолился:

— Смилуйся, великий воин!

Галеб опешил и опустил меч, и в это мгновение разбойник схватил с травы свой меч и ударил Галеба в бедро. И пришел бы ему конец, если бы Гассель, быстро подскочив, не отбил удар негодяя и не пронзил его своим мечом.

— Никогда не верь разбойникам! — крикнул Гассель. — Прикрой меня!

Он повернулся к Галебу спиной и ударил нападающего монстра мечом в грудь.

Слева и справа на Галеба насели сразу два монстра. Рубящим ударом Галеб рассек первому из нападавших грудную клетку, и тот рухнул на землю. Но в этот миг второй человеко-зверь с размаху ударил Галеба голоменью меча по голове. Удар пришелся вскользь, но в голове у Галеба загудело, а руки сами собой опустили мечи.

Спина Гасселя осталась незащищенной. Галеб собрался с силами и снова поднял мечи, однако время было упущено. Сразу два клинка вонзились Гасселю в спину.

— Гассель погиб из-за меня, — сказал Галеб.

— Чушь! — презрительно воскликнул Бык Рорхарт. — Ты сделал все, что мог! И сделаешь больше! Идем, Галеб! Уж не знаю, какой ты там кузнец, но дерешься ты, как истинный дьявол! Мы должны догнать вожака прежде, чем он улизнет в Черную расселину!

— Вожака?

— Да. Главного демона, отступление которого прикрывала вся эта шушера.

Бык Рорхарт поднялся на ноги и, не дожидаясь Галеба, снова зашагал вперед.

11

Бык Рорхарт увидел ее первым. Он остановился как вкопанный и указал мечом на светящееся облако.

— Вон она — Черная расселина!

Теперь ее увидел и Галеб. Светящиеся облака тумана, подобно двум дымчатым стенам длинного коридора, уводили в сгущающийся мрак, в конце которого мертвым голубоватым светом поблескивала расселина.

Галеб хрипло вздохнул, преодолевая волнение. И вдруг он понял, что его тянет к этой расселине как магнитом. «А что, если войти в нее? — промелькнула вдруг мысль. — Вот просто взять и войти! Что, если этот коридор уведет меня туда, откуда я пришел?»

— Галеб! — рявкнул Бык Рорхарт. — Чертов кузнец, какого дьявола ты на нее пялишься!

Корсо вздрогнул и посмотрел на здоровяка. Затем, ни слова не говоря, принялся снимать с плеч холщовый мешок с двумя бомбами, набитыми серебром.

Расселина продолжала притягивать Галеба к себе, и притяжение это было столь сильным, что Галебу едва удавалось ему противостоять. Казалось, еще секунда, и ноги сами двинутся туда, в эту сияющую тьму, открывающую проход в пространстве и времени.

Стиснув зубы, Галеб достал бомбы и огниво и протянул все это Быку Рорхарту.

— Не спрашивай почему, но ты должен сделать это сам, — сказал он. — Подойди как можно ближе к расселине, поставь их на землю, а потом подожги запалы и беги. У тебя будет всего минута, чтобы убраться подальше.

Бык Рорхарт, не задавая вопросов, отбросил в сторону протазан и принял из рук Галеба бомбы. Затем, так же молча, повернулся и зашагал к расселине.

И тут что-то просвистело, сверкнув в сумеречном воздухе, а затем что-то огромное с шумом и треском отвалилось от ближайшего дерева, а в следующий миг ноги Быка Рорхарта оторвались от земли, неведомая сила вздернула его вверх, и он повис в воздухе, дрыгая ногами и прижимая к бокам бомбы.

Галеб, мигом оценив ситуацию, бросился вперед, подпрыгнул и сильным ударом меча-змеевика перерубил канат. Огромная решетка с укрепленными на ней кольями, на которых висел рыцарь, рухнула на землю.

— Чертова ловушка… — прохрипел Бык Рорхарт.

Из пробитой кольями груди здоровяка текла кровь, и видно было, что каждое движение доставляет ему адскую боль. Однако бомбы он из рук не выпустил.

— Я это сделаю… — снова захрипел рыцарь. — Сделаю то, что собирался.

— Послушай, Рорхарт… — начал было Галеб, но верзила с такой упрямой и холодной яростью сверкнул на него глазами, что тот осекся.

— Вожак где-то рядом, — снова заговорил Бык Рорхарт. — Будь осторожен. Как далеко разят эти бомбы?

— Шагов на тридцать, — сказал Галеб, с содроганием глядя на окровавленную грудь здоровяка.

— Тогда уйди от расселины подальше и будь наготове… Если демон попробует подступиться к расселине до того, как я взорву бомбу, встань у него на пути и убей.

Галеб почувствовал, как к горлу подкатил ком.

— Хорошо, Рорхарт, — сказал он. — Я сделаю, как ты говоришь.

Здоровяк вымученно улыбнулся и глухо проговорил:

— Ну, иди. А за меня не переживай. Клянусь куриными потрохами, от меня чертям в аду станет жарко.

Галеб поднялся на ноги, смахнул с ресниц выступившие слезы, резко повернулся и зашагал прочь.

…Грохот взрыва потряс Роминтскую рощу. Светящиеся облака разлетелись в клочки, и эти клочки повисли в сумеречном воздухе, подобно мерцающим звездным туманностям. На том месте, где была Черная расселина, образовался глубокий овраг. Галеб двинулся было к оврагу, как вдруг услышал чудовищный вой, полный ярости и злобы.

Раздался треск кустов, и Галеб понял, что демон-вожак приближается к нему, и приближается очень быстро. Галеб крепче сжал рукояти мечей-змеевиков и прошептал окровавленными губами:

— Давай, барон… Давай!.. Я тебя жду!

Галеб сам не заметил, как стал меняться.

Когда черная фигура вынырнула из кустов и остановилась возле старого дуба, шерсть на мощном загривке Галеба встала дыбом, а из широкой и крепкой, как наковальня, груди его, словно из огромной бочки, донесся гулкий, угрожающий рык.

Лицо демона было скрыто большим капюшоном. И это было весьма кстати, потому что с неба закапал дождь.

— Ну, здравствуй, верфольф, — прошипел демон.

Дождевые капли падали на капюшон демона, стекали ему на плечи. Галеб выжидал, стиснув в пальцах рукояти двух мечей с волнистыми клинками.

— Как рана на твоей руке? — прошипел монстр. — Уже не болит?

— Твоими молитвами, — процедил Галеб сквозь стиснутые зубы.

Монстр усмехнулся:

— А ты шутник.

Они сами не заметили, как стали медленно ходить по кругу, уставившись друг на друга и выбирая момент для решающего прыжка. Два демона с пылающими глазами…

Дождь усилился, и Галеб вытер ладонью мокрое от дождевых капель лицо.

— Ты расправился с моими белыми псами, вервольф, — заскрежетал демон. — Как ты сумел стать таким сильным?

— Должен был появиться кто-то, способный остановить тебя. И Господь послал меня.

— Гордыня… — Монстр усмехнулся. — Вечный спутник «истинного христианина».

И тут противники с яростным рыком бросились друг на друга. Демон мощным, резким ударом выбил из рук Галеба мечи-змеевики. Они сцепились и стали кружиться по лесу, сшибая деревья и сокрушая кустарники. Стволы деревьев ломались от их мощных ударов, как сухой камыш.

Демон был очень силен и ловок, и будь Галеб простым человеком, он бы ни за что не справился с этой тварью. Но вервольф, в которого превратился Галеб, был ничуть не слабее демона. Улучив момент, Галеб оказался у монстра за спиной, схватил его за голову и одним мощным рывком свернул ему шею.

Монстр упал на мокрую траву. Голова его была неестественно вывернута, но он все еще был жив. Дождь, превратившийся в ливень, барабанил по листве деревьев, заливал распростертое на траве тело. Монстр раскрыл окровавленный рот и прохрипел:

— Знаешь, что самое смешное? Ты — один из нас.

— Я не один из вас, — отчеканил Галеб.

Он поднял с травы мечи, откинул со лба мокрые волосы и сжал рукояти мечей так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Кто же ты?.. — прошипел демон. — Кто ты такой?

— Я? — Галеб прищурил холодные желтоватые глаза. — Воин Господа Бога!

Он взмахнул мечами и всадил оба клинка демону в шею. Из распоротых мышц вырвались два клубка багрового пара. По черному лесу прокатился холодный ветер, похожий на вздох опечаленного гиганта.

И тотчас Галеб стал меняться. Он на полголовы уменьшился в росте, его гипертрофированная мускулатура снова стала обычной, а лицо вновь обрело человеческие черты.

Галеб вытер ладонью потный лоб и шумно перевел дух. Камзол его порвался по швам в трех местах, шляпа слетела с головы на траву. Он вложил змеевики в ножны, поднял шляпу, нахлобучил ее на голову, затем выпрямился, повернулся и зашагал к деревне.

Демоны истреблены. Работа сделана.

Однако, пройдя всего несколько шагов, Галеб услышал позади шорох. Он обернулся и увидел стремительно надвигающуюся тень с раскинутыми руками-крыльями. За сотую долю секунды Галеб успел понять, что увернуться или уклониться от врага он не успеет, и достать из ножен мечи — тоже. И в тот миг, когда острые когти чудовища почти коснулись горла Галеба, прогремел выстрел, и монстр рухнул на траву, ткнувшись головой в сапоги Галеба.

— Серебряная пуля способна творить чудеса! — услышал Галеб знакомый голос.

Он обернулся и увидел на краю оврага человека, одетого в охотничий камзол и широкополую шляпу. Одежда охотника промокла от дождя, а в руках у него дымился мушкет.

— Барон Клинкоуф! — в изумлении воскликнул Галеб. — А кто же тогда…

Галеб склонился над демоном, которого убил пару минут назад, протянул руку и сдернул окровавленный капюшон с его лица. На траве лежал пастор Зиберт.

Барон Клинкоуф забросил мушкет за спину и неторопливо подошел к Галебу.

— Ну, здравствуй, Галеб Корсо! — сказал он. — Рад видеть тебя снова.

Галеб поднялся на ноги и устремил на сановитого охотника взгляд. С полминуты Галеб изумленно таращился на барона Клинкоуфа, а потом изумление на его лице сменилось растерянностью.

— Много лет я странствую по стране, приезжая туда, где люди находят следы этих тварей, — заговорил барон важным голосом. — Слух о шайке ночных псов привел меня сюда. Я не был в этих краях несколько лет и искренне надеялся, что пастор Зиберт справится с демонами сам, как это бывало прежде. Но я и представить не мог, что демон овладеет его собственной душой.

Барон и Галеб снова посмотрели на распростертое у их ног тело демона-священника.

— Но… как же пряжка? — неуверенно проговорил Галеб.

— Какая пряжка? — не понял барон-охотник.

— С лилией и перекрещенными мечами… Мы нашли ее возле тела убитой и растерзанной девушки.

— Ты говоришь про дочку виноградаря Бельтильду?

Галеб кивнул:

— Да.

— Эта девушка была одержима. Той ночью она похитила и убила маленького мальчика. Я выследил ее и вступил с ней в схватку. Бесовка сорвала с моего плаща пряжку и скрылась, однако перед этим я успел вспороть ей живот серебряным клинком. Думаю, она сумела доковылять до деревни, где и отдала дьяволу душу. А пряжка просто выпала у нее из пальцев.

Галеб вздохнул. Это было похоже на правду. Немного поразмыслив, он глянул на барона исподлобья и уточнил:

— Значит, вы сражаетесь с демонами.

— Да, Галеб. Я убиваю демонов.

— Почему вы не открылись мне сразу?

— Не хотел навлечь на тебя опасность. Эти твари знали, что я охочусь на них. Они пытались меня прикончить, но для демонов я слишком крепкий орешек. Кстати…

Барон Клинкоуф сунул руку в притороченную к поясу сумку и достал из нее курительную трубку с золотым мундштуком и костяной чашей, вырезанной в виде головы дьявола.

— С этой трубки все и началось. Я приобрел ее шесть лет назад у одного восточного купца, — сказал он. — Купец рассказал, что нашел трубку в пустыне, называемой Лоп, лежащей на границе великой восточной империи. Она валялась на песке и «сверкала, как маленькая звезда, ниспосланная нам с неба Аллахом». Он сказал также, что в этой пустыне свирепствуют злые духи, обладающие возможностью всячески обманывать чувства человека. И примерно за час до того, как найти трубку, он видел несколько черных вихрей, несущихся по барханам пустыни и похожих на человеческие фигуры. Держи! Это мой тебе подарок!

Галеб взял протянутую трубку.

— У нас с тобой впереди тяжелая работа, демоноборец Галеб, — сказал барон. — Но кто-то же должен ее делать.

Барон Клинкоуф взглянул на мертвого пастора и вздохнул. Галеб тоже посмотрел на пастора, и на лице его отобразилась душевная боль.

— Вы думаете, они и впрямь демоны? — тихо спросил он.

— А кто же еще? Эти чудовища — выходцы из преисподней, принимающие человеческий облик для маскировки. Черная расселина — вход в преисподнюю, место, куда соваться человеку точно не стоит.

Барон на секунду замолчал, а потом вдруг спросил, пристально глядя на Галеба:

— Ты ведь теперь тоже демон, верно?

— Я не такое исчадие зла, как эти твари, — глухо ответил Галеб.

— Но ты обратился. И что бы ты теперь ни делал, тебе уже не стать человеком.

— Я только что, на ваших глазах, сражался с демоном, — отчеканил, сверкая желтоватыми глазами, Галеб. — Я тот, кто делает добро из зла. Я — карающая десница Божья!

Некоторое время Клинкоуф пристально разглядывал его, а потом вздохнул и сказал:

— Что ж, за последние двенадцать лет я повидал немало чудес. Я видел ангелов, истребляющих людей из простой гордыни, и демонов, раскаивающихся в своих грехах. Надеюсь, ты и впрямь сумеешь обратить свою дьявольскую силу против самого ада. Ладно. Спрячь трубку в карман. Если станет особенно тяжело — посмотри на нее и вспомни, что ты не один. А пока… — Барон улыбнулся. — Пока мы с тобой отправимся в трактир и хорошенько напьемся».

Глава седьмая

1

— Это все? — спросила Эльза.

— Да. Дядя не успел дописать. А может быть, часть рукописи сгорела во время пожара. Твое здоровье!

Глеб отхлебнул из стакана.

— Жаль, — сказала Эльза. — Интересно, чем все это должно было закончиться.

Глеб посмотрел на часы.

— Ты все еще уверена, что хочешь вывести их на чистую воду? — уточнил он.

— Да, — ответила Эльза.

— Тогда нам пора.

Глеб поднялся на ноги и поморщился от боли в затекших ногах.

…Ночь была светлая. Нависшая над землей луна, как белое волчье солнце, освещала лес, придавая деревьям вид черной колоннады, а самому лесу — сходство с огромным темным храмом, куда простому смертному лучше не соваться.

Глеб захлопнул дверцу машины и, доставая из кармана сигареты, подождал, пока Эльза выберется из салона.

— Куда теперь? — спросил он.

Эльза поежилась от порыва прохладного ветра и ответила:

— Точно не знаю, но это где-то здесь.

Глеб прикурил сигарету от зажигалки и нервно усмехнулся.

— Ты никогда не участвовала в этих оргиях?

— Это не оргии, — сказала Эльза. — И да, я никогда в них не участвовала. Я не была посвященной, но только слугой посвященных.

Корсак глубоко затянулся, оглядел мрачный лес и переступил с ноги на ногу; было видно, что он волнуется.

— Но ты знаешь, куда идти? — уточнил он.

— Да, — сказала Эльза. И показала рукой в ту сторону, где темная сплошная стена деревьев становилась реже. — Это там, в самом начале Роминтского лабиринта.

— Ясно. — Корсак глянул на часы, затем дважды затянулся сигаретой и отшвырнул ее в траву. — Что ж, тогда не будем терять время. Пошли!

И он первым двинулся в указанном Эльзой направлении. Она еще немного помедлила, поеживаясь и со страхом глядя на лес, затем тронулась с места, быстро нагнала Глеба и зашагала рядом.

Минут пять они шли по лесу, обходя деревья и стараясь не натыкаться на низкие ветви и сухие, торчащие, словно стрелы, сучки. Подлесок здесь был редкий, поэтому передвигаться было относительно легко. Под ногами шуршала сухая трава, изредка тихо похрустывал не просохший после недавнего дождя валежник.

— Стоп, — тихо сказал Глеб и положил руку Эльзе на плечо.

Она остановилась и вопросительно посмотрела на Глеба.

— Там машины, — тем же тихим голосом проговорил Корсак и кивнул в сторону небольшой поляны, высвеченной полосками и пятнами лунного света.

Там действительно стояли машины. Их было много, больше десяти. Двигатели заглушены, фары выключены. Глеб двинулся было туда, но Эльза схватила его за руку.

— Что? — оглянулся Корсак.

— Глеб, я боюсь, — прерывисто прошептала Эльза, глядя ему в лицо тревожным взглядом.

Лунный свет отражался в ее белках и зрачках, воспламеняя их белым сиянием, отчего Глебу стало еще больше не по себе.

— Я тоже, — спокойно произнес Глеб. — Идем.

Он взял ее за руку и повел к машинам. Вскоре они были на месте. Глеб прислушался. До его слуха долетел странный звук — не то шум ветра, не то многоголосое пение. Он взглянул на ветви деревьев. Они были спокойны, ветер утих. Значит, где-то неподалеку, не дальше километра, пели или что-то декламировали люди.

— Это машина мэра Рогова, — тихо сказала Эльза, показав на огромный черный джип «Toyota Mega Cruiser».

— Ясно, — тихо отозвался Глеб.

— А это — прокурора Беккера, — указала она на белый, лоснящийся в лунном свете «Mercedes Brabus».

Глеб кивнул.

— А вон там — автомобиль Геера. — Эльза показала на бежевую «BMW X7».

— Значит, троица «отцов города» здесь, — резюмировал Корсак.

— И не только, — тихо сказала Эльза, окидывая взглядом небрежно брошенные в лесу дорогие иномарки. — Я думаю, здесь все обеспеченные и влиятельные жители нашего района.

— Что ж, — сказал Глеб, — пойдем, посмотрим на их ночные развлечения.

И они, стараясь ступать тихо, время от времени прячась за деревьями, направились туда, откуда доносилось мерное, жутковатое пение.

Идти пришлось недолго, и с каждым шагом звук певучего речитатива становился громче. Минут через пять в нем уже можно было различить мужские и женские голоса. А еще через пару минут Глеб и Эльза вышли к широкой поляне, залитой мертвым лунным светом. Пение стало почти оглушительным, и, испуганно застыв на кромке леса, Глеб и Эльза увидели тех, кто издавал эти мерные, тягучие речитативы.

Над расселиной оврага-тоннеля, подобно ядовитым болотным испарениям, висело белесое облако тумана. Около сотни фигур, облаченных в длинные белые одеяния, стояли в этом тумане, держась за руки, и раскачивались из стороны в сторону — в такт собственному жутковатому пению.

— Alte Beast erste Mann, — гудел многоголосый хор, — der Gründer von all den großen Familien unserer Stadt und unserer Region, freuen wir zu Dir! Nehmen Sie unsere Opfer! [5]

Эльза смотрела на фигуры как завороженная. Глеб тоже не мог отвести от них взгляда. Вместо голов у раскачивающихся и поющих фигур были белые, чуть удлиненные к носу, звериные головы, лишенные ушей, с черными дырами вместо глаз.

— Wir verweisen Sie auf unsere Gebete! Hören Sie sie, die alte erste Mensch-Tier! [6]

Глеб положил Эльзе руку на плечо и слегка надавил, заставляя ее сесть, и сам присел вместе с ней. Трава была влажная и холодная. Эльза передернула плечами, Глеб тоже почувствовал, как по его телу пробежал озноб, однако он не был уверен, что это от холода.

— Теперь ты видишь, — прошептала Эльза, и Глеб ощутил ухом и щекой ее теплое дыхание.

— Да, — прошептал в ответ Корсак. — Теперь вижу.

С полминуты они молча наблюдали за песнопениями.

— Что нам делать? — прошептала Эльза.

Глеб несколько секунд молчал, обдумывая ситуацию. Затем достал из кармана ключи от машины и протянул Эльзе.

— Езжай к библиотекарю, — прошептал он на ухо Эльзе под мрачный многоголосый речитатив сектантов. — Я ему доверяю. А я досмотрю действо до конца, а потом приеду к вам.

Эльза молчала. Глеб видел, что она не уверена, что ей стоит уйти и оставить его одного. Тогда Глеб взял ее руку и вложил ей в ладонь ключи.

— Иди.

— Хорошо, — прошептала Эльза.

Она секунду помедлила, а затем быстро приникла своими теплыми губами к его губам.

— Будь осторожен.

Эльза поднялась на ноги и повернулась, чтобы уйти. Увидев прямо перед собой белую звериную морду с оскаленными зубами, она в ужасе отшатнулась, но вскрикнуть не успела — белый кулак ударил ее в живот.

Глеб быстро обернулся на шум, и в тот же миг большой булыжник с силой опустился ему на голову. Глеб молча повалился на траву, даже не успев понять, что произошло.

2

— Alte Beast erste Mann, der Gründer von all den großen Familien unserer Stadt und unserer Region…

Глеб разомкнул веки, снова зажмурился от яркого света и тут же застонал от острой боли в затылке, гулким колоколом прокатившейся по изнанке черепа и подогнавшей к горлу ком тошноты.

— …freuen wir zu Dir! Nehmen Sie unsere Opfer!

Хор голосов оглушал. Перед глазами все расплывалось. Щеки и шея горели от странного жара. Глеб попробовал пошевелиться и тут же понял, что руки его чем-то стянуты за спиной. Он попытался пошевелить ногами, но и этого сделать не смог. Скосив глаза вниз, Глеб увидел, что его ноги обмотаны скотчем.

Он несколько раз моргнул. Перед глазами наконец-то прояснилось. Глеб увидел перед собой белые фигуры со звериными мордами, раскачивающиеся в такт многоголосому речитативу, и сообразил, что сам он лежит на земле.

Жар и свет шли он нескольких костров, разожженных вокруг странного сооружения из досок. Костры составляли полукруг, а само сооружение стояло на самом краю оврага, являющегося частью Роминтского лабиринта.

— Пустите! — услышал Глеб громкий женский вскрик.

Он поднял голову, и сердце его бешено заколотилось — двое рослых людей в масках и длинных одеяниях тащили Эльзу к дощатому помосту.

— Оставьте ее! — хрипло крикнул Глеб.

Но его никто не услышал. Эльзу остановили в нескольких шагах от дощатого сооружения, и Глеб вдруг понял, что это помост для аутодафе. Вязанки сухого хвороста были аккуратно сложены у основания деревянной «мачты».

Эльза закричала от ужаса, но один из людей, державших ее, резко ударил Эльзу кулаком в лицо, и она захлебнулась собственным криком.

— Wir lieben dich, den ersten Mann-Tier! Wir ehren Sie! [7]…

От толпы, распевающей речитативы, отделилась невысокая фигура в белом одеянии и в такой же точно звериной маске, как и остальные. Фигура приблизилась к Эльзе и подняла руку. В руке, отразив пляшущие языки костра, блеснуло лезвие ножа.

— Нет! — снова вскрикнула Эльза и попыталась вырваться, но сильные руки крепко держали ее.

Глеб, обливаясь потом от жара, идущего от костра, попытался оглядеться. Никто из ряженых не обращал на него внимания. До костра было чуть больше полутора метров. Стиснув зубы, извиваясь всем телом и отталкиваясь от земли ботинками, он попробовал ползти к костру.

Тем временем фигура с занесенным ножом подошла к Эльзе вплотную, так, что острая звериная морда едва не касалась носом лица Эльзы. Пару секунд чудовище смотрело Эльзе в глаза, а затем несколькими точными и ловкими движениями ножа распороло на ней одежду.

Эльза вскрикнула. Фигура с ножом, бывшая, по всей вероятности, жрецом, отступила на шаг. Ряженые силачи, держащие Эльзу, принялись срывать с нее лоскуты распоротой одежды. Не прошло и двух минут, как Эльза оказалась полностью голой.

— Wir ehren Sie! — зловеще распевала толпа ряженых. — Wir verehren Dich als vor der Verteidiger unserer Stadt!

Невысокий жрец снова приблизился к Эльзе, обессиленно обвисшей на руках своих мучителей, подхватил рукою ее роскошные каштановые волосы, поднял их вверх и срезал ножом почти у самых корней. Затем швырнул волосы на связки сухого хвороста.

Когда Эльзу, кричащую и упирающуюся, затащили на основание аутодафе и крепко привязали скотчем к дощатой мачте, Глеб был уже у самого костра. Жар опалил его брови и ресницы, но он не обращал на это внимания. Извернувшись, Глеб вышиб ногою из костра горящую головню, затем подобрался поближе к головне и перевернулся так, чтобы руки его, стянутые скотчем, оказались прямо над ней.

Язык огня лизнул Глебу кисти рук. Корсак застонал от невыносимой боли, но тут же стиснул зубы, напряг мускулы и резким движением разорвал оплавленный огнем скотч.

— Nehmen Sie unsere Opfer! — распевал адский хор ряженых оборотней.

Эльза уже не кричала и не стонала. Ее обнаженная фигура обвисла на веревках. Уцелевшая прядь волос упала ей на лоб и глаза.

Хор голосов зазвучал громче и неистовее:

— Nehmen Sie unsere Opfer! Diese Frau, Ihre Tochter respektlos dich verraten! Und jetzt geben wir es Ihnen! Wir lieben dich, den ersten Mann-Tier! Wir ehren Sie! Wir verehren Dich als vor der Verteidiger unserer Stadt! [8]

Один из участников адской мессы, коренастый и сутулый, поднес жрецу незажженный факел — палку с намотанными на один конец тряпками — и пластиковую канистру с керосином. Жрец взял факел. Коренастый участник быстро отвинтил крышку канистры и полил связки хвороста, которыми был обложен дощатый помост. Затем жрец подставил факел, и коренастый обильно полил его керосином, но сделал это немного неловко, отчего немного керосина пролилось жрецу на длинное одеяние и замочило ему рукав.

Коренастый склонил перед жрецом звериную морду и поспешно отошел в сторону. Жрец переложил пропитанный керосином факел в другую руку и подошел к ближайшему костру. Затем протянул факел к костру, и факел ярко вспыхнул.

— Nehmen Sie unsere Opfer! [9] — громогласно заголосил хор. — Nehmen Sie unsere Opfer!

Жрец повернулся к аутодафе, намереваясь поджечь хворост, но сделать этого не успел. Глеб Корсак, выскочив из-за спин ряженых монстров, бросился на жреца и с разбегу толкнул его на костер. Жрец рухнул на пылающие головни, пламя в тут же секунду перекинулось на его одежду, жрец попытался встать, но снова упал и принялся кататься по земле, вопя от боли и ужаса.

Глеб подобрал с земли нож, бросился к аутодафе, вскочил на помост и принялся резать веревки, которыми было стянуто обнаженное тело Эльзы.

Толпа ряженых испуганно замолчала, уставившись на объятого пламенем жреца. А жрец продолжал с воплями кататься по земле, пытаясь оторвать от лица пылающую пластиковую маску, но маска, плавясь, въедалась в кожу, прирастая к обгорелому лицу жреца и становясь с ней одним жутким целым.

Глеб перерезал последнюю веревку, и Эльза упала ему на руки. Он отбросил нож, поднял Эльзу на руки, повернулся и, прихрамывая, сбежал с помоста. Бросил взгляд на пылающего жреца и вдруг понял, что жрец — женщина.

Кира?! Неужели???!!!

Затем, поудобнее перехватив Эльзу, он побежал в сторону леса, прочь от Черного ущелья и ряженых чудовищ с белыми звериными масками.

Господи, помоги мне!

И, казалось, Бог его услышал. Сначала Глеб услышал рев мотора, а потом из леса, в облаке пыли, вырвался старенький «уазик». Отражение костра полыхнуло в его лобовом стекле. Круто развернувшись перед Глебом и подняв колесами веер грязи, «уазик» остановился. Окно опустилось, и Глеб увидел библиотекаря Клинкова.

— Садитесь! — крикнул Клинков. — Быстро!

Глеб, прижимая к груди голую, испачканную грязью и сажей Эльзу, подбежал к машине и открыл заднюю дверцу.

— Быстрее! — снова крикнул библиотекарь.

Глеб усадил Эльзу на сиденье, затем забрался в машину сам и захлопнул дверцу. Клинков вдавил педаль газа и сорвал «уазик» с места.

Машина понеслась по кочкам и ямам к стене деревьев. Глеб обернулся. Толпа ряженых монстров бежала за машиной, сжимая в руках факелы, но с каждой секундой толпа все больше отставала.

Вскоре «уазик» ворвался в лес, проехал километр, а затем, подпрыгнув на рытвине, свернул на грунтовую дорогу.

— Там есть плед! — громко сказал Клинков.

Глеб нашарил на сиденье плед, взял его, набросил Эльзе на плечи. Глаза ее были открыты.

— Жива? — спросил Юрий Петрович.

— Да, — ответил Глеб. — Но у нее сильный шок.

И в эту секунду Эльза открыла рот и судорожно вдохнула воздух полной грудью. А потом закашлялась. Слезы брызнули у нее из глаз, она застонала.

— Все хорошо, — сказал Глеб, обнимая ее за плечи. — Все уже закончилось.

Эльза повернула голову и посмотрела на Глеба расширившимися от ужаса глазами. А потом уронила ему на грудь остриженную голову и громко зарыдала.

3

Глеб сидел в кухне маленькой квартирки Клинкова, за столом, держа мобильник возле уха и скривившись от боли в обожженных руках.

— Собровцы из области? — проговорил он в трубку. — Да, это как раз то, что надо. Спасибо, Стас.

Глеб отключил связь и положил мобильник на стол. Потом, морщась от боли, окунул обожженные и окровавленные кисти рук в глубокую миску с холодной водой, которая стояла на столе.

В комнату вошел Юрий Петрович.

— Ну, как она? — тревожным голосом спросил у него Глеб.

— Нормально, — ответил библиотекарь. — Я обработал ей антисептиком царапины и ссадины. Сейчас она спит.

Клинков сел за стол и положил перед собой картонную коробку с красным крестом на боку.

— Вас надо перевязать, — сказал он.

— Да, — отозвался Глеб, кривясь от боли.

Он вынул руки из воды и положил их на стол. Юрий Петрович достал из коробки флакон с перекисью водорода, вату и бинт.

— Это вы раскопали могилу моего дяди? — спросил его Глеб.

— Да.

Библиотекарь осторожно обработал руки Глеба перекисью.

— Вам помогал Геер? — снова спросил Корсак.

— Да. — Библиотекарь усмехнулся. — Он добрый мальчик. Хотя старается выглядеть злым. И вовсе не так глуп, как кажется на первый взгляд. Как вы догадались, что это был я?

— Записка. Она была напечатана на вашей пишущей машинке. Вы написали, что моего дядю убили, и подбросили записку мне в карман. Так?

— Так, — отозвался Клинков, осторожно перевязывая левую кисть Глеба белоснежным бинтом. — Мне нужен был союзник.

— И вы его получили, — сказал Корсак. — Кстати, когда мой дядя рассказал вам про краниум?

— За пару дней до своей смерти, — ответил Юрий Петрович. — Борис боялся, что его убьют. Он принес мне краниум и попросил его хорошенько припрятать. Я спрятал его в гараже. Но когда Бориса убили, я понял, что гараж — ненадежное место. Если бы они нашли у меня краниум, они бы меня убили.

— И тогда вы решили спрятать его максимально надежным способом?

— Да. Мне нужно было время.

Закончив с левой рукой Глеба, Клинков принялся за правую. Глеб зашипел от боли.

— Простите, — виновато проговорил Юрий Петрович.

— Ничего. Продолжайте.

Глеб стиснул зубы. Несколько секунд он сидел молча, потом спросил:

— И как вы это провернули?

Клинков улыбнулся.

— Это было несложно. Мой двоюродный брат — хозяин похоронного агентства. По моей просьбе он сделал в гробу двойное дно. Туда я и спрятал краниум. Подержите здесь.

Глеб прижал пальцем бинт, и Клинков сделал прочный узел.

— Готово. Вам не давит?

— Нет, — ответил Корсак.

Юрий Петрович кивнул и принялся убирать остатки бинта и ваты в картонную коробку.

— В этом есть что-то от провидения, правда? — снова заговорил он. — Ваш дядя охранял краниум при жизни и продолжил охранять его после своей смерти.

— Но, в конце концов, вы решили выкопать краниум из его могилы, — сказал Глеб. — Почему?

Клинков сдвинул брови и терпеливо объяснил:

— Я доверяю своему двоюродному брату, — ответил библиотекарь. — Но все же не так хорошо, как самому себе. Вот и решил подстраховаться.

— Что же вам помешало довести «раскопки» до конца?

— Сторож. Этот алкоголик сутками дрыхнет в своей сторожке. А тут он вдруг решил выползти на свежий воздух. Нам со Славиком Геером пришлось побросать лопаты и сбежать.

— Краниум до сих пор в могиле?

— Да.

Глеб посмотрел библиотекарю в глаза и спросил:

— Как он выглядит?

— Это… череп, — ответил библиотекарь. — Звериный. Немного похож на волчий, но определенно не волчий. Передняя, лицевая часть по-звериному вытянута, но затылочная — как у человека. Краниум гладко отполирован и украшен платиновыми кольцами и драгоценными камнями.

— Жуть, — хмыкнул Корсак.

Клинков накрыл коробку крышкой.

— Когда приедут полицейские? — уточнил он.

— Скоро, — ответил Глеб. — Они выслали два вертолета с собровцами. Координаты я им указал.

— Хорошо. — Библиотекарь отодвинул коробку в сторону и посмотрел на Глеба. — Хотите, сделаю вам чаю?

Глеб не ответил. Пару секунд он молчал, хмуро глядя на Клинкова, а затем негромко произнес:

— Юрий Петрович, вы ведь знали про эту секту?

— Про общину зверопоклонников? Конечно, знал. Все про нее знали.

Глеб недобро прищурился.

— И что, просто жили с этим «знанием»?

— А что я мог сделать? — пожал плечами библиотекарь. — Все мало-мальски важные персоны в нашем районе были членами общины. Она появилась за сотни лет до моего рождения, и не мне вмешиваться в ее дела.

Глеб вздохнул.

— Мракобесие какое-то, — с досадой и горечью проговорил он. — И это в двадцать первом веке!

Клинков взглянул на него с осуждением.

— Вы христианин? — спросил он вдруг.

— Вроде того, — ответил Корсак.

— И ходите в церковь?

— Иногда.

— Причащаетесь? Едите «тело Христово» и пьете «кровь Христову»?

— Случается. — Глеб усмехнулся. — Понимаю, куда вы клоните.

— Они поклоняются получеловеку-полузверю, которого считают основателем человеческого рода, — спокойно произнес Клинков. — И это не хуже, чем поклоняться Сатане, Бафомету или целому сонму языческих божков. А люди делают это сплошь и рядом.

— Но почему вы сразу мне все не рассказали?

— Я… не мог. — Клинков смущенно отвел взгляд. — Мы все здесь, в городе, опутаны цепями клятв и обязательств. — Он снова посмотрел на Глеба. — Но я ведь вам помогал. Я пытался вам подсказывать, выводил вас на верный путь. Делал все, что было в моих силах. Разве не так?

Глеб не ответил. Библиотекарь говорил правду. Он сделал все, что мог, и, по сути, спас Глеба и Эльзу от верной смерти. Увидев, что Глеб не возражает, Юрий Петрович облегченно вздохнул.

— Как вы думаете, что грозит всем этим людям? — спросил он затем.

Ответить Корсак не успел. Из прихожей донесся переливчатый звонок. Глеб и Клинков повернули напряженные лица в сторону прихожей.

— Мне… открыть? — тихо спросил Юрий Петрович.

— Сперва узнайте, кто это, — ответил Глеб. — Возможно, это из полиции.

Клинков кивнул, поднялся со стула и, слегка ссутулившись, двинулся в прихожую. До Глеба донесся двойной щелчок замка, потом скрип открываемой двери. А затем голос Клинкова.

— Вы к кому?

— Мне нужен Глеб Корсак.

Глеб вскочил на ноги, быстро вышел из кухни и прошел в прихожую.

— Павел! — воскликнул он, увидев смуглое, красивое лицо Базарова.

— Здравствуйте, Глеб Олегович, — поприветствовал его художник.

Клинков вопросительно посмотрел на Глеба.

— Это ко мне, — сказал тот. — Проходи, Павел!

Библиотекарь посторонился, и художник Базаров вошел в прихожую. Остановился перед Глебом, держа руки в карманах замшевой куртки и глядя на него спокойными голубыми глазами.

Клинков выглянул в подъезд, а затем торопливо закрыл дверь и защелкнул замок.

— Проходите в кухню, — сказал парню Юрий Петрович.

Но тот не шелохнулся. Он стоял и пристально, с каким-то странным, мрачноватым интересом разглядывал Корсака. А потом разлепил губы и негромко сказал:

— Вы знаете, что моя мама умерла? Ее убили. Сожгли заживо.

Глеб побледнел. Клинков открыл от изумления рот, а затем хрипло пробормотал:

— Черт…

— Это вы убили ее, верно? — спокойно спросил у Глеба художник.

Корсак перевел дух и попытался взять себя в руки.

— Павел… — заговорил он. — Понимаешь, твоя мама запуталась. Выбрала тьму вместо света. И я вовсе не хотел…

Павел покачал головой.

— Нет, — спокойно сказал он. — Это вы выбрали тьму.

Он вынул правую руку из кармана куртки, и Глеб увидел небольшой черный пистолет, зажатый в его смуглых пальцах.

— Боже! — выдохнул Клинков и попятился к кухне.

Глеб посмотрел на оружие удивленно.

— Павел, ты не понимаешь…

Художник нажал на спуск. Выстрел прогремел негромко и сухо, как отрывистый лай собаки. Корсак, по-прежнему глядя на Павла, прижал руки к багровому пятну, расплывающемуся у него на рубашке чуть пониже груди.

Павел опустил руку и разжал пальцы. Пистолет с глухим стуком упал на ковролин. Парень повернулся, неторопливо подошел к двери, открыл ее и вышел из квартиры.

Глеб пошатнулся, а затем рухнул на руки Клинкову. Библиотекарь, побагровев от напряжения, опустил его на пол. Глеб посмотрел на него помутившимся взглядом и пробормотал:

— Я сам… Сам в себя выстрелил.

— Глеб Олегович, молчите, — взмолился библиотекарь. — Берегите силы.

Глеб посмотрел на пол, нашел взглядом пистолет и протянул к нему руку. Затем коснулся его пальцами, с усилием притянул пистолет к себе и обхватил черную рукоять окровавленными пальцами.

— Вот так, — удовлетворенно прошептал Глеб и закрыл глаза.

Сноски

1

Рукописи не горят (лат.).

2

Адвокат дьявола (лат.).

3

Не тронь меня! (лат.)

4

Сын суки и верблюда! (лат.)

5

Древний Зверь-первочеловек, основатель всех великих семейств нашего города и нашего края, мы обращаемся к Тебе! (нем.)

6

Мы обращаем к Тебе наши молитвы! Услышь их, древний Зверь-первочеловек! (нем.)

7

Мы любим Тебя, Зверь-первочеловек! Мы чтим Тебя! (нем.)

8

Прими нашу жертву! Эта женщина, Твоя непочтительная дочь, предала Тебя! И теперь мы отдаем ее Тебе! Мы любим тебя, Зверь-первочеловек! Мы чтим Тебя! Мы преклоняемся перед Тобой, как перед защитником нашего города! (нем.)

9

Прими нашу жертву! (нем.)

Content

Антон Грановский, Евгения Грановская
Заблудшая душа

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Сноски