Татьяна Александрова

День рождения Лукана

«Искусств и знаний образец всеместный,

Скажи, кто эти, не в пример другим

Почтенные среди толпы окрестной?»

И он ответил: «Именем своим

Они гремят земле, и слава эта

Угодна небу, благостному к ним».

«Почтите высочайшего поэта! —

Раздался в это время чей-то зов. —

Вот тень его подходит к месту света».

И я увидел после этих слов,

Что четверо к нам держат шаг державный;

Их облик был ни весел, ни суров.

«Взгляни, – промолвил мой учитель славный. —

С мечом в руке, величьем осиян,

Трем остальным предшествует, как главный,

Гомер, превысший из певцов всех стран;

Второй – Гораций, бичевавший нравы;

Овидий – третий, и за ним – Лукан».

Данте. Божественная комедия

(«Ад», IV, 73–88)

© Александрова Т. Л., 2013

© Оформление. Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2013.

Книга опубликована в авторской редакции

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть I. Счастье в Сурренте

1

На очередных неаполитанских Августалиях [1], завершившихся в день накануне августовских ид в пятнадцатое консульство[2] цезаря[3] Домициана, поэт Публий Папиний Стаций одержал блистательную победу, выступив с чтением своего стихотворения об установленной на римском форуме конной статуе ныне здравствующего принцепса[4], и был удостоен высшей награды – серебряного масличного венка. Однако к своему триумфу Стаций отнесся весьма спокойно – это было то ли сдержанное удовлетворение мудреца, то ли усталое облегчение человека, вынужденного доказывать очевидное.

Августовское солнце палило нещадно, и тонкий тканевый навес, натянутый над пространством театрального полукружия, не мог сдержать властной силы Гипериона, уверенно ведшего по небесным путям пылающую колесницу. После всех церемоний, медленно пробиваясь к выходу сквозь людской поток и продолжая получать поздравления, Стаций чувствовал себя крайне утомленным. Он не любил толпы. Пребывание среди множества тел, в каждом из которых душа запрятана слишком глубоко, чтобы разглядеть ее, всегда оказывало на него гнетущее воздействие. Вот и сейчас у него пересохло в горле, пот струйками стекал по спине, губы и щеки онемели от вынужденных улыбок, а в глазах рябило от мелькания чередующихся лиц. Как во сне проплыло перед Стацием подвижное лицо вечного его соперника Валерия Марциала, на этот раз побежденного, но решившегося выдержать хороший тон и поздравить победителя, к которому он никогда не испытывал симпатий. Впрочем, досада и огорчение слишком явно читались в его глазах, и слова учтивости прозвучали тускло, не зацепив внимания триумфатора. Стаций так и сжимал в запотевшей руке свою драгоценную награду и уже подумывал, как бы передать ее рабу-нотарию[5], вплотную следовавшему за ним, но вдруг его размышления прервал сочный и как будто из прошлого донесшийся голос:

– Публий, сын Стация! Прими и мои поздравления!

Обернувшись, он увидел перед собой улыбающееся, добродушное лицо и сразу узнал Га я Поллия Феликса, которого не видел лет двадцать, со времени своего переезда в Рим. Да, несомненно, это был он! Лицо его, всегда широкое, стало еще шире, хотя он совсем не производил впечатления толстяка, а коротко стриженные волосы казались присыпанными мукой. Поллий был старше Стация года на три – четыре, соответственно, он уже, должно быть, завершал свое десятое пятилетие.

– Приветствую и благодарю тебя, Гай, сын Поллия! – в тон ему ответил Стаций, впервые за этот день улыбаясь от души. Так когда-то звали их друзья и знакомые, чтобы отличить от отцов: Стация, известного в Неаполе поэта и ритора[6], содержавшего прославленную школу, в которой обучалась наиболее даровитая часть местной молодежи, и Поллия, одного из путеоланских декурионов, богача и благотворителя. Гай, сын Поллия, учился некогда в школе Стация-отца и был в приятельских отношениях с сыном Стация Публием.

– Знаменательная встреча! – весело продолжал Поллий, левой рукой беря Стация под локоть, а правой вполне успешно раздвигая сгустившуюся перед ними толпу. – Дорогие сограждане, пропустите поэта! Он достаточно радовал вас, дайте ему отдых! Кстати, куда ты намерен направить стопы, о победитель?

– Я мечтаю поскорее вернуться в город, – ответил Стаций, вступая в плотную тень арки и вздыхая с некоторым облегчением. – Остановился я, по обыкновению, у тетушки, немного переведу дух – и, как только спадет жара, – в путь. Надо обрадовать жену. Клавдия плохо переносит путешествия в это время года, поэтому не поехала со мной. Но сердцем вся здесь, я чувствую!

– О, жены, несомненно, властвуют над нами! – вновь засмеялся Поллий. – Я бы не посмел препятствовать твоему намерению, если бы не настойчивая просьба моей собственной жены, которая очень хочет познакомиться с тобой. Она просила пригласить тебя к нам на нашу суррентинскую виллу.

– Не хотелось бы тебя огорчать отказом, но, боюсь, мне это не по силам. До Суррента часа три-четыре езды, да по самому пеклу… Да, возьми и смотри, держи крепко! – Последние слова были обращены к нотарию Клеобулу, которому Стаций наконец-то сумел отдать хрупкий венок.

– За кого ты меня принимаешь, друг? – притворно возмутился Поллий. – Неужто я решился бы предложить тебе путешествие в тряской повозке под палящим солнцем? Нет, речь идет о недолгой и приятной морской прогулке на моем собственном судне. Наша летняя вилла расположена у самого прибоя, можно сказать врезается в море и обдувается всеми ветрами… А какая библиотека покоится в зимней прохладе ее комнат! Сколько изящнейших скульптурных и живописных творений греческого гения! Создания Мирона, Поликлета, Апеллеса! Поверь, я не терял даром эти годы!

В плавном красноречии Поллия было что-то завораживающее, мысль о морской прогулке была соблазнительна, и, кроме того, Стаций начинал понимать, что даже из чисто деловых соображений не следовало бы пренебрегать приглашением возможного покровителя – Марциал уж точно не упустил бы такого случая, – но ему трудно было перебороть уже принятое решение.

– И что, твоя жена там, на вилле? Она не присутствовала на Августалиях?

– Присутствовала. Я сам немало удивился, когда она изъявила горячее желание поехать со мной. Она у меня не любительница подобных развлечений. Я же, признаться, люблю их, да и наш Учитель[7] не возбраняет присутствие на зрелищах, предостерегая только от участия в них. Жена здесь, уже в карруке[8]. Познакомишься ты с ней в любом случае. Но все же, я надеюсь, ты не захочешь огорчить ее отказом. Насчет карруки не бойся, мы в ней доедем только до причала.

Стаций ничего не ответил, только улыбнулся, думая, что сейчас выразит почтение матроне, а потом все-таки убедит нежданных гостеприимцев отпустить его домой.

Богато украшенная каррука с поднятым откидным пологом, запряженная четверкой холеных гнедых лошадей, ожидала их на площади перед театром, в тени, падающей от двухэтажной базилики. Возле нее стояли несколько вышколенных рабов, даже в отсутствие хозяина сохранявших почтительное молчание и благопристойность поз.

– Полла, душенька, – радостно воскликнул Поллий, приоткрывая легкую тканую завесу, – я привел тебе того, кого ты хотела видеть.

– Ты очень добр, милый, – прозвучал в ответ мягкий женский голос, и с этими словами его обладательница легко выбралась из карруки. Одета она была в столу[9] цвета сухих виноградных листьев – такой цвет называли по-гречески «ксерампелинос». Стацию, стоявшему в двух шагах, в первый миг она показалась совсем молодой женщиной, ибо была худощава и девически ловка. Но едва взглянув на ее лицо с сетью тонких морщинок у глаз и возле губ, на обильную серебряную проседь в некогда черных как смоль волосах, он сразу понял, что ей никак не меньше сорока. Лицо ее представилось ему знакомым, но он не мог припомнить, где и когда видел его. В глубине сознания почему-то забрезжила мысль о его собственной награде, серебряном венке, но он не обратил на нее внимания.

– Приветствую тебя, госпожа! – обратился Стаций к матроне.

– Рада познакомиться с тобой, поэт, прими и мои поздравления со столь блистательной победой! – ответила она с полуулыбкой, не обнажившей ее зубов. У нее были живые черные глаза, черты лица ее были идеально правильны, а прическа только оттеняла их, хотя и была откровенно старомодной: прямые волосы, разделенные пробором и, очевидно, собранные сзади в простой узел, которого не было видно под тонким покрывалом. Как это было не похоже на безобразные валы и корзины мелко взбитых кудряшек, какие нагромождали на своих головах модницы последних лет!

– Благодарю, госпожа! – с легким поклоном ответил Стаций. И добавил нерешительно, не зная, стоит ли начинать этот разговор. – Твое лицо кажется мне знакомым… Только не помню, когда и где я мог видеть тебя…

– Возможно, в одной из прошлых жизней, – уклончиво произнесла матрона, краем глаза поглядывая на мужа. – Я, во всяком случае, вижу тебя впервые, хотя могу только сожалеть, что боги не послали мне эту встречу раньше.

– Не у тебя одного, Стаций, возникает такое чувство, – с какой-то поспешностью вступил в их разговор Поллий. – Нам нередко приходится слышать подобное. Хотя «нередко» это относительно, моя почтеннейшая супруга лишь в исключительных случаях показывается на людях, а навещают нас в основном близкие друзья. Так ты согласен посетить наш уединенный приют?

– Прошу тебя, не откажи! – присоединилась к его просьбе матрона.

– Согласен! – почти неожиданно для самого себя твердо произнес Стаций. В немалой степени его влекло любопытство. Встреча с далеким прошлым в лице Поллия вызвала в нем желание задержаться в этом ушедшем дорогом мире, а супруга Поллия явно несла в себе некую загадку, которая, как подсказывало ему внутреннее чутье, каким-то образом касалась и его.

Оба, и муж и жена, искренне обрадовались ответу Стация, все уселись в просторную карруку, Поллий начал раздавать распоряжения, решая, куда и когда пригнать повозку после их отплытия, кого из рабов послать с вестями к старой Папинии, тетке Стация, а кого – на почтовую станцию, отправить в Город его жене Клавдии краткое письмецо, которое поэт тут же по пути собственноручно начертал. Драгоценный венок было решено везти с собой, не возлагая непосильной ответственности на верного Клеобула, которого пришлось оставить в Неаполе.

Проехав по прямым и довольно широким улицам и переулкам новой Партенопеи, опустевшим от жары, они быстро достигли гавани. Отсюда открывался обширный вид на всю окрестность: на страшный разлом обезглавленной горы[10], добрая половина которой одиннадцать лет тому назад взлетела на воздух и, рассыпавшись, покрыла собой несчастные окрестные поселения; на змеевидно вытянувшийся Суррентинский полуостров, оканчивающийся мысом Минервы, и на устремленный к нему остров Капрею, похожий то ли на нильского крокодила, каких любили изображать на стенах кампанских вилл в числе прочих водных обитателей, то ли на нереиду, всплывшую вверх лицом и маленькой острой грудью и раскинувшую по морской глади длинные волосы. Поллий показал, где, в направлении Путеол, находится еще одна его вилла, под названием Леймон, расположенная неподалеку от города. Но там они живут зимой, а летом предпочитают Суррент.

У причала их ждало небольшое, но довольно вместительное суденышко, из тех, что называют фазеллами[11]. Все оно было изящно расписано: на золотистом фоне переплетался узор пурпурных, голубых и белых линий, а нос и корму украшали настоящие картины, представляющие на пурпурном фоне плывущих девушек или тоже нереид. Столбики тонких бронзовых перил венчали юношеские головки, на палубе был устроен навес-парада[12], под которым располагалось тройное пиршественное ложе. Не прошло и получаса, как весла фазелла с плеском разрезали соленую гладь Дикархейского залива, а раскрывшийся парус, тоже оказавшийся пурпурным, весело надувался ветром, напоминая лепесток яркой розы.

Когда со всеми хлопотами было покончено и господа удобно расположились под навесом, а рабы принесли им легкое белое вино, яблоки, груши и виноград нового урожая, между старыми приятелями завязалась довольно непоследовательная беседа, состоящая из обрывков воспоминаний о прошлом, удивления или возмущения новыми постройками, изменившими привычный облик города, а также обсуждения только что завершившихся поэтических состязаний. Говорил в основном Поллий. Стаций, промочивший наконец горло, тем не менее предпочитал слушать, лишь изредка вставляя свои замечания. Иногда он терял нить разговора, задумываясь о своем, но Поллий, похоже, не замечал этого, а его жена, сама немногословная, порой выручала гостя, легко выводя его из затруднения.

Их фазелл, легко скользя, пересекал залив по диагонали, не приближаясь к берегу, и издали берег казался голубым и призрачным продолжением иззелена-синей глади моря, однако Стаций знал, что там лежат безжизненные поля серой лавы, которые за годы, миновавшие со времени катастрофы[13], едва начали покрываться хилой растительностью, вызывающей в воображении представление об асфоделях[14] подземного царства. Он вспомнил об отце, который волею судеб в те дни оказался в Неаполе и сделался свидетелем этого ужаса, сократившего его век. Отец мечтал написать об извержении поэму, но так и не нашел в себе сил сделать это. Стаций вспомнил, как начинал дрожать его голос и старческие глаза затуманивались слезами, когда он пытался рассказать о том, что видел. В городах, навеки погребенных под лавой, у них были родственники, знакомые, ученики.

– А помнишь, – обратился Стаций к Поллию, – как мы мальчишками поднимались на Везувий? Когда прочитали у Страбона про скалы, изъеденные огнем… Кто бы мог подумать тогда…

– Мой дорогой Стаций! – с внезапно посерьезневшим лицом поспешно перебил его Поллий. – Как ты, возможно, уже заметил, в жизни я, по мере сил, следую учению божественного гаргеттийца[15], согласно которому высшее благо – не испытывать страданий. Эти воспоминания слишком мучительны для меня, не знаю, известно ли тебе, по какой причине, но в любом случае я не стану об этом рассказывать лишь потому, что не хочу причинять себе – да и тебе – лишних огорчений. Поэтому все, что касается этой темы, в нашем доме под запретом. Как и некоторые другие темы, касающиеся прошлого, моего и моей жены. Ведь так, дорогая?

– Так… – тихим эхом откликнулась его жена. Она сидела рядом со Стацием, Поллий же располагался напротив него, спиной к берегу и Везувию, – то ли потому, что уступил гостю лучшее место, то ли, как вдруг понял Стаций, чтобы не видеть картину запустения на месте некогда цветущих городов.

– Ну вот видишь, какое счастье, когда муж и жена во всем согласны, – вновь заулыбался Поллий. – Это счастье, которому может позавидовать сам Юпитер. А мы вообще живем душа в душу. Как Гай и Гайя. Ты заметил, что и наши имена созвучны подобным образом: Поллий и Полла?

– Замечательное совпадение, – похвалил Стаций, отмечая про себя, что жена Поллия, очевидно, превосходит его знатностью, поскольку такое имя, как у нее, встречалось только в сенаторском сословии, Поллий же, как и сам Стаций, принадлежал к всадническому[16].

Утомление дня все же давало о себе знать, так что даже текучее красноречие Поллия вскоре иссякло. Поговорив еще немного о незначащих предметах, они, отбросив условности, погрузились в долгожданное молчание. Под мерный плеск весел и шум ветерка, надувавшего парус, начинало клонить в сон. Задремавший Поллий уже похрапывал. Стаций, сопротивляясь дремоте, украдкой поглядывал на четкий, достойный камеи профиль Поллы, которая, одна из всех, сидела по-прежнему прямо и казалась неподвластной усталости, и силился вспомнить, где он мог ее видеть ранее. Но память не давала ответа.

2

Еще примерно через час пути берег начал четко вырисовываться во всех подробностях и стали ясно видны обрывистые скалы, по которым в изобилии вился виноград и среди листьев мерцали тугие гроздья; взорам открылись лунообразные гавани и рыжие черепичные крыши живописно расположенного Суррента.

– Вон она, наша вилла, – показал Поллий вправо от городка. – Жаль, что сейчас еще солнце высоко: когда оно садится, а море тихое, отсюда кажется, что она плывет. А справа – видишь, как будто из моря вырастает башня? Это беседка снаружи отделана каристским мрамором. А вон там правее, наверху, на скалах, храм Минервы. Тут все скалы, утесы! Вид этих мест был довольно безотраден, когда я только начал строить… Пришлось что-то сносить, что-то сглаживать! Да, Полла, – он обернулся к жене, – муж твой, конечно, не Орфей и не Амфион, чтобы двигать скалы пением, но все же он их двигает!

Сказав это, Поллий добродушно засмеялся своей шутке, Стаций оценил ее тонкое смирение, помня, что Поллий и сам мечтал когда-то о славе поэта, Полла же как будто и не услышала ее.

Стаций подивился обилию и совершенству построек на столь неровной, скалистой поверхности. Переплетения арок, ряды колонн, увенчанных коринфскими аканфами[17], портики, зигзагообразно шагающие по всему склону снизу доверху. На выступе мыса взгляд его сразу притянула двойная куполовидная крыша купальни, – такие крыши называются «черепахами», легкий дымок, поднимавшийся над ней, свидетельствовал, как показалось Стацию, об излишней заботливости слуг, даже в жаркий день приготовивших для хозяев теплую баню. Стаций выразил свое удивление по этому поводу, но в ответ услышал, что это не дым, а пар от горячего источника, заключенного под сводом. Берег придвигался все ближе, море стало зеленоватым и просматривалось до самого дна с темными подводными островами водорослей, а между тем взорам предстало еще одно чудо: две скалы, устремленные навстречу друг дружке, подобно сходящимся Симплегадам, но не столкнувшиеся, а сомкнувшиеся верхами и образовавшие естественные ворота, над которыми в самом месте соприкосновения скал была прикреплена мраморная доска с греческой надписью: «ла́тхэ био́сас»[18]. По верху их тянулась колоннада, и над самыми воротами была установлена мраморная статуя Геркулеса, а прямо в море, чуть в стороне, там, где небольшие скалы образовали крошечные островки, среди белой пены прибоя, высилась статуя Нептуна из позеленевшей бронзы. Путешественники привычным движением рук приветствовали богов-хранителей этого дома.

Ворота были так низки, что Стаций невольно забеспокоился, пройдет ли под ними фазелл, но тревога его оказалась напрасной, и через мгновение они очутились внутри крошечной, закрытой со всех сторон бухты, в которой покачивались еще два суденышка поменьше, но точно так же расписанных. От самого причала вверх вела мраморная лестница.

После бани и нового угощения Стацию стали показывать все помещения и переходы виллы. Ступать на каменистую почву не приходилось нигде, всюду тянулись портики с мозаичным полом. Правда, мозаика в них была самая простая, бело-черная, какую можно видеть в не очень богатых домах, зато в помещениях по полу раскинулись пестрые венки из цветов и плодов вперемежку, а по росписям стен можно было изучить всю греческую мифологию. Между портиками были посажены аккуратно подстриженные кустики букса, тамариска, шиповника, небольшие деревца лавра и туи и по-весеннему зеленела постоянно поливаемая травка, в эту августовскую пору, когда вся дикорастущая трава выжжена солнцем, доставляющая необычайную отраду зрению. Ручей от естественного источника, заключенный в мраморное русло, петляя по всей вилле, сбегал по склону в море. На двух или трех лужайках устроены были небольшие прямоугольные стоячие водоемы с цветущими лотосами и некрупными серебристыми рыбками, мелькавшими в зазеленевшей воде. Возле них стояли бронзовые лани: одни – как будто пьющие воду из водоема, другие – тревожно поднявшие свои гордые головки; ни одна из них позой не повторяла другую.

Привели его также в круглую беседку с конусообразной крышей, сплошь выложенную мрамором разных видов: желтоватым с красными прожилками нумидийским, синнадским – с пурпурными кругами по белоснежному полю, нежно-зеленым тайгетским и цвета морской волны каристским, последним она была отделана и снаружи, так что издали казалась водяным столбом – именно ее они видели, подплывая. Беседка выдавалась в самое море, по словам хозяев, в бурную погоду ее иногда даже заливало волнами, но при затишье ощущалась лишь соленая влажность мельчайших капель. Отсюда открывался прекрасный вид на Неаполь и дальние острова: вулканическую Инариму, скалистую Прохиту, увенчанную лесом Несиду. Поллий сообщил, что отсюда хорошо виден свет маяка Афродиты-Евплеи, а порой в ясную погоду бывает различим даже их Леймон. Стаций отметил про себя, что беседка, почти открытая, тем не менее закрывает вид на Везувий. Как раз там, где он должен был показаться, шел стенной проем, заканчивающийся там, где уже просматривалась Суррентинская гавань.

Солнце уже клонилось к закату, правда, Стацию казалось, что этот день растянулся самое меньшее на три. Поллий начал было показывать ему свои сокровища: древние мраморные скульптуры, драгоценные коринфские и этрусские вазы. Стаций очень любил все это, но сейчас имена и названия путались в его перегруженной впечатлениями и ноющей тонкой болью голове, и он не мог ни по достоинству оценить эти редкости, ни обидеть хозяина отказом их смотреть. На помощь ему вновь пришла хозяйка дома. Внезапно она выросла на пороге в сокровищницу Поллия и, дождавшись, пока муж заметит ее, тихо, но твердо сказала:

– Дорогой! Тебе не кажется, что нашему гостю пора дать покой? Не забывай, что мы с тобой только наслаждались зрелищем, в то время как он выступал и волновался.

Стаций посмотрел на нее с благодарностью.

Наконец-то его проводили в комнату для гостей. Довольно тесная, она выходила дверным проемом на запад, и, пока Стаций не задвинул завесу, закатное солнце превращало ее в сверкающий чертог. Млечно-белая штукатурка стала золотистой. Четче вырисовался геометрический узор золотисто-пурпурных лент. Искусно выписанные птицы ожили и, казалось, готовы были запеть. Поэт еще раз взглянул на закатное небо, на солнце, садившееся где-то там, за Капреей, и изливавшее алые потоки света на «винно-чермное» гомеровское море. Потом, радуясь возможности остаться наконец наедине с собой и своими мыслями, задернул занавес, разделся и лег, отвернувшись к стене.

Он думал, что сразу заснет. Но, как это бывает при избытке впечатлений, сон не шел к нему. Картины прошлого вставали одна за другой.

Уроженец Неаполя, Стаций уже более двадцати лет, со времени прихода к власти династии Флавиев, жил в Городе и на родине бывал редко, наездами, поэтому многие события здешней жизни проходили мимо него, не слишком охочего до новостей и тем более слухов и сплетен. Каждое новое посещение пробуждало в нем то щемящее чувство, которое, должно быть, испытывает всякий, кто волею судеб покинул край, где прошли его детство и юность. От раза к разу он находил Партенопею немного изменившейся, в чем-то обновленной, в чем-то обветшавшей, однако неизменным оставалось ощущение томной лени, окутывающее этот город, щедрое южное солнце да неисчерпаемая синяя чаша Дикархейского залива. Здесь суровая римская добродетель смягчалась истинно-греческой вольностью, – это был тот свежий воздух, которого Стацию так не хватало в чопорном и разнузданном Риме. Всякий раз ему хотелось остаться здесь навсегда, но всякий раз он понимал, что это лишь мечта, которая если и осуществится, то, может быть, только под конец его жизни, чтобы и ему упокоиться где-то поблизости от могилы с детства до боли любимого Вергилия.

За прожитые сорок пять лет жизни Стаций получил признание в узких кругах тонких ценителей ученой поэзии, что отнюдь не принесло ему богатства и давало лишь возможность существовать в похвальной воздержности, не знающей излишеств. Он старался относиться к этому философски. Вот уже десять лет он работал над главным, как сам считал, трудом своей жизни – «Фиваидой», поэмой, объединяющей все мифы фиванского цикла. Поэма требовала кропотливого изучения мифов во всех мельчайших подробностях и многочисленных ответвлениях, упорного труда над каждым словом и выражением и приносила ему немало творческих мук и радостей. Но надо было чем-то жить самому и содержать свою, пусть небольшую, семью, состоящую из жены Клавдии и ее дочери от первого брака, теперь уже невесты на выданье. К счастью, обе они неприхотливы, но есть какой-то предел, ниже которого он не мог позволить себе опуститься, чтобы не скатиться в откровенную бедность. Находить нужные знакомства и щедрых покровителей он не умел. Роль клиента[19] ему претила. Как мог берег он старые связи, завязанные еще отцом, и именно эти связи удерживали его в Городе. Отцу как-то удавалось совмещать увлеченность высокой поэзией с деловой хваткой, сыну это не передалось. Стаций боялся, что, вернувшись в Неаполь, не сможет найти ни достаточного числа покровителей, ни учеников, какие хотя бы в небольшом количестве имелись у него в Риме.

Насиловать свой талант поделками на злобу дня и на потребу заказчикам он тем более не мог. Когда-то, в период полного безденежья, ему пришлось продать фабулу задуманной поэмы «Агава» миму Парису, и денег он получил за это втрое больше, чем получил бы за всю поэму, но от этой сделки у него осталось гадливое чувство, и впоследствии подобным способом Стаций не зарабатывал. Изредка лишь отдыхал он от главного труда, сочиняя стихотворения на случай, за которые можно было, помимо всего прочего, получить деньги, но его вдохновение было неподатливо, а случай, как известно, спереди лохмат, а сзади лыс[20], и ухватить его можно только сразу. Чтобы что-то кому-то посвятить, Стаций должен был чувствовать расположение к этому человеку, а кроме того, этот человек должен был дать ему некий повод, который был бы сродни его дарованию. Принесшее ему победу стихотворение о конной статуе цезаря Домициана было редкой для него удачей. Да, в какой-то миг вид этой статуи, освещенной закатным солнцем, вызвал в его душе восторг, и этот восторг породил образ, помог забыть о многом, что обычно сковывало его уста. Но потом он не раз размышлял и, испытывая свою совесть, сомневался: не кроется ли здесь презренное желание польстить сильному мира сего или малодушная осторожность? Первое едва ли, вторая – возможно, учитывая требования времени. Писать стихи и вообще промолчать о здравствующем цезаре значило попасть под дамоклов меч подозрений. Но ведь воспевали же Августа великие Вергилий и Гораций, не считая это для себя зазорным! От отца Стаций унаследовал спокойно-уважительное отношение к Флавиям: в любом случае по сравнению с несколькими предыдущими принцепсами они были как небо и земля, они спасли страну от хаоса и водворили мир, цезарь Домициан был достаточно образован и даже имел неплохой литературный вкус, а мрачная подозрительность, усиливавшаяся в нем в последние годы и вызвавшая новые гонения на сенатскую знать, представлялась Стацию чем-то вроде болезни, заслуживающей скорее снисхождения, нежели злорадства. По-настоящему отвратительными казались Стацию лишь вновь поднявшие голову доносчики, и чего бы он никогда не мог сделать, так это, подобно Марциалу, восхвалять страшного Ре гула, по роду занятий адвоката, а по делам – клеветника, погубившего многих.

Серебряный венок победителя покоился тут же, у его изголовья. Поллий заверил поэта, что за сохранность вещи в его доме он может не опасаться. Стаций взял его в руки, чтобы впервые за этот день получше рассмотреть. Один такой же венок, полученный пятнадцать лет назад, еще при жизни отца, уже хранился в его доме, и никакие денежные затруднения не могли заставить его продать эту награду или отделить хотя бы листочек на продажу. Правда, было несколько случаев, когда он уже готов был решиться на это, доставал венок и звал Клавдию, чтобы сообщить ей свое горькое решение. Но всякий раз Клавдия молча отбирала у него драгоценность и водворяла на место.

Внезапно в его мозгу вновь всплыла мысль, мелькнувшая днем: что венок и само слово «серебро» как-то связывается у него с женой Поллия. Но как, почему? Может быть, он прежде видел ее на Августалиях? Однако Поллий утверждал, что она не любительница поэтических состязаний. С первого взгляда она показалась ему молодой. Значит, молодой он ее и запомнил. Полла, Полла… Кого он знал с таким именем? Лишь нескольких аристократок. Почему же он не может вспомнить? Что за затмение?

Стаций закрыл глаза и погрузился в полудрему. В тонком сне он увидел гигантскую воронку Помпеева театра, снизу доверху заполненную народом. Сцена напоминает опушку леса – за ней ярусные ряды порфировых колонн с коринфскими капителями белого мрамора. Он, Публий, видит все это впервые: ему всего пятнадцать и он первый раз в Риме. Они с отцом приехали, чтобы посмотреть поэтические состязания, устроенные молодым цезарем Нероном. Судьи назначены по жребию из консульского звания, судят с преторских[21] мест. Сам цезарь в числе состязающихся!

Самые достойные граждане выступают с латинскими речами и со стихами. Вот на сцене худощавый юноша, не очень высокий, немного угловатый, но весь как-то устремленный ввысь: запрокинутый лоб, волевой подбородок, длинная шея, прямая спина, расправленные плечи. Нет, красавцем его не назвать. Однако есть в нем что-то значительное. Лицо с резкими чертами немного напоминает трагическую маску. Глашатай объявляет имя: Марк Анней Лукан. Так вот он, племянник всесильного Сенеки, наставника цезаря! Ему прочат будущее нового Вергилия при новом Августе! В отличие от многих, Лукан не поет, а только напевно читает. Читает свою поэму об Орфее, спускающемся в подземное царство. Публий изумляется красоте его стиха. Странные, мрачные образы, неослабевающее напряжение, тревога, отчаяние, но стих струится, как мощный поток, сметающий все преграды на своем пути. Такому не стыдно петь об Орфее! Гармония его собственного стиха, пожалуй, способна двигать скалы! Публий смотрит на отца. Тот кажется несколько озадаченным. Неужели ему это не нравится? Да, многое непривычно, но ведь это так прекрасно! Юноша кончает свое выступление. Театр ревет: «Софо́с!»[22] К этому возгласу от всей души присоединяет свой голос Публий. Отец тоже громко и уверенно произносит: «Софо́с!»

После Лукана выступают другие чтецы и певцы, но никто не может затмить его. Наконец, последним выступает цезарь. Вот он – среднего роста, плотный, дебелый – выходит на сцену и тоже исполняет песнь собственного сочинения, сопровождая пение игрой на лире. Лирой он владеет нехудо, но голос у него слабый, и великолепная акустика Помпеева театра лишь подчеркивает огрехи. Однако отсутствие голоса еще полбеды: тонкий поэтический слух Публия различает мелкие погрешности его стиха, неточности метрики и натяжки просодии. Юный Публий то опускает глаза от стыда за выступающего, то украдкой смотрит на отца и видит, что и тот закусывает губу. Цезарь завершает свое выступление. Театр вновь взрывается одобрительными кликами и даже рукоплесканиями. Слышатся возгласы: «Слава цезарю! Новый Аполлон! Новый Пифиец![23]» Публий недоумевает: неужели всем, кроме него, это понравилось? Его отец тоже, покачивая головой, сдержанно произносит: «Софос!» – и щиплет сына за руку, чтобы он сделал то же самое. Но Публий так и не может выдавить из себя требуемой похвалы. Цезаря тут же, не дожидаясь решения судей, по общему желанию участников, венчают золотым венком за лирную игру. Он спускается на орхестру к сенату, преклоняет колена, чтобы принять венок, целует его и велит отнести к статуе Августа.

И все же главным победителем состязаний, к восторгу Публия, судьи признают Лукана! Цезарь переносит поражение с достоинством, но видно, что он весь как-то потускнел, поблек. Зато Лукан сияет. Его венчают золотым венком прямо на сцене. Неожиданно победитель покидает сцену, через орхестру проходит к женским зрительским местам, устремляясь к девушке, сидящей в первом ряду рядом с пожилыми матронами. Публий, напрягая зрение, присматривается, стараясь получше разглядеть ее. Черты лица ее необычайно правильны. У нее прямые, черные как смоль волосы, разделенные пробором и собранные в простой узел. Она сияет юной свежестью и здоровьем. Лукан снимает венок с себя и вручает ей. Она смущенно улыбается, опуская голову. Театр рукоплещет. По рядам идет шепот: «Его невеста! Полла Аргентария!»

Полла Аргентария! Стаций мгновенно очнулся от своей дремоты. Вот откуда «серебро»! Да, конечно же это она, вдова поэта Лукана, – он узнал ее через столько лет, хотя видел всего один раз! Кто не слышал о ней в те дни, когда на весь род Аннеев обрушился гнев Нерона? Потом, когда неожиданно для всех была издана наконец его «Поэма о гражданской войне», или «Фарсалия»[24], говорили, что именно Полла сохранила ее рукопись и что она еще раньше исполняла роль нотария и переписчика при муже, когда Нерон запретил ему издавать свои сочинения. Шептались, что Полла осталась чуть ли не единственной наследницей огромного состояния Аннеев. А потом она куда-то исчезла. Ходили слухи, будто она умерла или лишилась рассудка. Стало быть, наиболее правдоподобным оказался слух, будто она вышла замуж за какого-то кампанского вольноотпущенника, который взял ее ради денег. Нет, Поллий, конечно, не вольноотпущенник, он всаднического сословия и сам всегда был весьма состоятелен.

Почему Полла так хотела познакомиться с ним, Стацием? Почему просила звать его к себе? Связано ли это как-то с прошлым, от которого Поллий пытается стеной отгородить ее и себя? Стаций стал думать о Лукане. Трагическая фигура этого поэта всегда привлекала его, хотя и вызывала двойственные чувства. Мощный стих Лукана восхищал Стация – и тогда, в пятнадцать лет, когда он услышал его впервые и когда воспринимал Лукана как старшего; и потом, постепенно догоняя и обгоняя его в возрасте; и по прошествии времени, уже намного пережив его, двадцатипятилетнего. Затрагивая в своей «Фиваиде» отчасти ту же тему – тему братоубийственной войны, Стаций поражался историческому видению юного Лукана, зрелости его суждений; он многое заимствовал у него в деталях. В то же время то, как самоуверенно уходил Лукан с торного, Гомером и Вергилием проложенного, пути, то, как решительно расстался он в своей «Фарсалии» с привычным миром божеств, оберегающих каждый шаг смертных, как неумолимо ставил своих героев перед трагической неизбежностью, – все это было чуждо натуре и дарованию Стация. Эллинский миф был воздухом, которым он привык дышать. В почти обезбоженном и переполненном светской ученостью мире Лукана ему было неуютно. Впрочем, и Лукан, создавая его, меньше всего думал об уюте. О самом поэте Стаций тоже слышал много разного, и, к сожалению, больше плохого, чем хорошего. Слышал о его невыносимом характере, о его хвастовстве, заносчивости, самовлюбленности. Слышал, как он, примкнув к заговору Пизона, заигрывал с опасностью, как выставлял напоказ то, что следовало держать в тайне. Чего стоил один только ходивший из уст в уста анекдот, как Лукан, издав в отхожем месте непристойный звук, торжественно продекламировал строчку из стихотворения Нерона о громе, прогремевшем под землей! Мальчишество, неумное мальчишество – что еще сказать? И конечно, замечал нескрываемое злорадство (почему-то всегда злорадство!), когда начинали говорить о малодушии Лукана перед лицом смерти, о том, что он униженно вымаливал себе право на почетный добровольный уход из жизни, как оговорил на допросе собственную мать! Стацию больно было это слышать, и в душе он надеялся, что это неправда. Слишком противилась этому трагическая мощь лукановского стиха.

Словом, Стаций и раньше дорого бы дал за возможность докопаться в этом вопросе до истины. А тут судьба или случай послали ему встречу с Поллой! С этими мыслями Стаций отошел наконец ко сну.

3

Утром после скромного завтрака Стаций продолжил осмотр сокровищ гостеприимной виллы. В прохладной библиотеке с цветными мозаичными полами и фресками во всю стену, изображавшими поющих сирен и уплывающий корабль Одиссея, Поллий неспешно показывал ему старинные издания Гомера, Сапфо, трагиков и, конечно, Эпикура и его последователей. Немного помедлив, Поллий как будто нехотя сообщил, что уже переложил в греческие гекзаметры труд Учителя «О предпочтении и избегании», и намерен взяться за главное и обширнейшее его сочинение «О природе». Стаций почувствовал, что тому очень хочется почитать свои поэтические опыты, и не смог отказать ему в этом удовольствии, сам попросив что-нибудь прочесть.

Поллий принес красиво отделанный, как настоящая дорогая книга с умбиликами из слоновой кости, шафранным пергаменным переплетом и окрашенным в пурпур обрезом, свиток[25] и, развернув, мерным голосом начал чтение.

Это было не так плохо, как опасался Стаций, всю жизнь страдавший от своего характера: он всегда боялся обидеть даже случайного собеседника и в то же время никогда не мог похвалить то, что ему не нравилось. Здесь задача несколько облегчалась. Школа Стация-старшего не прошла для Поллия даром: стихи были правильны и даже звучны, хотя, слушая их, Стаций не мог понять, зачем надо было их писать и чем они помогали восприятию эпикуровского учения. Это была даже не поэзия в лукрециевском смысле – собственно, в том, что делал Поллий, поэзии не было вообще, – это были переложенные в правильные стихи прозаические рассуждения. Но сама правильность все же заслуживала некоторой похвалы, которую Стаций и высказал. По лицу Поллия было видно, как он рад этой оценке.

– Ну прямо от сердца отлегло! Честно скажу, я боялся показывать скромные плоды своего ученого досуга такому корифею, как ты. Но тем дороже одобрение!

Потом Поллий предложил Стацию прогулку.

– В двух милях отсюда есть замечательное место. Тенистый склон, источник, поэтому земля там никогда не пересыхает. Мы нередко устраиваем обеды для гостей именно там. Дружеская трапеза на свежем воздухе, тот самый «горшочек сыру», который позволял себе в качестве утешения сам Учитель, – что может быть лучше? Ты согласен?

– Да, конечно! – улыбнулся Стаций. – Раз тебе удалось уговорить меня приехать, когда я уже всеми мыслями был в Риме, теперь я в полной твоей власти.

После недолгих сборов вещи были погружены в рэду[26], запряженную мулами, хозяева, гость и несколько слуг разместились в ней же. Остальные, по словам Поллия, уже загодя были отправлены на место устанавливать пиршественные ложа. Шел шестой час дня[27], и солнце уже перешло на сторону Суррентинских гор. Веял легкий фавоний[28], в широком небе плыли частые облака, похожие на корабли с поднятыми парусами, отбрасывая полупрозрачные косые тени на море и дальний берег. Синий морской простор открывался только с правой стороны, слева же дорога прижималась к самым скалам. Трава на скалах совсем высохла, даже на взгляд чувствовалась ее колкость. Стаций невольно подумал, что по таким скалам и выжженной траве бешеные кони влекли растерзанное тело Ипполита. Ведь сегодня августовские иды – таинственный праздник Дианы-Ариции и воскрешенного Ипполита – Вирбия!

– Трудно поверить, что где-то здесь можно найти приятное место для отдыха, – задумчиво произнес Стаций. Он все время украдкой поглядывал на Поллу и надеялся привлечь ее к разговору. Но она в основном приветливо улыбалась, ограничиваясь лишь немногими деловыми замечаниями.

– Доверься Поллию, дорогой гость! – ответила она на этот раз с улыбкой. – Он знает, что предлагает.

Довольный Поллий ласково привлек ее к себе и поцеловал в висок:

– Не скромничай, душенька! Ведь это ты открыла это место. Ты не представляешь, какое она у меня сокровище! – обратился он к Стацию, указывая на жену. – Лучшей хозяйки не сыскать во всей Италии! Она, моя радость, взяла на себя всю деловую сторону управления виллой, полностью освободив меня для моих ученых занятий. Если бы еще она пожелала стать слушательницей моих поэтических творений! Но нет, не хочет! – Он покачал головой и развел руками.

– Я всего лишь женщина, и возвышенные философские вопросы мне чужды, – сдержанно возразила Полла. – Из всего учения Эпикура, которым так увлечен мой муж, я запомнила только две вещи: первая – что Эпикур ушел в свою философию, когда никто не смог объяснить ему, что такое «хаос» у Гесиода, а вторая – что миры сосуществуют с мирами. И то и другое мне близко. Мне тоже в свое время никто не мог объяснить, что такое хаос… И сейчас мне порой кажется, что где-то здесь, рядом с нами, кроется иной мир. Может быть, в этой синей бездне…

Стаций приготовился ее слушать, но она вдруг смолкла так же внезапно, как заговорила. Поллий вновь перехватил нить разговора и начал сыпать цитатами из Эпикура и Лукреция.

Стаций глядел на Поллия и пытался понять, что за перемена произошла в нем за те годы, пока он его не видел. Отчасти это был прежний Поллий: добродушный, надежный, старательный. Хотя Стацию всегда недоставало в нем какого-то полета. Но сейчас к этому прибавилось – или обострилось с годами? – это упорное чудачество. Что заставило его сделаться до странности убежденным эпикурейцем? В начале своего пути он вполне успешно начал продвигаться по служебной лестнице и все у него получалось. А сейчас с ним и говорить сложно: на каждом шагу расставлены какие-то запреты, касающиеся и прошлого, и настоящего. Даже из их общего детства половина тем оказались запретными: кто-то, кого пытался вспомнить Стаций, уже умер, и поэтому Поллию больно его вспоминать, с кем-то он порвал, и опять-таки вспоминать неприятно… Счастливы ли они с Поллой – во всяком случае так, как он пытается это представить? Он и ее оберегает от ее прошлого, это понятно, и она подчиняется, но что у нее внутри? Что она не хочет слушать его стихи, неудивительно. После божественных гекзаметров Лукана старательные потуги Поллия, даже при самом хорошем к нему отношении, трудно воспринять всерьез.

Несмотря на некоторую разобщенность разговора, дорога промелькнула быстро, и к полудню они достигли цели пути. Наверху на скалах высились чьи-то виллы, под скалами от дороги пологий склон, поросший деревьями, спускался к самой воде. В просветах между деревьями было видно, что трава в этом месте и правда зелена. Ветер слегка сменил направление и усилился, наводя на мысль о возможном дожде, но дуновение его было приятно.

Под сенью мелколиственного дуба, рядом с мирно журчащим ручейком к их приезду уже были водружены пиршественные ложа и столик. Поллий и Стаций возлегли, Полла села, как всегда прямо и собранно. Проворные рабы покрыли ложа коврами, а сто лик – скатертью. Принесли пурпурное вино, местное, суррентинское, и закуску: свежих устриц, «мину-тал» – мелконарубленные овощи, политые уксусом, «оксикомин» – маринованные маслины с тмином.

– Я никак не расспрошу тебя о главном, Стаций! – начал Поллий. – Что ты сейчас пишешь? Я слышал, что ты давно работаешь над какой-то поэмой. Расскажи, что ты сочиняешь.

– Эпос о походе семерых против Фив, – ответил Стаций. – Уже близится к концу.

– Это в высшей степени интересно! – воскликнул Поллий. – Почитай что-нибудь! Хотя бы начало! В начале обычно сказано главное.

Стаций пригубил вино из стеклянного кубка, потом набрал воздуха в легкие и, опустив глаза, начал читать своим глуховатым голосом:

Братоубийственный бой, и власти черед, оскверненный

Лютою ненавистью, и Фивы преступные вывесть —

В душу запала мне страсть пиерийская. Песню, богини,

Как мне начать? Воспеть ли исток ужасного рода,

Оный сидонский увоз и агенорова приказанья

Неумолимый закон простор пытавшему Кадму?

Длинная дел череда, коль страх пред Марсом сокрытым

Пахаря, кем в борозде ужасной воздвигнута битва,

Я прослежу и подробно скажу о песне, какою

В стены сойтись повелел Амфион тирийским вершинам;

Тяжкая ярость к родным жилищам у Вакха откуда;

В чем состоит юнонина кознь; Афамант злополучный

Против кого напряг тетиву; почему устремилась

Неустрашенная мать в Ионийскую глубь с

Палемоном…[29]

Он нерешительно поднял глаза, не зная, продолжать ли. Поллий сидел понурясь, как будто чем-то огорченный. Зато Полла смотрела на него не отрываясь, широко открытыми глазами. Уловив паузу, Поллий, прервал его:

– Стих твой прекрасен. Но опять «братоубийственный бой»… Что влечет вас, поэтов, к таким темам? – Стаций уловил намек на Лукана. – Можно ли петь об этом, сохраняя душевное равновесие? Отчего не избрать тему более мирную, спокойную?

– Каждый пишет о том, что глубже всего запало ему в душу, – ответил Стаций. – Но если и воспоминание о походе семерых против Фив тебя огорчает, я, конечно, не буду смущать твой покой…

– Да нет же! Как бы тебе объяснить! – растерянно забормотал Поллий. – Не о семерых против Фив…

– Я догадываюсь, что ты имеешь в виду другие распри. Да, я и подразумевал – те, которые прошлись по судьбе нашего поколения. Но я предпочитаю, чтобы события нашего времени лишь угадывались сквозь покров мифа. Так больше свободы. И кроме того, уходит то наносное, поверхностное, что свойственно современности. Остается самое ядро. А миф – это целый мир. Мой мир, я привык в нем жить. Он помогает увидеть…

Внезапный порыв сильного ветра заставил шелестеть вершины деревьев. Откуда-то из-за гор послышалось воркование грома.

– О, неужто Громовержец решил-таки поразить кого-то перуном? – с преувеличенным удивлением проговорил Поллий, похоже радуясь возможности прервать нежелательную для него беседу. – Пора, давно пора… Эрот, сбегай посмотри-ка, близко ли туча, – обратился он к мальчику-слуге. Тот резво побежал по склону, смешно вскидывая пятки и размахивая руками.

– Ну что ты будешь делать с этими мальчишками? – с досадой пробормотал Поллий. – Сколько им ни повторяй, чтобы вели себя чинно, все впустую… Только порка, ничего другого они не понимают. Надо сказать Гермократу, чтобы поучил.

– Туча выходит из-за гор! Темная! И совсем близко! – крикнул мальчишка.

Впрочем, об этом можно было уже не говорить. Ветер – мощный австр[30] – рванул с новой силой, запрокинув скатерть на углу стола. Еще мгновение – и по листве закапали крупные капли.

– Боюсь, что добраться до верха мы не успеем, – сказал Поллий. – Но тут есть небольшой храм Геркулеса, можно укрыться от дождя в нем. Сдается мне, что дождь этот долгим не будет, переждем. Пойдемте скорее. Слуги все уберут.

С этими словами он поднялся с ложа и заспешил по склону. Однако Полла не торопилась следовать его примеру. Она стала отдавать четкие и быстрые распоряжения слугам, что делать:

– Скатерть, ковры свернуть, и скорее несите их под крышу, чтобы не намокли. Ложа перевернуть. Стол вот сюда, к дереву, положите боком. Вино пусть стоит, ему ничего не сделается. Устрицам и овощам тоже. Берите хлеб, чтобы не намок…

Какой-то внутренний голос подсказал Стацию не спешить за Поллием, но остаться с ней.

Упругие струи дождя хлестнули с внезапной силой. Слуги, унося кто что мог, побежали по склону в том направлении, в каком скрылся Поллий. Полла быстро обернулась к Стацию и улыбнулась:

– К храму нам не поспеть, вымокнем до нитки. Но тут поблизости в скале есть небольшая пещера. Бежим туда!

Она схватила его за руку и увлекла за собой, с молодым проворством устремляясь по тропинке, ведущей к скалам. Стаций едва поспевал за ней.

Пещера и правда оказалась совсем близко. Это была даже не совсем пещера, скорее просто небольшое углубление в скале с навесом сверху. Но два-три человека вполне могли в нем укрыться. Добежав до него, Полла провела руками по лицу и волосам, умываясь дождевой влагой, и весело встряхнула головой:

– Ну вот, прямо как Дидона с Энеем! – воскликнула она со смехом. И тут же добавила:

– Правда, престарелая Дидона с престарелым Энеем. Надеюсь, ты не обидишься на такое определение?

– Я не обижусь, но саму себя ты зря так, госпожа… – возразил Стаций.

Она ничего не ответила.

Они остановились под естественным навесом, и перед ними тотчас же выросла белая стена ливня, от которой в их сторону отскакивали мелкие брызги. Вспышки молний следовали одна за другой, гром грохотал где-то прямо над головой, в воздухе разлилась острая свежесть.

Стаций пытался подобрать слова, чтобы начать разговор с Поллой, но та, не глядя на него и устремив взор на стену дождя, вдруг начала читать наизусть:

…Так, порождение бурь, сверкает молния в тучах

И, потрясая эфир, грохочет неистовым громом,

День прерывает и страх между робких рождает народов,

Им ослепляя глаза косым полыханием блеска…[31]

Конечно, это была «Фарсалия»! Стаций помнил эти строки и тут же подхватил:

…В небе бушует она, и нет никакой ей преграды:

Бурно падая вниз и бурно ввысь возвращаясь,

Гибель сеет кругом и разметанный огнь собирает…

Дальше было уже не про грозу, поэтому Стаций прервал чтение и, не теряя времени, обратился к Полле:

– Я вспомнил тебя, госпожа Полла Аргентария! Не сейчас, уже вчера! Я видел тебя на Нерониях… тридцать лет тому назад.

– Вот как? – Брови Поллы взлетели в удивлении.

Она взяла Стация за руку и быстро заговорила.

– Поэт, у меня к тебе просьба… Ради нее я и упросила мужа зазвать тебя к нам. В прошлом году, в третий день до ноябрьских нон[32], моему Лукану исполнилось пятьдесят лет. – Голос ее дрогнул. – Исполнилось бы… Я отмечала эту дату только в своей душе, если не считать скромных приношений домашним богам. Но я внезапно почувствовала, что должна еще что-то для него сделать. Мне захотелось как-то иначе отметить хотя бы следующий день его рождения. Ведь празднуется же день рождения Вергилия и многих мужей, перешедших в вечную жизнь! Но в моих условиях это совершенно невозможно. Даже могила Лукана стала для меня недоступной. Нынешний муж мой – прекрасный человек и очень меня любит, но я попала в ловушку его любви. Он боится за меня и не пускает меня в мое прошлое. Точнее, думает, что не пускает, потому что на самом деле я только в нем и живу. Но… Короче говоря, мне хочется, чтобы лучший поэт нашего века почтил манны[33] моего незабвенного мужа, что-то написав в его память. Как бы на день его рождения… Разумеется, я щедро вознагражу тебя… Ты согласен?

Глаза ее светились мольбой. Стацию было немного неловко с ходу признавать себя «лучшим поэтом века», но времени для пререканий по этому вопросу у них не было, тем более что поставленная задача его сразу заинтересовала.

– Да, я согласен, госпожа. Но чтобы что-то сочинить, я должен был бы расспросить тебя кое о чем. Трудно написать что бы то ни было, трогающее сердце, о человеке, которого плохо знаешь. Не стану скрывать, я слышал о покойном поэте много разного, через что мне хотелось бы перешагнуть, но не знаю, смогу ли я это сделать…

– Ты о чем? – с ужасом в глазах и дрожью в голосе воскликнула Полла. – Ты об этой гнусной клевете, что якобы он унижался на допросе, так что оговорил свою мать? Не верь, поэт, не верь! Это не так! Ты не знаешь, как все было! Это все Нерон! Он пустил этот слух! Как ты не понимаешь… ему хотелось, чтобы не только он был матереубийцей! И это он сам панически боялся смерти, потому-то ему и надо было выставить трусом того, кому он завидовал…

Стаций положил руку ей на плечо, ладонью ощущая внутреннюю дрожь, сотрясавшую ее. Что она не забыла первого мужа, он догадывался, но он и предположить не мог, что события двадцатипятилетней давности способны так глубоко волновать сердце. Все-таки обычно столь продолжительное время залечивает любые раны.

– Успокойся, госпожа! – мягко произнес он. – Я не только это имел в виду, и, если ты так убеждена в невиновности поэта, считай, что и я уже убежден. Я просто хотел бы знать, каким он был в жизни. И пожалуйста, не волнуйся! Если Поллий заметит твое смятение, я боюсь, из нашей затеи ничего не выйдет.

– Ты прав… – Полла сцепила руки и, поднеся их ко лбу, с силой провела согнутыми большими пальцами по лицу ото лба до подбородка и дальше по груди, точно пытаясь рассечь саму себя надвое. – Надо что-то придумать… Прошу тебя, задержись у нас хотя бы на несколько дней! Я попробую найти возможность рассказать тебе…

– А написать ты не можешь?

– Для этого надо больше времени и больше сосредоточенности… Но как я рада, что ты согласился!

– Я останусь на столько, на сколько скажешь, госпожа. Надеюсь, у нас будет время поговорить. Но сейчас попробуй в двух словах описать, если получится, какой он был. Видишь, дождь уже ослабевает, нам надо перевести разговор на другую тему, прежде чем Поллий нас найдет.

– В двух словах? – Полла задумалась. – Ну как бы это передать… Он был… наверное, как эта гроза. Я не могу сказать, что с ним можно было жить в уюте и спокойствии, как с Поллием, хотя я сама изо всех сил старалась создать для него спокойствие и уют. Но с ним была жизнь – та же острая грозовая свежесть. Он был… избранник богов. Он предвидел будущее… свое, и не только. Читай «Фарсалию» внимательно и думай не только о Помпеях и Катонах. В ней и вся наша судьба… Ох, не могу, я все не то говорю и сейчас заплачу…

– Не надо, довольно, – Стаций вновь коснулся ее плеча. – Ты уже много сказала.

Дождь стал совсем редким.

– Ты расскажи лучше о Поллии, – продолжал он. – Я хорошо знал его в юности, но я не могу понять, что с ним произошло.

– Поллий – добрый, замечательный человек, – со вздохом произнесла Полла. – А что до его чудачеств… Когда началось извержение Везувия, он оказался в Помпеях, ездил туда по каким-то делам, ведь он тогда был дуумвиром[34] в Путеолах. Еле спасся. Добрался до дому только через полмесяца, в обход горы с той стороны. А дома выяснилось, что в те же дни пропала его жена. Открылось, что у нее был любовник в Геркулануме, она встречалась с ним, пользуясь отсутствием мужа. Не исключено, что она и не погибла, а бежала с ним. Поллию об этом говорили, и он не знал, что хуже: смерть любимой жены или известие, что она была ему неверна. У него на руках оставалась семилетняя дочка. Он долго не мог оправиться от потрясения, и только в учении Эпикура нашел опору и тогда сознательно отошел ото всех городских дел. А потом судьба свела его со мной. Ему понравилось созвучие наших имен, и он решил, что из двух несчастий может составиться счастье. Я не верила в это, но к тому времени уже так устала от жизни и неизбежной борьбы за свое постылое существование, что согласилась на его предложение. Тогда такое решение казалось мне единственным выходом, но теперь я уже не уверена, что это надо было делать. Я, может быть, только потому до сих пор и не умерла, что живу с ним и по его правилам. Но…

– Полла, душенька! Где ты? – послышался издали взволнованный голос Поллия. – Стаций, где ты? Где вы оба?

Скользя по намокшей земле, по склону пробирался незадачливый хозяин. Его поддерживал под руку раб.

– Здесь! – насколько мог громко крикнул Стаций, выходя из своего укрытия.

– Здесь, не волнуйся! – откликнулась и Полла, выходя вслед за ним.

Поллий заметил их и, неловко перепрыгивая через бегущие по склону ручейки, заспешил к ним. Полла устремилась ему навстречу.

– Дорогие, но как же так? – сокрушенно произнес Поллий, заключая наконец в объятия жену и убеждаясь, что одежда ее суха. – Я места себе не находил. Всех слуг изругал, что бросили вас.

– Я замешкалась, – стала быстро оправдываться Полла. – А наш гость не хотел оставить меня, ну а поскольку я знала, что ветхий храм всех нас не вместит, предпочла отвести его сюда.

– Мне совестно за самого себя, что я так быстро вас покинул, – в свою очередь оправдывался Поллий. – Но что за глупости ты говоришь, милая, неужто хозяйке и дорогому гостю не нашлось бы места под кровом Геркулесова храма? Кого-нибудь из слуг выставили бы на свежий воздух, ничего бы с ними не случилось.

– Ну так и с нами ничего не случилось.

– О чем же вы тут говорили?

– Разумеется, вспоминали Дидону и Энея в пещере, – нашелся Стаций. – Твоя супруга назвала меня престарелым Энеем, а себя – престарелой Дидоной.

Поллий засмеялся и погрозил обоим пальцем.

– Вот тебе достойный повод почтить бога постройкой нового просторного храма, – назидательно произнесла Полла. – Чтобы в следующий раз не было сомнений, все ли поместимся.

– Клянусь Геркулесом, я это сделаю! – торжественно возгласил Поллий.

После этого Стация повели смотреть маленький ветхий храм Геркулеса, и Поллий увлеченно рассуждал, как его можно расширить и кому из местных строителей следует поручить эту работу. Когда немного подсохло, дружеская трапеза была продолжена. Поллий по-прежнему говорил больше всех, а Стаций и Полла порой переглядывались, как люди, связанные общей тайной, но возможности продолжить начатый разговор за весь этот день им больше не представилось.

Часть II. Большие надежды

1

На виллу вернулись уже затемно. Полла сказалась уставшей и сразу удалилась в свою, отдельную от мужа, спальню. Рабыня-кубикулария[35]засветила несколько ламп, помогла хозяйке снять платье, распустила ей волосы, расчесала их и заплела на ночь в две косы, потом бережно сложила все снятое ею и, приготовившись уходить, спросила:

– Госпожа еще чего-нибудь желает?

– Нет, Феруса, иди…

Оставшись одна, Полла некоторое время сидела за уборным столиком, разглядывая себя в зеркало. В тусклом свете ламп, с волосами, заплетенными в косы, в одной легкой тунике, она самой себе казалась намного моложе своих лет. Полла не испытывала перед зеркалом ужаса, какой нередко приписывается стареющим женщинам, – возможно, потому, что и в юности ей не было свойственно восторгаться собственным отражением. Тогда ей почти всегда что-то в себе не нравилось, зато теперь она снисходительнее относилась к своему лицу. Но, конечно, даже мнимая молодость в мерцающем свете лампы ее немного порадовала.

– Ты узнал бы меня такой? Или ты запомнил меня еще моложе? – проговорила она с полуулыбкой, обращаясь к привычному, ей одной видимому собеседнику. Потом встала и подошла к своей кровати. У изголовья часть стены была завешена плотной тканью. Полла с усилием отодвинула завесу, и открылся кусок стены с висящей посредине маской из червонного золота, таинственно поблескивающей в свете ламп. Это была посмертная маска Лукана. О том, что она находится здесь, знали только Полла и ее рабыни, вестиплики и кубикуларии, которым было строжайше запрещено кому бы то ни было о ней рассказывать. Но Полла всякий раз открывала завесу, когда испытывала потребность окунуться в темные воды прошлого и плавать в нем как в море.

– Ну вот, ты будешь доволен, мой единственный! – обратилась она к маске, протягивая руку и легонько гладя ее по щеке. – Я нашла того, кто скажет о тебе правду. И я опять иду к тебе… Принимай гостью! Если б ты знал, как я по тебе соскучилась!.. А ты? Ты ждешь меня?

Темные пустые глазницы маски смотрели на нее печально и строго. Полла вглядывалась в любимые черты и, напрягая внутреннее зрение, старалась представить мужа таким, каким увидела его впервые.

В тот осенний день, с которого все началось, – это был год третьего консульства Нерона[36] – она, тринадцатилетняя, так же рассматривала себя в зеркало и была решительно недовольна своим отражением. Щеки казались ей слишком толстыми и слишком розовыми, нос – как будто зажатым между ними. Глаза смотрелись сонными. Волосы, заплетенные, как того требовала бабушка Цестия, выглядели прилизанными и открывали уши. Вконец расстроенная, Полла отложила зеркало и побрела в дедовскую библиотеку. В чем еще найти утешение, как не в книгах? Там все девушки прекрасны, в них влюбляются боги и герои. Можно забыть о самой себе, о своих толстых щеках и прилизанных волосах и жить их жизнью или даже их бессмертием. В ту пору Полла очень увлекалась Овидием. Ее восхищали не только сами описанные поэтом превращения, но и переходы от мифа к мифу в «Метаморфозах» – то плавные, то неожиданные. А как трогал ее овидиевский рассказ о похищении Прозерпины! Юная богиня казалась ей ровесницей, почти подружкой, так что и ее забавы, и ее ужас Полла переживала почти как свои:

…Глубоководное есть от стен недалеко геннейских

Озеро; названо Перг; лебединых более кликов

В волнах струистых своих и Каистр едва ли услышит!

Воды венчая, их лес окружил отовсюду, листвою

Фебов огонь заслоня, покрывалу в театре подобно,

Ветви прохладу дарят, цветы разноцветные – почва.

Там неизменно весна. Пока Прозерпина резвилась

В роще, фиалки брала и белые лилии с луга,

В рвенье девичьем своем и подол и корзины цветами

Полнила, спутниц-подруг превзойти стараясь усердьем,

Мигом ее увидал, полюбил и похитил Подземный —

Столь он поспешен в любви! Перепугана насмерть богиня,

Мать и подружек своих – но мать все ж чаще! – в смятенье

Кличет. Когда ж порвала у верхнего края одежду,

Все, что сбирала, цветы из распущенной туники пали.

Столько еще простоты в ее летах младенческих было,

Что и утрата цветов увеличила девичье горе!..[37]

Все это Полла, конечно же, знала наизусть. А еще там же, в библиотеке, она нашла маленькую книжечку стихов собственного деда. Да, там так и было написано: «Марка Аргентария песни». Ну не то чтобы песни, но греческие эпиграммы. Полла с детства хорошо говорила по-гречески, ее няня Хрисафия родом была афинянка. Разумеется, и чтение, которому обучал ее дед, далось ей легко. Начав читать дедушкины творения, она то и дело в смущении чувствовала, как кровь приливает к щекам, но чтение показалось ей увлекательным, а местами и утешительным:

Нет, не любовь это, если кто прекрасную видом

Жаждет на ложе обнять, мудрым послушен очам.

Если ж при виде дурнушки пронзен до самого сердца

И в безумной груди терпит снедающий жар —

Это и есть огонь любовный, а то, что прекрасно,

Всем, кто способен судить, радует глаз красотой[38].

Какие волнующие эпитеты прилагал дедушка к воспеваемым красавицам! «Мюро́пноос» – «миррой благоухающая», «эви́схиос» – «прекраснобедрая», «потейнэ́» – «желанная»… И кто они, эти Ариста, Лисидика, Евфранта, Алкиппа… Там не менее десятка имен! Кто они – рабыни или меретрики?[39]И как терпела их строгая бабушка Цестия?

Полла воспитывалась у деда и бабки, родителей матери, в Фиденах, городке под Римом. Отец ее принадлежал к роду Випсаниев и состоял в родстве, хотя и весьма дальнем, со знаменитым Марком Агриппой. В этом роду и жило женское родовое имя Полла вместо Випсании – так звали сестру Агриппы и нескольких других женщин этой семьи. Випсании сильно пострадали при Клавдии от козней Мессалины. Отец Поллы, уже побывавший претором и стремившийся в консулы, был отправлен в изгнание в Фессалию, где и умер при невыясненных обстоятельствах. Полла тогда была грудным младенцем и помнить его не могла. Ее мать, Аргентария, вместе с нею на какое-то время вернулась к родителям, а потом вышла замуж вторично и жила в самом Городе. В новой семье у нее родились сыновья, а старшая дочь от первого брака так и осталась у ее родителей, дед сделался ее опекуном.

Марк Аргентарий был родом из испанской Кордубы, в юности приехал в Рим, где и обосновался, учился у многих риторов, в частности у Цестия, на дочери которого впоследствии женился. Сам он тоже стал ритором, имел учеников. В молодости писал эпиграммы по-гречески, с возрастом оставил это занятие, но любовь к поэзии, греческой и латинской, сохранил навсегда, а также сохранил вольно-поэтический взгляд на мир, далекий от приземленного здравого смысла. При взгляде на него легко было сказать «поэт»: он был смуглый и седой, с четким профилем, со стрижеными, но почти всегда излишне отросшими волосами, и порой вспыхивающим вдохновенным огнем в глубине тускнеющих от старости глаз.

Аргентарий поддерживал давние дружеские отношения с земляками: семьей Аннеев. По возрасту он был значительно моложе Аннея Сенеки Старшего, отца, и значительно старше его сыновей: старшего, Новата, усыновленного впоследствии Юнием Галлионом и взявшего его имя, среднего, Сенеки, и младшего, Мелы, – но дружил и с отцом, пока тот был жив, и с сыновьями, особенно с Сенекой Младшим. Сенека Старший записал кое-какие декламации Аргентария и включил их в числе прочих в свои воспоминания о риторах августовской эпохи, написанные по просьбе сыновей.

К внезапным появлениям в их доме Сенеки-философа Полла привыкла с детства, хотя он не особенно интересовал ее, как обычно не интересуют детей малознакомые важные взрослые. Как-то раз Сенека привез ей в подарок прекрасную куклу, деревянную, с тонко выделанными чертами лица, с гнущимися руками и ногами, одетую как настоящая матрона. Но куклу тут же отобрала бабушка Цестия и спрятала к себе в сундук со словами: «Детям своим будешь показывать!» Никакие доводы восьмилетней Поллы, что куклу ей гораздо больше хочется рассмотреть самой и показать подружкам, а не откладывать для каких-то будущих детей, которых, может быть, у нее еще и не будет, не подействовали. «Глупости! – отрезала бабушка. – Как это может у тебя не быть детей? Что ж наша девочка – хуже других?» Итак, кукла была погребена в сундуке для будущих поколений, а посещения Сенеки тем более перестали интересовать Поллу.

Собственная ее жизнь была скудна внешними впечатлениями; всех-то радостей, как у любой девочки из приличной римской семьи, редко-редко за хорошее поведение удостоиться того, чтобы взяли в театр или в цирк, иногда участвовать в религиозных церемониях: вместе со сверстницами славить Палладу в Квинкватрии[40] или нарядиться в пестрое платье на Флоралии[41], – а чаще просто поиграть да поболтать с несколькими подружками, девочками из семейств своего же круга, с кем позволяли водиться взрослые. Все общение обычно сводилось к неизменной игре в дочки-матери, а по мере взросления – к обсуждению нарядов и украшений, кто у кого какие видел, да к мечтам об удачном замужестве. Полле со временем все это стало казаться скучным, так что основной источник радости и впечатлений она, едва научившись читать, открыла для себя в чтении дедовских книг, а также в попытках сравняться в знаниях с учениками деда.

В тот день, привычно направляясь по узким полутемным проходам в библиотеку, Полла заметила хлопочущих слуг и, спросив о причине волнения, получила ответ, что у господина Марка[42] гостит господин Луций Анней Сенека. Полла незаметно проскользнула в библиотеку и, порывшись на полке, отыскала свиток с овидиевскими «Героидами», которые она тогда постепенно осваивала. Развернула и тихо, вполголоса, начала читать очередное письмо. Это оказалось послание Лаодамии к Протесилаю – как странно, что именно оно!

Из Гемонийской земли гемонийскому Протесилаю

Шлет Лаодамия весть, счастья желает, любя.

Ветер в Авлиде тебя задержал, как молва утверждает,

Где же он был, когда ты прочь от меня убегал?

Надо бы морю тогда ахейским противиться веслам,

Ярость бешеных волн мне бы на пользу была.

Больше бы мужу дала поцелуев я и наказов,

Сколько хотелось еще, сколько осталось сказать…[43]

Полле почудилось, что дверь скрипнула и кто-то вошел, но она продолжала читать, думая, что это слуги. Чтение захватывало ее. Тревога Лаодамии, не ведающей случившейся уже беды, передавалась и ей, голос ее начинал звенеть:

…Боги, молю, от нас отвратите знаменье злое!

Пусть, возвратясь, посвятит муж Громовержцу доспех.

Но едва о войне вспоминаю, становится страшно,

Словно из снега весной, слезы струятся из глаз…

– Софо́с! – прервал ее мягкий мужской голос. – Умница, девочка!

Полла вздрогнула и обернулась. Из-за полок с книгами вышел Сенека в сопровождении Аргентария. Сенека был коренастый, глыбистый, с крупными выразительными чертами лица и внимательными черными глазами под бровями вразлет.

– Подойди, Полла, поздоровайся с нашим гостем! – ласково попросил ее дед.

Полла подошла и, обвив руками шею гостя, принужденно поцеловала его в щеку. Ей не нравилось целовать взрослых и не нравилось, когда ее целовали. Но Сенека не сделал этого, только потрепал ее по щеке.

– Ты становишься настоящей красавицей, Полла Аргентария!

Полла смущенно опустила глаза. Слышать эти слова ей было приятно, но она не смела поверить, что это правда.

– Да, вот она, моя радость! – одобрительно продолжал дед. – Красавица – это что, а какая умница! Как я жалею, что она не родилась мальчиком! Другие мои внуки, мальчишки, не такие! Не в меня. А эту я бы научил всему! Она и так все схватывает наравне с лучшими моими учениками!

Похвалы в устах деда были Полле привычны и поэтому не трогали ее. Вот бабушка, кажется, ни разу за всю жизнь не отозвалась одобрительно ни о ее внешности, ни о ее уме. Во внешнем виде девушки бабушка, похоже, больше всего ценила умение всегда прямо держать плечи, а главная наука, которой она старалась во что бы то ни стало научить Поллу, – искусство прядения шерсти, – в отличие от наук словесных, той давалась туго.

– Стоит ли печалиться, друг Аргентарий, о том, чего не может быть? – Сенека сложил в улыбку свои медлительные губы. – Ты учишь ее всему, и это хорошо, ибо женское неразумное существо исправляется наукой и знанием. Я убежден, что женщины должны обучаться так же, как и мужчины, тогда они избавятся от многих своих пороков. Когда-нибудь так и будет, и ты полагаешь этому доброе начало. Я знаю, о чем говорю, имея перед собой святой для меня пример матери, которая вникала во все наши занятия не только по материнской обязанности… Кстати, сколько девочке лет?

– Недавно исполнилось тринадцать, – ответил Аргентарий.

– Ну так уже пора подумать о ее будущем. Есть у меня одна мысль…

– Полла, детка, иди к себе! – обратился Аргентарий к внучке. – Книгу можешь взять с собой, только потом принеси и положи на место.

Ну что за несправедливость?! Как только разговор взрослых становится интересным, детей высылают прочь. Но, похоже, в этом случае разговор непосредственно касается ее. Перебороть искушение было слишком трудно. Где бы только спрятаться?..

Библиотека одной стороной выходила в небольшой садик-перистиль. Хотя уже наступил октябрь, день был сухой и теплый и все двери в сад были открыты. Выйдя в него через другой проход, Полла по самой стенке прокралась к открытому дверному проему, ведущему в библиотеку, остановилась за колонной, присела на корточки и замерла. Изнутри ее не могло быть видно. Хуже было то, что ее легко можно было заметить снаружи, и оставалось только надеяться на везение или помощь богов. Полла беззвучно взмолилась к домашним ларам и пенатам[44], прося, чтобы они сделали ее незаметной.

– Так сколько ему сейчас? – донесся до нее голос деда.

– В ноябре будет девятнадцать.

– Не рановато ли для женитьбы?

– По нынешним временам нет. Если сам цезарь Нерон женился в шестнадцать лет, что мешает другим следовать его примеру? Честно говоря, я вижу определенные положительные стороны ранних браков. Что мы обычно делаем? Предоставляем юношу самому себе, потакая даже низменным его страстям. А потом, когда он уже превратится в закоренелого развратника, мы вручаем ему судьбу невинного существа и хотим, чтобы он стал примерным семьянином и воспитателем для своей жены. Между тем мужу жена, по сути, уже и не нужна, он привык проводить досуг в обществе развратных женщин. Жена от невнимания мужа заводит себе молодого любовника. И где уж тут думать о многочадии, когда мужа и жену почти ничто не объединяет, кроме условий брачного договора… Потому и законы бездейственны. Впрочем, не буду затягивать свою речь… И потом, я же не предлагаю женить их прямо сейчас. Мальчик скоро должен поехать в Афины для завершения образования. Вернется года через три, а девочка к тому времени войдет в самую пору. А сейчас пусть посмотрят друг на друга. Надеюсь, она ему понравится. Он настоящий поэт, поверь мне, хотелось бы дать ему жену, которая бы его понимала…

– Ты по-прежнему полон желания воспитать совершенного человека, Сенека… Возможно, тебе это и удается. Во всяком случае, по первым государственным деяниям нашего цезаря можно сказать, что это юноша достойный. Отмена податей, вольности провинциям, назначение Корбулона, наконец, то, что он повинуется таким наставникам, как Бурр и ты, – все это говорит в его пользу. Впрочем, если нравом он пошел в деда, Германика, этого можно было ожидать…

Сенека некоторое время не отвечал, потом вновь заговорил:

– Ну конечно, не все так гладко – тебе, как старому другу, могу в этом смело признаться. Но все же я надеюсь на лучшее. Цезарь увлечен разного рода искусствами: он учился живописи, ваянию, чеканному ремеслу, он ценит и знает поэзию, сам пишет стихи… и недурные… М-да… Вот, например: «Шейка блестит киферейской голубки при каждом движенье…» Неплохой образ, если и дальше работать в том же духе, можно добиться успехов… Он… стремится выступать на сцене. Все это должно облагораживать и возвышать душу. К сожалению, наше общество до сих пор находится во власти предрассудков. Сценические выступления считаются позором. То есть мы чтим – слава богам! – эллинских поэтов, гордимся, что за последние два века цвет поэзии прижился на латинской почве, но тех, кто представляет ее народу, презираем. Зато с удовольствием смотрим, как на арене осужденные преступники проливают человеческую кровь. Не от этого ли грубость нравов? А что плохого, если играть в трагедии – да хоть бы и в комедии, разумеется пристойной, – будут представители высшей знати? Что в этом позорного, скажи, как человек, свободно мыслящий?

– Я согласен, ничего плохого в этом нет. Но все же привычка – необоримая сила. И я не пойму: ты хочешь, чтобы наша Полла выступала на сцене?

– Почему бы и нет, если у нее будет такое желание? Она прекрасно читает, она хороша собой. В будущем я вижу цезаря в окружении достойнейших семейств, и эта пара: Лукан и Полла – по праву займет одно из первых мест.

Лукан… Вот, значит, как зовут ее будущего мужа. Полле стало смешно – подружки, Бебия и две сестры Нерации, определенно станут звать ее «луканой» или «луканикой»![45] Мало того, что они дразнят ее «ростовщицей» из-за дедовского имени![46] Но именем деда, что бы там ни говорили, она гордилась – в значительной мере потому, что очень любила его. А полюбит ли она этого Лукана? Но он молод и он, по словам Сенеки, настоящий поэт… Сердце ее забилось. Она почувствовала, что приближается главное событие ее жизни, которого с волнением ждет не только каждая девушка, но и вся ее семья.

– Полла! Что это ты там делаешь? – зазвучал в ее ушах голос бабушки Цестии. Заметила! Полла вскочила и бросилась бежать на цыпочках, надеясь, что в библиотеке не слышны ее легкие шаги. Бабушка изловила ее в одном из переходов. Высохшая, смуглая, строгая, с яркой проседью в чуть вьющихся иссиня-черных волосах, пятидесятипятилетняя Цестия внешне олицетворяла непреклонную добродетель римской женщины.

– Ты что там делала, негодница? Подслушивала? И не стыдно? Благородная девица называется! А чем это тебя так заинтересовал их разговор? Ну-ка выкладывай! Не то расскажу им обоим, как ты подслушивала!

Тут Полла поняла, что бабушка сама сгорает от любопытства.

– Они, кажется, хотят выдать меня замуж… – выдавила она.

– Замуж?! – Глаза бабушки вспыхнули. – Когда? За кого?

– Не сейчас, не скоро, года через три… За какого-то… Лукана… – Полла почувствовала, что краснеет.

– Это его племянник, – решительно сказала бабушка. – Блестящее замужество! Ну, будем молить царицу Юнону, чтобы все устроила…

Смотрины были назначены через две недели, в Венерин день. Когда он наконец наступил, с утра весь дом ходил ходуном от приготовлений. Поллу нарядили в новое белое платье, служанки-вестиплики часа два укладывали на ней складки[47], но то, что вышло, ей совсем не понравилось: Полла сама себе казалась большой наряженной куклой. К тому же волосы ей причесали еще глаже, чем обычно. Ради торжественного случая приехала ее мать, Аргентария Старшая, и вместе с бабушкой Цестией стала давать ей наставления, как себя вести с женихом, чтобы ему понравиться, в каком порядке здороваться с его родными. От волнения у Поллы ком стоял в горле, и больше всего на свете ей хотелось убежать в дальние комнаты и спрятаться.

Наконец торжественный миг настал. Няня ввела Поллу в атрий, где в расставленных полукругом креслах уже сидели все взрослые. Окинув взглядом собравшихся, из гостей Полла узнала только Сенеку, об остальных догадалась. Рядом с Сенекой сидел похожий на него человек, только с более тяжелым взглядом и мрачным выражением лица. Полла с трепетом поняла, что это и есть ее будущий свекор, Анней Мела (все имена она уже успела запомнить по разговорам, не умолкавшим в доме с первого приезда Сенеки). Поодаль от него сидела худая матрона, в лице которой было что-то лисье. Она широко улыбалась, но что-то неестественное и недоброе почудилось Полле в ее улыбке. С не меньшим испугом Полла подумала, что это, вероятно, ее будущая свекровь, Ацилия. Цестия и Аргентария Старшая сидели рядом с ней, с двух сторон, и на лицах их застыло подобострастное выражение. Только дед, расположившийся с краю, ободряюще подмигивал внучке. Наконец она решилась взглянуть на сидевшего посредине юношу с резкими фамильными чертами Аннеев, худощавостью же скорее напоминавшего мать. Это и был Марк Анней Лукан, предназначенный ей в мужья. И он тоже сразу не понравился ей насмешливостью своих глубоко посаженных черных глаз и надменной презрительностью в выражении лица. Полла подошла к каждому и поздоровалась, как ее учили.

– Ну вот она, наша невеста, Полла Аргентария… – с улыбкой произнес Сенека. Полла отметила про себя это слово «невеста». Значит, все уже решено?

– Полла Аргентария, девица не только красивая, но и ученая, – продолжал философ. – А поскольку жених – поэт, я надеюсь, он порадует невесту и нас стихотворным обращением к ней. Во всяком случае, мне он обещал написать таковое.

Сенека вопросительно взглянул на племянника, тот в ответ сверкнул недобрым взглядом, усмехнулся, но послушно встал и, обращаясь к Полле, начал читать:

Ты мне желанна, тебя обещала златая Венера,

Я тебя полюбил, прежде чем встретил тебя.

В сердце (невиданный прежде) царил безраздельно твой образ,

Слава ко мне донесла весть о твоей красоте…[48]

У Поллы, когда она услышала эти строки, все внутри вскипело от возмущения. По какому праву этот якобы поэт выдает за свои стихи ее любимого Овидия?! Он думает, что она не узнает послания Париса к Елене, или испытывает ее, как школьный учитель? Но, как бы то ни было, к этому испытанию она готова! Полла быстро взглянула на сидящих взрослых. Сенека и дед смотрели на нее выжидательно, Мела был непроницаем, а женщины по-прежнему благостно улыбались, кивая в такт, видимо даже не поняв, в чем дело. Дождавшись, когда жених сделает паузу для вдоха, Полла твердо и звонко начала читать наизусть ответ Елены:

Не сомневаюсь я в том, что то, о чем говорю я,

Жалобой глупой сочтешь, столь же наивной, как я.

Да, я проста и наивна, пока верна и стыдлива,

Жизнь безупречна моя, не в чем меня упрекнуть,

Если мой лик не печален и если сидеть не привыкла

Я с суровым лицом, брови насупив свои,

Это не значит, что жизнь мою молва запятнала

И о связи со мной кто-нибудь может болтать.

Вот почему удивляет меня твое дерзновенье,

То, что надежду тебе в полном успехе дает…

Прочитав это, она, сама поражаясь своей дерзости, развернулась и молча направилась к выходу, уверенная, что после этого ее точно отвергнут и все отношения с этим пренеприятнейшим семейством для нее будут закончены.

– Полла! – в один голос с ужасом выдохнули мать и бабушка.

– Постой! – окликнул ее Лукан, устремляясь за ней.

Полла обернулась и встретилась с ним лицом к лицу. Но в его черных глазах, оказавшихся неожиданно большими, она уже не увидела насмешки. Напротив, в них горел тот знакомый приветливый огонек, который она часто видела в глазах деда.

– Прости меня, Полла! – сказал Лукан, улыбнувшись. Улыбка как будто солнцем осветила его лицо, и оно уже не казалось ни надменным, ни презрительным. В нем высветилась даже какая-то беззащитность. – Я не стал сочинять стихов в твою честь. Что я мог написать, ни разу тебя не видев? Но теперь я их обязательно напишу. И вообще, я докажу тебе, что я действительно лучший поэт из всех ныне живущих!

– О боги… – поморщившись, простонала Ацилия. – Эти двое стоят друг друга…

Потом, через несколько дней, семейство жениха – за исключением Мелы – вновь появилось в доме Аргентария, и был заключен сговор с торжественными словами, которыми обменялись жених и опекун невесты: «Обещаешь ли?» – «Обещаю». И жених неловко надел на тоненький пальчик трепещущей невесты железное, по старинному обычаю, колечко, знаменующее крепость их будущего союза, и губы их впервые соприкоснулись в робком поцелуе. Полла еще не могла понять, испытывает ли она к Лукану какие-то чувства, но всякое упоминание о нем заставляло ее вздрагивать и было одновременно сладостно и мучительно. Не могла она понять и как он относится к ней. Да, в тот миг, когда она чуть было не отказала ему, в его глазах вспыхнул огонек приязни, но больше она такого не замечала. Ей казалось, что он смотрит на нее испытующе и, хотя враждебности она в нем больше не чувствовала, его лицо снова для нее закрылось.

Но в любом случае им предстояла невероятно долгая – особенно по тогдашним меркам Поллы – разлука в три года, за которые многое могло измениться.

2

Потом Лукан уехал в Афины, а жизнь Поллы вошла в привычную колею. И в доме все как будто забыли, что она обручена, несмотря на покрывало, которое она теперь должна была надевать, выходя на улицу. Но дом она покидала редко. Бабушка еще настойчивее требовала от нее, чтобы нитка при прядении получалась ровной, без утолщений, и не слишком скрученной. А дед как будто невзначай повторял ей уже знакомые рассказы о знаменитых женах давнего и недавнего римского прошлого: о Корнелии, матери братьев Гракхов, об Октавии, сестре Августа, верной жене неверного Антония, о Юнии, сестре Брута и жене Кассия, долгие годы хранившей их запретную память, наконец, об Аррии, жене сенатора Цецины Пета, чья драма разыгралась на памяти взрослых в годы раннего детства Поллы, и о ее знаменитых предсмертных словах: «Пет, не больно!» – произнесенных с мечом в груди. Полла слушала рассказы деда с восхищением, но и с испугом: эти женщины представлялись ей словно высеченными из мрамора – нет, она бы так, наверное, не смогла…

Кончилась дождливая осень, отшумели веселые Сатурналии[49], миновали холодный месяц январь и печальный февраль, забрезжила, а потом уверенно вступила в свои права весна с новыми надеждами, как вдруг в конце марта на Рим и на мир обрушилось известие о самоубийстве августы Агриппины, а вслед за ним поползли чудовищные слухи, что убить ее приказал не кто иной, как ее собственный сын, молодой, уже внушивший многим надежды на лучшее цезарь Нерон. Внешне никто не выказывал неодобрения: безотчетный страх замкнул всем уста, – внутренне же все содрогнулись. Несколько лет назад, когда не стало юного цезаря Британника, по Городу ходили зловещие слухи, но тогда цезарь Нерон так искренне скорбел о безвременно ушедшем брате, что постепенно эти слухи смолкли.

Полла слышала все эти известия отрывочно: ее не посвящали во взрослые дела, но можно ли было не догадаться, что случилось нечто из ряда вон выходящее, когда обрывки разговоров то господ, то слуг доносились изо всех углов? Говорили о каком-то кораблекрушении, в которое попала августа, и о том, как до странности скоро последовала ее смерть за, казалось бы, чудесным избавлением. Обсуждались и зловещие знамения, предвещавшие страшные беды. То говорили, что одна женщина родила змею, то – что другая была поражена молнией прямо на супружеском ложе. Но если это были только разговоры, то странное явление, когда среди бела дня солнце вдруг померкло и небесный огонь коснулся Города сразу во многих местах, в Фиденах видели все. Цестия ходила мрачнее тучи, а Аргентарий – тот и вовсе как будто постарел лет на десять. Но потом их вновь навестил Сенека и внес некоторое успокоение в умы. Разговора Сенеки с дедом Полла не слышала, но в доме потом еще не раз повторялись его слова: «К сожалению, это было неизбежно. В противном случае началась бы новая гражданская война. Но этим, я надеюсь, все плохое закончится». Для подкрепления своих надежд он сослался на то, что священное древо богини Румины на форуме, начавшее было сохнуть, дало новые побеги.

Первые действия цезаря, последовавшие за смертью матери, казалось, подтверждали слова Сенеки. Он вернул в Рим нескольких знатных лиц, некогда изгнанных Агриппиной; возвращением из изгнания можно было считать и позволение перевезти в Город прах последней жены Гая Цезаря, Лоллии Паулины, которую Агриппина в свое время принудила к самоубийству.

В мае были учреждены торжества в честь первой бороды молодого цезаря. По обычаю в первый раз сбриваемая борода должна посвящаться богам. Но на этот раз семейный обряд превратился во всенародный праздник. Были объявлены Юношеские мусические игры, Ювеналии[50], на которых ожидалось первое публичное выступление самого цезаря, а кроме того, принять в них участие было предложено представителям лучших семей независимо от возраста. Сенека прислал Аргентарию письмо с просьбой выступить на этих играх самому и позволить выступать Полле. Аргентарий согласился без особых колебаний, зато Цестия была в ужасе. Если обычно дед и бабка старались скрыть от Поллы порой возникавшие между ними раздоры, то на этот раз их словесное сражение разразилось прямо за общей трапезой.

– Что ты удумал на старости лет? – причитала Цестия. – И как можно позволить девочке, невесте, выйти на сцену, подобно блуднице?

– Успокойся, мать! – махнул рукой Аргентарий. – Мне выступать не впервой, ты сама знаешь. Не забывай, что и твой почтенный отец выступал с речами. Не чужда наша семья этому роду занятий. Да и внучке будет интересно. Что-нибудь прочитает, не страшно. Я надеюсь, все будет благопристойно. Не может же быть, чтобы уважаемых людей втянули в какое-то непотребство. Это далеко не худшая затея, какую можно придумать. Непривычно – да, но времена меняются, как известно, и мы меняемся с ними.

Цестия замолчала и принялась вытирать платком глаза.

Зато восторгу Поллы не было границ! Она сможет выступить в театре и прочитать любимые стихи, чтобы их услышали все, и даже сам цезарь! Уж что-что, а стихи она могла читать на память часами! На смену увлечению Овидием пришло не менее сильное увлечение Вергилием. На природу она теперь смотрела сквозь призму «Буколик» и «Георгик», а на любовь и долг – сквозь призму «Энеиды». Она от души сострадала Дидоне, но еще больше – Энею, обреченному следовать предначертанным путем. Для выступления Полла хотела выбрать их прощальный диалог, но Цестия, услышав, как она читает, категорически его запретила по той причине, что Дидона там говорит:

Верю, найдешь ты конец средь диких скал, если только

Благочестивых богов не свергнута власть, – и Дидоны

Имя не раз назовешь. А я преследовать буду

С факелом черным тебя…[51]

Как бы эти слова не были восприняты применительно к последним событиям. Полла не могла понять, что она имеет в виду, но зато хорошо понимала, что если бабушка Цестия на чем-то настаивает, спорить бесполезно. Тогда она выбрала отрывок о гибели кормчего Палинура, «жизнью заплатившего за всех», – его ей тоже всегда было жаль.

Дед одобрил выбор, и внучка не раз репетировала перед ним свое выступление, а он показывал, где понизить, а где повысить тон, подсказывал, как определить, насколько громко надо читать. Были и другие заботы: во что одеться для выступления, как держаться на сцене. После долгих колебаний было выбрано платье с длинными рукавами из тонкой шерсти бледно-зеленого цвета.

За последний год Полла немного выросла и заметно расцвела, так что иногда даже нравилась самой себе, хотя, придирчиво оценивая свою внешность, по-прежнему казалась себе толстоватой. Но она наконец-то отвоевала право закрывать уши волосами и носила строгую прическу на прямой пробор, которая удовлетворяла ее саму изяществом, а бабушку – благопристойностью. Для выступления бабушка разрешила ей надеть на голову шелковое покрывало, а еще – тонкую золотую сетку, чтобы волосы не трепались, а в уши вдеть серьги с тройными жемчужинами, «триба́кки», «с тремя ягодками», как их называли.

К своему удивлению, Полла узнала, что ее подружки, сестры Нерации, тоже готовятся выступать и даже ходят в недавно открытую школу мусических искусств, чтобы разучивать танец. Полле тоже захотелось выучить этот танец, но бабушка не позволила.

В назначенный день торжеств рано утром Сенека прислал за Аргентарием и его семьей карруку, в которой они могли беспрепятственно доехать до театра. Небольшой новый театр был выстроен специально для Ювеналий в Юлиевых садах за Тибром. Полла во все глаза смотрела в щелочки полога: выросши в Фиденах, в миле от Рима, в самом Городе за всю свою жизнь она была лишь несколько раз. Часть пути проходила непосредственно по Городу, замелькали глухие длинные каменные ограды, высоченные, в несколько этажей, инсулы[52], как будто нависавшие над узкими переулками; храмы, опоясанные портиками, и тут же рядом с ними – покосившиеся лачуги; все улицы были запружены народом, куда-то спешившим, толкавшимся, разноголосо шумевшим. Доносившиеся запахи отнюдь не ласкали обоняние: пахло бобовым варевом, чесноком, скисшим вином, а местами тошнотворно воняло помойкой и нечистотами, так что приходилось утыкаться носом в надушенные носовые платки. Потом они вновь выехали за Сервиевы стены, миновали Марсово поле, которое оказалось совсем даже не голым полем, как всегда представляла себе Полла, а более свободной частью города с садами и великолепными постройками; потом по арочному мосту пересекли мутно-зеленый Тибр и оказались в Юлиевых садах. Здесь тоже зеленели обширные лужайки; поднимаясь по Яникулу, к самому небу возносили свои зонтичные кроны мощные пинии, там и тут взгляд притягивали уединенные беседки, бесчисленные мраморные и бронзовые статуи. Вдоль дороги потянулись наспех выстроенные торговые ряды, таверны под холщовыми вывесками; густо пахло съестным, что-то жарилось, дымилось; тут же толпился плебс, а торговцы призывными криками старались привлечь внимание покупателей. По дорогам одна за другой тянулись разнообразные повозки, лектики[53], пеший люд шел, не разбирая дороги, по лужайкам. Проехали обширный водоем, построенный для навмахий[54], с рядами скамей по берегам.

Внезапно среди высоких пиний вырос совершенно новый, мрамором блистающий театр, не очень большой, но роскошно отделанный. Полла с изумлением смотрела на это чудо. До сих пор ей довелось бывать только в фиденском театре, тоже довольно новом, восстановленном после обрушения старого в правление Тиберия, но по сравнению с этим тот смотрелся почти древним. Здесь все было только что отполировано, свежо и невероятно чисто. Поразило ее и количество военных, формой похожих на преторианцев[55], но с некоторыми отличиями. Они деловито распоряжались, кому куда идти. Присланный Сенекой проводник пояснил, что принадлежали они к только что образованному корпусу августианцев[56].

Аргентарий шел бодро, не отставая от провожатого, Полла держалась возле них, Цестия, семенившая сзади в сопровождении двух служанок, охала и жаловалась на подагру. Внесенные вместе со всей толпой по лабиринту проходов и переходов, преодолев кручи лестниц, они очутились внутри и продолжали удивляться тому, что все скамьи были отделаны мрамором, а сцена перед рядами колонн напоминала опушку леса. Окинув взглядом зрительские места, Полла почувствовала безотчетное волнение. Она и не подозревала, что это будет так ответственно и так страшно!

Всех, кто должен был выступать, собрали на орхестре, на сенаторских местах. Собственно, почти все выступающие и были сенаторского сословия. После торжественного изнесения заключенной в золотую буллу свежесбритой бороды цезаря, которая должна быть передана в храм Юпитера Капитолийского, а также краткого молебствия Аполлону и каменам[57] начались сами представления. Сначала звучали речи и декламировались стихи, свои и чужие. Темы для декламаций предлагала публика. Аргентарий, когда настал его черед, с ходу произнес блестящую речь на тему о воине, которого считали погибшим и который, вернувшись домой через десять лет, нашел жену замужем за другим. Полла, слушая деда, поражалась, как непринужденно струится поток его речи, хотя он до последнего мига не имел ни малейшего понятия, о чем ему придется говорить.

Потом, после еще нескольких речей и декламаций, объявили и ее. Полла вышла на сцену, чувствуя, что театр плывет у нее перед глазами. «Главное, не забудь, с чего начать!» – шепнул ей дед. «Девять дней народ пировал …» – твердила она про себя. Наконец, вступив в отмеченный черным мрамором круг, где лучше всего звучал голос, она, немного помолчав, начала:

Девять дней народ пировал, алтари отягчая

Жертвами. Бурных валов не вздымали свежие ветры,

Австр один лишь крепчал, корабли призывая в просторы…

Она почувствовала, как охотно отзывается на ее голос пространство театра, как голос начинает звенеть, набирая силу, но при этом кажется чьим-то чужим, доносится как будто со стороны. Она читала о том, как отплывал Эней, как родительница Венера в тревоге пришла к Нептуну, прося его усмирить взволнованное море и не дать погибнуть ее сыну. И как согласился Нептун, пообещав:

«…Не бойся, исполню

То, что ты хочешь: придет невредимо он в гавань Аверна.

Плакать придется тебе об одном лишь в пучине погибшем:

Жизнью один заплатит за всех»…

Читая, Полла смотрела перед собой как в бездну, боясь вглядываться в лица людей, но от души надеялась, что слушают ее и сопереживают тому, что она пытается до них донести:

…Так отвечал Палинур и держал упрямо кормило,

Не выпуская из рук, и на звезды глядел неотрывно.

Ветвью, летейской водой увлажненною, силы стигийской

Полною, бог над его головой взмахнул – и немедля

Сонные веки ему сомкнула сладкая дрема.

Только лишь тело его от нежданного сна ослабело,

Бог напал на него и, часть кормы сокрушивши,

Вместе с кормилом низверг и кормчего в глубь голубую,

Тщетно на помощь из волн призывавшего спутников сонных;

Сам же в воздух взлетел и на легких крыльях унесся.

Но безопасно свой путь по зыбям корабли продолжали:

Свято хранили их бег отца Нептуна обеты

Прямо к утесам Сирен подплывали суда незаметно, —

Кости белели пловцов на некогда пагубных скалах,

Волны, дробясь меж камней, рокотали ровно и грозно…

Потом, уже много лет спустя, Полла вспомнила про эти «утесы Сирен», когда сама поселилась неподалеку от них…

Полла кончила читать. Раздались одобрительные клики, но весьма умеренные, и она с упавшим сердцем поняла, что ей все же не удалось своим чтением найти живой отклик в душах слушателей, о чем она мечтала. Огорченная, Полла вернулась на свое место.

– Не расстраивайся! – шепнул ей дед. – Ты читала очень хорошо – это я тебе говорю. Но наша публика привыкла к более грубым развлечениям, это тебе не Афины времен Софокла и Еврипида.

Первое отделение представления прошло вполне благопристойно, даже Цестия одобрительно кивала.

После небольшого перерыва выступления возобновились, но каждый новый выход вызывал все большее удивление. Сначала молодые девушки, среди которых Полла узнала двух сестер Нераций, под звуки тимпанов и флейт исполнили танец вакханок. Смелые наряды и вольные телодвижения дочерей лучших семейств несколько удивили Поллу, она украдкой взглянула на Цестию, лицо которой как будто окаменело, и подумала, что, если бы там, на сцене, плясала и она, бабушку бы, наверное, хватил удар.

Потом хор престарелых сенаторов, из которых многие были в масках, под звуки кифар и самбук[58]дрожащими старческими голосами исполнил «Юбилейный гимн» Горация. Пение звучало довольно убого, но ужаснее всего было то, что после исполнения гимна глашатай объявил, что цезарь приказывает маски снять и надеется, что в этом не придется прибегать к помощи центуриона. Бросив взгляд на деда, Полла заметила, как он прямо на глазах бледнеет. Старцы торопливо сняли маски и попытались улыбнуться, но все вышло жалко и принужденно.

Следующие выступления тоже мало радовали глаз. Но самым отвратительным было шествие пантомимов[59], главную роль в котором играла восьмидесятилетняя старуха. Набеленная и нарумяненная, с бровями и глазами, подведенными сурьмой, с сооруженной на голове напомаженной башней мелких завитых кудряшек, несмотря на все это, а может быть вследствие этого, она напоминала горгону. «Вот это да! Так это ж старая Элия Кателла! Точно она!» – переглянулись между собой Аргентарий и Цестия. Известная красавица времен божественного Августа, сменившая пять мужей, вероятно думая, что она все еще по-женски привлекательна, лихо щеголяла способностью высоко задирать тощие ноги, похожие на высохшие корнеплоды. Двигалась она действительно очень свободно для своих лет, но все же вызывала скорее отвращение, нежели восхищение. В награду за выступление Кателла получила рев, свист, цирковые рукоплескания[60]. Видимо, принимая все это за единодушное одобрение, престарелая танцовщица широко улыбалась, обнажая ряды вставных зубов из слоновой кости. Полле, глядя на нее, вдруг стало стыдно за себя и за деда: получается, и они участвовали в том же действе, что и эта жуткая старуха.

После очередного перерыва на сцену вышел старший брат Сенеки, Юний Галлион (Аргентарий произнес его имя вслух), и громко объявил выступление цезаря Нерона. Раздались мощные звуки труб, и на сцене появился упитанный молодой человек с гладко выбритым лицом, одетый в белоснежный хитон и пурпурный греческий плащ, с золотой лирой в руках. Несмотря на юность, у него уже наметился живот и начал образовываться второй подбородок; при вполне мужественных чертах и формах во всем его облике сквозило странное женоподобие.

– Возлюбленные сограждане! – обратился он к собравшимся, картинно воздевая руку и обводя ею театр. – Склоните свой благосклонный слух и выслушайте историю несчастного Аттиса!

Театр отозвался одобрительными рукоплесканиями и возгласами: «Слава цезарю!»

После этого на сцену вынесли стул с золотыми ножками и обтянутым пурпуром сиденьем, Нерон сел, настроил лиру, выдержав паузу, ударил по струнам и запел.

Звук его голоса, слабый и от напряжения как будто слегка надтреснутый, терялся и таял в обширном пространстве, и, что было еще хуже, срывался на высоких нотах. Полла чуть было не прыснула смехом при первой его руладе, но сидевшая рядом Цестия, зверски взглянув на нее, с силой наступила ей на ногу. Подавив смех, Полла попыталась вслушаться в то, что цезарь исполнял, но, разбирая отдельные слова, не могла связать их воедино, хотя пел он по-латыни. Она все ждала, что он вот-вот закончит, но он пел и пел. Полла, обернувшись назад, оглядела ряды театра. Слушатели ерзали на своих местах, зевали, потом откуда-то сверху послышалось шиканье. И тотчас несколько августианцев устремились туда, откуда раздавались нежелательные звуки.

Нерон ничего этого не замечал или делал вид, что не замечает. Заключительную часть своего сочинения он исполнял стоя. Из-за колонн вышли и встали за его спиной два человека: Сенека и второй, тоже в летах, – префект преторианцев Афраний Бурр. Было странно смотреть, как два этих почтенных государственных мужа слегка раскачиваются в такт музыке и движениями рук предлагают остальным последовать их примеру. Августианцы замелькали по рядам, заставляя всех слушателей подниматься и делать то же самое.

Когда Нерон наконец закончил, одобрительными криками и цирковыми рукоплесканиями разразились всаднические ряды. Как заметила Полла, они были сплошь заняты августианцами. Из остальных рядов доносились смешанные звуки: кто кричал «софо́с», кто «слава цезарю», а кто-то и откровенно улюлюкал. И всякий раз было заметно движение августианцев по рядам…

Домой возвращались подавленные, за всю дорогу не было сказано ни слова. Полла мысленно поклялась, что больше никогда ни в чем подобном участия не примет.

Через несколько дней их вновь навестил Сенека. На этот раз позвали и Поллу. Аргентарий осторожно высказал свои сомнения относительно прошедших Ювеналий. В ответ Сенека стал с какой-то преувеличенной бодростью доказывать, что все не так плохо и сказалось лишь отсутствие должной подготовки, – правда, Полла так и не поняла, у кого: у них с дедом, у хора престарелых сенаторов или у самого цезаря. Тем не менее насчет пантомимов и Кателлы Сенека охотно согласился, что это полнейшее безобразие, и заверил: больше подобное не повторится. Потом он торжественно сообщил, что цезарь вызывает Лукана из Афин до срока и скоро тот вернется. При упоминании имени Лукана Полла вздрогнула и опустила глаза.

А вскоре в Городе распространились страшные слухи, что из тех, кто выражал непочтение к цезарю в театре, кого-то нашли мертвым у себя дома, кого-то побили камнями на улице, а кто-то просто бесследно исчез…

3

Лукан вернулся незадолго до ноябрьских календ, но невесту навестил не сразу. Полла ждала и боялась его появления – сама не зная почему. Она говорила себе, что не может любить юношу, которого видела всего три раза, пусть даже и была помолвлена с ним. Но ей все равно было страшно. Несколько дней от него не было никаких вестей, но вот наконец раб принес записку, обращенную к Аргентарию, в которой Лукан просил разрешения посетить его дом.

В назначенный день Полла, с утра выкупавшись, до полудня наряжалась, немало удивив служанок своей придирчивостью. После долгих примерок она остановилась на простом шерстяном платье цвета морской волны и на обычной прическе, лишенной ухищрений. Пока Полла выбирала наряд, время летело как на крыльях Борея, и служанки, хлопотавшие вокруг нее, только и возвещали, что прошел еще час. Но едва лишь приготовления закончились, время как будто остановилась. Многократно бегала Полла в садик-перистиль смотреть на солнечные часы, но солнце словно застыло в бледном осеннем небе. Наконец, в восьмом часу дня[61] раздался долгожданный звук дверной колотушки.

Полла, находившаяся в атрии[62], метнулась в глубину дома, в свою спальню. Вбежала и замерла, слыша биение собственного сердца. Ей уже хотелось, чтобы о ней забыли. Но нет… Шаги… Ее зовут!

Она вышла в атрий, как тогда, в первый раз, из бокового прохода, и замерла на пороге. Ей показалось, что атрий как-то особенно празднично освещен, но это были солнечные блики, которые, проходя через имплювий[63], трепетали на стене. Посреди атрия стояли рядом ее дед и Лукан. Почти за год, истекший с последней встречи, он немного возмужал, хотя по-прежнему был худощав и угловат. И лицо его сохраняло прежнее надменное, неприступное выражение, но, как только он увидел Поллу, глаза его загорелись неподдельным восхищением. Нет, она не могла ошибаться – она нравилась ему!

Следующие несколько месяцев Полла провела как во сне. Все события внешней жизни, бурлившей за порогом их дома и время от времени захлестывавшей своими тревогами ее семью, померкли для нее. В памяти сохранились лишь обрывки разговоров, смысл которых стал ей понятен потом, в свете последующих событий. Все, что происходило тогда, она воспринимала, только если об этом рассказывал он, ее жених, о котором она теперь думала дни и ночи напролет и который, как она знала, тоже думал о ней. Впрочем, в его жизни было немало событий и помимо нее.

Лукан приходил в их дом, где с невестой ему разрешали видеться только в присутствии кого-то из старших. Влюбленным дозволялось лишь смотреть друг на друга. Поэтому значительная часть времени протекала в общих разговорах, в которых всегда участвовал Аргентарий и крайне редко – Цестия, чей пристальный взгляд, казалось, замораживал кровь. Аргентарий же был наблюдателем снисходительным и чутким. Не попуская ничего недозволенного, он умел доставить будущим супругам позволительные и вполне невинные радости, которые сам хорошо знал: невзначай обменяться кубками или что-то передать так, чтобы рука коснулась руки, или же сесть так, чтобы одежды слегка соприкасались. К тому же он умело вел беседу, не доводя до неловкого молчания. И вскоре Лукан, освоившись и чувствуя себя как дома, охотно читал свои стихи, а также с воодушевлением рассказывал о молодом цезаре, о том, что тот собирает вокруг себя одаренных людей и что наконец, похоже, представляется удачная возможность создать то идеальное государство, о котором мечтал Цицерон.

Полла с восхищением слушала жениха и была уверена, что он всегда говорит в высшей степени умно и проникновенно. Собственные не слишком приятные впечатления от выступления цезаря уже казались ей недоразумением. Впрочем, что бы Лукан ни говорил, Полле было отрадно просто смотреть на него, внимать самому звуку его голоса. Аргентарий же слушал его то с печальным, то с насмешливым выражением лица и только качал головой.

С наступлением нового года встречи стали реже. Лукан был до срока избран квестором[64], а потом еще и авгуром[65]. Новые обязанности, а также неизменное желание цезаря видеть его около себя, поглощали почти все его время. Зато теперь Лукан стал просить Аргентария, чтобы заранее установленный срок для их свадьбы – через три года после помолвки – был сокращен.

Как-то раз речь зашла о том, что весной цезарь вновь собирается устроить состязания, и на этот раз еще более пышные и многообразные, по образцу Олимпийских игр: в поэзии, в музыке и в колесничных ристаниях. Неожиданно Лукан заявил:

– Насчет музыки и колесничных ристаний не стану и обещать, но в поэтических состязаниях победу одержу я! Вот увидите!

– Почему ты так уверен? – спросил Аргентарий. В глазах его загорелся лукавый, насмешливый огонек.

– Потому что я лучший поэт нашего времени, – невозмутимо ответил Лукан.

Легкая усмешка тронула губы Аргентария.

– В мое время говорили, что скромность украшает юношей… – произнес он как будто невзначай.

– Но если бы Гораций, – а он жил еще до твоего времени, – следовал этому правилу, он никогда не написал бы своей оды к Мельпомене[66], – без тени смущения отозвался Лукан.

– Я сказал «юношей»! – возразил Аргентарий. – Стань сначала Горацием, а потом уж обращайся к Мельпомене.

– Мне не надо становиться Горацием. Я Лукан, – отчеканил поэт, и при этих словах у него нервно задергалась щека. – Моя муза – Каллиопа.

– Приятно познакомиться, юный любимец Каллиопы! – Аргентария явно забавляли и запальчивая самоуверенность Лукана, и его внезапное раздражение, но тон его звучал более примирительно. – Вот что я тебе скажу, мой друг! Победишь – сыграем свадьбу сразу после окончания игр. Ну а не победишь – не обессудь, будешь ждать еще год.

На том и порешили.

Буквально через несколько дней после этого разговора распространился слух о появившейся в небе комете[67], и весь народ дружно бросился наблюдать небесное явление. Вечерами кто выбирался на крышу, кто выходил в поле, подальше от домов. Полла тоже вместе со всеми всматривалась с крыши их фиденского дома в это продолговатое светящееся пятнышко с ярким твердым ядром и размытым хвостом, с каждым днем немного сдвигавшееся по отношению к соседним звездам. И вновь зашевелились в сердцах смутные предчувствия. Вспоминали, что шесть лет назад, незадолго до смерти принцепса Клавдия, на небе тоже являлась комета. А кто-то помнил даже, что комета была предвестием смерти божественного Августа. Вывод, который можно было из этого сделать, вслух произнести большинство не решалось, но все трепетали.

– Что скажешь о новом небесном явлении, почтеннейший авгур? – спросил Аргентарий Лукана, когда тот в очередной раз появился в их доме и участвовал в семейном обеде.

– Слава богам, наблюдение за небесными телами не входит в наши обязанности, – ответил Лукан, заканчивая расправляться со свиным ребрышком. Несмотря на худобу, ел он всегда много и охотно. Полла поглядывала на него с нежностью: ей доставляло удовольствие смотреть, даже как он ест. – Это дело Бальбилла и других астрологов. А птицы предвещают удачу. Священные куры клюют зерно исправно и исправно несут яйца, и вообще все как при Ромуле и Реме: шесть коршунов из-за Палатина, двенадцать из-за Авентина…[68]

– Да, но судьбы тех близнецов все-таки сильно разнились, несмотря на обилие коршунов, – произнес Аргентарий, разводя руками. – И пусть их летает побольше со стороны Палатина и над ним. Но все же каковы предположения, что это может значить?

– Я могу только сослаться на мнение дяди, но думаю, что ему вполне можно доверять. Он считает, что новая комета положила конец тому позору, который возвещала комета времен божественного Клавдия. – Аргентарий скептически поджал губы, услышав это, однако Лукан, не обращая внимания на выражение его лица, продолжал. – Кстати, он написал небольшое исследование о кометах. Я уже прочел его, могу, если хочешь, принести тебе.

– Я бы прочел с интересом, так что будь любезен, – попросил Аргентарий. – А сейчас хотя бы в двух словах поясни, как наш философ понимает, что такое комета.

– Дядя считает кометы вечными божественными огнями. Это что-то вроде блуждающих звезд. Он отвергает предположения, что они являются вследствие случайного воспламенения воздуха… Но он согласен, что они могут предвещать будущее.

Лукан первым покончил с обедом и спросил себе воды для омовения рук[69].

– А подвижнические увлечения дяди тебя, я смотрю, миновали? – посмеиваясь, спросил Аргентарий. – Он, помнится, в юности чуть совсем себя не заморил, – воздерживаясь от мяса, да и, кажется, от всего остального.

– Я попробовал было именно под воздействием его воспоминаний, но у меня ничего не вышло, – с искренним сожалением произнес Лукан. – Весь день мысли только о еде, внутри как будто огонь, и к тому же сам всех вокруг себя испепелить готов. Как-то я иначе устроен.

– Ну и слава богам! Твоему деду некогда с большим трудом удалось убедить твоего дядю есть хоть что-нибудь, когда того уже шатало даже от дуновения фавония – сейчас, конечно, глядя на него, трудно в это поверить. А на тебя посмотреть, ты и так вот-вот взлетишь. Так что не прими мои слова за упрек и ешь на здоровье, сколько требуется. Это я так, шучу по-стариковски.

Наконец на исходе весны настали дни Нероний. К счастью, на этот раз выступления пантомимов были запрещены. Колесничные ристания предполагалось проводить в Большом цирке, мусические состязания – в театре Помпея на Марсовом поле. Аргентарий на этот раз выступать отказался, сославшись на нездоровье – он и правда прихварывал всю зиму, у него случались приступы удушливого кашля. В поэтических состязаниях можно было участвовать только с чтением собственных произведений, так что Полле и не предоставлялось возможности выступать, чему она была только рада. Она всей душой желала победы Лукану, ради чего даже, тайком от Цестии, посвятила свои любимые жемчужные сережки в храм богини Победы[70], послав с поручением служанку.

В самый день состязаний Полла волновалась гораздо сильнее, чем год назад, готовясь к собственному выступлению. Зато Лукан, накануне побывавший у них, казалось, не волновался совсем и был твердо настроен на победу.

И вновь они ехали в карруке, с трудом протискиваясь по узким, кривым, наводненным народом и повозками улицам Города. На этот раз путь был короче, пересекать реку было не нужно. Обширный театр Помпея высился среди окружавших его садов с портиками и торговыми палатками подобно горе, поднимающейся над поросшей кустарником равниной. Аргентарий стал рассказывать, что многие осуждали Помпея за то, что он его построил. Иметь в городе театры считалось предосудительным, для зрелищ каждый раз возводили лишь временные деревянные ряды. И еще он рассказывал о том, что тут же, рядом, в примыкающей к театру курии Помпея, позднее пал от рук заговорщиков Юлий Цезарь…

И снова была прохладная гулкость театра, слаженные песнопения молебствий, волнение выступающих, мелькание в толпе статных августианцев. Зрители на этот раз были рассажены по всем правилам: сенаторы отдельно, всадники отдельно, причем мужчины и женщины тоже порознь. Полла с Цестией и присоединившаяся к ним Аргентария Старшая оказались в первом ряду зрительских мест для знатных женщин, начинавшихся прямо за орхестрой. Эти места им указал театральный распорядитель.

От волнения у Поллы все плыло перед глазами. Нет, она точно не волновалась так в прошлом году! Но ведь тогда это была всего лишь праздная попытка увлечь своим чтением слушателей. Сейчас же от исхода состязаний зависела ее судьба: немедленное воссоединение с любимым или еще год неизбывного томления. Но она-то выдержит, ей некуда деваться, а вот он… Среди стольких соблазнов, среди вольных развлечений цезаря, о которых ходили разноречивые толки…

Один за другим на сцену выходят состязающиеся. Вот и он, ее жених. Держится уверенно. Только знакомое ей подергивание мускула на его щеке выдает внутреннее напряжение. Взглянул в ее сторону – она поймала его взгляд – и слегка улыбнулся. Вот он, запрокинув голову, читает нараспев, подчеркивая ритм стиха. Полла слушает его чтение, тонет в мощном ритмичном потоке и вновь не может связать в сознании слов, но не потому, что стихи плохи – нет, она чувствует, что они прекрасны! Но она боится, что сейчас он запнется, что-то забудет… Нет, выступление проходит без единой помарки. Рев одобрения рассеивает малейшие сомнения: он лучший! И судьи не могут считать иначе. Вот только как выступит цезарь?..

Нерон выходит на сцену. С прошлого года он стал еще мощнее. Какая-то неприятная печать лежит на его лице… Но Полла гонит прочь возникающие сомнения. Ведь и Лукан ей тоже не понравился с первого взгляда, но она ошибалась, зато теперь она любит его всем сердцем! Цезарь настраивает лиру и начинает петь. Нет, это уже не так плохо, как в прошлом году. Видимо, он усердно занимался и кое-чему научился. Откровенных срывов голоса нет, хотя все равно покрыть пространство театра он не в состоянии. Пение звучит натужно и вымученно. Однако по окончании его выступления театр неистовствует, больше всех усердствуют августианцы. Шиканья и улюлюканья уже не слышно, но причиной тому не столько возросшее мастерство цезаря-певца, сколько страх перед участью, постигшей прошлогодних недовольных.

Как ликовало сердце Поллы, когда глашатай объявил о победе ее Лукана! А потом настал тот незабываемый миг, когда Лукан, увенчанный золотым венком, спустился со сцены и, миновав ряды сенаторов, подошел к ней и передал в ее трепещущие руки сияющую драгоценность. Полла слышала, что где-то у нее за спиной произносят ее имя. Она и не предполагала, что оно может быть кому-то известно, ей всегда казалось, что она – маленькая девочка, живущая незаметно и никому неведомая. От смущения она опускает голову, мечтая скрыться от этого шепота, одобрительных кликов, рукоплесканий. Но, как бы то ни было, эта победа и этот неожиданный миг испытания всеобщим вниманием открывают дорогу к ее счастью.

Полла с трудом помнила, как ее куда-то позвали, как они с Луканом рука об руку – непривычное и сладостное чувство! – шли по переходам театра, среди приветствовавшей их толпы, и за ними едва поспевали бабушка Цестия, мать и служанки, а Аргентария, похоже, рядом не было… Как внезапно она очутилась перед цезарем и тот вблизи показался ей просто огромным, хотя был не выше среднего роста. Цвет его лица был розовый, какой бывает у рыжих, и по щекам частой россыпью разбегались веснушки. Маленькие близорукие глаза, зажатые в щелки мясистыми щеками, казались совсем бесцветными, а выдающийся нос напоминал хищный клюв чайки.

– Что же ты, друг Лукан, скрывал от нас такую дивную жемчужину? – произнес Нерон со сладкой улыбкой, сразу сделавшей его похожим на сытого кота. – Негоже, негоже…

Полла хотела было ответить, что в прошлом году выступала на Ювеналиях, но язык ее словно прилип к гортани.

– Моя невеста целомудренна и воспитана в строгих правилах, о цезарь! – ответил Лукан с поклоном. – Поверь, я бы не таил ее, если бы не правила ее дома, согласно которым сам я лишь изредка имел удовольствие лицезреть ее. Но теперь моя победа открыла нам путь к ничем не стесняемому блаженству. В ближайшее время состоится наша свадьба, и ты будешь первым из приглашенных, если, конечно, согласишься почтить нас.

– Что ж… Я всегда рад, если могу сделать приятное другу, – ответил Нерон. – Тем более, как знать, может быть, и мне в ближайшем будущем богами суждено подобное счастье.

Полла заметила, как при этих словах забегали глаза у окружавших цезаря людей.

– Да пошлют тебе боги то, чего ты желаешь, о божественный! – произнес кто-то в толпе, и несколько голосов подхватили высказанное пожелание.

После победы Лукана на Нерониях началась ускоренная подготовка к его свадьбе, назначенной, после многочисленных гаданий и исчислений, на седьмой день до июльских календ, на праздник Фор туны. К свадьбе Нерон подарил Лукану новый роскошный пригородный дом на Эсквилине, в самом начале Ламианских садов, за Сервиевыми стенами. Ввиду ожидавшегося присутствия множества важных гостей было решено, что невесту будут забирать не из скромного фиденского дома Аргентария, а из более представительного римского дома его дочери. Впрочем, для цезаря и этот дом был слишком скромен, поэтому основное празднование, в его присутствии, переносилось на второй день и должно было совершаться уже в доме новобрачных.

Все приготовления, касавшиеся Поллы, тоже вышли на иной уровень. В их жизнь вошло новое лицо – сваха-про́нуба, распоряжавшаяся всеми действиями со значительностью полководца, определяющего стратегию наступлений. Ткани, предназначавшиеся для свадебных нарядов, уже не вытаскивались из бабушкиных сундуков, как было всегда в жизни Поллы, когда ей полагались обновки, а покупались в лучших лавках Города. Поллу таскали по этим лавкам до изнеможения, она с удивлением и восторгом смотрела на переливающиеся в руках торговцев пурпурные и белоснежные потоки тканей. Эти потоки на мгновение окутывали ее, сравнивались, оценивались, в конце концов выбирался один, застывавший в виде небольшого свертка и перекочевывавший в корзину сопровождавшей их рабыни.

Выбирались и драгоценности. Это были уже не те скромные сережки с жемчужинками, с которыми она рассталась, а тонкие, искусной работы, золотые цепи, змеевидные браслеты, таинственно мерцающие драгоценные камни.

4

В день, предшествовавший свадьбе, Полла посвятила своих кукол, в которых давно уже не играла, домашним богам, а потом надо было ехать в Город, где ей предстоял еще один знаменательный обряд: посвящение платья в храм Фортуны-Девы на Бычьем рынке. Собираясь в этот путь, Полла пыталась осознать, что навсегда покидает дом, в котором выросла. Она прошлась по привычным комнатам, немного посидела в саду, где ей знаком был каждый кустик, каждый цветок. Глядя на трепещущие тени ветвей, следя за кружением мух, копошением пчел в цветах, слушая щебет проносившихся ласточек, она думала, что должна бы чувствовать грусть, но грусти не было. Было ожидание новой светлой жизни. Эту грусть она ощутила только годы спустя, когда, блуждая по закоулкам памяти, вновь и вновь обходила дедовский дом, любовно касаясь каждого камня.

В доме матери, который был для Поллы уже совсем чужим, она провела одну, почти бессонную, ночь. От волнения сон не шел к ней, она ворочалась на непривычной постели, забываясь ненадолго, но вскоре опять просыпаясь. Кажется, ей что-то снилось, но, проснувшись, она не могла вспомнить, что именно.

С утра ею занялись служанки матери. Полла всегда была чистоплотна – в доме бабушки Цестии иначе и быть не могло, – но по тому, сколько времени было потрачено на приведение в подобающий вид ее тела, с использованием различных душистых притираний на основе бобовой и рисовой муки, смолистых мазей для вытравления волос, благовонных масел, она почувствовала некоторую неловкость и показалась себе замарашкой. Впрочем, бабушка всегда учила ее, что слишком много внимания уделяют своему телу только непотребные женщины. Она поделилась своими сомнениями с матерью, но та лишь рассмеялась и потрепала ее по щеке:

– Сегодня главный день твоей жизни, глупышка! Сегодня все это можно и нужно!

Потом началось долгое причесывание и одевание. Волосы Поллы тщательно расчесали, разделили на шесть прядей, – во время всего этого действа в руках служанок мелькал странный предмет, оказавшийся наконечником копья. Полла что-то слышала о том, что невестам разделяют волосы копьем, но ей не приходило в голову, что наконечник самый настоящий. Затем ей стали укладывать на макушке башневидный венец, перевивая волосы красной шерстяной лентой. Получившаяся прическа совсем не понравилась Полле: щеки опять казались ей толстыми, весь облик – непривычным и странным. Но все вокруг выражали восхищение, и она смирилась. После этого на нее надели белоснежную прямую тунику, сотканную, как это было принято в древности, и долго завязывали на поясе замысловатый геркулесов узел, который должен был развязать жених. Поверх туники было надето широкое платье с золотыми нашивками и короткими рукавами, подпоясанное еще одним, широким, поясом, украшенным золотисто-зелеными камнями, называемыми сагдами, а поверх платья – пурпурная пала[71]. На груди засверкало тонкое ожерелье, в котором на золотой цепочке вспыхивали искорки кроваво-красных карбункулов; а золотые змейки браслетов обвили руки. В уши ей вдели золотые серьги-звездочки, также с мелкими карбункулами посередине; ноги обули в высокие башмачки шафранового цвета. Тончайшая фата цвета пламени, спускавшаяся с головы, довершила брачный наряд невесты. Полла с ужасом думала, что в этом наряде ей придется провести весь день, притом что на улице стояла июньская жара.

Потом пришел черед наставлений, которые давали ей попеременно бабушка, мать и сваха. От некоторых напутствий Полла краснела в цвет своего наряда. Видя ее смущение, женщины засмеялись:

– Ничего, ничего! Завтра и твоя брачная простыня украсит рощу Анны Перенны.

Когда невеста была наряжена, ее осторожно, чтобы ничего не помять, усадили в кресло посреди убранного цветами атрия и стали ждать, когда кончатся обязательные в этот день жертвоприношения и гадания, проводившиеся без участия женщин. За ожиданием разговор шел обычный, женский, женщины охотно вспоминали каждая день своей свадьбы, какие были приметы, что сбылось и что не сбылось. Впрочем, Полла заметила, что приметы в их рассказах сбывались только добрые.

Ждать пришлось не менее часа. Наконец где-то поблизости зазвучали мужские голоса, – и атрий сразу заполнился народом, по большей части незнакомым. В некоторых из пришедших по одежде узнавались жрецы. Милостью богов гадания были благоприятны. Сердце и печень жертвы оказались в полном порядке, что сулило новобрачным любовь, мир и согласие.

Жених, сопровождаемый несколькими друзьями, появился последним, с его появлением толпа расступилась, как перед высшим магистратом. Одет он был в белоснежный хитон и тонкий огненно-красный плащ. Полла посмотрела на него с завистью: его одежда была куда легче, чем ее собственная!

Жених подошел к невесте, сваха-пронуба связала их руки тонким покрывалом, после чего началась сама церемония с мирным жертвоприношением Юноне, Гименею и домашним ларам, с долгим чтением брачного договора, из которого Полла больше половины не поняла. Потом все собрались на пир, обильный и роскошный, на котором от множества разнообразных яств разбегались глаза. Из-за большого количества народу пир проходил одновременно во всех триклиниях[72], и это еще притом, что сразу отпустили клиентов, по старинному обычаю вручив каждому корзиночку с угощением.

Лукан, по-видимому, вполне свободно чувствовал себя в своей нынешней роли и, как обычно, охотно угощался, совмещая наслаждение пищей и вином с наслаждениями положенными свадебными поцелуями, Полла же лишь через силу смогла впихнуть в себя кусок мустацея, свадебного пирога с виноградным суслом и салом, испеченного на лавровых листьях; да и для поцелуев, как ни долгожданны они были, ей хотелось уединения.

Вечером, с наступлением темноты, пышная свадебная процессия двинулась на Эсквилин. Поллу, по обычаю, сопровождали ее маленькие единоутробные братья, старший из которых нес впереди факел, а двое других полными горстями зачерпывали орехи, каждый из своего мешка, прикрепленного на поясе, и швыряли их под ноги жениху и невесте. Хруст раздавливаемых орехов терялся в общем гуле. От пения разноголосых флейт, от свадебных кличей «Талассию!» и «Ио, Гимен-Гименей!», казалось, сотрясался Город, от множества факелов было светло как днем; целая толпа наряженной в новые пестрые платья домашней челяди следовала за женихом и невестой, бойко распевая положенные по обряду срамные фесценнины[73].

Особняк, ожидавший новобрачных, был великолепен. Весь опоясанный портиками, он напоминал скорее не обычный римский дом, а роскошную кампанскую виллу. В темноте он весь светился золотыми цепочками огней от светильников, расставленных по всей длине портиков и по краю крыши. Высокие колонны у входа были перевиты вязеницами цветов, с верхнего косяка двери свисала белой пеленой пышная, прочесанная овечья шерсть, закрывавшая вход. Пронуба сначала подала Полле горшочек с салом, чтобы натереть дверные косяки, незаметно указав при этом на маленькие вбитые в них гвоздики, предназначенные для закрепления шерсти. Полла осторожно, стараясь не поранить руку об эти гвоздики (что считалось дурной приметой), смазала каждый косяк салом, а потом, раскрывая вход, стала прикреплять шерсть, половину к правому, половину к левому косяку. Сперва ей пришлось встать на цыпочки и поднять руки, насколько можно было достать, а потом постепенно спускаться вниз, до самой земли. Пока она проделывала все это, песни и возгласы стихли, и все, затаив дыхание, следили за каждым ее движением.

Потом, когда дверь оказалась словно бы украшена огромной жреческой инфулой[74] с лентами, свисающими по обе стороны, и пронуба резким движением руки преградила вход, Полла вдруг очутилась на руках у Лукана, и он под вновь грянувшие брачные возгласы и вакхическое неистовство флейт перенес ее через порог и внес в дом, где им предстояло пройти еще несколько непродолжительных обрядов и где их уже ждали служанки, чтобы приготовить невесту ко сну. Наконец Полла с замиранием сердца вступила в брачный покой с ложем на ступенях из слоновой кости, застланным тонкими тирийскими простынями, где для нее, как и для каждой новобрачной, как будто раздвинулись стены, и открылся тот достопамятный луг, поросший лотосом, шафраном и гиацинтами, окутанный росистым золотым облаком, принявший некогда – еще не на Иде, в садах Гесперид! – Юпитера и Юнону. Только этими словами даже для самой себя могла описать Полла прохождение заветной черты.

На следующее утро молодожены вдвоем, взявшись за руки, с детским любопытством обходили свое новое, еще совсем пустое и необжитое жилище, осторожно ступая по разноцветному мрамору, любуясь тонким плетением узора, стремительно разбегавшегося по стенам. По алым, как заря, стенам вился золотой виноград, порхали золотые птицы. Те же узоры повторял искусственный мрамор штучных потолков[75], отчего все помещение казалось единым драгоценным ларцом. В каждой комнате одну из стен непременно украшала мифологическая сцена: то Паллада в блещущих доспехах представала посреди изумленного сонма богов, то Дафна, еще бегущая, покрывалась корой и листьями, уклоняясь деревенеющим телом от нежных прикосновений Аполлона, то просительница-Фетида смиренно припадала к коленам всемогущего Тучегонителя. Ни Лукан, ни Полла еще не заводили речи и даже не думали о том, что они добавят в каждую комнату, чтобы этот дом стал их домом, они просто любовались красотой царственного подарка.

Криптопортик[76] соединял дом с роскошной купальней, сплошь отделанной зеленовато-голубоватым каристским мрамором, напоминавшим морские волны. Кровля там была из полупрозрачного стекла и пропускала свет. Был там и небольшой водоем, обрамленный фасийским камнем, вода в него лилась из серебряных кранов. Молодожены, видя все это великолепие, не удержались от искушения искупаться, и уже не смущались наготы друг друга; а освежившись, направились в триклиний, куда был подан завтрак. Им было так хорошо вдвоем, что обоим хотелось длить до бесконечности эту радость утра, но неумолимая необходимость заставляла начать готовиться к следующему приему. И вновь служанки, знакомые и еще незнакомые, захлопотали вокруг Поллы, облачая ее уже в другой, хотя и похожий на вчерашний, наряд, заплетая ее волосы, укладывая складки.

Наконец, в девятом часу дня, начали собираться гости, а в десятом звуки труб возвестили о прибытии самого цезаря Нерона. Лукан и Полла в окружении родных и близких ожидали его перед входом. Он подъехал в золоченой карруке в сопровождении женщины, про которую Полла подумала было, что это его супруга Октавия, однако цезарь, часто обращаясь к ней, называл ее Сабиной. Женщина эта была роскошно одета, высока и дородна, держалась высокомерно и как будто несла себя, как это обычно делают выдающиеся красавицы, хотя Полле она даже не показалась красивой: черты ее были грубоваты и простоваты, внимание привлекали только прекрасный цвет лица да каштановые волосы с отливом меда или янтаря. Она была уже не юна, лет, наверное, двадцати пяти – возраст, казавшийся пятнадцатилетней Полле почти преклонным. Полла заметила, что Сабина смерила ее презрительным взглядом с головы до ног, но не могла понять причину такой неприязни.

Вместе с цезарем, хотя и в другой карруке, приехали Сенека и его брат Галлион, а также несколько человек, кого Полла совсем не знала. Мела, отец Лукана, прибыл еще раньше, отдельно от его матери, Ацилии, с которой они все время держались порознь. Отдельно прибыла и жена Сенеки, Помпея Паулина, но по прибытии она все время старалась держаться рядом с мужем. По возрасту она годилась ему в дочери, но смотрела на него преданно и обожающе. Всего приглашенных на пир собралось человек тридцать. Все они поместились в роскошном летнем триклинии под сенью беседок, увитых виноградом. У входа было поставлено большое серебряное блюдо, в которое входящие бросали деньги – подношения молодым за первую брачную ночь. Гости не скупились и сыпали звонкие золотые монетки целыми горстями.

Пир начался, как обычно, возлиянием богам и поздравлением новобрачным. Подали закуски, потом мясо. Приготовление было настолько сложно и изысканно, что при взгляде на то или иное блюдо трудно было понять, что это: поросенок оказывался рыбой, устрицы – овощами, плоды – печеными хлебцами. Пили сладкий мареотик[77], доставленный из Египта, вспоминая Клеопатру, навеки связанную с этим вином строчкой Горация. После второй чаши Лукан поблагодарил цезаря за царственный подарок, выразив надежду, что он будет в их доме нередким гостем. Цезарь ответил, что истинные друзья так много значат в его жизни, что никакие подарки не могут сравняться с его искренним чувством. В ответ на эти слова отовсюду послышались одобрительные возгласы.

– Хотелось бы и мне не остаться в долгу, – сказал Лукан, поднимаясь со своего места. – Не будучи в состоянии сравниться с тобой, о цезарь, в щедрости и могуществе, я попытаюсь воздать тебе тем, что мне по силам. Полагаю, что в моей жизни начинается новый период, и я задумал ознаменовать его чем-то значительным.

Все притихли, заинтересовавшись, а Лукан продолжал:

– Недавно театр Помпея стал свидетелем благоволения ко мне богов и дарованной мне победы. И подумалось мне, что не случайно именно в этом месте выпал на мою долю этот успех. В нашей семье всегда чтили имя Великого, задумал и я почтить его большой поэмой…

– Так кого ты хочешь почтить, Помпея или меня? – перебил его Нерон, протягивая руку за щедрым куском только что поданного свадебного пирога.

– Я хочу, о цезарь, поведать о несчастнейшем для Города времени, том самом, которое Марк Туллий назвал «ночью Рима». Но не смущайся, все светлое всегда яснее видится на темном. Поэма будет посвящена тебе, чтобы твои добрые дела ярче высвечивались на фоне злодеяний минувшего времени.

– И что же? Ты только задумал или уже что-то написал?

– Ну, если бы только задумал, я не стал бы говорить об этом сегодня. Если позволишь, я хотел бы прочитать посвящение тебе. Это не самое начало, вначале говорится о губительности гражданской войны для римского народа и всего мира. Но сейчас я хочу начать именно с обращения…

Он вопросительно взглянул на Нерона. Нерон же в этот миг как раз откусил кусок мустацея и принялся жевать.

– Читай! – промямлил он с набитым ртом.

Нервная дрожь пробежала по лицу Лукана, но он совладал с собой:

– Итак, после вступления там идут такие слова:

Но, коль иного пути не нашли для прихода Нерона

Судьбы, и грозной ценой покупается царство всевышних

Вечное, и небеса подчиниться могли Громовержцу,

Только когда улеглось сраженье свирепых гигантов, —

Боги, нельзя нам роптать: оплачены этой ценою

И преступленья, и грех…

Нерон, по-прежнему жуя, слушал его с самодовольной улыбкой. Лукан продолжал:

…Все это ради тебя! Когда, отстояв свою стражу,

Старцем к светилам взойдешь, тобой предпочтенное небо

Встретит с восторгом тебя; держать ли ты скипетр захочешь

Или же ввысь воспарить в колеснице пылающей Феба,

Чтобы оттуда земле, не испуганной силою солнца,

Пламенем новым сиять, божества тебе всюду уступят

И предоставит природа права, каким бы ты богом

Стать ни решил и где бы свой трон ни воздвиг над вселенной…

Слушая эти слова и глядя на жующего Нерона, Полла живо представила его на колеснице Феба тоже жующим, как сейчас, и чуть было не рассмеялась, но вовремя спохватилась и даже сама себя ущипнула за руку. В облике цезаря, при всей его внушительности, не было ничего возвышенного, что, по ее мнению, являлось непременной принадлежностью бога. Напротив, в нем была приземленность торговца или служаки-центуриона. Его легко было вообразить за прилавком или в составе городской стражи.

…Мне ж ты давно божество, и если ты в сердце поэта

Внидешь, не надо мне звать вдохновителя таинств Киррейских,

Вакха не буду тогда отвлекать от родной его Нисы:

Мощи один ты вольешь достаточно в римские песни!

Лукан замолчал и сел, ожидая отклика.

– Недурно, недурно! – процедил сквозь зубы цезарь. – Продолжай! И мой совет тебе: не искать лавров в мустацее[78].

Сказав это, он тут же громко загоготал над своей шуткой, вслед за ним засмеялись и остальные. Одобрение Лукану гости выражали весьма сдержанно.

Лукан помрачнел. Полле стало его жаль. Ей хотелось его поцеловать, но она еще не привыкла к дозволенности супружеских поцелуев, а потому только заботливо поправила складки хитона у него на груди и погладила его по плечу. Уголки губ Лукана тронула улыбка. Он перехватил руку Поллы и сжал ее.

– Скажи, поэт, – обратился к Лукану человек средних лет, с тонкими чертами лица, резко очерченными бровями и умными, насмешливыми глазами, сидевший через два места от цезаря, – ты решил писать поэму именно о Помпее? Я бы понял, если бы ты избрал… другого героя той же войны или… одного из двух других героев. Я вот почему спрашиваю. Я с интересом слежу за развитием твоего дарования, но меня немного удивляет, что ты избираешь своими героями побежденных, причем независимо от степени их героизма. То ты поешь о Гекторе, убитом Ахиллом, – но это я, положим, еще могу понять, то об Орфее, не спасшем Эвридику и растерзанном вакханками. Мы с тобой прошли одну и ту же школу[79], так что я должен бы тебя понимать. Но все же, на мой взгляд, наш римский дух требует большей бодрости. Мы – племя победителей, а не побежденных. И стоит ли песен полководец, в сущности, просто… бежавший с поля боя? Это ли не позор?

Сенека, внимательно слушавший Петрония, подперев голову рукой, при этих словах нахмурился.

– Благодарю тебя за интерес к моим творениям, любезный Петроний, – ответил Лукан, оживившись и как будто совсем не обидевшись за Помпея. – Ты, должно быть, пошел в понимании моего творчества дальше меня самого. Честно говоря, я не задумывался над тем, что объединяет моего Гектора с моим Орфеем. Что же касается Помпея… Это будет поэма не исключительно о нем самом, а скорее о гражданской войне как о вселенской катастрофе, подобной титаномахии или гигантомахии, только развязанной человеческими руками. Ну и, конечно, о ее героях, а это и Помпей, и Цезарь, и Катон. Только мое глубокое убеждение состоит в том, что в гражданской войне нет и не может быть победителей, и побежденный мне ближе и милее: он, стало быть, проявил больше человечности. Позорно ли было бежать с поля боя, видя, что счастье отвернулось? Не знаю… Но не позорнее ли победителю осматривать поле, усеянное телами сограждан? А насчет римского духа… Да, ты совершенно верно говоришь: мы – племя победителей, – но тем более странно наше извечное желание вонзить меч в собственное тело…

– Хорошо сказано, мой мальчик! – отозвался Сенека. – Гражданская война – наихудшее из зол, и счастлив тот правитель, которому хватит мудрости остановить ее.

Полла заметила, что Нерон вздрогнул, как будто от резкого звука, тень пробежала по его лицу. Ей почему-то стало тревожно. Но в этот миг на ее плечо легла рука Ацилии.

– Полла, доченька, не увлекайся разговорами мужей! – Ацилия улыбалась своей обычной вкрадчивой улыбкой. – Смотри, все женщины понемногу расходятся кто куда. Ты, как хозяйка, должна занять их.

Полле не хотелось оставлять мужа, но роль хозяйки показалась ей важной, и она, поднявшись, последовала за Ацилией. Женщины уже собрались в соседнем садике-перистиле, отделенном от летнего триклиния несколькими комнатами и соединенном с ним узким проходом. Оказалось, что в отсутствие неопытной хозяйки дома ее роль уже взяла на себя Аргентария Старшая. Почетное место занимала Сабина, все восхищались ее нарядом. Действительно, здесь было на что посмотреть! Все ее одеяние было из тончайшего серийского[80] шелка цвета розовой жемчужины, правда, ее оно сильно полнило. Сабина держалась надменно и щебетание жен слушала с явной неохотой. Полла вновь ощутила на себе ее пренебрежительно-оценивающий взгляд.

Полла чувствовала себя лишней. Немного послушав общую болтовню, она решила уйти. Медленно побрела по еще не изученным переходам нового дома. Внезапно путь ей преградила крупная мужская фигура, возникшая как будто из воздуха. Полла ахнула.

Перед ней стоял цезарь. Он бесцеремонно протянул к ней руку и взял ее за подбородок:

– А скажи-ка, цыпочка, те слова, которые ты должна была узнать только за порогом мужнина дома[81], ты действительно услыхала впервые?

Полла попыталась отстраниться:

– К сожалению, нет, цезарь… Я… читала Катулла.

Он залился смехом, похожим на икоту.

– Что ж, честность твоя похвальна, хотя целомудрие не столь безупречно, как, вероятно, полагает твой супруг.

Полла вспыхнула:

– Нет, ты ошибаешься! Я только читала… случайно…

Его рука заскользила вниз по ее шее. Он приблизился к ней вплотную и нависал над ней своим мощным телом. Полла чувствовала удушливый запах его пота, перебивавший благовония, источаемые его и ее собственными одеждами. Ее смятение усиливалось оттого, что тело ее еще чувствовало боль и само напоминало, что теперь она неразрывно соединена с Луканом. В ужасе она уже не знала, что делать, куда метнуться, но тут послышались торопливые шаги – и рядом с Нероном возник Сенека.

В полутемном проходе лица были видны плохо, но волнения на лице философа нельзя было не заметить. Однако голос его зазвучал как обычно, спокойно и уверенно:

– О чем вы тут беседуете, дети мои?

Нерон опустил руку, которой касался Поллы:

– О чем можно беседовать с супругой поэта? Разумеется, о поэзии… Госпожа… э-э-э… Полла, оказывается, знаток и поклонница поэзии веронца[82].

– Да, госпожа Полла – весьма ученая молодая особа, – согласился Сенека. – Ей доступны высшие наслаждения человеческого духа. Я думаю, она, как и все мы, жаждет послушать твое пение, цезарь! Не правда ли?

– Да… – почти беззвучно пролепетала Полла, не веря своему спасению.

По проходу вновь зазвучали торопливые шаги, и из-за плеча Сенеки появилось полное гнева лицо Лукана. Щека его дергалась, а глаза горели испепеляющим огнем.

– Что-то мы выбрали неподходящее место для разговоров о поэзии и музыке, – спокойно произнес Сенека. – Пойдемте к гостям, своим уходом мы прямо-таки обезглавили пир. Нехорошо.

Как кончился пир, Полла помнила плохо. Цезарь что-то спел, и без напряжения его голос звучал не так уж отвратительно – все бурно выражали восхищение. Только Лукан почти не пытался скрыть своего дурного расположения духа, зло поглядывая то на Нерона, то на Поллу. На них же то и дело бросала подозрительные взгляды Сабина. Нерон все время подшучивал над Луканом. Сенека пытался вернуть беседу в благопристойное русло, но это у него плохо получалось.

Наконец гости разъехались, служанки приготовили Поллу ко сну. Она пошла в спальню и села на брачное ложе, не решаясь лечь. Лукана долго не было. Наконец он явился, рывком открыв дверь. Лицо его было гневно.

– Говори, что произошло там, в закоулках! – резко спросил он, садясь рядом с ней на ложе.

Полла заплакала и рассказала все почти как было, предусмотрительно умолчав лишь о том, что цезарь касался ее руками.

– Ты лжешь! – заорал Лукан, принимаясь трясти ее за плечи. – Ты сама его завлекла! Ты – лживое отродье проклятого женского племени!

– Нет, нет, поверь, нет! – плача, пыталась убедить его Полла.

– Если я узнаю о твоей измене, я… убью тебя! Слышишь?! – Лукан схватил ее за горло, как будто собираясь придушить. Голос его задрожал, и Полла внезапно, несмотря на свой испуг, прозрела всю глубину его отчаяния, выразившуюся в этой вспышке гнева. Высвободившись, она обвила его руками, прижала к груди его голову, стала целовать прямо в волосы, в темя.

– Мне никто не нужен, кроме тебя! Верь мне! – шептала она.

Лукан некоторое время молчал, не отрываясь от нее. Когда он поднял лицо, по щекам его текли слезы.

– Прости меня, Полла! – сокрушенно произнес он, тяжело вздыхая и как будто отходя от приступа судорог. – Я не хотел… Все мое детство было отравлено ненавистью между родителями, сознанием того, что мать неверна отцу. Он долго терпел это, потом махнул рукой и, не разводясь, стал жить в основном в деревне. Почему он не забрал с собой меня? Или… или он сомневался, его ли я сын?.. Со временем я стал понимать, что происходит у нас в доме. Я ненавидел любовников матери, ненавидел ее саму… И сейчас мне стало жутко при мысли, что то же самое повторится со мной. Сын часто повторяет судьбу отца, я это не раз слышал… Моему отцу ты не понравилась. «Слишком красива и слишком самоуверенна, хоть и молода», – были его слова. Это я настоял на том, чтобы жениться на тебе. Мне тоже никто не нужен, кроме тебя. Только будь мне верна!

Полла молча гладила его по голове, целовала его лицо…

Когда по прошествии многих лет она вспоминала этот случай их совместной жизни и многие последующие, подобные ему, ей по-прежнему было больше жалко его, чем себя, потому что это были извержения переполнявшей его внутренней боли.

5

Ссора быстро забылась, и вновь молодые супруги наслаждались обществом друг друга и своей любовью. Цезарь позволил Лукану на время забыть о своих обязанностях ради семейных радостей. Молодожены тщательно изучили свое жилище и понемногу начали его обставлять. Были привезены столы из туи с мозаичным верхом, ложа и кресла с золочеными ножками в виде львиных лап, дубовые книжные полки. Обширная библиотека Лукана перекочевала в новый дом, кое-какие книги взяла из дедовской библиотеки и Полла, в том числе, конечно, книжечку стихов деда. Драгоценные мраморные статуи, вывезенные Луканом из Афин, украсили атрий. По желанию Лукана для Поллы были заказаны наряды из шелка, чтобы были не хуже, чем у Сабины.

– А скажи мне, кто такая Сабина? – спросила его Полла, когда он завел об этом речь. – Разве супруга цезаря не Октавия?

– Супруга – Октавия. А это Поппея Сабина. То есть по отцу ее должны были бы звать Оллией. Но ее отец участвовал в заговоре Сеяна, и ее переименовали по деду со стороны матери, чтобы не осложнять ей жизнь. А дед – это тот самый Поппей Сабин, который был консулом во времена Августа и потом праздновал триумф после усмирения фракийцев.

– Так кто же она цезарю? – повторила свой вопрос Полла.

– «Кто, кто»? Сама не можешь догадаться? Уж вроде бы большая девочка! – раздраженно бросил Лукан. – Вообще, чем меньше ты будешь задавать вопросов, касающихся жизни цезаря и его приближенных, тем спокойнее будет наша с тобой собственная жизнь.

Полла помолчала. Потом все же нарушила молчание и спросила шепотом:

– Скажи, а цезарь – он все-таки хороший?

Лукан посмотрел на нее так, что она прикусила язык.

Потом она долго думала о Нероне, о Сабине и об Октавии. Ей очень хотелось увидеть последнюю. Что-то говорило ей, что Октавия должна ей понравиться. Но Лукан долго еще даже не заикался о том, чтобы взять ее во дворец.

В первый месяц после свадьбы единственным совместным их выездом было посещение философа-стоика Аннея Корнута[83], вольноотпущенника семьи Аннеев, у которого Лукан жил и учился года четыре до своего отъезда в Афины. Поэту не терпелось показать и представить учителю свою молодую жену. Корнут жил уединенно в крошечном имении, подаренном ему Сенекой, в маленьком домишке с убогой обстановкой и невиданным множеством книг, довольствуясь обществом нескольких учеников, и в самом Городе почти не появлялся, не посещая ни цирковых игр, ни театральных зрелищ, ни многолюдных торжеств, отчего и на свадьбе Лукана тоже не был. Встретил он их приветливо, но несмотря на это показался Полле слишком суровым; сама она ни за что не решилась бы заговорить с ним. Это был человек лет сорока пяти, невероятно худой, носивший бороду – по обычаю строгих стоиков, неулыбчивый. Он и шутил так же, без улыбки, что Поллу весьма удивило. Лукану он явно обрадовался, выбор его похвалил, Полле вежливо поклонился и… перестал ее замечать. Было очевидно, что общение с женщинами не его стихия. И Лукан, и Полла поняли, что общим их другом он не станет.

Зато их довольно часто и охотно навещали бывшие ученики Корнута и друзья Лукана: Фабий Роман, Персий Флакк и Цезий Басс. Фабий был высокий и статный юноша с приветливым взглядом темных глаз. Глядя на него, Полла ловила себя на том, что, если бы она в первый раз увидела их с Луканом вместе и могла выбирать, она скорее всего остановила бы свой выбор на Фабии. Но, переводя взгляд на своего худого, угловатого мужа, с неизменной нежностью думала, что теперь уже ни на кого его не променяет.

Поэты Персий и Басс были старше их несколькими годами. Подобно Корнуту, Персий носил бороду, только небольшую. Он был невысокого роста, очень худой, на лице его выдавался удлиненный нос, умные глаза порой смотрели немного рассеянно, а в уголках губ пряталась то ли улыбка, то ли насмешка. У него был болезненный, землистый цвет лица, и порой казалось, что его мучают приступы какой-то внутренней боли. Басс, поэт-лирик, был молчаливый, углубленный в себя молодой человек, казавшийся угрюмым. Полла немного робела перед ним.

В одно из первых посещений друзей, когда все они, расположившись в крытом летнем триклинии, медленно потягивали сильно разбавленное альбанское вино и лакомились начиненными миндалем и киннамоном[84] подсоленными финиками, разговор зашел о начатой Луканом поэме. Друзья стали просить его почитать. Лукан не заставил долго себя уговаривать, встал и прочитал вступление к поэме:

Бой в Эмафийских полях – грознейший, чем битвы сограждан,

Власть преступленья пою и могучий народ, растерзавший

Победоносной рукой свои же кровавые недра,

Родичей кровных войну, распавшийся строй самовластья

И состязанье всех сил до основ потрясенной вселенной

В общем потоке злодейств, знамена навстречу знаменам

Схватки равных орлов и копья, грозящие копьям…

Лукан читал наизусть, запрокинув лоб и полуприкрыв глаза, немного нараспев, подчеркивая музыку стиха. Слушали молча, боясь пошевельнуться, и восхищение было написано на лицах. Поэт дошел до того места, с которого начал на свадьбе, прочитал несколько строк и остановился.

– Ну как? – спросил он, вернувшись на свое хозяйское место на главном пиршественном ложе.

– Софо́тата![85]

– Мощно!

– Великолепно!

Полла, сидевшая на одном с Луканом ложе, сияя гордостью за мужа, поглядывала то на него, то на собравшихся.

Лукан вздохнул с облегчением.

– Я был удивлен, но цезарю, похоже, не нравится то, что я пишу, – пожаловался он. – Хотя содержание того отрывка, что я прочитал, не могло его не удовлетворить.

– Знаешь, друг мой… – задумчиво произнес Персий. – Я, конечно, не ищу славы пророка и рад буду ошибиться, но мне кажется, что в дальнейшем его недовольство будет только возрастать. И чем лучше ты будешь писать, тем больше будет это недовольство…

– Но почему же?! – недоумевал Лукан.

– А ты не задумывался, почему искусник Дедал сбросил со скалы племянника Тала? – ответил Персий вопросом. – Тебе бы держаться подальше от этих мест. Спокойнее и надежнее.

– Дядя считает, что если люди достойные будут высокомерно отворачиваться от власти, их место неизбежно займут недостойные.

– Я уважаю мнение твоего дяди, но тебя он зря в это втянул, – покачал головой Персий. – Не подходит тебе эта роль. У тебя же на лице все сразу написано, что ты думаешь. Или, по-твоему, никто не умеет читать по лицам? Да и что толку в том, чтобы достойные люди поддакивали недостойным делам власти? Ведь один Тразея и не боится выразить свое несогласие! А все остальные – и, увы, в том числе твой досточтимый дядя – только согласно кивают.

– Тразея держится ментором. Вот у него точно на лице всегда написано недовольство, даже когда оно не к месту.

– Это ты свое мнение высказываешь или дядино?

Лукан нахмурился, молнии засверкали в его глазах. Он хотел возразить, но Персий опередил его:

– Ну вот, ты уже и кипятишься! Не надо! Я не имел цели тебя обидеть. Но будь осторожен с этой сомнительной дружбой! Неужели ты думаешь, что такие подарки, как этот… – он обвел взглядом просторный узорчатый триклиний, – …делаются просто так?

– Я искренне думал, что это был дар искренней дружбы… – тихо сказал Лукан, опуская голову.

– Ну а теперь как думаешь?

– Теперь не знаю… Может быть, ты и прав. Но что же мне делать?

– Ну уж, во всяком случае не искать одобрения цезаря на все свои замыслы. Пишешь себе – и пиши. И в состязания больше не суйся.

– Но если совсем никуда не соваться, кто станет читать то, что я пишу?

– Не бойся, у такого поэта, как ты, читатели всегда найдутся. Или ты думаешь, они с большей охотой станут читать топорный перевод Гомера, которым наконец разродился этот зануда Лабеон?

– Кто? Наши-то Полидамант и троянки?[86] Вполне возможно! Эпос – такая вещь, в которой очень мало кто понимает, и все поэтому предпочитают корчить из себя поклонников старины. Прочитав перевод Лабеона, они наконец-то уразумели то, чего годами не могли понять в школе у грамматика[87]. Очень мало кто способен по достоинству оценить новое. Но, представьте, иметь двоих-троих читателей меня не устраивает! Это скверно и жалко.

Лукан оперся локтем на подушку и отвернулся, не в состоянии скрыть досаду и не желая ее показывать. Полла придвинулась к нему теснее и забрала его свободную руку в свою, сжимая ее.

– Ну кто ж об этом говорит? – вмешался Басс. – Персий всего лишь призвал тебя к осторожности с Нероном. И вкусам обывателей следовать не стоит. Да что я говорю: ты сам не ребенок, в орехи не играешь!

– Все правильно, – согласился Персий. – Не ищи судьи вне самого себя. И не выравнивай стрелку весов, которые заведомо лгут… Подожди-ка… Сейчас… Сложилось к слову…

Он откинулся на подушки, немного помолчал, а потом начал читать, глядя в потолок, как будто слова были написаны на нем:

«Кто это станет читать?» Вот это? Никто! «Ты уверен?»

Двое или вовсе никто. «Это скверно и жалко!» Да так ли?

Полидамант и троянки, боюся я, что ль, Лабеона

Мне предпочтут? Пустяки! Зачем тебе следовать вкусам

Смутного Рима? Зачем стараться выравнивать стрелку

Ложных весов? Вне себя самого судьи не ищи ты.

Есть ли кто в Риме, чтоб он… Ах, коль можно сказать бы! Но можно,

Если на наши взглянуть седины, на жалкую нашу

Жизнь и на то, что теперь мы делаем, бросив орехи;

Корчим когда из себя мы дядюшек… Нет уж, простите!

Что же мне делать?…[88]

Внезапно он поморщился и замолчал, схватившись за бок…

– Что с тобой? Тебе плохо? – испуганно спросил Лукан, приподнимаясь на своем хозяйском месте.

– Нет, ничего… – помолчав, отозвался Персий. – Сейчас отпустит. Бывает у меня такое. Мне бы чего-нибудь с миррой. Вина несмешанного или меду. Это помогает.

Лукан тотчас отдал распоряжение рабу, чтобы принесли и вина, и меду с миррой, и, заняв прежнее положение, вернулся к разговору:

– Послушай, Персий, как тебе это удалось сочинить?! Мы что-то говорили, бросали какие-то обломки фраз, а ты прямо на наших глазах из этих обломков возвел столь стройное здание!

– Ну, до здания еще, положим, далеко! Так, вестибул[89]… Не знаю… Я обычно всегда так и делаю. Поэтому у меня всегда в сатирах какой-то спор. Корнут, наоборот, меня всегда за это ругает.

– Я не согласен с ним! Я всегда восхищаюсь твоим даром и вообще считаю, что золотой венок победителя Нероний должен принадлежать тебе, а не мне! Я с радостью отдам его… Рядом с тобой я ничто! – глаза Лукана горели восхищением, а его самоуничижительный порыв немало удивил Поллу. Она подумала, что, видимо, еще совсем не знает своего мужа.

– Жену ты мне тоже отдашь? – слабо улыбнулся Персий. – Ведь ты женился на ней, потому что победил.

– Как Катон отдал свою Марцию? – засмеялся Лукан, вопросительно глядя на Поллу. – Ну, как захочет… Она же выходила за первого поэта…

Полла обвила руками его шею и прижалась щекой к его щеке.

– Нет, я никуда от тебя не уйду! – тихо, но твердо сказала она. – Даже если ты не будешь первым поэтом! Ты для меня все равно первый, всегда, что бы ни случилось!

Длительный поцелуй был завершением ее слов. Теперь она уже не стеснялась ни тех поцелуев, которыми мог внезапно одарить ее муж, ни собственного желания приласкать его в присутствии друзей. Взглянув вновь на гостей, она увидела, что они мечтательно улыбаются.

– Гляжу я на вас, и мне хочется самому поскорее жениться, – сказал Фабий. – Правда, когда я оказываюсь за вашим порогом, это желание быстро пропадает.

– Вот поэтому-то лично я и предпочитаю свободу… – смущенно пробормотал Басс, быстро стирая с лица улыбку и напуская на себя обычную серьезность.

– А ты, Персий, отчего не женишься? – спросил Лукан, стараясь шуткой скрыть тревогу за друга. – Тебе-то уж точно пора! Или ты все еще влюблен в покойную Аррию? Помню твое стихотворение о ней – бесподобно! Но отчего бы тебе не жениться на ее внучке? Ты ведь в дружбе с Тразеей, думаю, он охотно отдаст тебе дочь. У вас же не настолько близкое родство, чтобы это препятствовало браку!

– Буду жив, возможно, так и сделаю, – кратко ответил Персий.

– Так спеши! Не то прозеваешь. Точно ли малышка Фанния еще не просватана? И как это – не будешь жив? Вон уже несут и вино, и мед, и мирру.

Действительно, при этих словах Лукана появился мальчик, несущий на подносе стеклянные сосуды с душистыми снадобьями.

Персий приподнялся, дрожащей рукой принял сосуд с несмешанным вином и, сделав несколько глотков, вновь откинулся на подушки…

Вскоре после этого разговора у Лукана и Поллы вновь вышла ссора – из-за поэмы. Как-то Лукан, ни слова не сказав жене, уединился в библиотеке. Соскучившись по мужу, Полла пошла искать его – и вскоре нашла. Он сидел за маленьким столиком, сгорбившись, и что-то сосредоточенно писал стилем на дощечках записной книжки-пугиллара[90], почти уткнувшись в них носом. На столе лежало несколько книг, частично развернутых.

Полла остановилась в дверях, но муж не обратил на нее никакого внимания, продолжая писать и время от времени нервно погрызывая ногти. Она немного постояла, потом подошла к нему и встала рядом, заглядывая через плечо. Он даже не оглянулся. Тогда Полла сделала, как она поняла потом, ужасную вещь. Она пощекотала ему шею, обняла его за плечи и спросила:

– А что ты пишешь?

В следующее мгновенье ее как будто ударило молнией. Лукан повернулся к ней, сверкая глазами, и проскрежетал сквозь зубы:

– Прочь отсюда! Не твоего ума дело!

Обидны были не столько слова, сколько ненависть, которой они дышали. Поллу как будто ударили в самое сердце. Не помня себя, она выбежала из библиотеки и бросилась к себе в спальню. Упала на ложе и зарыдала в голос. В душе она надеялась, что муж вот-вот войдет и попросит у нее прощения, но время шло, а его все не было. Полла ждала, не послышатся ли его торопливые шаги, но раздались шаги совсем другие, медлительные, шаркающие. Няня Хрисафия, худая, высохшая старая гречанка, смуглая и седая, переехавшая вместе со своей питомицей в новый дом, вошла, и, видя ее плачущей, ни о чем не спрашивая, заговорила сама:

– Что, опять он тебя обидел? Да ты не обижайся! Он ведь сам еще мальчик. Ты хоть и моложе его, но уже девушка в самой поре, не ребенок. А вот чтобы мужчины женились такие молоденькие, я и не припомню. Хоть лет двадцать пять-то должно быть. Ты уж будь к нему поснисходительней…

Полла ничего не ответила, и няня, вздохнув, ушла. Наплакавшись, Полла стала думать над происшедшим и вскоре пришла к выводу, что была неправа. Она, конечно, слышала о поэтическом вдохновении, о том, что поэты могут общаться с музами. Но что это общение выглядит именно так: скрюченная поза над записными книжками – ей и в голову не приходило. «Он ведь сам еще мальчик!» – звучали в ушах слова няни, и в душе становилось теплее.

Тем не менее до самого вечера она боялась подойти к мужу. Боялась зайти в библиотеку, даже для того, чтобы выбрать книгу для себя. В тоске гуляла по саду, нюхала левкои, почти непахучие днем, зато по вечерам даже дом наполнявшие ароматом; наблюдала за зелеными ящерицами, застывшими на самом солнцепеке, рассматривала бронзового тритона в фонтане, извергавшего ртом воду, слушала надрывное пение цикад и, как в детстве, выслеживала их, маленьких певцов, притаившихся на ветке или слившихся с корой дерева. Когда служанка позвала ее обедать, шла с трепетом, словно на расправу. Однако Лукан ждал ее как ни в чем не бывало. Он казался довольным.

– Куда же ты пропала? – спросил он добродушно.

В душе Поллы почему-то вновь вспыхнула обида:

– Разве ты сам не прогнал меня? – со слезами в голосе воскликнула она.

– Ах вот оно что… – Лукан придвинулся к ней, обнял ее за плечи. – Ты обиделась… Ну прости! Я не хотел тебя обижать, просто ты мне помешала… Ты должна знать это на будущее: если я пишу, меня нельзя беспокоить. Я тогда не отвечаю за себя. Зато, если ты пожелаешь, я сегодня же прочитаю тебе, что написал. И если ты хочешь слышать, что я сочиняю, ты можешь присутствовать, когда я диктую нотарию. Но если я записываю свои мысли, мне ничто не должно мешать.

Полла молча склонила голову ему на плечо.

Вечером, при золотистом свете клонящегося к закату солнца, он читал ей поэму с самого начала, уже записанную на папирус. Читал про страшные предчувствия, окутавшие Рим, про Помпея Великого, схожего со старым дубом, про Цезаря, подобного разящей молнии. Местами Полла теряла нить повествования, путаясь в дебрях незнакомых географических названий и исторических событий, местами изображенные картины пугали ее, но она все равно наслаждалась стремительной музыкой стиха и с замиранием сердца думала, что эти стихи звучат не хуже, чем стихи Овидия или Вергилия. Неужели их действительно написал он, ее молодой муж, все еще похожий на угловатого подростка?

Иногда Лукан останавливался, задумывался и говорил:

– Нет, не так! Здесь надо исправить!

И тут же что-то исправлял в папирусе камышовой тростинкой, обмакивая ее в черную или красную тушь.

В какой-то миг он обратился к ней:

– Полла, помоги мне!

Она с готовностью посмотрела на него, взглядом спрашивая, что делать.

– Возьми Страбона, пятую книгу. Вон там, слева на полке. Нашла?

– Да!

– Разворачивай и смотри. Это, наверное, седьмая или восьмая страница[91]. Почитай-ка прямо сверху, что он там пишет?

– «Из этих поселений первое – город и гавань Лу́на, – начала читать Полла по-гречески. – Греки называют город и гавань “Гаванью Селены”. Город невелик, а гавань весьма обширная и красивая…»

– Так, смотри дальше! Какие там реки около нее упоминаются?

– Сейчас, сейчас… «Между Лу́ной и Писой течет река Макра, которую многие историки принимают за границу Тиррении и Лигурии…»

– Так! Хорошо! Тогда напишем следующее:

Макра, чей резвый поток, ни единым челном не замедлен

В синий впадает залив близ Лу́ны, у моря стоящей…

И он что-то поправил в папирусе.

– Неужели ты все помнишь, где что написано? – с восхищением спросила она.

– Приходится помнить многое, – просто ответил он. – Но конечно, я многое забываю, а кое-что и путаю. Однако если хочешь, ты можешь мне помогать!

– Хочу, конечно!

– Ну вот, будешь искать в книгах, что я тебя попрошу. Тогда мне меньше придется править по готовому.

Она захлопала в ладоши от радости, он засмеялся, глядя на нее, а потом продолжил читать.

Наконец дошло до того, что еще не было продиктовано нотарию и содержалось только в пугилларах – то, сочинению чего как раз и помешала Полла.

Феб между тем разогнал холодные сумерки утра,

С шумом раскрылася дверь: непорочная Марция, ныне

Сжегши Гортенсия прах, рыдая, вбежала к Катону;

Некогда девой она разделила с ним брачное ложе, —

Но, получив от нее трех потомков – награду супруги, —

Отдал пенатам другим Катон ее плодовитость,

Чтобы два дома она материнскою кровью связала.

Здесь – ибо урна теперь Гортенсия пепел сокрыла, —

С бледным от скорби лицом, волоса по плечам распустивши,

В грудь ударяя себя непрерывно рукой исхудалой

Пепел сожженья неся, сейчас она так восклицала,

Только печалью своей желая понравиться мужу:

«В дни, когда жаркая кровь, материнские силы кипели,

Я, повинуясь тебе, двух мужей, плодородная, знала.

С чревом усталым теперь, я с исчерпанной грудью вернулась,

Чтоб ни к кому не уйти. Верни договор нерушимый

Прежнего ложа, Катон; верни мне одно только имя

Верной жены; на гробнице моей да напишут «Катона

Марция», чтоб века грядущие знали бесспорно,

Как я, тобой отдана, но не изгнана, мужа сменила.

Я к тебе прихожу не как спутница радости или

Счастья: иду для забот – разделить и труды, и лишенья…»

Слушая эти слова, Полла беззвучно заплакала. Лукан посмотрел на нее с удивлением:

– Ты что?

– Ну как же так было можно? Почему он ее отдал?

– Не знаю… Об этом разное говорили. Цезарь насмехался, что он отдал ее бесприданницей, а получил богатой вдовой. Но я этому не верю. Упрекать Катона в сребролюбии – это все равно что упрекать Геркулеса в трусости. Я больше верю другому, что слышал: он тем самым хотел испытать себя, потому что мудрец ни к чему в жизни не должен иметь слишком сильной привязанности. Ну и получив от нее троих детей, он решил, что долг брака уже выполнен и теперь он может полностью посвятить себя Городу и республике. Точно так же и Помпей в молодости расстался со своей возлюбленной Флорой, уступив ее приятелю. Правда, она не была ему женой… Так говорил Корнут.

– Но ведь ты меня правда никому не отдашь? Даже после того, как я рожу тебе троих детей?

– А с чего ты вообще взяла, что я должен тебя кому-то отдавать? – Лукан посмотрел на нее с явным недоумением. – Неужели ты настолько всерьез приняла шутку Персия? И до Катона мне во всех отношениях далеко… Да, кроме того, как пишет Тразея в его жизнеописании, он в ту пору сильно нуждался, и ему, помимо всего прочего, трудно было бы прокормить еще детей от Марции, если бы они родились. К счастью, у нас с тобой все по-другому. Хотя… – он на мгновенье замолчал. – Никто не знает, что будет дальше. И сможешь ли ты, оставаясь со мной, если будет надо… разделить и труды, и лишенья?

– Ты необыкновенный! – ответила она, крепко обнимая его и пряча лицо у него на груди. – И с тобой мне ничто не страшно! Я верю, что ты великий поэт.

– Ну и отлично! Я рад, что хотя бы это ты понимаешь, – с удовлетворением произнес Лукан.

И вновь Полле пришлось удивиться, на этот раз опять излишней самоуверенности мужа. Оторвавшись от его груди, она подняла глаза, заглядывая ему в лицо, пытаясь понять, шутит ли он на этот раз. Но он выглядел вполне серьезным:

– А почему же ты тогда сказал, что перед Персием ты – ничто? Ты говорил неправду?

– Нет, почему же! Я высоко ставлю его дар. Я действительно не мог бы с ходу сложить такие стихи, какие сложил он. Все, что он пишет, настолько неожиданно, прихотливо, своеобразно. Ход его мысли тонок и извилист – у меня так не получится не то что говорить – мыслить. И на Нерониях он, возможно, обошел бы меня, если бы захотел в них участвовать. Но моя муза, Каллиопа, выше его музы, Талии. Он сам это прекрасно понимает. Да и вообще… – Лукан небрежным движением откинул волосы со лба и взглянул на Поллу с вызовом. – В моем возрасте Вергилий написал только «Комара». Так что у меня все еще впереди.

– Я нисколько не сомневаюсь. Но все же меня удивляет, когда ты это говоришь сам. Разве так можно?

– Кому-то нельзя, а мне можно. Почему ты можешь это обо мне говорить, а сам я нет?

– Потому что я все-таки вижу тебя со стороны.

– Полла, если я так говорю, то только потому, что сам знаю свои силы. Я же не утверждаю, что я великий певец, или кифарист, или колесничник. Это было бы пустым бахвальством. Но поэтом я родился – это мне дано. Я знаю, что явился в этот мир, чтобы нечто сказать ему.

Полла посмотрела на него с обожанием. Ей больше не хотелось с ним спорить, потому что она сама всей душой желала, чтобы он не ошибался. Со своим непростым характером, со своими перепадами настроения, вспышками беспочвенной ревности, приступами то самоуничижения, то самонадеянности он был ей дороже всех на свете, для нее он заслонял собой весь мир.

6

Первые года полтора-два совместной жизни с Луканом Полла запомнила двойственно. В том, что касалось их двоих, с высоты прожитых лет это время вспоминалось ей как поздней осенью вспоминается весна: и весной бывают грозы и ливни, бывают и просто серые дни, но в памяти она остается вечным царством ласкающего тепла и всепроникающего света. Последующие ссоры, какие время от времени у них случались, запомнились ей в основном жаркими примирениями, а со временем этих ссор становилось все меньше и меньше, и все сильнее они с мужем ощущали себя неким единым существом, подобным платоновским андрогинам. Их ночи любви были полны молнийного огня, им сладко было засыпать вместе, и во сне поза одного никогда не мешала позе другого; им радостно было просыпаться и первым делом видеть лица друг друга и столь же радостно было встречаться вечером, когда Лукан возвращался после заполненного делами дня. Еще более радостно было не расставаться весь день, когда Лукана лишь с утра ненадолго отвлекали клиенты, приходившие на поклон[92]1, потом же он до самого вечера писал «Фарсалию» в тиши библиотеки, а Полла, один за другим переворачивая свитки, выписывала для него географические названия и прочие ученые подробности, какими он щедро украшал свое творение. Изредка выдавались дни, когда у Лукана не было вдохновения писать, и они с Поллой с утра до вечера мирно наслаждались блаженной праздностью.

А между тем вокруг их тихого дома клокотало непрестанное надрывное веселье с примесью жути, и трудно было понять, где кончается первое и где начинается вторая. Волна этой жути внезапно накрывала тех, кто думал, что все еще веселится.

Нерон проявлял неистощимую изобретательность, устраивая одно развлечение за другим. То Город узнавал вдруг, что цезарь купался в священном водоеме Марциева источника. Мнения разделялись: кто-то шептал, что воды осквернены, кто-то кричал, что божеству дозволено все. То объявлялся всенародный пир: цезарь с приближенными пировал на корабле, плавающем по Тибру из Рима в Остию и обратно; по берегам выстраивались харчевни, и в них прислуживали знатнейшие матроны. То неугомонный цезарь принуждал к проведению такого пира кого-то из друзей – один из таких пиров, с раздачей головных повязок из дорогих тканей, обошелся своему устроителю в четыре миллиона сестерциев; другой, на котором гостей кропили розовой водой, а собравшемуся народу кидали серебряные чаши, картины, фазанов и павлинов, а также монеты без числа, стоил еще дороже. И на этом пиру во время раздачи подарков человек тридцать погибло в давке. Городской плебс был в восторге от затей Нерона, благородные семейства не одобряли их, но слишком боялись самого цезаря, чтобы противостоять ему.

Лукан, как правило, не отказывался от приглашений цезаря, хотя участвовал в его развлечениях все с меньшей охотой. Полла же, насколько могла, воздерживалась от этих забав, то сказываясь больной, то в крайнем случае, если не удавалось уклониться, держась на них либо неотлучно при Лукане, не только ища в нем защиты, но стараясь по возможности быть поддержкой ему, болезненно воспринимавшему едва заметные колкости, неизменно отпускаемые на его счет Нероном и его льстецами, – либо поближе к Сабине, которую недолюбливала столь же определенно, сколь Сабина недолюбливала ее.

Вообще, с матронами своего круга Полла так и не сблизилась. Разговоры с ними у нее не клеились, их интересы были ей чужды и казались мелочными, они же в свою очередь нашли ее гордой и странной, во всем под стать своему мужу. Но в некоторых церемониях, таких как празднества в честь Доброй богини, отмечаемые в пятый день до декабрьских нон, ей волей-неволей приходилось участвовать. В тот год празднества совершались в доме консула Корнелия Косса, и руководила ими его жена Руфрия. Полла поехала на них вместе с Ацилией, но при первой же возможности отделилась от нее, потому что со свекровью, лицемерной и любопытной, у нее тоже не было близости.

На этих празднествах она наконец увидела Октавию. Октавия оказалась молодой женщиной лет двадцати, небольшого роста, с кукольным испуганным личиком. Она была полной противоположностью яркой, пышнотелой Сабине и действительно понравилась Полле с первого взгляда. Сабины на празднествах не было: неопределенность ее положения не давала ей возможности участвовать в церемониях, требовавших почетного статуса замужней женщины. Полла заметила, что, хотя Октавия была женой цезаря, матроны не увивались вокруг нее, как вокруг Сабины, а откровенно ее сторонились. Когда женщины начали оплетать виноградными лозами выстроенный посреди атрия, над статуей богини, шатер из ивовых прутьев, в котором полагалось поместить священную змею (живая змея, неядовитая и сонная, покоилась тут же в глухой плетеной корзине), Полла оказалась рядом с Октавией и решилась заговорить с ней.

Разговор начался с мелочей: как лучше закреплять на прутьях лозу, чтобы она держалась. Октавия то ли была неловка от природы, то ли тяжелое душевное уныние сковало ей даже руки, но у нее не получались самые простые вещи, какие умела каждая женщина, учившаяся рукоделию (Полла с благодарностью вспомнила уроки бабушки Цестии). Полла показала ей, как завязывать узел, чтобы не порвать лозу, Октавия, как ребенок, робко повторяла ее движения. Потом они тихонько заговорили. Полла назвала себя. Услышав имя Лукана, считавшегося одним из близких друзей Нерона, Октавия вздрогнула как от удара. Полла заверила ее, что ей нечего бояться.

– Благодарю тебя, милая! – прошептала Октавия, сжимая ее руку. – Я не забуду твоей доброты. Как бы я хотела, чтобы ты была моей подругой! Я так одинока… Но если тебе не поручено говорить со мной, то это может быть опасно для тебя самой и твоего мужа. Видишь, на нас уже смотрят…

Она громко спросила, достаточно ли лозы она привязала, Полла так же громко ответила, что, пожалуй, достаточно, и они расстались. Вскоре загремели бубны, заиграли флейты, согласно зазвучали песнопения в честь богини и воздух наполнился таинственными, волнующими ароматами…

На обратном пути в Поллу прямо-таки вцепилась Ацилия:

– О чем ты говорила с Октавией?

– О пустяках. У нее не получалось закрепить лозу.

– Слушай меня! – прошипела Ацилия. – Если ты не хочешь навлечь беду на весь наш дом, брось эти выкрутасы! Я все расскажу моему сыну и твоему мужу, пусть знает, как усердствует его женушка, ему на погибель!

Она действительно обо всем доложила Лукану. Но, вопреки ее ожиданиям, он рассердился на нее саму и, непочтительно прервав разговор на полуслове, удалился, оставив ее в атрии. Потом он все-таки побеседовал с Поллой:

– Ты говорила с Октавией? Зачем?

– Мне стало жаль ее. Она такая… беззащитная…

Лукан со вздохом привлек ее к себе и погладил по голове:

– Добрая ты у меня… Но все же будь осторожнее! Цезарь собрался разводиться с Октавией. Нам лучше в эти дела не встревать…

– Но ведь по совести Октавия не сделала ничего плохого! И я тоже не сказала ничего предосудительного!

– Не спорю. Но… не надо. Есть достаточно людей, которые переврут твои слова и доложат их цезарю в таком виде, что ты сама их не узнаешь.

Однажды – это было уже в новом году, в январе[93] – Лукан получил от цезаря записку и сообщил Полле, что должен присутствовать у него на пиру. Полла с тревогой спросила, не требуется ли явиться и ей, но Лукан успокоил ее, что на этот раз точно не требуется, и убеждал ее не ждать его и спокойно ложиться спать. Он покинул дом на закате в сопровождении нескольких дюжих рабов-телохранителей с факелами, а также дубинками и ножами. При такой охране о безопасности можно было не волноваться. К тому же на самом Лукане был алый шерстяной плащ – лэна[94] – примета знатного путника, каких обычно боялись трогать даже в ночных стычках. Полла все же ждала мужа до третьей ночной стражи[95], но потом сон сморил ее и она уснула.

Проснувшись утром, она обнаружила, что спит одна, забеспокоилась и, сама, без помощи кубикуларии, быстро надев зимнюю шерстяную тунику, выскользнула из спальни. Спросив у первой попавшейся служанки, вернулся ли господин, она услышала в ответ, что вернулся и, чтобы не будить госпожу, лег спать в собственной спальне. Отдельные спальни, по обычаю знати, имелись у обоих супругов; Полла еще ни разу не уходила в свою, Лукан же иногда уединялся, когда у него бывало вдохновение и ему хотелось поработать ночью при свете лампы. Успокоенная, Полла решила не тревожить спящего и отправилась к себе совершать утренние приготовления. Она даже вышла к клиентам отдать долг вежливости, что делала крайне редко.

Но и к завтраку Лукан не вышел. Вновь охваченная беспокойством, Полла стала спрашивать слуг, все ли с ним в порядке и здоров ли он. Те мямлили в ответ что-то невнятное. Тогда Полла, не прикасаясь к еде, побежала в спальню Лукана. Двери были закрыты, и вход сторожил привратник. Полла потребовала открыть ей и после недолгих пререканий со стороны привратника добилась своего.

Войдя в спальню, она увидела Лукана лежащим на ложе под одеялом. Заметив ее, он приподнялся, она же, взглянув на его лицо, ахнула. Левый глаз весь заплыл, смотрел узкой щелкой, и был окружен сине-багровым ореолом. На щеке, возле губ виднелись и другие ссадины.

Полла бросилась к нему:

– Что случилось? Что с тобой?

– Да ничего… – сухо ответил Лукан. – Так… упал…

– Упал? – повторила Полла, широко раскрывая глаза от изумления.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что помимо подбитого левого глаза у него сильно, до кровоподтеков, разбит правый бок, сплошь содрана кожа на локте правой руки.

– Как же ты умудрился так упасть? – иронически поинтересовалась Полла. – Чтобы одновременно удариться и левым глазом, и правым боком?

И тут же, осторожно касаясь рукой его щеки со стороны поврежденного глаза, спросила, уже мягко:

– Тебе очень больно?

Весь оставшийся день Полла провела у постели мужа, прикладывая к его глазу завернутые в тряпку кусочки льда, приносимого слугами из погреба, промывая его ссадины отваром руты, смазывая их мирровым маслом, а попутно стараясь выпытать у него, что же все-таки произошло. Лукан долго отпирался, но в конце концов, видя, что подозрения жены страшнее самой правды, рассказал ей все как было.

– Это одна из любимых забав цезаря… уже давно. Ты, должно быть, слышала. Ночью он берет с собой нескольких друзей, все они одеваются как простолюдины, приделывают себе накладные волосы, чтобы не быть узнанными, берут факелы и идут бродить по ночному Городу, чаще к Мульвиеву мосту. Цезарь говорит, что только так можно узнать народ. Надо сказать, не он выдумал такой род забав. Еще про Антония говорили, что, когда он в Александрии развлекался с Клеопатрой, они нередко бродили так по городу, заглядывали в дома черни, не раз его и били, хотя и догадывались, кто он.

– Я слышала, но надеялась, что эти разговоры – вздор. Но так что же? Нашего цезаря тоже бьют?

– Пробовали. Правда, все, кто пробовал, плохо кончали. Обычно за нами поодаль следуют несколько августианцев, тоже в одеждах простолюдинов. И если кто-то прикоснется к цезарю, в лучшем случае его сбросят в сточную канаву. Ну а в худшем…

– А всех остальных, выходит, можно бить? Или это только ты у меня такой любимец Фортуны? Как это случилось? И где были твои слуги? Ради чего ты их тогда брал? И алая лэна тебя, конечно, тоже не защищала.

– Слуг при мне тогда не было. И лэну я оставил у них. А как именно случилось, я… не очень помню… Помню только, что это было как-то совершенно неожиданно.

– Значит, ты к тому же… был пьян? Или ударился головой?

– А ты думаешь, кто-то ходит в такие походы совсем трезвым? – насмешливо спросил Лукан. – Ну а что до «любимца Фортуны», то, клянусь Геркулесом, со мной это в первый раз! Я нечасто сопровождаю цезаря, но приглашать он меня стал давно, еще до Нероний.

– И что? Тебе это… интересно?!

– Ну что ты! Я не поклонник Антония, чтобы подражать ему в этом. И совсем не охотник до скверного вина, да и вообще до вина, ты знаешь. Корнут меня так наставлял: до тридцати лет несмешанное – исключительно в качестве лекарства[96]. Я его только при цезаре и пробовал, всего несколько раз. Вот и вчера выпил – на свою беду. До сих пор голова трещит от этого мерзкого пойла! И для моей «Фарсалии» мне нечего там почерпнуть. Это Петроний собирает во время таких прогулок словечки и наблюдения для своих сатир. У него, кстати, весьма любопытные произведеньица получаются. Но мне это направление чуждо. Как чужд и сам Петроний… при всем его уме. Он не может без пошлости, а я ее на дух не переношу…

– Марк, миленький, пожалуйста, не ходи туда больше! – взмолилась Полла. – Если ты меня любишь! Тебя и так чуть не покалечили!

Лукан гневно взглянул на нее здоровым глазом:

– И что ты предлагаешь? В следующий раз, когда он меня позовет, я скажу: «Прости, о цезарь! Меня не пускает супруга! Я ставлю ее выше тебя и повинуюсь в первую очередь ей». Если не хочешь сама прислуживать в харчевне во время его пиршеств, как это у нас теперь делают многие благородные матроны, мирись с тем, что я участвую хотя бы в чем-то, чтобы нас не трогали… Не хотел тебе говорить, но ты меня вынудила.

Последние слова он проговорил, понизив голос. Полла осеклась. Она и не подозревала, что́ ей может угрожать и от чего, оказывается, оберегает ее муж, в самом прямом смысле подставляя под удар себя… Как мало она все-таки знает о жизни в большом мире!

– Но неужели никто не может отказаться? – спросила она, помолчав. – А как же… Тразея Пет? Он тоже ходит с Нероном в ночные походы?

– Ты когда-нибудь видела этого Тразею? – поморщился Лукан. – Он уже точно достиг аристотелевских семи седмиц человеческой жизни[97]. И у него вечно выражение лица, как у школьного учителя, когда тот приказывает выдрать мальчишку розгой. Кто ж его станет звать для развлечений? Даже и в голову не придет.

– Ты недолюбливаешь его?

– Нет. Его нельзя не уважать. Но мне кажется, что он застыл в своем преклонении перед той республикой, которая была. У моего дяди более трезвый взгляд, хотя он тоже чтит Катона. Однако дядя понимает, что повернуть время вспять невозможно.

– Ладно, что нам теперь говорить о Тразее и о республике? – вздохнула Полла. – Я за тебя переживаю! Это слишком высокая цена даже за наше общее спокойствие.

– Ничего страшного! – беспечно махнул рукой Лукан. – Обычная мужская жизнь. Вам, женщинам, этого не понять. А мужчинам приходится иногда наносить удар, иногда принимать. Согласен, все это было глупо, но не менее глупо впадать в отчаяние из-за каждого синяка. По крайней мере, это впечатление я могу вставить куда-нибудь в поэму.

– Ну, знаешь ли! – покачала головой Полла. – Если ты захочешь все сражения описывать по личным впечатлениям, ты сам падешь в первом же бою!

Лукан засмеялся:

– Не беспокойся! Я все понимаю. И вполне в состоянии позаботиться о своей безопасности.

Потом Полла еще расспросила и хорошенько отчитала бывших при Лукане телохранителей. Те вместо ответа на ее вопросы только оправдывались, и никто из них не мог объяснить, что и как произошло. Все лишь сходились на том, что господин, как обычно, был вместе с цезарем и его ближайшей свитой, а они следовали поодаль и сами несколько ослабили бдительность, полагая, что в таком окружении ему ничто не угрожает.

В тот же день Нерон прислал Лукану письмо, в котором осведомлялся о здоровье друга и желал ему скорейшего выздоровления. У Поллы почему-то мелькнула мысль, что не без ведома цезаря все совершилось, но додумывать ее до конца она побоялась.

В последующие дни казалось, что все обошлось без последствий. Ссадины затянулись, отечность вокруг глаза спала, чернота постепенно таяла. Однако оказалось все несколько хуже: поэта стали часто мучить головные боли и ночные ужасы. Полла была уверена, что именно под воздействием их он рисовал страшные картины, от которых она содрогалась: описание зловещего священного леса, безжалостно вырубленного Цезарем, пугающие подробности битв, ранений. Лукан теперь взял за правило каждый день прочитывать ей то, что сочинил.

Однажды они вдвоем коротали зимний вечер в библиотеке, при свете масляных ламп. Лукан стоя читал, разложив папирус на предназначенном для чтения складном столике с односкатным верхом, а Полла, сидя в кресле, с удовольствием по очереди вертела в руках новенькие книжки, только что принесенные от издателя[98], вдыхая свежий запах кожи, нового папируса, чернил и киновари, переворачивая свитки до последней, титульной, страницы[99], чтобы увидеть красиво выписанные красным заглавия: «Марка Аннея Лукана “Илиакон», «Марка Аннея Лукана Катахтонион», «Марка Аннея Лукана речь в защиту Октавия Сагитты». Между тем Лукан декламировал нараспев:

… Выпустил меткий Лигдам снаряд из пращи балеарской

Твердым свинцом он пробил виски молодому Тиррену,

Ведшему яростный бой на высоком носу корабельном.

Мышцы снаряд разорвал и с кровью пролившейся очи

Выпали вдруг из глазниц: стоит боец, пораженный

Сумраком, вставшим вокруг, и смертным считает сей сумрак…

– Зачем ты это пишешь? – не выдержала Полла, уже усвоившая правило не перебивать мужа, когда он читает. – Ты как будто упиваешься этим ужасом! Меня чуть не стошнило…

Лукан с размаху швырнул папирус на мозаичный пол.

– Ничего ты не понимаешь! – отрезал он. – Ты думаешь, война – это только Ахиллес благородный, шлемоблещущий Гектор да благочестивый Эней? У, женщины! Ничегошеньки вы не смыслите ни в чем, безмозглые создания! Ты «Илиаду» вообще читала? Или только выискивала про Андромаху да про Юнону на Иде? Помнишь, в каких страшных подробностях Гомер рисует войну?

…И в чело устремленного острым копьем Агамемнон

Грянул, копья не сдержал ни шелом его меднотяжелый:

Быстро сквозь медь и сквозь кость пролетело и, в череп ворвавшись,

С кровью смесило весь мозг и смирило его в нападенье…[100]

От этого тебя не тошнит? Да, я хочу, чтобы мои читатели содрогнулись от ужаса… Потому что я говорю о страшном!

– Послушай! – не обращая внимания на выпад против женщин, сказала Полла. Она уже знала, что такие вещи надо просто пропускать мимо ушей, как и вообще запальчивый тон мужа: – Я помню, когда ты читал… на нашей свадьбе, ты говорил, что хочешь рассказать о «ночи Рима», чтобы на ее фоне стали яснее добрые дела цезаря. Но время идет, и… я что-то больше не вижу этих добрых дел! Или я чего-то не знаю? Не суди строго: я правда мало узнаю новостей, мне не от кого, у меня даже подруг нет, в основном я слышу сплетни, которые повторяют слуги, да если в твоих разговорах с друзьями что перехвачу… Что там за восстание в Британии, о котором все говорят? Кто такая эта Боудикка, женщина, устрашившая римские легионы? И то, что творится в Городе, меня пугает. А ты… Ты, кажется, решил показать одну тьму, и чем дальше, тем она мрачнее…

С этими словами она встала, подняла с полу папирус, положила его на столик и вернулась на свое место.

– Если ничего не понимаешь, лучше бы помалкивала! – раздраженно бросил Лукан, садясь рядом с ней в кресло. – Есть вселенский Логос, творец всего, правящий миром. Мудрец должен следовать этому Логосу во что бы то ни стало, в этом и состоит достоинство жизни. Так гласит учение стоиков, которое исповедую я, в котором меня воспитали Корнут и мой дядя. Мудрецу ничто не может повредить, даже смерть. Он следует Логосу, даже если кругом царит хаос. Я хочу это показать. Герой у меня – Катон, «воин призрачных прав и напрасный страж закона», высший нравственный судья дел, вершимых Цезарем и Помпеем. Катон обречен на гибель, но у него есть последователь – Брут, который сразит тирана Цезаря. Потом будет Август, который, что ни говори, намного лучше. Ну а настоящее «утро» после «ночи Рима», возможно, просто еще не наступило, и не пришел еще тот правитель-мудрец, который всецело постигнет закон разума. Да, в начале я хотел, чтобы это был Нерон, и верил, что это будет он, но, похоже, я ошибался: время еще не пришло. Слишком малый срок отделяет меня от описываемых мною событий. Если бы Вергилий писал «Энеиду» при царе Нумиторе или при его злокозненном брате Амулии, его бы тоже не поняли. Троя пала, скитается какой-то беглец Эней… Кстати, про Брута я говорю уже во второй книге, а ты ее слышала, и, стало быть, не поняла совсем. Да вообще, о чем я? О боги, с кем я спорю? С бестолковой девчонкой, недавно оставившей кукол…

Полла обиженно шмыгнула носом, потрепала мужа по волосам, взъерошив их, и снисходительно улыбнулась:

– Сам-то ты больно взрослый! Вы, мужчины, смотрите на нас свысока, а сами входите в разум намного позднее. Это и бабушка всегда повторяет, и няня. Тебе по возрасту еще десять лет называться подростком[101]. Вон и глаз подбит – как у мальчишки! Катон небось не ходил по Городу с подбитым глазом… Так что мы на равных. А вообще, я слышала, что мудрецы не допускают гнев в свою душу. Дед так говорил. А ты говоришь о своих философских убеждениях, а сам раздражаешься.

Лукан на мгновение застыл с возмущением на лице, но потом вдруг рассмеялся и продолжал уже мирно:

– Ваша женская философия жизни меня не особо волнует, но насчет раздражительности ты права. Я и сам не считаю ее своим достоинством, просто она пока что сильнее меня. Однако если уж ты заговорила о Катоне, то да будет тебе известно, что он незадолго до смерти разбил руку, ударив раба. Из-за этого он даже не смог верно нанести удар, когда направил кинжал себе в сердце. Что это было, если не гнев? Но я не скрываю, что до Катона мне далеко во всех отношениях. Я бы и хотел быть похожим на него, но не получается…

Он немного помолчал, как будто пытаясь внутренне смириться со своим несовершенством, но потом вскинул бровь и произнес задорно:

– Зато ему, как пишут, ученье давалось туго, а мне всегда было легко учиться!

– Как ты все умеешь повернуть в свою пользу! – насмешливо отозвалась Полла.

Лукан невозмутимо пожал плечами:

– Нет, я просто говорю что есть. Кому-то боги дают одно, кому-то другое. Одному – выдающуюся телесную силу, другому – непреклонный характер, третьему быстрый ум и поэтическое дарование.

– А четвертому желание понять, – продолжала Полла уже серьезно, возвращаясь к оставленной теме. – Вот объясни мне, почему в твоей поэме не участвуют боги? Мне кажется, что присутствие богов рассеяло бы мрак. Как-то всегда спокойнее, когда знаешь, что Юпитер печется о судьбах героев… Твой Логос… он какой-то безучастный.

– А ты так уверена, что Юпитер и правда печется о них? – Лукан взглянул на нее испытующе. – Так, как мы привыкли это читать в мифах? Видишь ли… Мы все бьемся в силках наших обрядов и суеверий, не имея никакого понятия о божестве…

– Ты говоришь как безбожник! – испуганно воскликнула Полла, отшатываясь от него. И с надеждой добавила:

– Но ведь и ты сам не пренебрегаешь обрядами!

– Не пренебрегаю. Но скорее по привычке. Хотя я не безбожник, не бойся. Я не отрицаю божество, я отрицаю лишь наши представления о нем. Наша обыденная вера слишком срослась, с одной стороны, с суеверным почитанием каких-то источников, камней, духов места, а с другой – с поэтическим вымыслом. Положа руку на сердце, скажи, являлась ли тебе когда-нибудь Минерва, как Одиссею? Вот я признаюсь: мне никогда никто не являлся. Я видел сны, которые потом сбывались, у меня бывали вещие предчувствия, но чтобы я видел перед собой бога, как вижу тебя, – не было такого!

– А музы тебе тоже не являлись? Ведь ты сам говоришь, что твоя муза – Каллиопа…

– Говорю. Но я понимаю музу аллегорически. Возможно, она и беседует со мной. Иногда, когда у меня рождаются стихи, мне кажется, что эта мелодия и эти сочетания слов уже существовали где-то до меня и что я просто нашел их или что кто-то подсказал мне, где они таятся. Это не значит, что я кому-то подражаю. Я уверен, что таких созвучий никто из смертных до меня не придумал. Это отголосок божественного мира. Его-то я и зову музой. Но никаких прекрасных женщин я перед собой не видел. Так почему же я должен врать в своей поэме про какой-то якобы состоявшийся совет богов под председательством Юпитера, списанный наполовину с заседания сената в Юлиевой курии, наполовину с веселого пира на Палатине в Сатурналии? Откуда мне знать, посылал ли он Палладу к Помпею или Меркурия к Цезарю? Зачем все это? Наших богов можно понимать лишь иносказательно – как, например, это делает Корнут в своем сочинении по мифологии. Но истинное божество нам, к сожалению, недоступно… Знаешь, занятный народ – иудеи, и любопытна их вера. Они верят в одного бога, который правит вселенной, как творец или наш стоический Логос. Нерон очень заинтересовался их учением. А Сабина, та, кажется, уже вполне сознательно следует их вере…

– Выходит, Сабина у нас ближе всех к истине? Что-то непохоже!

– Я не считаю, что Сабина ближе к истине. Она вообще не задумывается о таких глубинах. Но я допускаю, что истина каким-то образом пожелала воздействовать и через нее. Ведь на Нерона она имеет огромное влияние. Дядя говорит, что бог приходит к людям и даже входит в людей – иногда неведомыми нам путями. Как знать? Может быть, Нерон когда-нибудь хоть через это придет к пониманию закономерностей вселенной…

– А почему же твой дядя сам не смог привести его к этому пониманию, как тебя?

– Не знаю. Думаю, что каждый перенимает у своего наставника только то, что сам хочет воспринять.

Полла немного помолчала, потом спросила с тревогой:

– А то, что ты написал про вырубку Цезарем священного леса, – это не против Нерона? Тут все кругом с ужасом твердят, что он купался в Марциевом водоеме у самого источника.

– Ну, и какое сходство? У меня Цезарь и лес, а тут Нерон и водоем.

– Но и там и тут кощунство.

– Нет, именно про Нерона я и не вспоминал, когда писал. Я весь этот эпизод задумал еще до того, как он это сделал. Хотя, если проявилось сходство моего Цезаря с ним, я не так уж виноват. С Цезарем я знаком не был. С кого же мне его списывать, как не с его потомка? Но видишь как, Цезарю вырубка этого леса не помешала побеждать. Так, может, и почитание его было суеверием? Точно так же и с источником. Это ли самое главное? Другое дело, что тем самым оба оскорбили чувства людей.

– А Нерон не примет твои слова на свой счет?

– Да пусть принимает – мне что? – Лукан надменно поджал губы. – Если сам чувствует, что совершил кощунство, то пусть больше не кощунствует. В конце концов, кому еще сказать правителю правду, если не поэту языком поэзии? Как говорил мой дядя, вспоминая своего учителя Аттала, выше царской власть того, кто вправе вершить суд над царями. Я бы действительно был жалким хвастуном, если бы в поэзии не выдерживал своего призвания. Довольно того, что в жизни я, как и прочие, не смею ему возражать.

– А ты не боишься поучать его языком поэзии?

– Я сильно разочаровался в нем последнее время, но все же, на мой взгляд, он неглуп и небезнадежен. Если ему на что-то указать, хотя бы косвенно, возможно, он одумается.

После этого разговора Полла решила: чтобы лучше понимать мужа, ей надо разобраться в учении стоиков. Прежде ее представления о нем были самые общие. Она знала только, что стоики – это такие мрачные люди, которые верят в конечный мировой пожар и готовы принять от жизни любой удар. Она тут же на одном дыхании прочитала два трактата Сенеки и остановилась в недоумении. Там было нечто другое, чему она не знала, верить или не верить. Аргентарий не был стоиком, он только говорил, что каждая философская школа несет в себе какую-то крупицу истины, но что полную истину постигнет тот, кому удастся собрать эти крупицы воедино. Только вот как это сделать?

Милый Аргентарий… Вспомнив эти его слова, Полла почувствовала, что сильно соскучилась по деду, которого хотя и видела несколько раз после своей свадьбы, когда он и Цестия приезжали посмотреть, как она живет, встречи их были какие-то незначащие, как между чужими… Ей вдруг захотелось самой навестить его. Но вырваться из дому было не так уж просто. Она стала обдумывать свой распорядок дня и поняла, что весь ее день поглощен заботой о Лукане, даже когда его не бывает дома. Она сама себе удивлялась: ведь до замужества она не видела в обязанностях хозяйки дома ничего, кроме скуки, и рассчитывала с легким сердцем переложить их на плечи прислуги, а оказалось, что и они приносят радость, и какую! И теперь, хотя в ее распоряжении находилось несколько десятков служанок, ей казалось важным самой проследить, чтобы на обед были поданы любимые, как она подмечала, кушанья мужа (сам он в силу выучки у Корнута никогда не высказывал пожеланий на этот счет), и самой убедиться, что в порядке приготовленная для него тога. И уж конечно, она не могла себе представить, чтобы по возвращении домой он в одиночестве сел за обеденный стол, или должен был бы обращаться к нотарию, если вдруг ему понадобятся сведения о Фессалии из Страбона или подробности тактических ходов Цезаря из Тита Ливия. При этом и для самой себя надо было находить время, потому что няня Хрисафия постоянно твердила: «Если ты будешь выглядеть и вести себя не госпожой, а служанкой, муж станет относиться к тебе как к служанке». Нет, служанкой Полла не выглядела. Теперь она как никогда стремилась быть красивой – опять-таки для него. Но так, в заботах и радостях, проходили день за днем. И только теперь какой-то внутренний голос настойчиво говорил Полле, что родных надо навестить, и именно сейчас, и она попросила у Лукана разрешения отлучиться. Тот не возражал, и посоветовал не брать лошадей, а воспользоваться лектикой, потому что так легче было миновать заторы в узких, кривых переулках.

И вновь Полла с любопытством выглядывала из-за полога, рассматривая родной и вместе с тем незнакомый Город. Был февральский день, холодный и хмурый, но сухой. С собой она взяла няню Хрисафию и двух служанок, тоже унаследованных ею из дедовского дома. Разумеется, Город служанки знали лучше, чем она, потому что им приходилось выходить с теми или иными поручениями. Полла задавала им вопросы о том, что попадалось на глаза, а они охотно отвечали.

Вновь ее поражало соседство величия и убожества. Покосившиеся, не пойми из чего построенные хибары лепились возле каменных оград роскошных особняков; рядом с основательными лавками ювелиров и торговцев дорогими заморскими тканями прямо под открытым небом дымились котлы с горячей похлебкой, и возле них толпился плебс в засаленных темных плащах; грязные дети-попрошайки, подпрыгивая, нахально пытались заглянуть в лектику Поллы, несомую рослыми сирийцами, за что получали удар хлыста от сопровождающего ее раба – педисеква. Ей было странно: как можно жить такой жизнью, какой живут они? Служанки же воспринимали все это как должное.

Полла решила приятно удивить своим посещением деда и бабку и потому даже не предупредила их, что приедет. Как только открылась знакомая низенькая дверь и родная гостья ступила за привычный порог и очутилась в тесном вестибуле с трогательной остроухой собачкой на мозаичном полу, выложенной черными камушками, дом наполнился суетой и шумом. Слуги и служанки почтительно приветствовали молодую госпожу, обнимали прежних товарок, а навстречу внучке уже спешила, неловко ковыляя на скрюченных подагрой ногах, просветленная радостью Цестия.

– Внученька! – воскликнула она со счастливыми слезами в заискрившихся глазах. За те несколько месяцев, что они не виделись, в ее волосах прибавилось седины, морщины углубились.

Полла бросилась в ее объятия, с удовольствием вдыхая исходивший от нее уютный запах родного дома.

– А где же дедушка?

Цестия сокрушенно покачала головой:

– Болеет дедушка! Как ты догадалась нас навестить, голубушка, мы уж сами хотели тебя звать, да боялись потревожить: ты у нас теперь хозяйка большого дома!

Аргентарий, укутанный в теплую эндромиду[102], сидел в кресле в глубине натопленной боковой комнаты. В каждом ее углу стояло по жаровне с угольями. При виде Поллы знакомый живой огонек загорелся в старческих глазах.

– Ах ты радость моя, не забыла старика! – сказал он и тут же удушливо закашлялся. Цестия дрожащими руками подала ему чашку с каким-то питьем, он немного отпил, и ему полегчало.

Полла наклонилась к деду, обняла за шею, прижалась щекой к колючей щеке. Вид его сильно обеспокоил ее. Он исхудал, глаза ввалились, кожа приобрела желтоватый оттенок. Но все расспросы, касающиеся его здоровья, он пресек:

– Чего хотеть в моем возрасте? Тут за каждый прожитый день надо богов благодарить. А вот теперь тебя повидал, так и помереть не страшно.

– О чем ты говоришь, дедушка? – возмутилась Полла. – Просто сейчас зима, помнишь, прошлой зимой ты тоже кашлял, а потом, как пригрело, тебе стало лучше. До весны-то уже рукой подать!

– Деточка, все будет так, как угодно богам, или судьбе, или светилам – говори как хочешь. Только я верю, что и конец жизни наступает в назначенный срок, и, значит, почему-то дальше идти уже не надо. Но не будем об этом. Ты лучше расскажи о себе!

Полла начала рассказывать. Бабушка стала придирчиво расспрашивать ее, как она хозяйствует, и в общем осталась довольна, заметив только, что ей постепенно надо вникать и в денежные дела, не ограничиваясь одной заботой о муже.

– Как ты расцвела, ты теперь просто необычайная красавица! – с удовлетворением произнесла Цестия. Полла поймала себя на мысли, что такую похвалу из уст бабушки слышит впервые. – Никаких перемен в себе не чувствуешь? Пора бы!

– Нет, пока никаких… – пожала плечами Полла, догадавшись, к чему она клонит.

Ей хотелось поговорить с дедом о стоиках, но вывести на эту тему оказалась не так уж просто. Когда она наконец задала свой вопрос, бабушка махнула рукой:

– Все такая же… И замужество ее не исправило! Какое нам, женщинам, дело до всего этого? Ну да ладно, говорите, не буду вам мешать.

И ушла распоряжаться об угощении.

Дед усмехнулся ей вслед:

– Сама она все такая же! А ты, внучка, молодец! Тебе надо вникать и в это! А с чего начать? Думаю, что стоическая космогония тебе не особо интересна. Логос, мировой пожар – это все ты и так слышала и знаешь. А вот применительно к жизни – кого ж читать, если не Сенеку-философа? Неужто муж тебе не посоветовал?

– Я не спрашивала…

– А, значит, ты сама решила просветиться, чтобы потом сразить его своей ученостью. Так ведь? – он засмеялся и вновь мучительно закашлялся. Полла подала ему питье.

– Имей в виду на всякий случай! – проговорил Аргентарий, поднимая чашку и показывая ей. – От застарелого кашля корень жабрицы с белым вином. А лучше спроси у бабушки, только не забудь: посоветовали ей одну знахарку – от любой болезни снадобье приготовит. Все в жизни может пригодиться. Ну так что скажешь про Сенеку?

– Я начала читать его труды… – призналась Полла. – «О блаженной жизни», «О краткости жизни»… Но вот что меня удивило, и у Лукана спросить я стесняюсь, а то еще обидится – он очень любит и уважает дядю. Словом, пишет он там, что самое лучшее времяпрепровождение – ученый досуг и что лишь то время ценно, которое посвящено ему. Но что ж он сам не посвятит себя этому хваленому ученому досугу, а занят государственными делами? И моему Лукану указывает тот же путь… – Она приблизилась к деду и тихо прошептала: – Я боюсь за него, дедушка! Нерон – страшный человек, а Марк совсем не умеет притворяться…

Аргентарий помолчал, а потом сказал со вздохом:

– Понимаю твое беспокойство, девочка! Неслучайно Гораций советовал идти в жизни средним путем. Но если бы все шли только им, наверное, не было бы ни героев, ни славных мужей. Помнишь, какой выбор был предложен Ахиллу? Жизнь славная, но краткая – или долгая, но бесславная… Что выбрал он?

– К чему ты это, дедушка? – спросила Полла в трепете. – Кому предложен выбор Ахилла? Неужто Марку?

– Ну не всегда же путь к славе означает кратко-вечность, – поспешно заговорил Аргентарий, словно поняв, что сболтнул лишнее. – Сенека хотел для него блестящего будущего, которого он достоин. А вот в своих надеждах на принцепса он, пожалуй, обманулся… Как, впрочем, и все мы. Да, Сенека Старший тоже опасался приближения сыновей к власти. Младшего, Мелу, твоего свекра, не отпускал от себя до самой своей смерти. Ну и чего этим добился? Только загубил его дарования, а ведь они были недюжинные! От невостребованности любой талант хиреет. Так что будем надеяться на милость богов. А что касается самого Сенеки… Он ведь не по доброй воле вызвался на должность воспитателя юного цезаря. Но раз уж ему выпал этот жребий, он, будучи стоиком, старался выполнять свои обязанности наилучшим образом. Это совсем не значит, что он сам не верит в свои слова о ценности ученого досуга. Читай, читай его, девочка! Пойдет на пользу! Ну а насколько прилепляться к этому учению, сама решишь. У женщин своя мудрость – мудрость любящего сердца, им нередко открывается больше, чем мужам-философам…

Полла возвращалась домой опечаленная. Почему-то она была уверена, что больше не увидит деда. Так оно и случилось. Аргентарий не дожил до весны, не перешагнув порога печального месяца февраля.

Полла запомнила его похороны, на которых присутствовало много важных лиц, в том числе Сенека. Похвальную речь покойному говорил его внук, старший из единоутробных братьев Поллы, двенадцатилетний мальчик. Полла слушала его и думала, что она сказала бы лучше. Но женщинам говорить такие речи не полагалось. Полла смотрела на Цестию – та казалась каменной, лишь ветер трепал ее паллу и седые пряди волос. День был солнечный, но очень холодный и ветреный.

По окончании печального обряда они с Луканом тихо брели по кладбищу, между общих колумбариев и отдельных семейных склепов. Полла озябла, и муж набросил на нее край своей новой, с начесом, тоги, а она уговорила его покрыть голову. Так они и шли под одним плащом; Полла заметила, что их общая тень напоминает сердце. Она обратила на это внимание мужа. Тот улыбнулся:

– А что? Разве не так?

Он остановился и показал ей на мраморное надгробие супругов. Их лица были обращены друг к другу, они держались за руки, свободная рука жены покоилась на плече мужа.

– Вот и нас с тобой когда-нибудь так же изобразят, – задумчиво произнес Лукан. – И, заметив испуг в глазах жены, быстро добавил. – Не бойся, не скоро! Лет через пятьдесят!

С тех пор как Полла вышла замуж вторично, это воспоминание всегда причиняло ей боль, потому что этого последнего утешения – общего с Луканом надгробия – она уже лишилась. Она вспоминала также о бабушке, которая всего на полгода пережила своего мужа и в том же году упокоилась рядом с ним. Старики окончили свой жизненный путь почти одновременно – прямо как Филемон и Бавкида. И всегда на память ей приходили слова Аргентария: «Конец жизни наступает в назначенный срок, и, значит, почему-то дальше идти уже не надо», – и всегда она приходила к выводу, что боги были милостивы к Аргентарию и к Цестии, избавив их от лицезрения драмы последующих лет.

Часть III. Первые горести

1

Первая половина того года – это был год консульства Цезенния Пета и Петрония Турпилиана[103] – если не считать случившейся в конце февраля смерти Аргентария, протекала для Поллы и Лукана относительно спокойно. «Фарсалия», на которую Полла смотрела почти как на собственное дитя, постепенно росла и приобретала более определенные очертания, и Лукан уже отдал издателю первую ее книгу. С какой радостью Полла развернула свеженький, только что оттертый по обрезу пемзой свиток! Это событие они отпраздновали в тесном кругу все тех же друзей-поэтов.

Потом их посетила еще одна радость. Полла наконец почувствовала в себе те перемены, на которые намекала ей Цестия. Может быть, сама она и не догадалась бы, но подсказала мудрая няня Хрисафия. Со смущением и трепетом Полла сообщила новость Лукану. Он в восторге подхватил ее на руки, закружил и не отпускал, пока сам не испугался, что ей это может быть вредно. С того дня он стал особенно внимателен к ней и даже избегал читать ей страшные сцены «Фарсалии», выбирая для нее наиболее спокойные эпизоды. А иногда они начинали вслух мечтать, как скоро украсят дом венками, как закажут резную колыбельку, и дальше, пытаясь заглянуть в более отдаленное будущее, – сколько у них будет детей, кого пошлют им боги, сыновей или дочерей, и как их будут звать. Хоть разговоры эти нередко выходили по-детски смешными, как когда они договорились до имени «Квинде́цима»[104], Полла любила их, и всякий раз в сладостном предвкушении думала, сколько непочатого счастья их ждет впереди.

Полла внимательно прислушивалась к самой себе и к той новой жизни, которая в ней зародилась. Ей хотелось только тишины и покоя. Она вдруг стала очень разборчива в еде, до полной непереносимости вида некоторых кушаний, и, с другой стороны, неожиданно обнаружила в себе пристрастие к горько-соленому соусу гаруму, который раньше терпеть не могла. Лукан посмеивался над ней, но сам требовал у прислуги, чтобы при готовке в первую очередь учитывались вкусовые предпочтения жены. Потом наступила жара, и ради лучшего самочувствия Поллы и будущего младенца муж предложил ей вместе с ним поехать в Кампанию, в Байи. Сколько раз потом они оба корили себя, что не остались в Городе!

Для Поллы это было первое в жизни длительное путешествие, и по дороге она жадно впивала глазами слоистые гребни гор, на горизонте таявших в голубой дымке: там и тут разбросанные по долинам стада овец и коз; посадки серебристых олив, зеленые плодовые сады, усыпанные восковыми зреющими плодами, с их неизменным деревянным стражем Приапом.

Собственной виллы у Лукана в Кампании еще не было, поэтому они остановились на пустующей вилле его отца. Это было довольно скромное и запущенное строение, лишь наспех приведенное в порядок к приезду молодых господ. Росписи были грубоваты – явная работа ремесленника, выкрашенная киноварью штукатурка колонн местами облупилась до кирпичей, садик зарос травой и диким виноградом, под осыпающейся черепичной крышей во множестве гнездились ласточки. Но все же сюда долетал прохладный ветер с Дикархейского залива, и воздух был намного чище и свежее, чем в Городе. Лукан сразу же загорелся идеей приобретения земли и постройки жилища по своему вкусу, и, когда жара спадала, они с Поллой объезжали окрестности, присматривая место, где можно было бы поселиться. Лукан попутно запечатлевал все свои наблюдения, касающиеся кампанской природы и нравов местных жителей, в изысканных письмах, которые надписывал друзьям, но не отсылал, говоря, что хочет их просто издать под названием «Письма из Кампании», а Полла просто с восторженным замиранием сердца любовалась шелковым морем, бескрайним простором с изменчивой тенью от облаков, высоким одноверхим Везувием, царившим над окрестностями. Посетили они и могилу Вергилия и долго молчали, созерцая скромное надгробие, увитое плющом и каприфолью.

Они надеялись, что проведут лето в уединении и спокойствии, но злой рок привел в эти края и цезаря. Решение ехать в Кампанию созрело у него внезапно: он собирался куда-то в провинции, но какие-то дурные предзнаменования заставили его отменить эту поездку. Путь из Рима до Неаполя он проделал с обозом в тысячу повозок, с мулами, подкованными серебряными подковами, и с погонщиками, наряженными, несмотря на жару, в канузийское сукно.

Обосновавшись в своем дворце в Неаполе, цезарь вскоре прислал Лукану и Полле приглашение посетить только что построенную и отделанную виллу Сабины в Оплонтисе, крохотном безвестном городишке близ Геркуланума. По возвращении в Рим он твердо решил развестись наконец с несчастной Октавией и вступить в брак с Сабиной. Приехали все вместе: цезарь, Сабина, человек двадцать гостей, – и общий приезд был отмечен неприятным эпизодом. Когда они подъехали к вилле, спрятавшейся за мощной оградой, их взорам предстала размашисто намалеванная красной краской надпись прямо на этой ограде: «Сабина, шлюха, скверные дела творишь!» Кто и когда успел это написать? Перепуганные рабы отчаянно пытались смыть ее, но не успели до приезда господ.

Нерон был в бешенстве. Он тут же распорядился пытать и казнить всех, кто отвечал за охрану виллы. Новая охрана на первое время была собрана из сопровождавших его августианцев. Настроение гостей было изрядно испорчено, все были напуганы, и не один, должно быть, подумал, что такая же кара может в любой миг обрушиться на него самого. Полла же, услышав про этот приговор, содрогнулась до глубины души, усмотрев в нем дурной знак и для себя.

Однако красота виллы и образцовое поведение остальной прислуги, казалось, смягчили первое тяжелое впечатление. Отделка здания поражала строгим, безупречным вкусом в архитектурном стиле, свойственном эпохе уже минувшей. Оба крыла, расходившиеся от центрального входа, опоясывал портик с дорическими колоннами; внутри господствовали три цвета: красный, белый и золотистая охра, местами в них вкраплялись зеленый и синий. По стенам скользил лаконичный геометрический узор, в нескольких обширных атриях пространство раздвигалось рисованным пейзажем, где те же колонны убегали в бесконечность. Меньшие комнаты соединялись сквозной перспективой, каждая из них была украшена небольшим изображением фонтана – такие же мраморные фонтаны били в саду. В росписях то там, то тут внимание притягивала изящная подробность, которую хотелось рассмотреть получше: то корзина спелых смокв, то порхающая птичка, то трагическая маска, то важные павлины, восседавшие на мнимых балках и свесившие вниз свои роскошные хвосты. В последних виделся легкий намек на чаемое бракосочетание[105].

Здесь, на вилле, Нерон решил поставить трагедию Сенеки «Геркулес в безумье». Сам он играл в ней Геркулеса, Мегару играла Сабина, Амфитриона – Вителлий, Тесея – Петроний, остальные роли и партии хора также были распределены между приближенными цезаря. Тем не менее одной роли Нерону показалось мало, и, чтобы явить свой дар во всей полноте, он пожелал сыграть также небольшую роль Юноны. К женским ролям у него было особое пристрастие, но Полла видела это впервые. Зрители расположились в самом большом центральном атрии, его же часть была приспособлена под сцену, декорациями служили росписи с колоннами и продолжающимся пейзажем.

Кифары и самбуки возвестили о начале представления, и перед зрителями возникла массивная фигура, одетая в белое женское платье из виссона, с золотым венцом на голове и скипетром в руке. Массивности фигуры соответствовал низкий голос, выдававший мужчину:

Юпитера сестра (лишь этим именем

Могу я зваться), мужа, что всегда мне чужд,

И горний свод эфира я покинула,

Оставив небеса во власть соперницам…[106]

Играл Нерон неплохо, во всяком случае это у него получалось лучше, чем петь в театре. Движения его были по-своему пластичны, и впечатление высшего накала безумия и ужаса, которым дышал монолог Юноны, ему удалось передать во всей полноте:

…Безумие, само себя разящее,

Оно, оно пусть будет мне пособником!

За дело, слуги Дита! Выше факелы

Вздымайте! Строй, щетинящийся змеями,

Веди, Мегера, выхвати злотворною

Рукою балку из костра горящего!

Придите отомстить за Стикс поруганный,

Пусть потрясенный дух бушует пламенем

Неистовей, чем недра Этны полые…

Полла слушала эти огненные слова, и внутри у нее все холодело. Бабушка приучила ее смотреть на Юнону как на заступницу женщин, а теперь и от самой этой заступницы как будто исходила опасность. Если трагедия начиналась на высокой ноте безумия, чем она могла закончиться? Не владеющую собой властительницу неба играл не владеющий собой властелин земли, только что приговоривший к смерти десятка три людей. В конце драмы безумный Геркулес должен был зарезать собственных детей. А что, если Нерону придет в голову для большей достоверности игры перебить всех сидящих перед ним гостей? Полла вдруг непреложно осознала, что один из обреченных на смерть детей скрывается внутри нее. От ужаса она судорожно впилась ногтями в руку Лукана. Он с тревогой посмотрел на нее и обнял, привлекши к себе – как будто этим он мог защитить ее!

Действие продолжалось. Нерон вышел уже в одежде Геркулеса – в львиной шкуре и с дубиной через плечо. Полла почему-то отметила про себя то, чего не замечала раньше: у него были оттопыренные уши и несоразмерно тонкие ноги, при всей массивности его фигуры. Но эти забавные подробности нисколько не ослабили ее страха. Чем ближе надвигалась жуткая развязка, тем более явно чудилось ей, что она находится на арене амфитеатра перед раскрытой клеткой с диким зверем, готовым вырвать ей чрево.

– Уйдем, уйдем! – взмолилась она к Лукану.

– Подождем хотя бы конца трагедии, – прошептал он. – Иначе, боюсь, цезарь обидится. На пир оставаться уже не будем.

Перед глазами Поллы заплясали огненные круги, а потом все провалилось в темноту.

Очнулась она в карруке, почувствовав свежий воздух и движение.

– Ну слава богам, ты пришла в себя! – услышала она рядом голос Лукана и не сразу поняла, что ее голова покоится на его плече и он обнимает ее левой рукой. – Как ты себя чувствуешь, любимая? Я уже проклинаю себя, что взял тебя сюда.

– Ничего, милый, со мной все в порядке… – поспешила успокоить его она. – Надеюсь, маленькому ничто не угрожает.

Однако, вернувшись домой, она поняла, что ошиблась и что беда уже случилась. У нее тянуло низ живота, она чувствовала липкую кровь…

Лукан был просто убит происшедшим. Он во всем винил себя, но тут же, не стесняясь присутствием слуг, на чем свет стоит ругал цезаря и его театральные увлечения. Полла безумно испугалась этой его несдержанности и, сама едва отойдя от боли и слез, принялась со всей возможной нежностью утешать его:

– Ничего! У нас еще будет маленький! И не один! Все будет, как мы с тобой мечтали! А так бывает, иногда даже без особой причины!

Когда менее года спустя Кампанию поразило мощное землетрясение, Полла поймала себя на мысли, что Нероново театральное безумие не только убило ее ребенка, но и сдвинуло земные недра – или же просто прогневило богов. О том же думала она и когда через восемнадцать лет на Оплонтис, как и на другие окрестные города, устремился все сметающий на своем пути поток огня, затопивший эти портики с дорическими колоннами, эти просторные атрии с павлинами по стенам, сквозные комнаты с белыми фонтанами, – эту прекрасную и страшную виллу, где уже давно не было ни Нерона, ни Сабины, убитой им, подобно Мегаре, павшей от руки безумного Геркулеса…

2

В Город возвращались в печали, с разбитыми надеждами. Строить виллу в Кампании Лукану расхотелось. Он заявил, что вообще никогда больше не поедет в эти края. Кроме того, в Риме их ожидала горестная весть о внезапной смерти Цестии. Единственное, чему порадовалась Полла, – тому, что бабушкина надежда на правнука осталась неомраченной.

Личное несчастье – потеря нерожденного ребенка – стало для Поллы первым звеном в потянувшейся с тех пор цепи бедствий. После этого не было и месяца, чтобы не стряслась какая-нибудь новая беда, общая или частная.

Рим, в который они вернулись, был потрясен убийством префекта Педания Секунда одним из его рабов. По древнему жестокому обычаю, поскольку прямой виновник найден не был, к смерти были приговорены все четыреста рабов, служивших в его доме. Решение о казни принял сенат, голоса немногих, кто, подобно Сенеке, убеждал пощадить хотя бы заведомо невинных: стариков, женщин, детей, – утонули в зверином реве требовавших расправы. Зато народ был возмущен и угрожал взяться за камни и факелы, однако волею цезаря беспощадный приговор был приведен в исполнение. Вдоль всего пути, которым осужденные следовали на казнь, были поставлены воинские заслоны.

Вернувшись из Кампании, цезарь твердо заговорил о разводе с Октавией. Однако этому не менее твердо противостояли его наставники, Сенека и Бурр. Из уст в уста ходила фраза Бурра, обращенная к цезарю: «Если ты разводишься с дочерью Клавдия, верни ей и приданое». Эти смелые слова прямодушного старика заставляли задуматься о его собственной судьбе.

Действительно, смерть префекта преторианцев была уже не за горами. Бурр умер в новом году, в консульство Публия Мария и Луция Азиния[107]. За те годы своей жизни Полла помнила всех консулов и при каких что произошло; каждое событие оставляло в ее памяти глубокий след, это потом они стали сливаться в ее сознании, и она легко могла ошибиться годом или двумя, а что-то и совсем забыть. При каких консулах или в каком году от основания Города был взят Иерусалим? Когда умерли Веспасиан, Тит? Эти события уже не имели никакого отношения к ее судьбе, и памятные вехи не удерживались.

Старик Бурр был болен уже давно: у него в горле медленно росла опухоль. Однако смерть наступила слишком скоро после того, как Нерон, притворно беспокоясь о его здоровье, прислал ему своего врача. Говорили, что этот жрец Эскулапа смазал ему нёбо ядом. В который раз поминали небезызвестную Локусту, приготовившую губительную отраву. При упоминании этой жуткой женщины-отравительницы Полла холодела от ужаса, но в то же время ее разбирало любопытство и хотелось хоть раз увидеть эту Локусту своими глазами. Однако говорили, что она, осужденная за многие преступления, уже много лет содержится под стражей, вверенная надзору преторианцев.

В начале мая Нерон удостоил Лукана чести устроить рецитации[108] «Фарсалии» на Палатине. К этому времени две книги поэмы были уже изданы, третья передана издателю, но ее никто не видел и не слышал. Лукан был весьма обрадован таким знаком внимания, так что даже дома вновь начал отзываться о цезаре лестно. Полла слушала его хвалы с недоверием, но спорить с мужем не отваживалась, боясь не его, но за него. И страхи ее оказались не напрасны.

В назначенный день ближе к вечеру Лукан вместе с Поллой отправился во дворец цезаря. Их путь лежал мимо возводимого цезарем Проходного дворца, гигантское строительство которого развернулось к северо-востоку от Палатина. Этот дворец должен был соединить Палатин с садами Мецената на Эсквилине. Полла уже бывала здесь и раньше, но не уставала вновь и вновь дивиться разительной противоположности, какую представлял дворец и земли вокруг него всему остальному Риму. Великий Город, сам по себе неоднородный, но в целом тесный, ветхий и грязный, внезапно обрывался перед новенькой, крепко и ладно сложенной стеной из красного кирпича, похожей на городскую. В стене были свои ворота, охраняемые преторианцами, а за стеной начинался совсем иной Рим. Здесь зеленели просторные лужайки, такие же, как в других римских садах, но ярче и чище, здесь росли и цвели диковинные растения, каких не встретишь в обычном саду Лация. Говорили, что в кущах деревьев водятся даже дикие олени, на которых цезарь, если пожелает, может охотиться. Среди всего этого зеленого великолепия уже вырисовывались очертания дворца, сложенного из плоского красного кирпича. Совершенство еще обнаженной кирпичной кладки подчеркивало стремительную пластику форм.

Пока что основная дорога пролегала мимо Проходного дворца и вела прямо к Палатину. Здесь Лукан и Полла сошли с лектики и ступили под радужные своды поднимающихся по холму великолепных зданий, плавно переходящих одно в другое. Сквозь арочные окна на поворотах лестницы открывались виды круглого храма Весты, древнего форума, горделиво возносящейся над Римом твердыни Капитолия. Форум с высоты Палатина казался копошащимся муравейником. И уже по другую его сторону из-за портиков и колонн проглядывал тот же ветхий Рим, который так разительно отличался от построек цезаря. Но вскоре длинные крипто-портики вновь скрыли от их взоров живущий своей отдельной жизнью Город.

Сверкающий лунно-белым этрусским и бело-красным синнадским мрамором атрий, в котором предстояло читать Лукану, был огромен и… почти безлюден. Возле одной из стен в середине помещался золотой трон цезаря; на местах для слушателей, расположенных в несколько рядов полукругом, сидело не более десяти человек, среди них Сенека, Галлион, Петроний и друзья Лукана, Фабий Роман и Цезий Басс. Персия не было: он уехал для поправки здоровья в свое имение в Волатерры. Полла увидела, что Лукан растерян. Его взгляд, только что горевший воодушевлением, мгновенно потух, а мускул на щеке задергался. Поэт встал за высокий односкатный столик, на место чтеца, и вопросительно взглянул на собравшихся.

– Подождем немного. Во всяком случае, сам принцепс обещал быть, – спокойно произнес Сенека.

Через некоторое время послышались шаги нескольких человек, и в зал вошел цезарь в сопровождении охраны. Когда он вошел, все встали.

– А, ну вот вы уже и в сборе! – подчеркнуто-радостно воскликнул Нерон, направляясь к трону и знаком приказывая всем садиться.

– Это что же, все? – недовольно и непочтительно спросил его Лукан.

– Приглашения были разосланы гораздо большему числу уважаемых людей, однако, видимо, их не интересует высокая поэзия, – пожал плечами Нерон. – Но неужели тебе, друг Лукан, недостаточно мнения истинных ценителей?

– Честно говоря, я ожидал видеть бо́льшую заинтересованность, – растерянно пробормотал Лукан.

– Ну да ладно, не надо долгих предисловий! Читай!

Поскольку общий объем написанного был сравнительно небольшой, ради цельности впечатления Лукан начал с самого начала, повторив хвалебное обращение к Нерону, и стал двигаться дальше. Вновь Помпей и Цезарь, плачевное состояние римских нравов, предчувствия беды, воспоминания о страшных временах Мария и Суллы, Катон и Марция, речь Помпея к войску…

Все, что читал Лукан, Полле было хорошо знакомо, многие места она помнила наизусть, а потому больше наблюдала за слушателями. Фабий и Басс слушали с нескрываемым восторгом, Сенека с улыбкой, Петроний с легкой усмешкой, остальные – кто как. Сам же Нерон, похоже, не слушал совсем. Он явно изнывал от скуки, то и дело подзывал к себе кого-то из стражи, отдавал распоряжения. Лукан, читая, время от времени бросал в его сторону красноречивые взгляды, на которые тот не обращал ни малейшего внимания.

На середине второй песни цезарь вдруг встал и, знаком прервав читающего, сказал:

– К сожалению, я вынужден удалиться. Неотложные дела не дают мне возможности дослушать это, безусловно, интересное сочинение.

Лукан от неожиданности потерял дар речи и, даже когда цезарь удалился, некоторое время сохранял молчание.

– Ну так продолжай же! – подбодрил его Галлион.

Лукан вновь начал читать, но теперь уже казалось, что он сам не понимает, что читает. Он не соблюдал цезуры, ошибался в ритме, связывал то, что надо было разделить, и разделял то, что надо было связать. Слушать его стало мукой для всех, даже для Поллы. О чем говорилось в третьей книге, ради которой и устраивались рецитации, не разобрал никто. Чтение длилось еще не меньше часа. Наконец Лукан замолчал. Раздалось несколько вялых одобрительных возгласов.

– Последний час очень чувствовалось, что твое божество тебя покинуло, – после недолгого молчания промолвил Петроний, пряча усмешку в уголках прищуренных глаз. Он явно намекал на строчку из начальной похвалы Нерону. – Ты зря пренебрег нами! Если бы ты читал для нас, мы могли бы сказать хоть что-то дельное. Ты же читал… не знаю, для кого. В целом я высоко ценю твой дар. Но если позволишь мое откровенное мнение, то, во-первых, ты все-таки слишком высокопарен. Впрочем, в твоем возрасте это извинительно. Но чем серьезнее ты рассуждаешь, тем яснее виден читателю твой юный возраст. Ну а во-вторых, то, что ты пишешь, – скорее история в гекзаметрах, нежели поэзия.

Фабий гневно сверкнул в его сторону глазами. Сенека покачал головой.

– Поэзия со временем претерпевает изменения, дражайший Петроний, – вмешался он. – Нынешний поэт не должен подражать Гомеру или Вергилию, он должен искать непроторенных путей.

– Путей, но не бездорожья! – возразил Петроний.

– Ну, между тем Лукреций с гордостью говорил, что следует «по бездорожным полям Пиэрид».

– Так за ним никто и не пошел из поэтов первой величины.

– Возможно, просто время еще не пришло. Ну а что касается высокопарности, то возраст Лукана здесь ни при чем. Я, знаешь ли, намного старше тебя, а все еще не утратил преклонения перед возвышенными идеалами. Нет ничего проще и, по земному разумению, ничего беспроигрышнее, чем, отвергнув возвышенное и устремив ум долу, презирать то, чего попросту не видишь и не хочешь видеть. Но будешь ли ты столь же неуязвим, когда предстанешь перед вечностью?

– Ну что заранее говорить об этом? – Петроний с усмешкой вскинул бровь, вызывающе взглянув на собеседника. – Что будет, то будет. Доживем – увидим. Но что до меня, то я презираю многозначительные фразы и прочий напыщенный вздор, которым у нас окружается естественный распад человеческого существа.

– Видишь ли, друг мой, – медленно произнес Сенека, потирая лоб. – Ты говоришь о том, что до порога. А я о том, что за ним. Это разные вещи.

– Но ведь, как бы мы сейчас ни спорили, что будет за порогом, каждый узнает только сам. Так что этот разговор бесполезен.

Отвлекшись от их спора, Полла взглянула на Лукана, до сих пор не проронившего ни слова. Он стоял, вцепившись в столик для чтения, замечания слушал безучастно, лицо его было бледно, как полотно. Полле показалось, что он вот-вот потеряет сознание, и она, сорвавшись с места, устремилась к нему. Ее движение привлекло внимание.

– Боюсь, что наш поэт нездоров, – понизив голос, произнес Петроний. – В таком случае приношу извинения за неуместные замечания. Давайте на этом закончим. Не обижайся, дорогой Лукан! И не принимай ничьи слова так близко к сердцу! Спорят о том, что достойно стать предметом спора, оспаривают то, что интересно. Я надеюсь, у нас будет еще не один случай поговорить о твоем творении серьезно.

Он поднялся со своего кресла и пошел прочь по узорному мрамору зала – стройный, изысканный, благоухающий киннамоном, безупречно неся свою тогу и поблескивая сардониксом на указательном пальце правой руки. Нет, неспроста его называли арбитром изящества!

Обморок, как оказалось, Лукану не грозил, но поэт пребывал в состоянии глубокого душевного потрясения.

– Ну что с тобой такое? – с нескрываемой укоризной спросил Сенека, подходя к племяннику. – Держись, мой мальчик, не раскисай! Пока еще ничего страшного не произошло. Учись держать удар, а то ты слишком избалован успехом.

И, резко повернувшись, направился прочь.

– Не огорчайся! – сочувственно произнес Галлион, устремляясь вслед за братом.

Фабий и Полла повели Лукана прочь из дворца. Он брел, как будто ослепший и оглохший, не разбирая пути и ничего не говоря. Когда они выбрались из дворцового лабиринта, солнце уже садилось, золотя прощальным светом Капитолий.

Лектика ожидала у выхода. Фабий, посадив их в лектику, сунул в руки Поллы письменную дощечку, шепнув: «Прочитайте это оба и не расстраивайтесь!»

Только за пределами дворца Полла решилась прочесть то, что он дал, с трудом разбирая буквы в сгущающихся сумерках. Но там было всего две неполных гекзаметрических строчки:

…Я видел, я сам видел, книжка,

Что у Мидаса-царя ослиные уши…

– Что это? – спросила она.

– Это Персий написал. И он прав! Так оно и есть! – ответил Лукан без улыбки, впервые нарушая молчание. И тут же продолжил с отчаянием в голосе. – Полла, ну скажи, как это назвать? Как такое было возможно? Это же откровенное издевательство! Не рассылал он никому никаких приглашений! И я уверен, что никаких неотложных дел у него не было! Он просто решил показать мне, что я ничтожество!

– Тебе не кажется, что он мстит нам обоим за «Безумного Геркулеса»?

Лукан так и ахнул:

– Но как же можно сравнивать? Ты была беременна, тебе стало плохо, только поэтому я решился уйти. Я предполагал, что он обидится, но никак не думал, что он настолько злопамятен и настолько мелочен!

– Выходит, ты приписывал ему чрезмерное великодушие. Кроме того, помнишь, тот же Персий говорил, что чем лучше ты будешь писать, тем больше будет недовольство цезаря. Видимо, так оно и есть.

– Да, ну конечно! Он завидует мне! Почему Дедал сбросил со стены Тала? Из зависти! – Лукан наконец вышел из оцепенения и вслед за этими словами начал извергать проклятия, так что Полла лишь порадовалась, что он так долго молчал до этого, и только заклинала его говорить потише.

По возвращении домой она заставила мужа выпить ге́мину[109] несмешанного вина с толченым корнем тимьяна, что считалось действенным средством от печали, и уложила спать в надежде, что завтрашний день принесет нечто лучшее.

3

Огорчение от неудачных рецитаций понемногу забылось, и Лукан с удвоенным рвением взялся за продолжение поэмы. И вновь в тиши библиотеки Полла внимала его чтению:

Знайте, бойцы, лишь на краткую ночь еще вы свободны:

Надо последний свой час в это малое время обдумать.

Жизнь не бывает кратка для того, кто в ней время имеет,

Чтоб отыскать свою смерть, и слава – не ниже той смерти,

Юноши, если идти грядущей судьбине навстречу.

Жизни неведом нам срок, – и всем одинаково славно,

Гибель рукою маня, обрывать последние миги,

Юные годы терять, на которые много надежды

Мы возлагали пред тем. Никто тут желать себе смерти

Не принужден. Путь к бегству закрыт, грозят отовсюду

Граждане – наши враги: но всяческий страх исчезает,

Если решишь умереть; пожелай же того, что так нужно!..

Ее тревожили эти размышления о ранней смерти, но радовало то, что в новой, четвертой, книге не было столь пугающих описаний страданий. Однако эти ее сугубо женские тревоги и радости уступали место восхищению его стихом, его даром. Откуда, правда, он берет эти созвучия? Как они рождаются в его душе, в его уме? Как будто для него естественнее говорить стихами, чем прозой! Нет, он определенно любимец муз, может быть даже… полубог! Он, такой родной и близкий, ее Марк, которого она знает и любит со всеми его слабостями, подчас совсем детскими и забавными, как, например, его мальчишеское пристрастие к каленым орехам или неизжитая привычка грызть ногти, – но в котором всегда остается какая-то непостижимая загадка…

Следующим ударом стала для них отставка Сенеки. После смерти Бурра было уже ясно, что она не заставит себя долго ждать. У Нерона появились новые приближенные, наиболее видное место среди которых занимал сменивший Бурра на посту префекта преторианцев Софоний Тигеллин, человек темного происхождения, уже немолодой, но не уступавший распутным юнцам в тяге к самому гнусному разврату. Эти новые любимцы внушали цезарю, что Сенека лишь прикрывается маской стоического философа, на самом же деле одержим страстью к наживе, что именно непомерные проценты, которыми философ обложил Британию, привели к восстанию в этой стране, что богатством своим он превосходит самого принцепса и к тому же стремится затмить его в поэтической славе, ибо, не довольствуясь сочинением философских трактатов, все чаще пишет стихи.

Узнав о таких обвинениях против себя, а также заметив, что цезарь стал все настойчивее избегать его общества, Сенека добился личного приема и сам попросил бывшего воспитанника отпустить его на покой, оставив ему немногое для достойной и безбедной жизни, излишками же его имущества распорядиться по своему усмотрению. Нерон ответил притворно-благосклонной речью, заверив наставника, что отнюдь не считает его богатство чрезмерным и не видит причин для его сокращения. Обменявшись такими любезностями, они расстались с видимостью былой приязни, однако к прежнему образу жизни Сенека не вернулся и удалился в свое небольшое поместье в двух милях от Рима. Перед отъездом он навестил племянника в его доме.

Как обычно, философ казался бодрым. Только несколько излишняя напористость его речи и небывалая откровенность выдавали его глубокое волнение.

– Ну что ж, дети мои! У меня на старости лет начинается новая жизнь, – сказал он с усмешкой, усевшись в предложенное ему кресло. – Наверное, оно и к лучшему. Я давно мечтал об ученом досуге – теперь остаток моей жизни будет посвящен ему. Моя Паулина останется довольна: наконец-то я смогу уделять ей достаточно внимания. И буду рад видеть вас обоих у себя в гостях. Помнишь, Марк, как мы с тобой в прежние годы говорили о небесных явлениях? Я показывал тебе созвездия, рассказывал, как каждое из них называется и почему… Полла, ты не поверишь, но я помню твоего мужа и певца фарсальской битвы еще младенцем с первыми зубками – тебе, Марк, не было и года, когда тебя привезли сюда из Испании. Младенцы – они, конечно, все одинаковы, но ты, казалось, отличался от всех: ты был уже таким смышленым! С каким интересом мы тогда наблюдали за твоими первыми шагами, первыми словами… Это было горестное для нас время, когда у нас один за другим умирали дети, поэтому твоя жизнерадостность нас особенно восхищала.

Полла, слушая его, умиленно заулыбалась, Лукан же недовольно нахмурился.

– Ну а потом нам с тобой надолго пришлось расстаться, – продолжал Сенека, – и, вернувшись с Корсики, я вновь увидел тебя наполовину беззубым, но уже девятилетним мальчуганом. Правда, отсутствие зубов можно было заметить, только когда ты улыбался, а улыбался ты поначалу мало, был серьезен, как юный Катон. Как выяснилось, это было всего лишь из-за того, что кто-то из взрослых над тобой пошутил, а ты обиделся. Но мы с тобой быстро подружились. В этом возрасте ты был уже личностью! С тобой было по-настоящему интересно говорить. Твои вопросы нередко ставили меня в тупик, заставляли по-новому взглянуть на то, что я, казалось, прекрасно знал. Эх, жаль, мой милый, что по моей должности не ты был моим главным воспитанником! Хотя, несомненно, ты им стал. Короче, если пожелаешь, можно возобновить эти наши беседы.

Теперь, когда я свободен, я смогу заняться делами потомков, и, пожалуй, постараюсь изложить связно то, что знаю о природе. Тайны ее необъятны, она еще только ждет своих истинных исследователей. Возможно, есть еще неоткрытые острова, целые материки. Помнишь, как я писал в своей «Медее»? Я и сейчас подпишусь под каждым словом! – Сенека, не вставая, театрально воздел руку и прочитал с каким-то пророческим вдохновением:

…Нигде никаких нет больше границ,

На новой встают земле города,

Ничто на своих не оставил местах

Мир, открытый путям,

Индийцев поит студеный Аракс,

Из Рейна перс и Альбиса пьет,

Пролетят века, и наступит срок,

Когда мира предел разомкнет Океан,

Широко простор распахнет земной,

И Тефия нам явит новый свет,

И не Фула тогда будет краем земли…

Может, построить нам, пока есть средства, корабль и отправиться всем в неизведанное странствие, туда, за Геркулесовы столпы, где садится солнце? Как вам такая идея? – Он лукаво подмигнул и засмеялся. – Словом, если вы, дети мои, думаете, что я сломлен неудачей и жалею о несбывшейся надежде устроить здесь и сейчас новое идеальное государство, вы ошибаетесь! Я близко видел трех принцепсов: Га я Цезаря, оболваненного[110] Клавдия и, наконец, Нерона – если не считать божественного Августа, при котором прошло мое детство, и Тиберия Цезаря, которого я видел лишь раз или два, потому что он почти не появлялся в Городе. С приходом каждого нового у меня в душе зарождались новые надежды. Но всякий раз они разбивались вдребезги. Что греха таить: попав в наставники к Нерону, я мнил, что присутствую при начале благодатнейшего века. Я полагал, что мальчик столь нежного возраста будет как податливый воск в моих руках. Я верил, что мне удастся побороть устойчивое предубеждение нашей затхлой сенатской знати против власти принцепсов, показав им достойный пример того, каким может быть принцепс. Я до последнего надеялся, что в нем проснется дух его славного деда, Германика. Но проснулся – увы! – потомственный Домиций Агенобарб, только еще с изощренным коварством Агриппины и изобретательной жестокостью Га я Калигулы. Неслучайно именно он мне приснился в первую же ночь после того, как я согласился на эту должность… М-да… – Сенека тяжело вздохнул и продолжал задумчиво, как будто для себя одного: Бывают люди легкие, как птицы… Думаешь, держишь за лапу – оказывается, за перо. Рванулся и унесся, оставив у тебя в руках перышко… Как в случае с известным македонским царем, напрасно носящим имя «Великого»: обучали его всяким тонкостям, требующим прилежного внимания, но они оказались непосильны для безумца, простирающего свои хищные помыслы до границ круга земного. В общем, вот к какому выводу я пришел: идеальный правитель – исключительная редкость, идеальное государство в земной жизни – недостижимо. Более того, бывает, что государство доходит до той стадии разложения, когда мудрецу в нем делать нечего. Ничто нельзя пересоздать извне, только изнутри. Пока человек сам не захочет созидать свой дух, ему не нужен наставник. Не только другой человек, но и ни одно божество не в силах заставить его это делать. Если ты сам не стремишься вверх, неизбежно покатишься вниз. Ну да ладно, что-то я разговорился! Старею, видно. Обо всем этом мы сможем побеседовать и потом. Я не для того навестил вас именно сейчас…

С этим словами Сенека поднялся с кресла, подошел к Лукану и отечески потрепал его по волосам.

– Марк, дружочек, прошу тебя, будь осмотрителен! Ты привык быть под моей защитой. Может быть, ты сам этого не сознавал, но сколько раз я сглаживал острые углы не только твоих неосторожных слов, но и твоего вызывающего молчания! Теперь этого не будет! При всем желании я не смогу помочь тебе. Ты, мой милый, когда-нибудь задумывался, что о тебе говорят люди? Тебя считают несносным гордецом, невежливым, дурно воспитанным, неблагодарным мальчишкой. Поверь, я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть! Я знаю твою простую, искреннюю душу и люблю ее. Но порадей о том, чтобы ее узнали и другие. Хотя бы иногда смотри на себя со стороны! И прежде чем сказать что-то цезарю, считай хотя бы до десяти или молись богине мира.

После этого он подошел к Полле и положил ей руку на плечо:

– Полла, деточка, позаботься и ты о том, чтобы отношение к твоему мужу и к тебе немного изменилось. Не будь такой нелюдимкой, не живи, словно в заточении, появляйся иногда в обществе, хотя бы там, где это заведомо ничем не грозит. Избегать опасного правителя – правильно, но делать это надо незаметно.

Дав племяннику с женой такое напутствие, старый философ отправился к себе в пригородное поместье – и в новую жизнь.

Несмотря на явные предвестия, беда пришла, как всегда, внезапно. Четвертая книга «Фарсалии» была закончена, и Лукан уже намеревался издавать ее, как вдруг Нерон вызвал его к себе для разговора. Идя на встречу с цезарем, Лукан даже не подозревал, что речь пойдет о поэме.

Полла хорошо запомнила тот жаркий сентябрьский день. Собираясь на Палатин, Лукан обещал вернуться только к вечеру, потому что после разговора с цезарем хотел зайти к книготорговцу, чтобы договориться об издании четвертой книги; и она не ждала его раньше, а потому решила заняться собой и беспечно примеряла новые наряды и украшения, мирно обдумывая, выбрать ли ей для посещения цирка смарагдово-зеленое платье и ожерелье со смарагдами, а для театра – шафранное платье и ожерелье со «слезами Гелиад», прозрачными капельками янтаря, или же оставить одно из них, а может быть и оба, для дружеских собраний в своем доме, а на выход заказать что-нибудь еще.

Она как раз сняла шафранное платье и только накинула смарагдовое, когда к ней в комнату влетела запыхавшаяся служанка, крича:

– Госпожа! Господин наш Марк вернулся! Он вне себя от ярости! Что-то случилось!

Наскоро подпоясавшись первым попавшимся под руку поясом, Полла бегом побежала в атрий, где обычно встречала мужа, но Лукан, не задерживаясь в нем, уже скрылся в глубине дома. Полла не сразу нашла его, а найдя, обомлела: она увидела, что он бьет кулаками в стену и исступленно твердит что-то невнятное. Удары были такой силы, что она испугалась, как бы он не переломал себе пальцы. Вспышек его ярости она уже давно не боялась, а потому решительно бросилась к нему, повисла у него на шее. Слуги помогли ей оттащить его от стены и усадить в первое попавшееся кресло. Его всего трясло, говорить он был не в состоянии, долго не мог сделать даже глотка воды – его зубы стучали о край поднесенной серебряной чаши, вода плескалась, не попадая в рот.

– Он… запретил мне… издавать… «Фарсалию»! – Наконец прерывающимся голосом проговорил поэт, задыхаясь от возмущения. – Вообще… запретил… ей… быть! Велел… сочинять… фабулы для пантомим!

Далее последовала площадная брань, какой Полла не слышала от мужа никогда. Время шло, а он никак не мог прийти в себя. Она думала, что лучше бы уж он немужественно плакал, но нет, глаза его были сухи! Она срочно позвала домашнего врача, вольноотпущенника Аннея Спевсиппа. Спевсипп, немногословный, средних лет грек, давно живший в семье Лукана и считавшийся доверенным лицом[111], распознав у поэта приступ меланхолии, не мог посоветовать иного средства, кроме белой чемерицы, которую называют лекарством от безумия.

Когда Лукан обрел наконец дар речи, он сбивчиво рассказал, что Нерон объяснил свой запрет тем, что поэма слишком несовершенна для столь важной темы (в обосновании такой оценки просматривалось суждение Петрония) и что молодому поэту еще надо многому учиться и будет хорошо, если он пока займется сочинением пантомим для дворцовых представлений. Выступать с публичными речами в качестве защитника ему теперь тоже было нельзя. Но хуже всего было то, что Нерон запретил Лукану даже держать дома раба-нотария для переписывания своих сочинений, тут же заявив, что покупает его нотария Динократа за назначенную им же цену – весьма высокую. Диктовать пантомимы и другие сочинения, если таковые будут появляться, Лукан мог только во дворце одному из нотариев самого Нерона.

– Он еще уверял меня в своей дружбе и своем великодушии, говоря, что даже не требует изъятия и сожжения уже изданных книг! И, кстати, ненавязчиво напомнил мне, что я живу в подаренном им доме! Пропади он пропадом! Надо бы куда-то переселиться…

– А ты? Что ты ответил ему? – спросила Полла, с ужасом представив себе, что этот приступ бешенства начался у него еще во дворце. Но Лукан заверил ее, что вел себя в высшей степени смирно и дал волю своим чувствам, только ступив за порог собственного дома.

– Иначе, как ты понимаешь, я бы и домой не вернулся, а уже сидел бы в Мамертинской темнице, обвиненный в оскорблении величества.

Лукан был сокрушен и духовно, и телесно. Кулаки он действительно разбил о стену так, что они посинели, опухли и начали болеть, кроме того, к вечеру у него сделался сначала сильный озноб, а потом страшный жар, сопровождавшийся нестерпимой головной болью. Два дня и две ночи Полла не отходила от его постели, прикладывала к его пылающему лбу примочки из тыквы с розовым маслом и уксусом – от лихорадки, к разбитым рукам восковую мазь с семенами руты – от ушибов; поила его соком черной свеклы – от головной боли. На третий день жар у него спал, но сама она ослабела настолько, что тоже слегла. Потом несколько дней они не могли видеться совсем, потому что каждый находился на попечении Спевсиппа и слуг, решивших для пользы обоих на время разделить их.

Полла рвалась к мужу и вскоре добилась, что ее к нему пустили. Она надеялась увидеть Лукана почти выздоровевшим, но то, что предстало ее взорам, весьма опечалило ее. Телесная его болезнь отступила перед врачебным искусством, но для душевной раны не было лекарства. На смену краткой вспышке ярости пришло длительное безысходное уныние, также свойственное меланхолии. Его состояние уже позволяло ему вставать, однако он целыми днями лежал – то уткнувшись в подушку, то безучастно глядя в потолок, – почти не ел, отказываясь даже от любимых каленых орехов; говорил неохотно и мало. И без того не отличавшийся дородством, теперь он за несколько дней исхудал как скелет. Глаза его стали огромными, возле губ обозначились трагические складки. Не отваживаясь больше прибегать к чемерице, которая в больших дозах могла быть опасна для сердца, Спевсипп лечил больного кровопусканиями и растираниями, велел давать ему редьку с уксусом и щедро поить отваром лесного ладана. Лукан покорно сносил процедуры и принимал снадобья, но лучше ему не становилось. Получив запрет на воплощение главного замысла своей жизни, поэт, похоже, утратил желание жить.

Прошло еще дней десять. Видя, что муж, несмотря на все усилия, ее и врача, тает на глазах, Полла решила, что знаний Спевсиппа недостаточно, чтобы его вылечить. Одарив обетными золотыми сердечками всех богов, причастных целительству, она стала думать, к кому бы обратиться, и внезапно вспомнила слова покойного деда про знахарку, которая может приготовить действенное лекарство от любой болезни. Хотя в случае самого Аргентария лечение успехом не увенчалось, Полла решила попытать счастья. Со слов Цестии она запомнила, что живет эта знахарка где-то у Капенских ворот, и зовут ее Верекунда. Полла решила отправиться к ней сама, но предварительно послала служанку разузнать точно, где она живет. Когда все было выведано и подтверждено, Полла, одевшись на всякий случай поскромнее, чтобы не привлекать внимания, отправилась к Капенским воротам пешком, вместе с одной-единственной служанкой, молоденькой сириянкой Финикиум[112], той самой, которая уже знала, куда и как идти.

Как непривычно было для Поллы оказаться в толпе пешеходов! Одно дело – наблюдать за ними из лектики или карруки, другое – самой толкаться среди них, ступать по неровно-покатым камням мостовой, продавленным колесами тысяч проехавших по ним повозок, дышать затхлым воздухом улиц, постоянно быть начеку, чтобы не обворовали. Кошелек с золотыми монетами она спрятала под одежду. Между тем бойкая чернокудрая служанка уверенно пробиралась через толпу, не отпуская руку с трудом поспевавшей за ней госпожи. Не доходя до Капенских ворот, Финикиум свернула в тупик, завернула за угол пятиэтажной инсулы[113], где в совершенно неожиданном месте, без крыльца и без навеса, виднелась дверь. Войдя в нее вслед за своей провожатой, Полла очутилась на лестнице, где все запахи заглушала едкая вонь кошачьей мочи. В жизни Полла не видала подобного убожества! На лестнице было полутемно, а там, где в конце лестничного пролета ее освещал тусклый свет крохотного окошка, видно было, что штукатурка стен, без единого изображения, облупилась и обваливалась клочьями. Оставив Финикиум ждать внизу, Полла поднялась на третий этаж и оказалась перед неожиданно крепкой дубовой дверью. Сбоку на гвоздике висел молоточек. Полла робко постучала.

Дверь открыла, видимо, служанка – рослая деваха лет четырнадцати, толстая и веснушчатая, что-то непрерывно жевавшая. В прихожей было довольно светло – свет проникал через узкое высокое окно.

– Могу ли я видеть госпожу Верекунду? – спросила Полла. Она не знала, как следует называть целительницу, и предпочла обратиться так.

– Угу! – промычала девка, не переставая жевать, знаком пригласила ее войти, и скрылась за перегородками.

В помещении тоже воняло кошками, именно здесь кошки и жили. Одна, серая, метнулась под ноги девке, сопровождая ее, другая, угольно-черная, вышла навстречу гостье, задрав тощий хвост, и вопросительно мяукнула, сверкнув на Поллу зеленым огнем круглых глаз. Помимо кошачьего, в воздухе чувствовался запах каких-то пряностей, ладана и дыма. Пучки сушеных трав висели вдоль стены.

Служанка вновь вынырнула из-за перегородок. Она уже перестала жевать и произнесла внятно:

– Проходи!

Полла пробралась мимо каких-то полок, завешенных и заваленных пучками трав, и очутилась в крохотной комнате, освещенной боковым окном. Посреди нее высился довольно большой стол, заставленный склянками самых разных размеров, среди которых сразу бросался в глаза стоящий на почетном месте маленький золотой ларчик. Здесь уже не чувствовалось запаха кошек – только горьковатый, таинственный аромат трав и ладана.

За столом, опершись на него локтем, сидела немолодая женщина. У ног ее терлась, выгибая спину, серая полосатая кошка. Женщине на вид было лет пятьдесят. У нее было продолговатое лицо, длинный нос, по-мужски большой рот с выпирающей нижней губой и волевой подбородок. Во взгляде близко посаженных светло-карих глаз чудилось что-то неприятно тяжелое. В поредевших рыжеватых волосах, собранных в жидкий пучок на затылке, почти совсем не было седины. Одета она была в простую домашнюю тунику темно-болотного цвета.

– Приветствую тебя, госпожа! – обратилась она к Полле. В ее выговоре не было никакой примеси просторечия, она говорила так, как будто принадлежала к высшему обществу. Полла ответила на приветствие и хозяйка спросила: Что привело тебя ко мне?

– Мой муж болен… – нерешительно начала Полла.

– И чего бы ты хотела для него? – вопросительно посмотрела на нее Верекунда.

– Разве для больного можно желать чего-то кроме выздоровления? – Поллу несколько удивила сама постановка вопроса.

– Разные люди разного желают, – уклончиво ответила знахарка. – Но я рада, что имею дело с преданной женой. Так что же с ним?

– Он… пережил глубокое потрясение и впал в меланхолию… – начала Полла, не зная, в какой степени этой женщине можно доверить правду.

– Надеюсь, не ты была причиной этой меланхолии? – Верекунда усмехнулась недоброй, как показалось Полле, усмешкой.

– Нет, конечно не я! – залепетала Полла, растерявшаяся от столь несправедливого обвинения. – Я очень люблю мужа! Больше жизни!

– Бывает же такое! – хмыкнув, покачала головой травница.

В это время раздался стук входного молоточка. Послышались шлепающие шаги девки, пошедшей отпирать, звяканье щеколды, а потом – громкий мужской голос:

– Это опять я. Ну как, готово то, о чем я просил?

– Сейчас узнаю.

Девка вновь возникла в комнате и что-то шепнула на ухо Верекунде. Та встала, извинилась перед Поллой и вышла в прихожую. Некоторое время оттуда доносился ее тихий голос, что-то объяснявший, потом в ответ вновь загремел голос пришельца:

– Тебе уже заплачены деньги, и немалые. Побойся Дита и Гекаты, Локуста!

Локуста?! Полла не поверила своим ушам. Выходит, переживая о драгоценном здоровье своего ненаглядного Лукана, она попала в самое логово жуткой ведьмы, где, видимо, более привычны жены, заказывающие для своих мужей отраву! И эту отравительницу присоветовала ей родная бабушка? Разум Поллы отказывался это воспринимать.

Через некоторое время хозяйка вернулась. Взглянув на Поллу, она, похоже, поняла ее испуг. Полла в свою очередь не могла вернуться к разговору как ни в чем не бывало.

– Он назвал тебя… Локустой?!

Локуста посмотрела на нее с насмешливым вызовом:

– Услышала, значит? Да! Прозвали меня так. И что? Имя мое славно, раз все его знают. А ты сама пришла ко мне, за чем пришла, с тем и уйдешь. Или боишься?

– А разве ты не под стражей?

– Как видишь, нет.

– Но это правда?.. То, что о тебе говорят? И точно ли это ты?

– Я это я. А говорят обо мне разное. Тебе ведь кто-то посоветовал ко мне обратиться, не так ли? Люди приходят, просят меня составить ту или иную смесь и платят деньги. Я не спрашиваю, кто они, зачем им это надо, и не осуждаю их. Я просто делаю то, что умею. Остальное меня не волнует. Сама я за всю жизнь мухи не обидела. А многим и помогла. Наверное, не одну тысячу снадобий приготовила за эти годы, сотни человек спасла, которых чуть не вогнали в гроб наши невежественные лекари. Но вот ведь людская неблагодарность: помнят лишь тот состав, который кто-то кому-то подал с белыми грибами! Хотя сам состав был несомненным успехом моего искусства, которым я могла бы гордиться. Я просто как никто знаю свойства трав и минералов. Ну да ладно! Что я – девчонка, чтобы перед тобой оправдываться? Так нужны тебе мои услуги или нет?

– Пожалуй… нет! – опуская голову, ответила Полла и направилась к выходу. Потом вдруг обернулась и неожиданно для самой себя спросила: Скажи… Верекунда, почему ты так бедно живешь? Ведь тебе, наверное, платят большие деньги?

– Сколько платят – все мои, – пробормотала Локуста. – Мне довольно того, что они у меня есть. Здесь я живу уже тридцать лет, привыкла, мне удобно здесь работать. К тому же все меня уже знают – разумеется, только под моим настоящим именем – и никто не трогает. А сковырнись с места, заведи усадебку, многочисленную прислугу, и не знаешь, будешь ли завтра жива. Здесь я нужна и сильным мира сего, и слабым. По разным причинам. Ну да ладно. Иди! Прощай!

Полла вышла за дверь, когда Локуста вдруг окликнула ее:

– Подожди!

Полла заглянула в дверь вновь, не входя. Локуста, встав со своего места, устремилась к двери, отчего Полле стало не по себе: кто знает, что взбрело на ум этой бесстрастной убийце?

– Подожди! – повторила та, останавливаясь в шаге от Поллы и глядя на нее в упор. – Ты шевельнула во мне что-то живое, давно забытое! Я тебе скажу – даром, без денег. Женщина, если захочет, сама по себе может помочь, без врачей, без знахарей. Женщина – такой сильный огонек. Все! Уходи!

И захлопнула дверь.

Миновав зловонную лестницу, Полла вышла на улицу, где воздух показался ей свежим, как в саду. Финикиум, подбежавшая к двери навстречу хозяйке, замахала возле своего носа рукой, как опахалом.

– Фу… И как ты столько времени выдержала там, внутри, госпожа? Даже и тут задохнуться можно!

Они отправились в обратный путь. Полла возвращалась со смешанными чувствами: она не захотела приобщаться злу даже ради блага, и это, наверное, хорошо. Но теперь она понятия не имела, чем помочь Лукану.

Финикиум повела ее иной дорогой, не той, какой они шли сюда. Полла совсем не знала названий улиц, поэтому даже не спрашивала их, доверяясь своей провожатой.

– Так идти немного дольше, но свободнее, – пояснила та.

Внезапно внимание Поллы привлекла книжная лавка. У входа торговец выложил на колченогий столик целую гору свитков; несколько покупателей сосредоточенно рассматривали их, осторожно перекладывая и стараясь ничего не уронить. По соседству с лавкой находился и скрипторий: чуть в стороне, под портиком, работали писцы. Чтец диктовал какую-то книгу, а они быстро и слаженно писали, обмакивая тростинки в чернила. Полле бросилось в глаза, что один из писцов был черен, как эфиоп.

– Надо же! – произнесла она вслух. – Значит, так хорошо владеет латынью!

Внезапно как будто молния сверкнула в ее мозгу. Неужто она не справится с тем, с чем справляется этот юноша-эфиоп? Она тоже может писать! Она заменит мужу нотария, и никакой Нерон не сможет ее у него отнять! «Женщина – такой сильный огонек», – звучали у нее в ушах слова знахарки.

– Скорее идем домой! – затеребила она Финикиум, уже заглядевшуюся на связки дешевых халцедоновых бус в руках темнокожего египтянина.

Придя домой, Полла первым делом бросилась в купальню, потому что ей чудилось, что зловоние улиц и той жуткой инсулы прилипло к ней. Искупавшись и вернувшись в мир привычных запахов, с сильно бьющимся от нетерпения сердцем она побежала к Лукану. Он так и лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку, и даже не шелохнулся, услышав ее шаги. Он казался спящим, но Полла была уверена: не спит. Нетронутая плошка с протертой спаржей и двумя жареными дроздами (кушанья, которые, по мнению Спевсиппа, у любого больного способны возбудить пропавший аппетит), полное блюдо с листьями капусты и латука, считавшимися лекарством от меланхолии, а также непочатый кубок с разбавленным водой душистым фалернским, стояли возле его изголовья на переносном инкрустированном столике. Полла сокрушенно покачала головой: опять он ничего не ел!

Она присела на ложе, ласково погладила мужа по плечу.

– Марк! Ты не спишь? Послушай, мне тут пришла в голову одна мысль! – радостно объявила она.

– Какая же? – равнодушно спросил он после некоторого молчания, не поворачиваясь к ней. Разумеется, он не спал.

– Твоим нотарием могу быть… я! Я могу писать под диктовку! Только ты не диктуй слишком быстро и не сердись, если я не буду сразу успевать.

Лукан еще помолчал, а потом повернул к ней голову.

– Ты? – с недоумением спросил он. – Ты это серьезно?

– Более чем. Зато уж нас с тобой они ни в чем не заподозрят! В крайнем случае мы можем заниматься этим здесь, в спальне, или, если хочешь, в купальне. Ну, как?

– Но ведь я даже прочитать то, что пишу, никому не смогу!

– Пока что твоей слушательницей буду я. А еще твои дядья, да и Фабий, Басс, Персий. Что может помешать нам собираться узким кругом? Тут я, пожалуй, соглашусь с Нероном: неужто тебе непременно нужна толпа и мало истинных ценителей?

– Он запретил читать даже друзьям! – почти простонал Лукан. – За нами может быть слежка! И, конечно же, я ничего не смогу издать! То, что я напишу, будет десятилетиями пылиться в чулане!

– Откуда ты знаешь, сколько времени будет пылиться? Но в любом случае Нерон невечен, а ты пишешь для вечности!

Лукан не ответил, но ей показалось, что слабый лучик радости блеснул в его потухших глазах. После этого она уговорила его поесть, и впервые за последние дни он осилил приготовленное кушанье целиком.

Полла не ошиблась. Семя надежды упало на плодородную почву и мгновенно проросло. В тот же вечер она заготовила себе папирус, тщательно разлиновав его при помощи линейки и свинцового диска, а на следующее утро уже сидела возле постели мужа за принесенным письменным столиком и записывала под его диктовку последние стихи «Фарсалии», еще оставшиеся в записных книжках. От слабости он смог продиктовать совсем немного, но еще через день они продолжили эту работу. Потом, когда записи кончились, Лукан принялся сочинять дальше. Вместе с вдохновением к нему стремительно возвращалось и здоровье. Вскоре молодые силы взяли свое, и жизнь Лукана и Поллы потекла по-прежнему. Они вновь чувствовали себя счастливыми, почти не задумываясь, что это счастье – под дамокловым мечом.

4

Избавившись от наставников, Нерон почувствовал себя вольготно. Первым делом он развелся с Октавией под предлогом ее бесплодия и уже через двенадцать дней заключил брак с Сабиной, впрочем, ее теперь все чаще звали Поппеей Августой – лесть даровала ей титул раньше самого цезаря. Полле довелось присутствовать на этой свадьбе вместе с Луканом. Свадьбу справляли так, как будто молодые вступали в брак впервые. В пурпурном свадебном платье на пышной фигуре, с высокой прической на голове, Поппея была похожа на огромную красную грушу. Когда жениху полагалось внести невесту в дом, все замерли – это действо скорее напоминало атлетическое силовое упражнение, и Нерон от тяжести ноши споткнулся о порог. Возможно, именно это неблагоприятное предзнаменование заставило новоиспеченную чету спешно предпринять действия против прежней супруги цезаря.

Вскоре против Октавии было выдвинуто обвинение в прелюбодеянии с неким рабом, александрийцем Евкером, и она была сослана сначала в имение покойного Бурра, а потом куда-то в Кампанию. В возбуждении этого дела угадывалась рука Поппеи. Полла, хоть и видела Октавию всего один раз, переживала ее несчастье как беду близкого человека. Говорили, что от рабынь Октавии под пыткой добивались показаний против нее, но они в большинстве своем держались твердо. Передавали слова одной из них, Пифиады, которая, плюнув в лицо допрашивавшему ее Тигеллину, заявила, что у Октавии даже срамные части тела чище, чем его рот.

Тигеллин самолично проводил допросы и слыл изощренным мастером пыток. Полла видела его всего несколько раз, но всегда отмечала, что сам вид его внушает ей ужас и отвращение, а Лукан как-то презрительно бросил: «Чего можно ожидать от человека, у которого жевательная часть лица так развита в ущерб черепной коробке?» Действительно, он напоминал пса из специально выведенной для боев породы молоссов, отличавшихся мертвой хваткой, про которых говорили, что они получены путем скрещивания собак с тиграми.

Этот молосский пес теперь неотступно находился при цезаре, обеспечивая его безопасность и попутно устраняя всех, кто был неугоден ему самому. Рвение его было поистине песье. Именно он добился казни Рубеллия Плавта, человека благороднейшего и твердого последователя стоической философии. Еще когда за два года до того на небе явилась комета, имя Плавта называли в качестве возможного преемника Нерона. Вскоре он был отправлен в изгнание в Азию, беспрекословно подчинившись воле принцепса. Однако Тигеллин измыслил, что Плавт и на другом конце земли представляет опасность для цезаря, а ему, Тигеллину, не уследить за столь отдаленными концами империи, – и к несчастному подослали убийцу. Когда Нерону была доставлена его голова, он заметил с деланным наивным удивлением: «А я и не знал, что у него такой большой нос!» Точно так же, по поводу головы другого казненного, Корнелия Суллы, Нерон пошутил, что ее портит ранняя седина. От этих шуток кровь стыла в жилах…

Печальная история Октавии близилась к своему завершению. Ее погибели, сам того не желая, отчасти способствовал обожавший ее простой народ. В Городе внезапно распространился невесть кем пущенный слух, что Нерон раскаялся и хочет вернуть прежнюю супругу, «земную Юнону», как звали ее в народе из-за того, что, будучи родной дочерью Клавдия, она считалась также сестрой усыновленного им Нерона. Толпы людей устремились на Капитолий; только что воздвигнутые статуи Поппеи Сабины были сброшены со своих постаментов и разбиты; богам приносились благодарственные жертвы. Тогда перепуганная Поппея убедила супруга, что это бесчинствуют приверженцы Октавии. Нерон, охваченный гневом, пресек нежеланную вспышку народной радости, приравняв ее к мятежу, а против Октавии стали выдвигаться новые обвинения. Лжесвидетелем на этот раз согласился стать Аникет, бывший дядька Нерона и убийца его матери, в ту пору командовавший Мизенским флотом. Было измышлено, что Октавия, распутством подобная своей матери Мессалине, соблазнила префекта флота, забеременела от него – недавнее обвинение в бесплодии было уже забыто! – и, в страхе быть изобличенной, вытравила плод. Но и такие обвинения, обычно вызывавшие волну народной ненависти, с непорочной Октавии скатились как вода.

За мнимые преступления Нерон сослал бывшую супругу на остров Пандатерию, куда за тридцать лет до того была сослана его собственная бабка, вдова славного и несчастливого Германика, Агриппина Старшая. Там «земная Юнона» и окончила свои дни. Ей вскрыли жилы, а поскольку кровь слишком медленно покидала скованное леденящим ужасом тело молодой женщины, чтобы ускорить смерть, ее перетащили в натопленную баню. Голова Октавии была доставлена в Рим – на радость Поппее.

Сенат встретил весть о смерти Октавии льстивыми приветствиями и поздравлениями принцепсу.

Полла узнавала подробности этого дела от самого Лукана. Он теперь частенько рассказывал ей то, о чем раньше предпочитал молчать. Октавии Полла сопереживала особенно живо; всякий раз, слыша о новом витке в истории ее бедствий, надеялась, что боги смилуются над ней, и всякий раз с отчаянием убеждалась, что несчастная еще на шаг приблизилась к гибели. Она вспоминала доверчивое, детски-кукольное личико Октавии, ее робкую неловкость, ее обреченную грусть, – и глаза Поллы наполнялись слезами.

Еще одним горем того года стала смерть Персия, неожиданная для друзей, но предчувствуемая им самим. Поэт умер вдали от друзей в своем волатеррском имении от желудочного кровотечения, перед смертью составив завещание, согласно которому все его состояние отходило его матери и сестре, библиотека же и символическая сумма денег – любимому учителю Корнуту. Впрочем, Корнут от денег отказался, взяв только книги и немногие плоды трудов самого Персия. Вместе с Бассом он разобрал папирусные свитки и записные книжки с набросками, из которых вычленилось всего шесть небольших сатир – скромное наследие столь много обещавшего молодого поэта. Первые списки были сделаны для друзей, и Лукан прерывающимся от сожаления об умершем друге голосом читал Полле его стихи, в которых рисовались картины его последних дней:

…А я в областях лигурийских

Греюсь, и море мое отдыхает в заливе, где скалы

Высятся мощно и дол широкий объял побережье…

…Здесь я вдали от толпы, и нет дела мне, чем угрожает

Гибельный Австр скоту; мне нет дела, что поле соседа

Много тучней моего; и если бы все, что по роду

Менее знатны, чем я, богатели, то я и тогда бы

Горбиться все же не стал и без лакомых блюд не обедал,

Затхлых не нюхал бы вин, проверяя печать на бутылях…

– Как жаль, что Персий так мало писал! – сокрушенно покачав головой, воскликнул он. – Он сочинял так же свободно, как дышал, но почему-то редко предавал перу свои творения. Сколько их даже не было записано!

Просматривая уже знакомую сатиру – ту самую, часть которой Персий сочинил когда-то у них в гостях, – Лукан с изумлением увидел, что памятная строчка про «царя Мидаса с ослиными ушами» изменена и читается:

Что у любого из нас ослиные уши…

– Почему так? – спросила Полла.

– Это, надо понимать, Корнут исправил! – пояснил Лукан. – Он говорил, что изменил кое-что, чтобы не вызвало подозрений. Но… при всем моем глубоком уважении к нему, я не могу согласиться с такими поправками! В чем же тогда смысл сказанного? Выходит, мы все ослы, чтобы одному ослу не было обидно?

Полла засмеялась.

– Это не смешно, моя дорогая, а очень грустно! – с горьким упреком прервал ее Лукан. – Если когда-нибудь будешь готовить к изданию «Фарсалию» после моей смерти, пожалуйста, ничего там не правь. Даже то, что в начале про Нерона. Уж что написал, то написал… Посмотрю еще – может, сам поправлю.

Полла подбежала к нему и обняла его сухощавый стан, сцепив свои руки в замок, словно пытаясь удержать его.

– Не говори так! Ты сам будешь ее издавать! Я не переживу твоей смерти, я тоже умру с тобой!

– Нет, Полла! – с неожиданной беспрекословной твердостью возразил он. – Пока «Фарсалия» в твоих руках, ты должна жить, даже… если со мной что-то случится…

– Как – случится? Почему? – спросила она, чувствуя, что у нее холодеют щеки.

– Ну ты видишь, какие времена настали? Кто сейчас может поручиться, что завтра будет жив? А «Фарсалия» – это «лучшая часть меня», как говорил старина Гораций о своей поэзии. Ты же не можешь допустить, чтобы она погибла?

Из глаз Поллы потекли слезы.

– Тебе, похоже, нравится меня мучить! Какой же ты все-таки безжалостный!

– Ну не плачь! – примирительно произнес он, целуя ее в макушку. – Могу тебя заверить, что в ближайшие семь семилетий в гости к Диту не собираюсь. И говорю совершенно умозрительно, на всякий случай. А то вдруг переедет меня, уже старого и бестолкового, колесо колесницы окончательно выжившего из ума Нерона и я не успею сказать тебе главного. Так что о таких вещах надо договариваться заранее.

– Старого и бестолкового я тебя просто не отпущу одного из дома, – улыбнулась она сквозь слезы, еще крепче прижимаясь к нему. – Тем более туда, где будет кататься на колеснице выживший из ума Нерон.

– Но ты обещаешь мне, в случае… надобности сохранить «Фарсалию»?

– Конечно, обещаю! Только и ты обещай мне беречь себя!

Он молча кивнул.

Потом она не раз задавалась вопросом: заведя разговор на эту тему, задумывался ли он уже о возможном заговоре против принцепса и о своем участии в нем? До заговора Пизона оставалось еще два года…

Их общая работа над поэмой постепенно продвигалась. Не все получалось гладко. Сколько слез пролила Полла из-за нечаянных клякс, когда ей приходилось заново переписывать по целому листу, а Лукану – заново диктовать, из-за чего он нередко приходил в ярость. Испорченные листы дорогого папируса незамедлительно сжигались, чтобы ненароком не вызвать лишних подозрений. Но все же пятая книга поэмы уже приближалась к завершению. Последней сценой в ней было прощание Помпея с супругой Корнелией и рассуждения об их супружеской любви.

Цезаря рать, отовсюду сойдясь, составила силу:

Видел Помпей, что последний удар сурового Марса

Стану его уж грозит, и решил, удрученный, супругу

Скрыть в безопасном углу: тебя удаливши на Лесбос,

Думал, Корнелия, он от шума свирепых сражений

Спрятать. Как сильно, увы, законной Венеры господство

В праведных душах царит: нерешительным, робким в сраженье

Стал ты, Помпей, от любви: что подставить себя под удары

Рима и мира судьбы не желал ты, тому основаньем

Только супруга была. Уж слово твое покидает

Дух твой, готовый к борьбе, – тебе нравится в неге приятной

Времени ход замедлять, хоть мгновенье у рока похитить…

Слушая про Помпея и Корнелию, Полла невольно видела в их словах, даже в безмолвных движениях, отражение ее с Луканом споров и неодолимого влечения друг к другу. Правда, у Великого и его последней любви, в отличие от них, была огромная разница в возрасте, но от некоторых стихов, хотя и сдержанных, ей становилось неловко – как будто чей-то посторонний взгляд заглянул в их собственный тайник. Но сказать об этом мужу она не отваживалась. Зато отважилась спросить о другом:

– Скажи, неужели ты считаешь, что «господство законной Венеры» – это плохо для «праведной души»?

– Ответ в следующих словах, – пожал плечами Лукан: «Нерешительным, робким в сраженье стал ты, Помпей, от любви». Для мужчины-воина это плохо. Но Помпей, как я уже говорил тебе, не просто нерешителен и не всегда был таким – он нерешителен в братоубийственной войне, а тем «любезен Катону», ну, и мне вслед за ним. «Герой гражданской войны» – немыслимое сочетание, такого просто не бывает. Знаешь, почему победил Цезарь? Он перед Фарсальской битвой убеждал своих солдат целить копьями прямо в лица, в глаза солдат Помпея! Заверял их, что у того в войске одни наемники, хотя знал, что это не так! Солдаты Помпея потому и не выстояли, из-за такой тактики. Но какая это должна быть чудовищная жестокость! И Ливий пишет, как некто, убив родного отца, воевавшего на стороне противника, мечом разрубил ему лицо, чтобы не так явно было отцеубийство! Ты можешь себе такое представить? Вот какой ценой добывается победа в братоубийственных войнах! Мне иногда кажется, что и Катон тоже перестал бы быть героем, если бы победил… Но он и не мог победить. Историки сходятся на том, что его воины были смелыми в честном бою и становились робкими, когда война была несправедливой. Он воевал только для того, чтобы защитить закон и не дать полной победы тирану, а приговором самому себе положил конец гражданской войне…

– Лукан, а ты меня никуда не удалишь от себя? – спросила Полла, не слыша его последних рассуждений и возвращаясь к встревожившей ее мысли.

– Если тебе будет угрожать опасность, конечно удалю.

– А я не удалюсь! – с вызовом воскликнула она. – Я тебя не оставлю!

– А что ты мне обещала?

– А ты мне что обещал?

– Я своего обещания не нарушил. Я, если хочешь, тоже «нерешителен и робок в сраженье». Я как ни в чем не бывало посещаю Нероновы сборища, если он меня зовет. Я восторгаюсь его бездарными стишатами. У меня на языке висят слова «скверный стихоплет» и «Мидас – ослиные уши», но я не произношу их, а говорю с притворным одобрением: «Софо́с!» Или позволяю себе одно небольшое замечание, якобы имеющее целью усовершенствовать совершенство, хотя на самом деле всем его папирусам путь один – в костер. Ты знаешь, как он пишет? Частично – сам, не спорю! За день он может в муках родить строк десять. Все его записные книжки испещрены поправками. Это если у него вдохновение. Ну а если вдохновения нет, то к нему собираются помощники, в основном образованные рабы. Они вместе с ним обедают, он что-то говорит на заданную тему, а они тут же плетут из его слов гекзаметры. То есть примерно так же, как Персий мог создавать свои сатиры, только наоборот: не он запечатлевает в стихе услышанные слова и мысли, а они пишут за него, хотя поэтом называется он. Смех, да и только! Так нет же, мы его дружно хвалим! Тьфу, насколько я сам себе противен! Что за жизнь? И сколько еще лет этого вранья впереди?

Лукан закрыл лицо руками. Похоже было, что, начав с шутки, он незаметно для себя нарисовал картину, которая слишком поразила и расстроила его самого. Полла развела его руки в стороны, и умоляюще посмотрела ему в глаза:

– Ну хочешь, считай, что это я во всем виновата! Что все это только из-за меня!

– Полла, прекрати! – резко оборвал ее он. – При чем тут ты? Если я и стараюсь защитить тебя от Нероновых увеселений, это не снимает с меня ответственности за мои слова. А твои уговоры звучат как «усыпи совесть, будь подлецом, только живи, я тебя и подленьким буду любить». Что, не так?

– Так я не говорила! – возмутилась она. – Но посуди сам. Вот ты скажешь ему, что он скверный стихоплет, испытаешь кратковременное удовлетворение собой и своей правдой. Потом тебя бросят в темницу и осудят за оскорбление величества. В лучшем случае тебя сошлют куда-нибудь в Азию, как Плавта, и хотя бы на несколько лет забудут о тебе. Это, наверное, было бы неплохо, мы бы с тобой уехали, и нам бы никто не мешал. Но в худшем случае, и это скорее всего, тебя сразу же казнят, и ты даже не допишешь «Фарсалию». Ну и стоит ли такой жертвы мгновенное чувство удовлетворенности собой?

Он усмехнулся:

– Как ты, однако, поднаторела в софистике! Кто бы мог подумать!

– Послушай, Лукан! Вот недавно, когда ты просил меня кое-что уточнить по Титу Ливию, я взяла не тот свиток и, развернув его, сразу наткнулась на историю про Кавдинский мир. Что-то меня заставило прочитать ее, и она меня поразила. Я ее не знала раньше, тебе же она, без сомнения, известна.

– Ну, как же мне не помнить! Странно, что не помнишь ты. Я еще в начале поэмы ее упоминаю. Как-то там так:

… Был самнит исполнен надежды

Рим опозорить сильней, чем когда-то в Кавдинском ущелье.

Все наше войско тогда в полном составе подверглось позору и прошло под ярмом ради простого сохранения жизни.

– Не только ради сохранения жизни! – с жаром воскликнула Полла. – Ради сохранения Рима! Они претерпели позор, но, если бы они так не сделали и гордо умерли, чего многие из них желали, Город остался бы без защиты и был бы стерт с лица земли. А так это кратковременное унижение стало залогом будущих побед и будущей славы.

– Ну тебе только свазории[114] писать! – Лукан пораженно покачал головой. – Точно ты внучка своего деда! Но ладно, уговорила! Буду теперь каждый раз думать, что это я ползу под ярмом в Кавдинском ущелье, а у Рима еще большое будущее… В конце концов, правда, лучше уж я буду хвалить его блевотину, чем тебя потащат в лупанарий!

Слова про лупанарий не были мрачной шуткой. Начало использованию женщин и девушек лучших семейств в качестве проституток уже было положено в тех харчевнях, которые выстраивались по берегам Тибра во время Нероновых пиров на корабле. Но тогда это были лишь первые робкие пробы подобных увеселений. Теперь же, вскоре после своей свадьбы, Нерон устроил пир на воде, распорядителем которого назначил Тигеллина, и тот, как всегда, взялся за выполнение приказа с песьим рвением. Праздник проходил в Юлиевых садах, на пруду для навмахий. В первый день давалось обычное представление с морским боем, а на второй прямо на пруду был установлен обширный круглый помост, на котором, среди пурпурных ковров и подушек, на ложах, украшенных смарагдами, пировал Нерон с немногими приближенными. Чаши и кубки были выточены из топаза; сам же Нерон пил из драгоценного мурринового[115] кубка, переливавшегося всеми цветами радуги и как будто светившегося изнутри (говорили, что за этот кубок он заплатил миллион сестерциев). Посреди помоста был устроен фонтан из вина, так как помост покоился на огромных деревянных бочках с вином; яства подвозились на небольших лодках.

Для народа по берегам пруда были поставлены не только харчевни, но и палатки, по назначению ничем не отличавшиеся от публичных домов. Невиданно было то, что вместо обычных проституток там предлагались женщины высшего сословия, и они не имели права отказывать никому, кто бы их ни домогался. И были случаи, когда раб овладевал госпожой в присутствии своего господина, ее мужа, или гладиатор получал девушку сенаторского сословия и развлекался с ней на глазах у ее отца. Может быть, ужаснее всего было то, что большинство женщин участвовали в этих развлечениях по собственному желанию, нашлись и отцы, по доброй воле отдавшие на поругание дочерей. Полла же больше всего на свете боялась, что ей будет прислано личное приглашение принять участие в этом непотребстве, но, к счастью, его не последовало.

В начале нового года – это был год консульства Меммия Регула и Вергиния Руфа[116] – Поппея родила Нерону дочь. Радости принцепса не было границ, не было предела и выражению лести со стороны подданных. И новорожденная, и мать – обе сразу получили титул августы. Рожать Поппея уехала в Анций, где родился и сам Нерон и где теперь находилась его роскошнейшая вилла. Туда для поздравлений отправилось большое сенатское посольство. Было решено поместить в храме Юпитера Капитолийского золотые изваяния Фортун матери и дочери, отдельно воздвигнуть храм Плодовитости, а также устроить игры в Анции, в Бовиллах и в самом Риме. Новые Римские игры, названные Великими, предполагалось повторять каждые пять лет. На них Нерон впервые решился публично выступить в колесничных ристаниях, на них же, как всегда, ожидалось участие людей знатных и родовитых.

Уклониться от этого зрелища было нельзя, поэтому Полла вынуждена была вместе с мужем отправиться в цирк. Стоял конец января, и мысль о том, что им придется целый день провести на холоде, мало ее радовала. Пришлось надеть на себя в несколько слоев теплые шерстяные одежды. Полла также приказала слугам взять немного несмешанного вина, чтобы иметь, чем согреться, если они замерзнут. Было пасмурно и холодно, из туч до земли долетали редкие снежинки.

Тысячные толпы народу запрудили все площади и переулки рядом с Палатином и большим цирком. Сам цирк был окружен длинной аркадой, под сводами которой размещалось множество лавок. Тут продавалась разная снедь, украшения, амулеты, талисманы, дорогие ткани с Востока, тут же крутились разные гадалки в пестрых нарядах, предсказатели, астрологи, попрошайки и неизменные воришки.

Благородные семейства с трудом прокладывали путь в толпе, несмотря на все усилия их слуг, пытавшихся прорубить для них ходы в этой людской толще. Хоть опыт Поллы в посещении подобных зрелищ был и невелик, ей показалось, что по сравнению с недавними временами уважения к высшим сословиям стало меньше: раньше перед ними расступались охотнее. Что, впрочем, было неудивительно, если вспомнить о публичных домах со знатными проститутками. Отребью общества нравилось, что гордая знать низведена до их собственного уровня, они чувствовали себя с ними на равных. Но и уступать дорогу более не считали нужным.

Вытянутое эллипсовидное углубление Большого цирка, вмещавшее тысяч пятьдесят зрителей, было заполнено народом до отказа. Наученные горьким опытом зрители уже знали, что выйти на улицу до окончания представления не удастся: с его началом входные двери закрывались наглухо. Это касалось не только цирка, так было на всех представлениях с участием цезаря. Рассказывали о случаях, когда женщины рожали прямо во время его выступлений, или когда изнемогшие зрители притворялись умершими, чтобы их вытащили хотя бы через «ворота мертвецов».

Полла никак не желала расставаться с мужем и, хотя правила предписывали им сидеть отдельно, осталась при нем. Когда распорядитель попытался отослать ее на места для женщин, Лукан сунул ему новенький аурей[117], и вопрос был решен так, как хотелось Полле.

Нерон явился зрителям под бодрые звуки флейт. Он был одет в одежду циркового возницы поддерживаемой им факции[118] зеленых, обильно расшитую золотом и смарагдами. Толпа приветствовала его стоя общим громоподобным криком: «Слава цезарю!» После этого трубы и гидравлические органы мощным ревом возвестили о начале представления.

После обычного торжественного шествия, помпы, была представлена диковина: слон-канатоходец. Неменьшей диковиной было и то, что в роли его погонщика выступал римский всадник из довольно известной и состоятельной семьи. Канат, не уступавший корабельному, был натянут поперек арены, через так называемый «хребет», между украшавших его египетских обелисков. Под надрывный вой труб на арену было выпущено гигантское серо-коричневое животное, похожее на живую гору на столбообразных ногах. Полла раньше никогда не видела слонов и смотрела на него с изумлением и опаской.

Пройдя по арене круг и остановившись на середине, слон поднял хобот и затрубил сам, влившись в общий трубный хор. Полла с испугом подумала, что будет, если вдруг это чудовище вздумает бежать и рванет через ряды. Однако в следующее мгновенье ее поразила разумность огромной твари. Слон остановился, повернулся и, осторожно миновав ступени возвышения, державшего канат, мелкими, медленными шажками пошел по натянутой верви. Погонщик в пестрой одежде восточного кудесника сидел у него на шее и управлял им при помощи длинного стрекала. Пока слон медленно продвигался по канату, трубы смолкли, а десятки тысяч зрителей замерли в изумлении и восторге; когда он, преодолев препятствие, ступил на твердую землю, трубы взревели вновь и им ответил гром рукоплесканий.

Потом началось состязание колесниц. Победа Нерона была предрешена, поэтому игроки ставили только на него – это было своего рода выражением благонадежности. Однако обставлено все было как подлинные состязания. Выезжали по двенадцать квадриг одновременно, всего же их состязалось тридцать шесть, по девять от каждой факции – красных, белых, зеленых и голубых. Сначала определялся победитель заезда, в последнем заезде три победителя состязались между собой.

Нерон выехал в первый заезд на квадриге, запряженной белоснежными фессалийскими лошадьми, в той же смарагдовой одежде факции зеленых. Было видно, что остальные возницы добровольно уступают ему, хотя он не все время шел первым, несколько раз пропустив одну или две колесницы вперед себя. Но уже с третьего круга он уверенно вышел вперед и одержал никем не оспариваемую победу. Два последующих заезда были более интересными, потому что в них шла настоящая борьба. Последний же, с участием Нерона, вновь имел вид заранее продуманного до мелочей действа.

Поллу обычно захватывали колесничные ристания, но в этот раз вынужденность их посещения, невозможность уйти, а также холод, который она начала остро ощущать уже после второго заезда, несмотря на все свои утепления, не давали ей сосредоточиться. Она крепко прижалась к Лукану, пытаясь не только согреться сама, но и согреть его, потому что, как всегда, тревожилась о нем больше, чем о себе. Поэт рассеянно следил за бегом колесниц, погруженный в свои мысли. Потом он достал записную книжку, стиль и, подышав на посиневшие от холода пальцы, начал что-то быстро записывать. Заглянув ему через плечо и разобрав строчки, написанные его быстрым почерком, Полла беззвучно прочитала:

…Конь ее топчет ногой и в скачке своей безудержной

Твердым копытом дотла выбивает зеленое поле.

Часто скакун боевой, в обнаженных полях изнемогши,

Ясли пока наполняют ему привезенной соломой, —

В поисках свежей травы, издыхая, ложится на землю

Иль в середине пути подгибает дрожащие ноги…

Прочитав это, она очередной раз удивилась прихотливости его мировосприятия: он писал о лошадях, умирающих от голода, глядя на сытых, холеных коней, стремительно мчащихся по эллипсовидной арене Большого цирка…

В этот миг ликующий крик толпы: «Слава цезарю!» – возвестил о победе Нерона. Полла вместе со всеми повторила этот возглас – совершенно искренне: она радовалась скорой возможности покинуть ледяной цирк и поскорее вернуться домой, в жаркую баню, в прогретые жаровнями комнаты. Лукан же задумчиво молчал, сжимая стиль в окоченевшей руке.

День, проведенный на январском холоде, разумеется, ни для кого не прошел даром. Полла впервые в жизни узнала, что такое ломота в пояснице, Лукана же еще долго мучил сухой кашель, и щеки его часто горели лихорадочным румянцем. Но все это казалось мелочами по сравнению с участью десятков или даже сотен других людей разных сословий, которые в тот день простудились насмерть и вскоре умерли. Почему-то без смерти не обходилось ни одно из развлечений цезаря, даже когда он не имел цели убивать.

Часть IV. Зверь из бездны

1

[119]

Отцовская радость Нерона была непродолжительной: на четвертом месяце маленькая Клавдия Августа скончалась. В горе Нерон был столь же неумерен, сколь и в радости. Город облекся в темные одежды скорби, Палатин огласился воплями плакальщиц, а в сенате сразу же зазвучали льстивые предложения обожествить умершего ребенка.

В февральские ноны[120] того же года случилось еще одно землетрясение в Кампании, от которого пострадали Неаполь, Помпеи, Геркуланум, Оплонтис с виллой Поппеи. После смерти маленькой августы в сознании Поллы все это связалось в единую цепь: «Геркулес в безумье», потеря ею своего нерожденного ребенка, смерть ребенка Сабины. Она не злорадствовала, но связь отметила, приписав возмездию какого-то неведомого божества. Ей хотелось спросить у Лукана, что думает он, но задать ему вопрос она не решалась. С некоторых пор эта тема стала для нее болезненна. После той ее драмы миновало полтора года, а на обетование будущих детей не было и намека. Полла связывала это с постоянным страхом и постоянным ожиданием новой беды, в котором жила она – и жили все.

Как всякая женщина, счастливая в браке, Полла, конечно, мечтала о детях, но иногда бывала даже рада, что их у нее пока нет. Впоследствии, когда после раскрытия заговора Пизона дети его казненных участников, даже маленькие, будут умерщвлены за общим завтраком вместе со своими наставниками и прислужниками, она еще благословит судьбу за свою бездетность… Но тогда она просто чувствовала, что, появись у нее ребенок, он оттянет на себя значительную часть той любви и внимания, которые сейчас безраздельно отдавались мужу и его поэтическому детищу – «Фарсалии», а оба они, творец и творение, требовали почти материнской заботы и порой внушали ей тревогу. Ее все сильнее беспокоило здоровье поэта – не только телесное, но и душевное. Верным отражением его состояния была поэма. По-прежнему – и чем дальше, тем более определенно – видела Полла взаимосвязь между его мучительными головными болями, повторяющимися приступами то лихорадки, то меланхолии, из которых ни один, впрочем, не был так силен, как первый, а также его жуткими ночными сновидениями, когда он стонал и метался на ложе не в силах проснуться, – и предельным напряжением его стиха, своевольными поворотами повествования, изощренными описаниями мук и ужасов. Лукан работал уже над шестой книгой, приближаясь к рассказу о самой битве при Фарсале и скорбном поражении Помпея.

В конце этой книги Секст, сын Помпея, обращался к фессалийской колдунье Эрихто, чтобы при помощи магических обрядов узнать будущее. Описание самой ведьмы и рассказ о ее колдовстве распространялись почти на сто стихов. Слушая и записывая эти стихи, Полла содрогалась:

…Если же цело в камнях иссушенное мертвое тело,

Влаги в котором уж нет, чья внутренность одервенела, —

Тут-то над трупом она бушует в неистовстве жадном!

Пальцы вонзает в глаза: застывшие очи ей любо

Вырвать; на дланях сухих грызет пожелтевшие ногти;

Если удавленник здесь, то веревку со смертною петлей

Рвет она зубом своим; кромсает висящее тело

И соскребает кресты; в утробе, размытой дождями,

Роется иль теребит кишки, опаленные солнцем.

Гвозди ворует из рук и черную жидкость из тела —

Тихо сочащийся гной и капли сгустившейся слизи —

И, зацепившись клыком за жилу, на ней повисает…

– Лукан, это нестерпимо! – в отчаянии воскликнула она, дописав эти слова. – Дай мне передышку, иначе меня просто вырвет. Ради всех богов, скажи, какому Логосу следует это твое описание?

– Не мое описание, а сама ведьма не следует никакому Логосу, поэтому вокруг нее безобразный хаос, – отвечал Лукан, как обычно начиная раздражаться. – Или ты думаешь, что фессалийские колдуньи ведут себя как благопристойные матроны?

– Я не думаю, а доподлинно знаю, что те, кого считают ведьмами, могут держаться и говорить благопристойнее многих нынешних матрон.

– Откуда тебе это знать? – Изумился Лукан.

– Мне довелось беседовать с самой Локустой, – выдохнула Полла.

– Что-о?

– Да, так получилось…

И Полла рассказала ему о своем посещении знахарки.

– Так все говорят, что она содержится под стражей!

– Оказывается, нет! Наверное, говорят, чтобы не искали. Я долго думала, почему так, и решила, что содержать ее в заключении они просто боятся. Может быть, ее и заточали когда-то в темницу, но долго держать не решились. Ведь тогда все травы и яды должен был доставлять ей кто-то другой, и в скором времени этот другой мог сам научиться ее ремеслу.

– Вполне разумно… И что ж, твоя покойная бабушка пользовалась ее услугами?!

– Да, но бабушка не знала, кто она. В жизни эту особу обычно не называют Локустой, у нее другое имя. Это со мной у нее вышел промах – я нечаянно услышала ее прозвище. Думаю, так бывает нечасто. Поэтому многие с чистой совестью обращаются к ней за целительными составами, которые она действительно делает мастерски. Сама по себе эта старуха, похоже, безобидна. Ей интересно делать то, что она делает, все равно для какой цели. Не буду скрывать, твое состояние нередко внушает мне мысль все-таки обратиться к ней.

– Только попробуй! – вскипел Лукан. – Из дому выгоню! Это ж надо было придумать! Ладно за травками пришла, но выяснять у убийцы, точно ли это она и почему на свободе… Как сама-то живая от нее вернулась? А если бы она решила избавиться от ненужного свидетеля?.. – Он немного помолчал и, успокоившись, продолжал: – Зло – всегда зло. Эпическая поэма тем и хороша, что в ней можно показать истинное его лицо. Хорошо бы смотрелся мой Секст Помпей на провонявшей кошками лестнице перед жующей служанкой!

Он засмеялся, но Полла не разделила его веселости. Она подошла к нему, сидевшему, откинувшись, в кресле, и, встав за его спиной и обхватив руками его голову, стала гладить и целовать лоб, темя.

– Марк, милый, с тобой что-то происходит! Ты болен, а я не знаю, чем помочь…

– Почему не знаешь? Я не раз говорил тебе, что от головной боли мне лучше всего помогают твои руки, когда ты вот так обхватываешь мою голову. Это лучше всяких тошнотворных снадобий, которыми ты меня все время пичкаешь в союзе с занудой Спевсиппом. Ну да ладно, ради твоего спокойствия я готов терпеть их. Очень надеюсь, что до того чтобы поить меня мочой раба, месяц евшего одну капусту, – или что там такое советует достопочтенный Катон Старший? – вы все-таки не дойдете.

Он усмехнулся, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на Поллу.

– Но я уверен, что это не болезнь. Просто «Фарсалия» владеет всей моей душой. Она гремит во мне, прорывается в моих ночных сновидениях. Мне кажется, у меня скоро начнут болеть чужие раны. Но полпути уже, пожалуй, пройдено… Когда я закончу ее, я… наверное, возьмусь за что-нибудь более радостное.

– Сомневаюсь! – вздохнула Полла, не выпуская его голову из своих ладоней. – Все твои прежние поэмы тоже были мрачны. Головные боли – это далеко не вся твоя болезнь. Какой-то тлеющий внутри тебя очаг приводит и к извержению этих образов, и к болям…

– Не знаю… Я когда-то говорил тебе, что в детстве меня разрывала надвое вражда между отцом и матерью. Ведь я все-таки любил их обоих… Может быть, поэтому я сердцем чувствую гражданские войны и их ужас… К тому же эта тема волновала и моего деда… – ну, да ты сама знаешь.

– В вас во всех есть что-то общее… – задумчиво произнесла Полла. – Трагедии твоего дяди тоже местами вызывают содрогание… Но все же он, в отличие от тебя, не превышает меры в ужасах. А трактаты его и вообще дышат спокойствием и ясностью мысли. Ты прости, но я никак не могу соединить в себе его образ, он распадается, как будто это не один человек, а несколько или как будто в нем двойное или даже тройное дно…

– Неправда, нет в нем никакого тройного дна! – решительно возразил Лукан, выпрямляясь и освобождаясь от ее рук. – Ты мало общалась с ним. Просто круг его интересов превосходит кругозор не только женщины, но и большинства мужчин.

– Ты хочешь сказать, что ты всегда понимал его поступки?

– Нет, но я всегда верил ему. К чему и тебя призываю. Сколько я себя помню, он был добрым гением всей нашей семьи. Оказавшись в изгнании, он писал оттуда своей матери, моей бабке, что желал бы стать искупительной жертвой за всех нас, чтобы на него пали все отмеренные нам невзгоды. Я еще с детства помню, как она со слезами это читала. Да и мне он во многом ближе родного отца, как и я заменил ему сына, умершего, когда мне было два года. Когда он вернулся из изгнания, все мое воспитание и обучение было поставлено на совершенно иной уровень по сравнению с тем, что было до того. Мои родители тогда уже взаимно отдалились, охваченные ненавистью, а заодно чуждались и меня: оба недолюбливали во мне отражение друг друга. Не знаю, что бы из меня выросло, если бы не дядя. Я бы, наверное, тоже превыше всего ставил обогащение, а отдыхая от должности, коснел бы в деревне и ворчал на весь свет. А ведь отец мой дарованиями не уступает старшим братьям! Дед, как мне говорили, вообще считал его лучшим. Впрочем, да не произнесет мой язык хулы на родителей! Каковы бы они ни были, жизнь мне дали они…

Постепенно скорбь по маленькой августе в Городе утихла, и Нерон вернулся к привычному образу жизни с пением, пирами и разгулом. Мужчин занимали события парфянской войны, и Лукан, принимая друзей, тоже порой обсуждал с ними стратегию Корбулона и коварство Вологеза, но Полла не могла да и не старалась в них разобраться. Боевые действия и политические интриги, совершавшиеся где-то в немыслимой дали, не затрагивали ни ее ума, ни ее сердца.

Наступившее лето было знойным и в Городе переносилось тяжело. Как обычно бывает при жаркой и влажной погоде, начала распространяться лихорадка, и все, кому было куда скрыться, стали понемногу разъезжаться по ближним и дальним виллам. Спевсипп исподволь убеждал Поллу, что Лукану могут быть полезны байские купания, но она, памятуя о его запальчивом решении никогда больше не возвращаться в те края, даже и не знала, как заговорить с ним об этом. Однако помог случай. В свое кампанское имение собрались ехать Сенека с Паулиной. Узнав, что племянник с женой еще никуда не уехали, философ пригласил их к себе в гости. Долгих уговоров не потребовалось, и Лукан охотно согласился ехать.

Сенека предложил ехать вместе, единым обозом. Лукан и Полла, как обычно, воспользовались для собственной езды каррукой, а для поклажи и прислуги взяли рэду. Ларец со свитками «Фарсалии» они, разумеется, везли с собой. Встретиться и воссоединиться с обозом Сенеки они должны были уже на Аппиевой дороге, у первого постоялого двора. Каково же было их удивление, когда возле них остановилась одна-единственная простая рэда, запряженная разномастными и даже немного отличающимися по росту мулами, и из этой рэды выкарабкался заметно похудевший и как будто даже помолодевший Сенека. С первых же его слов Полла почувствовала некий сдвиг, изменивший всю его личность, – это был уже не тот осмотрительный и чинный государственный муж, которого она помнила с детства; теперь его постоянно овевало легкое дуновение божественной свободы, впервые просквозившее в его речи, когда он навестил их после своей отставки.

По лицу философа сразу стало понятно, что он предвидел их изумление и страшно доволен тем, что вызвал его.

– Я знал, что так оно и будет! – радостно воскликнул Сенека, словно не слыша их приветствий. – Что моя простая повозка, не украшенная резьбой, повергнет вас в ужас! Конечно, куда уж нам до вас! Посмотреть только на эти бронзовые львиные головки, на этот пурпурный полог! Нет, конечно, до золотых подков на мулах вам еще далеко, но вы уже на пути, ведущем к оным, и, если вслед за мной не поворотите в противоположную сторону, придете и к этому! А ведь Катон в пути довольствовался одной лошаденкой, да и ту делил с вьюками, свисавшими по обе стороны!

Он понизил голос и, полуприкрыв рот рукой, прошептал громким шепотом:

– Открою вам правду! Я сам уже давно отвык от такой простоты и порой немного стесняюсь! Вот ведь несовершенство человеческое! Ну здравствуйте, мои дорогие! Рад видеть вас обоих!

Он разом обнял их, положив правую руку на плечо Лукана, левую на плечо Поллы.

– Ты решил стать киником[121], дядя? – спросил Лукан, ответно обнимая его.

– Отнюдь нет! Но простота и воздержность – идеал любой философской школы. Освободившись наконец от обязанности наставлять других, я со всем рвением принялся за воспитание самого себя, и то, что вы видите, – мои учебные контроверсии[122] и свазории. Я вспоминаю уроки моих учителей юности: Деметрия, Аттала, Сотиона, – и теперь вновь целенаправленно приучаю себя довольствоваться малым и не желать большего. Ну так что ж, мои милые? Объединитесь на время с нами в нашей убогой повозке или гордо поедете одни в своей роскошной?

Лукан тут же согласился перейти в рэду дяди.

Там их ожидала Паулина, пышноволосая, цветущая красавица лет тридцати. Как всегда молчаливая, приветливо, но сдержанно улыбающаяся, она с обожанием поглядывала на мужа. Полла, увидев в супруге Сенеки свое собственное отражение, поняла, что им будет легко понять друг друга. С самим Сенекой было несколько сложнее.

Полла хотела, чтобы Лукан сел по ходу движения, опасаясь его головных болей, которые последнее время могли разыграться по любому поводу, в том числе от долгой и тряской езды по жаре, но Сенека, заметив ее беспокойство, тут же поднял его на смех.

– Марк, мальчик мой! – обратился он к племяннику полушутливо-полусерьезно. – Ты, я смотрю, совсем запутался в сетях женской опеки! Не поддавайся! Женская забота способна свалить любого здоровяка и превратить его в немощного калеку! Что за изнеженность в твоем возрасте? Быстро же ты забыл уроки, мои и особенно Корнута. Нет, не спорю, я сам начинаю щадить себя, щадя Паулину, хотя старость сделала меня во многом храбрее, чем я был раньше. Но всему же есть пределы! Уж не на байские ли купанья везет тебя твоя супруга? Неужели ты думаешь, что Катон согласился бы на такое? Запомни: Байи – притон всех пороков, страсть к наслаждениям там не знает удержу. Нет, поправлять здоровье надо в местах, здоровых не только для тела, но и для нравов. Можно ли стать здоровым, глядя на пьяных, слоняющихся по берегу, на пирующих в лодках, слушая с утра до ночи вой музыки над озером? Закалять нужно в первую очередь душу! Ведь каждый из нас – воин! В первой же битве нужно победить наслаждение, а изнеженностью и избалованностью ничего не добьешься. Что мне эти горячие озера? Что мне потельни с сухим паром? Пусть выжмет из меня пот работа!..

Сенека увлекся своей речью и еще долго и горячо рассуждал в том же духе, как будто выступая перед большим собранием людей. Лукан слушал его с явным смущением. Полла хотела возразить, но не решилась. Заметив это, Сенека ласково потрепал ее по щеке:

– Не обижайся, хлопотунья! Все это простительно твоему полу и возрасту, и объяснимо. Природой в женщину вложено материнское чувство, и оно, если не направлено по прямому назначению, нередко принимает извращенные формы, распространяясь у кого на мужей, у кого на братьев и сестер, а у кого-то даже на комнатных собачонок! Деток бы вам пора! А что до слабости здоровья, то, поверь, я знаю, о чем говорю! Твой Лукан по сравнению со мной в его возрасте – истинный Геркулес, я же был совершенным доходягой. С переселением из Испании в Рим меня стали одолевать частые насморки и простуды с кашлем. Поначалу я их презирал, но потом они взяли надо мною верх и довели до того, что я чуть было душу не выкашлял. Я совсем отощал, ослабел и уже подумывал свести счеты с жизнью. Удержала меня только мысль об отце, который меня очень любил. Я представил, как трудно ему будет переносить тоску, и – приказал себе жить! Мужество иногда требуется не только для того, чтобы умереть, но и для того, чтобы остаться среди живых!

Пламенные и насмешливые речи философа совсем было устыдили Поллу и убедили в ее неправоте, однако закончилось все именно тем, чего она боялась: у Лукана разболелась голова, из-за чего ему пришлось сначала все-таки сесть по ходу движения спиной к дяде, потом перейти из рэды в карруку, потом лечь в ней, и так они с трудом дотянули до первой остановки на пути – виллы одного из старых друзей Сенеки. Когда все выбрались из повозок, Лукан едва мог идти сам, поддерживаемый слугами. Медленно следуя за ним, Полла перехватила испуганный взгляд Сенеки, устремленный на его позеленевшее лицо. Она с невольной укоризной взглянула на философа. Он в свою очередь поймал ее взгляд, и, сжав ее руку, пробормотал:

– Прости, дочка! Я не мог и предположить, что это настолько серьезно…

Однако Полла еще имела случай оценить здравомыслие и заботу Сенеки, который по прибытии на свою кампанскую виллу пригласил к племяннику сразу нескольких лучших байских врачей – не считая собственного врача и друга Стация Аннея. Врачи не только внимательно осмотрели больного, но и расспросили о ходе его болезни Поллу, а также поинтересовались у Сенеки, кто и чем болел в их роду. Диагноз прозвучал неожиданно и убийственно: фтизис![123] Как оказалось, столь несхожие симптомы болезни дяди и племянника имели одну основу и восходили к общей родовой болезни, хотя врачи не исключали, что столь сильные головные боли у Лукана имеют и самостоятельные причины. Вновь зазвучали названия необходимых процедур и снадобий: горячие серные ванны, растирания, согревающая мазь с льняным семенем, корень журавельника с несмешанным вином, сок подорожника… Полле сказали, что ей надо быть поосторожнее, потому что эта болезнь может передаваться. Но у нее даже в голове не укладывалось: как это может быть – «поосторожнее» с собственным мужем? А Сенека уже не говорил о безнравственности байских лечебных процедур и не предлагал заменить их здоровым трудом. Полла поняла, что он обеспокоен намного больше, чем показывает.

Лукана диагноз расстроил, и он сказал, что предпочел бы о нем ничего не знать. Философ же спокойно ободрял его:

– Не огорчайся раньше времени, мой милый! Помнится, четверть века тому назад, когда после одной особенно удачно произнесенной мною защитной речи Гай Цезарь уже совсем было собрался меня казнить, спасло меня своеобразное заступничество одной из его любовниц, сказавшей: «Да ладно! Что его казнить, он и так скоро помрет!» – Плечи Сенеки затряслись от смеха. – Однако ж давно уже нет на свете ни самого Калигулы, ни моей доброй заступницы, а я, как видите, еще не истлел!

Они сидели теплым вечером в маленьком летнем триклинии под виноградными лозами за круглым мраморным столом, ножки которого изображали сидящих львов. В воздухе распространялось благоухание раскрывшихся к вечеру левкоев. Перед ними стояло полное блюдо рано поспевшего розового винограда, небольшим количеством которого Сенека, как правило, и ограничивал свою трапезу. На этот раз ради гостей дополнением к нему служили смоквы и немного хлеба.

– Сегодня у нас все как на Новый год! Только еще лучше, потому что смоквы не сушеные, а свежие и живые! – радостно воскликнул философ, осторожно беря двумя пальцами большие синие смоквы и вручая их сначала Полле, затем Лукану, потом Паулине, не взяв при этом ни одной себе. После этого он, обращаясь к Лукану, продолжил: Может быть, тебе стоит на время сменить климат – подумай об этом. Надо ехать туда, где сухо и жарко. В Ахайе климат здоровее, особенно на восточном побережье Пелопоннеса, в Эпидавре, где находится святилище Эскулапа. Впрочем, ты там уже был, сам знаешь. А почему бы тебе не выбрать Египет? Тебе-то сами боги велели посетить земли, где окончили дни Помпей и Катон. Мне и самому когда-то Египет пошел на пользу. Я поехал туда к своей замечательной тетке Гельвии Младшей, муж которой шестнадцать лет был префектом Египта и умер прямо на корабле, возвращаясь в Рим. Но это отдельная история. О Египте же у меня воспоминаний осталось на всю жизнь! Один Нил чего стоит! Я сейчас как раз диктую свои «Естественнонаучные вопросы», так что вспомнить и мне на пользу. Вот помню пороги Нила… Там реке путь преграждают крутые, выщербленные водой скалы, и они вздымают воду. Нил дробится о встречные камни, весь как будто напрягается и прорывается сквозь теснину. Дальше течение неспокойное, бурное, через узкие проходы, а река уже и выглядит совсем по-другому: вода такая мутная, грязная. И, наконец, поток обрывается и падает с огромной высоты со страшным шумом. Какой же это грохот, вы бы знали!..

Сенека говорил и говорил, а они вместе с Паулиной слушали как завороженные, живо представляя себе картину могучей реки.

– Дядя, а я ведь уже слышал этот рассказ когда-то в детстве, – мечтательно произнес Лукан. – Ты рассказывал почти теми же словами. Мне так хотелось побывать там!

– Ну так еще побываешь! – Сенека сделал широкое движение рукой и откинулся на подушки. – Да, много на свете мест! И сколько ни путешествуй – не насытишься, а в конце концов поймешь, насколько тесен этот мир. Потому что великая и благородная вещь – душа человеческая, и тесны ей земные пределы. В качестве родины ей мало какой-нибудь Кордубы, или Александрии, или даже Рима. Ее границы – все то, что находится внутри всеобъемлющего круга, который охватывает землю и моря. Не мирится душа и с краткостью отпущенного ей срока. А он все равно краток, двадцать лет ты живешь на свете, или сорок, или шестьдесят. Придет последний день – и разделится божественное и человеческое, перемешанное сейчас, и душа оставит тело там, где нашла его, а сама вернется к богам. Она и теперь не чужда им, здесь, в земной темнице. Наша смертная жизнь только пролог к лучшей, вечной жизни, а смерть – это рождение. Сколько ни есть кругом вещей, – все это лишь поклажа на постоялом дворе, где ты задержался мимоездом. То, чем владеешь в жизни, туда не возьмешь. Я имею в виду не только имущество, но и тело. Мы ведь сбросим покров кожи, лишимся плоти и крови, костей и жил. Но тот день, которого ты боишься как последнего, станет днем твоего рождения к вечной жизни. И рождение для тебя уже не будет чем-то новым: ты ведь однажды уже покинул скрывавшее тебя тело. Ты, конечно, будешь мешкать, упираться, – но ведь и тогда тебя вытолкнуло усилие матери. Ты будешь плакать – и в этом ты уподобишься новорожденному. Но только тогда тебе это было более просительно: ведь ты появился неразумным и ничего не знающим, ты едва покинул тепло материнской утробы, как тебя овеял вольный воздух, а потом испугало грубое прикосновение рук – и ты оторопел перед неведомым. А теперь для тебя уже не внове отделяться от того, частью чего ты был – так что сбрасывай это обжитое тело равнодушно! Его рассекут, закопают, уничтожат. О чем тут печалиться? Это дело обычное! Ведь оболочка новорожденных чаще всего гибнет. Зачем любить как свое то, что тебя одевает? Придет день, который сдернет покровы и выведет тебя на свет из мерзкой, зловонной утробы…

Пока Сенека говорил, зашло солнце, и внушительный профиль философа четко чернел на фоне меркнущего неба.

– Ты так прекрасно рассуждаешь, дядя, что мне прямо сейчас захотелось умереть! – воскликнул Лукан. Полла вздрогнула и судорожно схватила его за руку.

– Во как! – засмеялся Сенека. – Прямо из крайности в крайность! То весь затрепетал, узнав про свою болезнь, а то уж прямо готов и в иную жизнь – принимайте! А знаешь, о чем это говорит? О том, что до нового рождения тебе еще зреть и зреть! Про нее-то подумал? – Он указал на Поллу. – Вон она как в тебя вцепилась! Раз она так тебя любит, ты и сам должен больше любить себя. Однако я как проповедник философии определенно делаю успехи! Мне, когда я в юности слушал Аттала, тоже хотелось выйти от него бедняком, но, получается, я его превзошел зажигательностью своей проповеди!

Лукан смущенно опустил голову. Потом, немного помолчав, спросил:

– Дядя, а ты хотя бы записываешь эти свои рассуждения? Ведь то, что ты сейчас произнес, уже просится в трактат!

– Нет, трактатов с меня хватит! – замахал руками Сенека. – Пишешь, пишешь, а потом выясняется, что тот, на кого было рассчитано, не дочитал и до середины. Но это не значит, что все мои мысли рассеиваются в воздухе. Есть у меня один приятель – Луцилий, который сейчас занимает должность прокуратора Сицилии. Мы с ним давно перебрасывались письмами, и вот постепенно эти письма стали приобретать все более и более философический характер. По своим убеждениям Луцилий – последователь учения Эпикура, но не оголтелый, его можно переубедить, а иногда его возражения подталкивают мою мысль в нужном направлении. И теперь я уже так втянулся, что буквально ни дня не провожу без разговора с моим отдаленным собеседником. Ну а диктую письма сразу двум нотариям. Потом одно отсылаю добрейшему Луцилию и жду от него ответа. А второе храню у себя, чтобы доработать. Думаю, что со временем я издам эти письма. Письмо позволяет пишущему больше вольностей и в то же время скорее находит путь к сердцу читающего. Возьми Марка Туллия. Сколь напыщен он бывает в своих речах и философских трактатах, и насколько это живой человек в письмах! Кроме того, есть в этом и еще одно соображение. Кто знает, как повернется моя судьба. Вон в Риме некто уже обвинил меня в причастности к заговору. Еле-еле удалось мне повернуть его оружие в его же сторону. Но что будет завтра? Те мысли о смерти, которые я высказал тебе, возникли совсем не по поводу твоей болезни – я вообще уверен, что тебе они еще нескоро понадобятся. Но для самого себя я должен продумать этот вопрос, тем более что и годы мои клонятся к закату. А что, если этот закат будет омрачен внезапной бурей? Не погибнут ли мои письма вместе со мной? В этом случае у Луцилия они, пожалуй, сохранятся надежнее.

– А ты мог бы диктовать их трем нотариям – на мою долю? – спросил Лукан.

– Почему нет? Одним писцом больше – одним меньше, какая разница.

– Хорошо тебе! – вздохнул Лукан и, обнимая Поллу за плечи, тихо добавил: – А у меня вот теперь всего один-единственный нотарий и слушательница – вот она!

Сенека немного помолчал, а потом произнес медленно и значительно:

– Честь и хвала тебе, Полла Аргентария, что взяла на себя этот труд! Скажу смело, его по достоинству оценят потомки. Он подобен подвигу Марции, спасшей сочинения своего отца, Кремуция Корда… – Сенека внезапно осекся, но потом продолжал: – Да и вообще, что может быть прекраснее того союза, в котором жена поддерживает мужа во всех его начинаниях и не оставляет в превратностях судьбы? Я радуюсь вдвойне, что ваш брак оказался столь счастливым, потому что сам способствовал ему. Твой дед, Полла, был другом моим и всей моей семьи, и теперь я вижу, что в твоих поступках живет и его душа.

2

Лечение в Байях и продолжительное пребывание в обществе дяди благотворно сказались на здоровье и душевном состоянии Лукана, так что в конце ноября в Город он возвращался заметно окрепшим и в бодром расположении духа. Полла не могла нарадоваться, глядя на него. Но приближение к Нерону, даже чисто пространственное, как всегда, ничего хорошего не сулило. Окрыленный разговорами с дядей, Лукан тут же допустил серьезную ошибку. Он напрямую обратился к принцепсу с просьбой разрешить ему с весенним открытием моря[124] на время уехать в Египет для поправки здоровья и получил неожиданный отказ, возможность которого даже не приходила в голову ни ему самому, ни Сенеке, невольно подтолкнувшему племянника к неверному шагу. Рассыпаясь в притворных выражениях сочувствия и сожаления о его болезни, Нерон тем не менее удержал его, пообещав, что возьмет в Египет вместе с собой, потому что сам давно мечтает посетить житницу империи. Лукан был расстроен, неизвестно чем больше – тем ли, что Нерон его не отпустил, или тем, что решил взять с собой.

– Я давно чувствовал стеснение своей свободы, но все же не подозревал, что, в сущности, ничем не отличаюсь от попугая в золоченой клетке! – горько сетовал он. – Я, римлянин, всадник по рождению, а теперь – всадник в сенаторском достоинстве, обладающий изрядным состоянием и всеми правами, каких с вожделением домогаются провинциалы, не могу сделать того, что может любой из них, если он не в явном рабстве! О боги, до чего докатились мы, римляне! Лучше бы мне было появиться на свет где-нибудь в Персии или Вавилоне, тогда бы мне, наверное, от рождения привычна была тирания! Но родиться в рабстве со свободой в крови… Подумать только, даже такой неоспоримый, казалось бы, предлог, как необходимость лечения, на него не подействовал! Да, что говорить! Наш Мидас, должно быть, обрадовался видам на мою скорую смерть! Но, клянусь Геркулесом, я не доставлю ему этой радости! Не дождется!

Подаренный Нероном дом он особенно остро ощущал как клетку. Роскошь, которой он и раньше немного стыдился в силу своих стоических убеждений, но которую принимал по привычке и в сознании собственного несовершенства, сделалась для него невыносима; она давила и пугала его, и он не раз говорил, что предпочел бы убогую хижину Филемона и Бавкиды всему этому зловещему мрамору. Ему стало казаться, что за ним все время кто-то следит и что среди прислуги могут оказаться доносчики. Полла по десять раз сама проверяла все засовы и поручала охранять свой и мужа покой вернейшим слугам, но Лукана это не успокаивало. Она и сама перестала чувствовать себя дома в собственном доме. Ей уже не хотелось, как раньше, украшать его милыми мелочами, ей стало все равно, какие цветы посадят в саду, и она больше не требовала от прислуги идеальной чистоты всех помещений. Жизнь сузилась до нескольких комнат: спальни, триклиния, библиотеки, бани да одной-двух гостевых. Из пущей предосторожности «Фарсалия» прочно поселилась в спальне, а Полла приловчилась писать при тусклом свете лампы.

Чтобы усыпить подозрительность Нерона, Лукан прилежно сочинял требуемые фабулы для пантомим и многочисленные стихотворения на случай, диктовал их нотарию на Палатине и присутствовал на их представлении, а также на всех поэтических и певческих выступлениях цезаря, после каждого из которых отводил душу дома, высказывая все, что о них думает.

– Ты представить себе не можешь, сколько у него разных ухищрений для укрепления голоса! – рассказывал он как-то, уже ложась в постель. – По полдня лежит он на спине со свинцовым листом на груди, очищает желудок промываниями и рвотой, вечно жует лук-порей, якобы придающий звучанию особый блеск, зато не ест плодов и еще много чего, о чем говорят, что это вредит голосу. Только повредить и помочь все это может тому, что есть. А тому, чего нет, нельзя ни повредить, ни помочь. Поразительное отсутствие трезвой самооценки! А ведь поговори с ним – вроде кажется, что не совсем дурак…

Он тогда помолчал, потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и вновь заговорил, захлебываясь от смеха:

– Да, совсем забыл тебе рассказать! Ты знаешь, что на днях произошло! Наш новый Аполлон объявил, что намерен сочинить эпос обо всех событиях римской истории. Надо было видеть, какой взгляд он метнул в меня! И стал на полном серьезе спрашивать, во скольких книгах ему его писать! То есть ты можешь представить – он, еще не задумав произведения, уже рассчитывает, на сколько книг его разделить! И что ты думаешь? Раздались голоса, что ему надо написать четыреста книг!

– Сколько?!!! Ты шутишь?

– Нет! Четыреста!!! Единственный прок, какой мог быть в этом – это чтобы его заперли где-нибудь в библиотеке, и чтобы он не выходил оттуда, пока не напишет – то есть пока не сдохнет над книгами. В общем, он призвал нашего Корнута, чтобы спросить его совета. Корнут – ну, он, как всегда, говорит вроде бы всерьез, не всегда поймешь, когда он уже шутит, – отвечает ему почтительно: «Нет, цезарь, не советую тебе столько писать, потому что такое количество все равно никто не прочтет!» Тогда кто-то из тех, кто предложил эту глупость, говорит Корнуту: «А как же стоик Хрисипп, которым ты восхищаешься? Он написал целых семьсот». А Корнут, глазом не моргнув, отвечает: «Да, но книги Хрисиппа помогают жить…»

– Ой! – Полла поднесла пальцы к губам. – А он Корнуту за это ничего не сделает?

– Вот это вопрос! – ответил Лукан, мгновенно мрачнея лицом. И, резко дунув на лампу, погасил огонь, погрузив их спальню в темноту.

Действительно, в скором времени стало известно, что Корнут сослан.

Лукан в общем научился сдерживать свои чувства на людях, однако они не только словесно изливались дома, но и нередко отдавались болезненными приступами меланхолии. Полла никогда не упрекала мужа за прорывающийся гнев, хотя порой этот гнев обжигал и ее. Она теперь тоже страшилась только возможного доноса.

С друзьями Лукана они последнее время виделись редко. О причинах этого никогда не говорили, но понимали без слов: всех окутал нависший над Городом туман страха. Единственным радостным событием была свадьба Фабия Романа, женившегося на девушке сенаторского сословия.

Наступил год консульства Га я Лекания и Марка Лициния, год, более всего памятный страшным пожаром Рима[125]. Но этому событию предшествовал ряд других.

Ранней весной Нерон заговорил о поездке в Александрию, и Лукан с тоской ожидал, что ему придется сопровождать в ней принцепса. Брать в эту поездку Поллу он боялся, с другой стороны, без нее в работе над поэмой он чувствовал себя как без рук, хотя пребывание при цезаре, скорее всего, означало бы вынужденный перерыв в этой работе. После долгих споров Полла все-таки настояла, что поедет с ним, но эта уже нависшая было туча опасности внезапно рассеялась, потому что цезарь раздумал ехать в Александрию и решил сначала выступить с пением в Неаполе, а потом посетить Ахайю. Было это в самом начале весны. Лукан, всю зиму продержавшийся в относительно добром здравии, в начале марта вдруг слег с лихорадкой и кашлем, что дало ему самый убедительный повод, для того чтобы не ехать вообще никуда. Чтобы у цезаря не оставалось сомнений в истинности его причины, поэт даже нашел в себе силы явиться к нему на Палатин во всей красе своей болезни, так что Нерону ничего не оставалось, кроме как освободить его от почетной обязанности сопровождать себя. Никогда нездоровье Лукана не было более кстати, так что и он, и даже Полла благодарили богов, пославших ему болезнь именно сейчас.

Выступление Нерона в неаполитанском театре было отмечено двусмысленным знамением: после его окончания опустевший театр вдруг рухнул. Сам Нерон счел это знамение благоприятным и уже направлял свои стопы в Брундизий, чтобы ехать в Ахайю. Но, доехав до Беневента, задержался там, забавляясь состязаниями гладиаторов школы Ватиния. Ватиний вошел в круг новых его приближенных, подобных Тигеллину. Это был площадной шут, низкий как происхождением, так и душой. К сенатской знати он пылал такой ненавистью, что самому цезарю говорил: «Цезарь, я ненавижу тебя за то, что ты сенаторского сословия». И ему это сходило с рук, потому что он выражал мысли о сенате самого цезаря.

После этого рассеявшаяся было и забытая Луканом и Поллой угроза поездки в Египет внезапно возникла вновь. По какой-то причине Нерон передумал ехать и в Ахайю, опять вернулся в Рим и вновь заговорил о посещении Египта и других восточных провинций. Правда, в особом, изданном по случаю, указе он сообщал, что его отсутствие будет непродолжительным. Полла видела в этом зацепку для Лукана: подвергать тяготам непродолжительного путешествия человека, еще не выздоровевшего окончательно, было бы слишком явной жестокостью. Либо Нерон оставит его в покое, либо, взяв с собой, позволит ему остаться в Египте. Лукан же совсем не разделял ее надежд на лучшее и говорил, что зацепка эта скорее не для него, а для Нерона: тот не упустит случая позаботиться о нем примерно так же, как ранее позаботился о Бурре. Действительно, приглашение не заставило себя долго ждать.

Удрученный неприятным известием, Лукан начал готовиться к отъезду. Больше всего его беспокоила судьба неоконченной «Фарсалии». На этот раз он твердо сказал, что Поллу с собой не возьмет, потому что остаться в Риме будет безопаснее не только для нее, но и для поэмы.

– Будем надеяться, что боги смилостивятся надо мной, и я вернусь! – утешал он жену, не замечая, что сам противоречит своим недавним словам. – Проливать мою кровь ему нет смысла: про «Фарсалию» он не знает, а в остальном я веду себя примерно. Просто помотать меня в путешествии, зная, что слишком быстрый переход из-под одного неба под другое[126] не пойдет мне на пользу, – это более вероятно. Но я буду очень стараться не развалиться – ради тебя и назло ему. В конце концов, все равно отправляемся мы в Египет, а не в Германию и не в Британию, и морскую качку я, по крайней мере, раньше переносил спокойно. Зато по возвращении на остаток лета мы с тобой опять уедем в Кампанию – до запрета на это наше «божество» пока еще не додумалось.

Полла слушала его словно окаменевшая. Она поймала себя на том, что они уже совершенно всерьез и как вероятное будущее обсуждают то страшное, что еще год назад казалось лишь чистым умозрением. Полла смотрела на продолжавшего говорить Лукана и не слышала его слов, потому что вдруг впервые ясно осознала неизбежность того, что скоро – чуть раньше или чуть позже – его потеряет, а осознав это, зарыдала в голос и бросилась ему на шею. Он прижал ее к себе, целовал, утешал, что-то объяснял, доказывал, о чем-то просил – она не слышала его…

Буквально в тот же день Лукан вложил в уста Помпея утешение его жене Корнелии и продиктовал его Полле:

Женщина, предков твоих благородство тебя осеняет, —

Что же теряешь ты мощь при первом ударе Фортуны?

Случай явился тебе прославиться ныне навеки.

Славен твой пол не оружием битв, не блюденьем законов, —

Помощью мужу в беде. Приди же в себя поскорее,

И да сразится с судьбой твоя верность: пусть я, побежденный,

Буду дороже тебе; я – твоя величайшая слава

С часа, как связки мои, и сонм законный Сената,

И вереница царей от меня отвернулись: с Великим

Будь же отныне одна! Беспредельная скорбь неуместна,

Если супруг еще жив; оплакивать мертвого мужа —

В этом последний твой долг. Так, в этой войне ничего ты

Не потеряла еще: ведь жив после битвы Великий, —

Только удаче – конец: ты плачешь над тем, что любила!»

Но тучи рассеялись вновь, и самым неожиданным образом, за несколько дней до предполагаемой поездки.

По случаю предстоящего путешествия Нерон отправился принести обеты богам. Его сопровождали все, кто должен был ехать с ним, в том числе и Лукан, а также сенат в полном составе и толпы народу разных сословий. С утра Полла проводила мужа из дому и, не в силах ничем заняться, легла на ложе в спальне и заплакала. Вдоволь насытившись плачем, она взглянула на себя в зеркало и ужаснулась своему отражению, увидев поблекшие глаза с покрасневшими белками и веками, распухший нос. Надо было бы привести себя в порядок, но для себя самой ей этого делать не хотелось, а Лукана она ждала еще нескоро. Внезапно он как будто из-под земли вырос на пороге спальни, широко улыбающийся, каким она уже давно его не видела.

– Что тут за сырость? По какому такому воробушку плачет моя Лесбия? – спросил он, заметив ее слезы и заключая ее в объятия. – Возблагодарим богов, жена, и в первую очередь Весту! Она определенно милостива к нам. Цезарь никуда не едет и я тоже!

Полла не верила своим ушам, пока он не рассказал все, как было.

– Сначала Нерон поднялся на Капитолий, где, как он сам выразился, беседовал с богами Капитолийской триады[127]. Вероятно, они поладили. Потом с Капитолия он и мы, сопровождающие, спустились на форум и проследовали в храм Весты. Такова была его воля. Чтобы все вошли туда, куда обычно входить нельзя никому. Ну, это в его духе! Поскольку всем сразу было не поместиться, заходить должны были по очереди, по нескольку человек. Догадайся, кто вошел вместе с ним?

Лукан задал этот вопрос с тем огоньком в глазах, который обычно бывает у человека, задающего неразрешимую загадку.

– Ну, Петроний, наверное. Или Тигеллин?

– Молодец, частично угадала. Конечно, Тигеллин. Петроний же – заметь! – стоял снаружи рядом со мной. А вошли – Вителлий и… Ватиний!

– Надо же! Этот шут?

– Он самый! Но оно и к лучшему. Я не знаю, что там произошло. Но все видели, что, выходя, Нерон за что-то зацепился. За что там можно зацепиться – в храме Весты, – ума не приложу. Там – ты бы видела! – в само́м круглом храме один очаг посредине. Возможно, кто-то из этих доблестных мужей просто наступил ему на край тоги. Но он вдруг смертельно побледнел и затрясся всем телом, как будто сама Веста собственной рукой схватила его за одежду. Это было какое-то мгновение, а потом он вдруг, оглядев собравшихся, – а весь форум был заполнен народом, – заявил, что передумал ехать, что, дескать, все его личные желания отступают перед любовью к отечеству, что он видит опечаленные лица сограждан и не может огорчить их даже кратковременным отъездом. Короче говоря, на сегодняшний день я свободен от повинности, а нам с тобой обоим это урок, чтобы не падать духом раньше времени! Пойдем же скорее, совершим возлияния Весте и бросим в ее огонь ладана!..

Оставшись в Риме, Нерон принялся устраивать пиршества в общественных местах, совершенно не стесняясь, как в собственном доме. Тогда Полла услышала от Лукана двустишие:

Рим отныне – дворец! спешите в Вейи, квириты,

Если и Вейи уже этим не стали дворцом.

Она с трепетом спросила, не он ли его сочинил, но Лукан только засмеялся в ответ, и она так и не поняла, означает это «да» или «нет».

Нерон, казалось, нарочно выдумывал изощренные издевательства над самой душой народа, в которой, несмотря на общее падение нравов, еще держались какие-то нравственные устои и теплились добрые чувства. Самым вопиющим случаем стал его так называемый брак с неким доселе никому не известным распутником Пифагором. Эта шутовская свадьба проходила как настоящая, Нерон изображал невесту, на нем было пурпурное платье и огнистая фата, и Пифагор переносил его через порог Палатинского дворца. После смерти маленькой августы чувствовалось, что в отношениях Нерона с Сабиной появилась какая-то трещина. Говорили, что и этот «брак» с Пифагором Нерон заключил назло ей.

В своем сочинении Лукан подошел к восьмой книге, в которой рассказывалось о злодейском убийстве Помпея правителями Египта, пожелавшими угодить Цезарю. К счастью, поэт обошелся без излишних кровавых подробностей, каких можно было ожидать, но описанная сцена все равно была тягостна, и больше всего Поллу ужасало то, что смерть Помпея происходила на глазах у Корнелии, видевшей с корабля, как ее мужа, призванного на берег якобы для переговоров, поражают удары мечей.

– А нельзя, чтобы она этого не видела? – робко попросила Полла.

– Так пишут историки, – развел руками Лукан. – Тут я ничего не могу поделать. Я стараюсь не искажать событий.

Стоял уже месяц июль, и в Городе все труднее было переносить жару. Лукан и Полла вновь собирались ехать в Байи, где опять намеревались провести конец лета в обществе Сенеки и Паулины. До отъезда оставались считанные дни. Пожар начался в ночь на четырнадцатый день до августовских календ[128]. Среди ночи Поллу разбудил Лукан. Едва проснувшись и еще не осознав, что происходит, она одновременно услышала его кашель, звук колотушки, которой он вызывал слуг, ощутила горький запах дыма в воздухе и тяжесть в собственной голове. Она тут же поняла, что это пожар, но не поняла, где именно.

– Мы горим? – в ужасе спросила она.

– Видимо, да… – с трудом произнес Лукан и снова закашлялся.

За стеной послышались крики, топот ног. Зазвучали голоса:

– И в левом крыле тоже все спокойно.

– В доме пожара нет!

– Это в Городе пожар!

От главного входа было хорошо видно зарево на западе, похожее на запоздалый закат (был уже час третьей стражи), и клубы желто-бурого дыма, поднимающиеся над Городом. С неба сыпался пепел с мелкими черными угольками. Слышались вопли и какой-то гул то ли отдаленных сливающихся голосов, то ли наступающего огня.

– Едем отсюда! Пока не поздно! – задыхаясь, твердил Лукан. – К воронам этот дом-клетку, пропади он пропадом!

Слабые легкие Лукана сыграли в их отъезде решающую роль. Ему стало трудно дышать, когда большинство еще даже не чувствовало запаха дыма. Это помогло им собраться раньше многих, и это же сделало неизбежным их отъезд: пережидать пожар в доме было для него решительно невозможно.

Оставив задыхающегося Лукана на попечении Спевсиппа, Полла принялась деятельно руководить сборами. Никогда раньше она не думала, что способна при столь угрожающих обстоятельствах действовать с таким холодным самообладанием. Она велела рабам как можно скорее запрягать мулов и стала отдавать необходимые распоряжения управляющим. Она не призывала их разбегаться в панике, но велела им поступать сообразно здравому смыслу и более заботиться о спасении человеческих жизней, нежели о сохранении хозяйского имущества.

Вещи, которые они брали с собой, поместились в карруку и две рэды, одну из которых заняли исключительно книги. В путь тронулись уже на рассвете. Дороги, ведущие из Рима, были забиты разнообразными повозками отъезжающих, по обочинам и прямо по полям шли толпы пеших. Слышался детский плач, женские причитания, лай встревоженных окрестных псов. Сначала им пришлось двигаться не в направлении Кампании, куда они устремлялись, а почти в противоположную сторону, по Лабиканской дороге, лишь потому, что туда легче было проехать.

Лукан полулежал в карруке, обложенный подушками, с влажным полотенцем, закрепленным над его головой, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба, и время от времени заходясь в приступах удушливого кашля. Полла не знала, чем облегчить его страдания, и только, не выпуская, держала его руку в своей да время от времени помогала ему принять более удобное положение. Спевсипп тоже был в затруднении, потому что все, что он знал о подобных случаях, сводилось к одной фразе: если воздух нездоровый, надо переселиться в местность со здоровым воздухом. А сейчас повозки еле двигались по дороге, и дым, догоняя их, стелился по полям. Но как только им удалось, повернув на юг, вырваться из дымного плена, Лукану сразу стало заметно легче. А через четыре дня, когда подъезжали к Байям, он уже чувствовал себя вполне здоровым и лишь слегка покашливал.

Сенека, которого они не смогли даже известить о своем приближении письмом, был несказанно рад их внезапному появлению. Они приехали рано утром, и он вышел им навстречу прямо в легкой летней эндромиде, какую обычно надевал после утренних телесных упражнений.

– Дорогие мои! – воскликнул он, обнимая их обоих. – Вы и представить себе не можете, как мы тут волновались. А о скольких близких людях еще нет вестей! Это бедствие, какого не знал Рим!

– Я почти уверен, что это… он поджег Город, – глухо проговорил Лукан.

Сенека внимательно посмотрел на него и сказал, понизив голос:

– У тебя есть веские основания так думать? Не бросайся такими словами, мой мальчик! Это может плохо для тебя кончиться.

– Я знаю, о чем говорю! – упорствовал Лукан.

– Тогда мы побеседуем об этом. Но позже, не сейчас. – После этого философ вновь заговорил громко. – А сейчас я поделюсь с вами совсем свежей прелестной шуткой, которую выдал сегодня мой прогимнаст[129] Фарий. Я теперь каждый день трачу какое-то время на упражнения, – что и тебе, мой юный друг, настоятельно советую делать. Так вот, Фарий – это восьмилетний мальчуган. Мне, правда, и такой прогимнаст уже не по силам, я и за ним не могу угнаться и быстро устаю. Но сегодня он выразил удивление по этому поводу, сказав, что мы с ним в равном положении: у нас обоих кризис, потому что у обоих выпадают зубы.

Лукан и Полла дружно рассмеялись, потому что шутка ребенка в устах старого философа сразу разрядила тревожное напряжение, владевшее ими…

Несколько дней спустя в жаркий полдень они сидели под сенью виноградных лоз, любуясь их колеблющейся тенью. Лукан рассказывал, как желание поехать в Египет чуть было не завлекло его в ловушку. Сенека только качал головой:

– Что тебе на это сказать… Честно говоря, не знаю… Каждый день приносит нам нечто неожиданное. Искренне сожалею, что я, выходит, невольно вверг тебя в эту беду. Но слава богам, тебя избавившим! А я ведь не раз вспоминал о наших прошлогодних задумках, особенно когда весной сюда, в Путеолы, прибыл александрийский флот. Думал, не поплывешь ли и ты с ним. Знаешь, это волнующее зрелище! Сначала идут вестовые корабли, возвещающие скорый приход остального флота. Их появление радует всю Кампанию: в Путеолах весь народ высыпает на мол и ждет. Суда из Александрии отличаются по парусной оснастке: только они поднимают малый парус, который остальные распускают лишь в открытом море. Дело в том, что верхняя часть паруса очень ускоряет ход корабля, поэтому, если ветер слишком сильный, рею приспускают. И вот как только суда зайдут за Капрею и мыс Минервы, они вынуждены спускать парус. А у александрийских кораблей он расположен ниже, и потому они могут его оставить…

Он вдруг прервал рассказ на полуслове и добавил:

– Ну, в общем, не печалься сильно! Поплывешь когда-нибудь и ты на александрийском корабле…

– Да я, дядя, о самом Египте и не особенно печалюсь! – со вздохом ответил Лукан. – Пока что опишу его по Страбону и по твоим рассказам. Кстати, ты мне поможешь разобраться со змеями?[130]Помнишь, мы с тобой читали когда-то Эмилия Макра, но я не все могу представить вживую.

– О чем речь? – с готовностью откликнулся философ. – Конечно помогу!

– Но дело не в этом, – продолжал Лукан, возвращаясь к оставленной теме. – Если что и тревожит меня – так это только мысль, что со мной так будет всегда. Я учился в Афинах – он расстроил все мои начинания, вызвав меня сюда раньше срока. Я хотел поехать в Египет – он меня не пустил. Я задумал эпос – он запретил мне его сочинять. И так всю оставшуюся жизнь?

– Будь терпелив, мой дорогой! Ты еще мало жил и мало видел. Поживи с мое – и ты поймешь, что иногда времена меняются так стремительно, что не успеваешь заметить, как это произошло. Быстрее, чем декорации в амфитеатре. Только что была голая арена – и вот уже выросли горы и оазисы пальм, а потом вдруг все покрыло море, и корабли плывут, надувая паруса…

Тут Сенека заметил вошедшего раба-нотария с письмом в руке.

– Что-то важное? – спросил он.

– Письмо от господина Луция Юния Галлиона, – ответил тот.

Сенека поспешно взял из его рук запечатанные дощечки, раскрыл и прочитал про себя. На лице его сначала читалась тревога, но по мере чтения письма напряженные морщинки разгладились, и в конце концов философ вздохнул с облегчением:

– Слава богам! Это господин мой Галлион уведомляет меня о том, что направляется в наши края и, возможно, уже сегодня вечером будет здесь. Последнюю весточку от него я получил еще до пожара и очень беспокоился о нем.

Галлион действительно приехал в тот же день. Несмотря на дорожную усталость, ему очень хотелось поделиться новостями, поэтому, пока он отправился в баню, Сенека велел приготовить праздничный ужин, отличавшийся, впрочем, от обычного только тем, что к неизменному винограду и смоквам добавились яйца, сыр, творог и медовое печенье. Все уже собрались за трапезой, когда Галлион присоединился к ним.

Видя братьев Аннеев вместе, Полла всегда поражалась их сходству и одновременно несходству между собой, а заодно и с ее мужем. Те же определенные, резкие черты лица, красиво очерченный рот, массивный подбородок, но в Галлионе эти черты легли наиболее утонченно и гармонично. В то же время, будучи предельно сдержан в выражении своих чувств, Галлион всегда находился немного в тени младшего брата, в нем не было изысканного красноречия и искрящегося остроумия Сенеки. Однако на этот раз от волнения он был более раскован, чем обычно.

– Расскажу вам вкратце все, что сумел узнать. Пожар начался с Большого цирка, с той его части, которая примыкает к Палатину и Целию. Там, как вы помните, деревянные лавки, а в них и ткани, и папирус, и тут же амфоры с маслом – вспыхнуть ничего не стоит. Сначала огонь распространился по всему цирку, а потом, поскольку дул австр, его понесло на Палатин. Загорелся старый дворец, затем форум, Субура, и дальше пошло по улицам. Город превратился в пылающий Пирифлегетонт подземного царства. Сами знаете, как у нас: улицы кривые, застройка тесная, тушить нечем. Горело шесть дней и семь ночей, с каждым днем огонь распространялся все шире и шире. Всего выгорело десять концов из четырнадцати. Народ прятался в каменных памятниках и склепах. Погибших – тысячи. Многие задохнулись в дыму. Когда я уезжал, пожар потушили у подножия Эсквилина.

– Выходит, наша золотая клетка цела… – с мрачной иронией произнес Лукан. – А я-то уж надеялся было на освобождение! А также могу поспорить, что почти не пострадал – нет, ну, конечно, пострадал, но больше для видимости, закоптился! – Проходной дворец. Так?

– Примерно так… – растерянно откликнулся Галлион. – Но что ты этим хочешь сказать?

– То, что уже начал говорить дяде Сенеке: пожар – дело рук самого… и не исключено, что к нему так или иначе причастны Север и Целер.

– Самого не было в Риме, – неуверенно продолжил Галлион. – Он был в Анции и сразу вернулся. Проявил себя на удивление деятельным. Поднялся на смотровую башню на Виминале…

– И спел оттуда о пожаре Трои?

– Ты откуда знаешь? – удивился Галлион. – Да, ходят уже в народе такие слухи. Хотя те, кто был при нем, – я имею в виду заслуживающих доверия людей, – говорят, что он поднимался туда исключительно по делу: чтобы понять, в каком состоянии город. Тем не менее вот еще что интересно. Я слышал, что многие ловили у себя во дворах злоумышленников с факелами и паклей, которые говорили, что им приказано жечь. Кем приказано, разумеется, не признавались, но якобы некоторые из этих злоумышленников были одеты как августианцы. Однако я все же отказываюсь в это верить! Я понимаю, что правитель может устранить своих противников, представителей враждебной партии. Он может под предлогом разоблачения заговора завладеть их богатством. Но поджечь великий город, находящийся в его власти, – какой в этом смысл для правителя? Разве может он в своей стране, в родном городе вести себя подобно завоевателю? Или же я устареваю и не могу уразуметь хода мысли нынешней власти? А как понять, при чем здесь строители Север и Целер? Ведь пострадало и творение их рук!

– Сильно пострадать оно не могло, – убежденно заявил Лукан. – Ведь перекрытия для крыши еще не ставили и отделка в основном объеме здания, если не считать той части, которая примыкает к Палатину, даже и не начиналась. Гореть там было нечему…

– Лукан, ты либо слушай старших, либо уж не темни и выкладывай, что знаешь, – неожиданно строго произнес Сенека.

– Что я знаю?! – воскликнул Лукан, немного обиженный недоверием к его словам. От волнения у него, как обычно, начала дергаться щека. – Знаю то, что слышал многократно, – и от него самого, и от других. Сетования о том, что Город не соответствует своей славе, что принцепсу прямо-таки стыдно возводить столь совершенные постройки посреди такого убожества. Помню, кто-то процитировал при нем Еврипида:

Когда умру, пускай земля огнем горит!

Он прервал его: «Нет! Не «когда умру», а «пока живу»»! А если говорить скучной прозой, то ему просто надо было расчистить место под строительство. Все остальное только предлог. Он одержим страстью к вечной славе, но самому ему боги не дали достаточных талантов для этого. Возможно, в глубине души он понимает, что он дрянной поэт и дрянной певец, как понимает и то, что убийство – это нечестие. Может, он и проблеял что-то о Трое с башни, но он сознает, что, если теперь обнародует эти стишки, ему точно не удержать власть, а стишки все равно канут в Лету. А вот то, что делают строители Север и Целер, да еще художник Фабулл, – это поистине достойно великого правителя. Помяните мое слово, очень скоро он возведет великолепный дворец и отстроит новый Рим, который будет всем хорош, – если не считать того, что он возведен на крови и костях собственных граждан. Насколько причастны к этому сами Север, Целер и Фабулл, я не знаю, но им этот пожар сулит много работы и огромную прибыль.

Сенека некоторое время слушал его, подперев рукой лоб, а потом, взглянув на Лукана, медленно произнес:

– Хвалю твою проницательность, мальчик! Ты, видно, хорошо его изучил. Да, все это действительно похоже на правду.

Галлион долго молчал, потом нерешительно заговорил вновь:

– Ну, вам, должно быть, виднее. Вы оба знаете его намного лучше, чем я. И вот еще что. Кто бы ни поджег Рим на самом деле, виновные уже назначены.

– За этим дело не станет, можно не сомневаться! – усмехнулся Сенека. – Кто же на этот раз?

– Последователи иудейской секты, поклоняющиеся некоему Хресту[131].

– Иудеи? – с недоверчивым изумлением взглянул на него Лукан. – Странно, он же им благоволит. Совсем недавно было дело, когда в Рим привезли их, несколько человек, видимо знатных, в цепях. В чем-то их обвинил прокуратор Феликс. Но всех отпустили, знаю, что тому немало способствовала Сабина. С ними приехал их защитник и держал речь перед принцепсом, по-гречески. Весьма складно говорил, я оценил искусство его речи. Звали его, если не ошибаюсь, Иосиф. Странные все же у них имена! Я обратил на него внимание потому, что он молод, не старше меня. Если теперь их обвиняют, то, возможно, это говорит о том, что Сабина полностью утратила свое влияние.

– Там не так просто! – Галлион отрицательно покачал пальцем. – Если ты думаешь, что иудеи едины, ты ошибаешься! Мне немного пришлось сталкиваться с этим народцем в бытность мою проконсулом в Ахайе. Там я впервые услышал имя этого Хреста. Иудеи привели ко мне одного человека, именовавшего себя его последователем, и стали говорить, что он учит людей чтить бога не по их закону[132]. Требовали, чтобы я осудил его. Будто я знаю, в чем состоит их закон! Я, правда, даже попробовал было вникнуть, благо имеется греческий перевод их священных книг, хотя и безграмотным языком написанный. Но там все какие-то мелочи, какие-то частные предписания, в которых, чтобы разобраться, надо было иметь год ученого досуга, а у меня и без того была уйма всяких дел. Поэтому я их просто-напросто прогнал с их кляузами. Тем более что обвиняемый мне отнюдь не показался злодеем. Помню его: подслеповатый такой, по облику и по речи явно человек с образованием. Да и подумалось мне, что кто бы ни был этот Хрестос – судя по самому значению имени, это должен был быть добрый человек. Скорее всего, он и учил своих последователей быть просто добрыми людьми, минуя все их мелочные правила: многие секты, пока сами не закостенеют, несут в себе здравую мысль. В общем, я сказал, что, если бы была какая-нибудь обида или злой умысел, я бы разобрался, а так пусть сами разбираются. А Хреста этого тоже когда-то иудеи сами нашим властям и выдали, и распяли, как преступника. Лет тридцать тому назад. Потом у них вышла распря, с тех пор одни его почитают чуть не как бога, а другие говорят, что он был обманщик. Вот и разберись, кто там прав, кто виноват. Распятый бог – это, конечно, безумие. Но все же мне не верится, что это последователи Хреста подожгли город. Ну не могу я представить того человека – имени я, конечно, не запомнил – бегающим по дворам с факелом!

– Какая ужасная, мучительная, позорная смерть – быть распятым на кресте! – задумчиво произнес Лукан.

– Конечно, эта смерть ужасна и недостойна благородного человека, – согласился Сенека. – Свободный человек предпочтет любой вид добровольной смерти. При этом какими вратами выйти в иную жизнь – нет разницы. Если ты спасаешься из горящего дома и единственный путь – через черный ход, разве ты отвергнешь на этом основании саму возможность спасения? Иногда даже люди низких сословий, почти лишенные выбора, являют в смерти мужество. Вот запомнился мне пример: перед боем со зверями один из германцев, которых готовили для утреннего представления, отошел, чтобы опорожниться – ему ведь больше негде было спрятаться от стражи; там лежала палочка с губкой для подтирки срамных мест; ее-то он засунул себе в глотку, силой перегородив дыханье, и от этого испустил дух. Скажете: грязно, непристойно, ничуть не лучше, чем быть растерзанным зверями? Однако, умерев таким способом, он показал себя свободным человеком! Но все же бывает, что люди не властны в выборе даже такого вида смерти. И о позоре я говорил бы лишь в том случае, если человек цепляется за жизнь, кого-то или что-то предает, оговаривает ради возможного спасения, не может преодолеть страха. Вспомни, как постыдно окончил свою жизнь Брут, который перед смертью искал отсрочек, вышел, чтобы облегчить живот, а когда его позвали и велели склонить голову под меч, сказал: «Сделаю это, клянусь жизнью!»

– Вот что я еще хочу сказать важное… – добавил Галлион, переждав, пока поток красноречия его брата иссякнет. – Всем нам сейчас надо будет вернуться в Город. Иначе это может быть воспринято как равнодушие к народному бедствию. В Городе сейчас будет много дел…

3

Так незаметно Полла подходила к последним страницам свитка воспоминаний о своей жизни с Луканом, в которые редко решалась заглянуть.

Давно предчувствуемая катастрофа застала ее врасплох. Она ничего не знала о заговоре Пизона, потому что Лукан ничего не говорил о нем. Все, что она узнала, и то случайно, – это что ее муж ввязался в какую-то опасную затею.

Когда они вернулись в Город, цезарь действительно упрекнул Лукана за «позорное бегство» от общей беды. Доводы поэта, что он не мог дышать задымленным воздухом и точно бы умер, останься он в Риме, не действовали. Нерон холодно простил его, заявив при этом, что прежней дружбы между ними быть не может.

Потом начались бесконечные молебствия, умилостивления богов, лектистернии, селлистернии[133]. В последних, а также в искупительных жертвах Юноне на Капитолии Полле тоже пришлось принять участие. Поднимаясь на потемневший от дыма Капитолий и вместо привычного живого Города видя простирающуюся вокруг черную пустыню с полуразрушенными строениями, похожими на обуглившиеся склепы, матроны не могли сдержать рыданий. Жутко звучал над мертвым Городом их скорбный вопль.

Потом в садах Нерона были устроены зрелища и свершилась расправа над последователями секты Хреста, обвиненными в поджоге. Поскольку Лукан, а вслед за ним и Полла были убеждены в невиновности этих людей, смотреть на их казнь было выше их сил, и в тот день они оба остались дома.

Лукан диктовал жене уже десятую книгу «Фарсалии», описывая Египет, по которому двигалось войско, возглавляемое теперь Катоном:

…Тихой ты гладью течешь: кто, ленивый поток твой увидев,

Мог бы подумать, о Нил, что твоя пучина способна

Яростным гневом кипеть? Но когда ты с обрыва стремишься

Или крутой водопад теченье твое прерывает,

Ты негодуешь тогда, что упорные камни дерзают

Водам пути заграждать; ты пену до звезд

поднимаешь, Все твоим ревом полно; и в грохоте гор потрясенных

Пенная блещет река стесненных волн сединою…

А Полла, записывая эти слова, вспоминала тихий летний вечер в Кампании, профиль старого философа на фоне меркнущего неба и его вдохновенные слова о смерти как о рождении. И почему-то она думала, что души невинно убиваемых в этот час, наверное, тоже уходят туда, где эфир граничит со звездоносным небом, – так Лукан описал уход души Помпея.

Потом в Городе закипели строительные работы. Прокладывались новые улицы, прямые и ровные, возводились новые дома, с утра до ночи над Городом стоял скрип телег-серрак, подвозивших камень, лес и другие потребные для строительства грузы, слышался несмолкающий стук кирок, топоров и молотков, перекликающиеся голоса работников. Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло.

В те же дни над Римом вновь возблистала комета. Она держалась всего несколько дней, но наделала много смятения. Лукан убежденно говорил, что эта комета предвешает большие перемены.

– Ну а как же та, что явилась четыре года назад? – спрашивала Полла. – К чему была она?

– То была весть о начале злодеяний, – ответил Лукан. – Эта же определенно предвещает их конец.

– Знаешь, по-моему, все приписывают комете то, что хотят в ней увидеть, – сказала Полла с раздражением. – Я бы предпочла, чтобы она не предвещала ничего.

– Посмотрим, – небрежно бросил он.

В третий день до ноябрьских нон, как обычно, отмечали день рождения Лукана. Ему исполнилось двадцать пять лет. Приносились благодарственные жертвы богам, совершались возлияния; в доме, украшенном плющом и миртом, собрались его друзья, родные, дядья, пришлось позвать и родителей, которые почти не бывали у них в доме. Полла с неудовольствием заметила, что Ацилия оглядывает, словно ощупывает взглядом, каждый угол в их доме. Мела, как обычно, почти не обращал на невестку внимания. В тот день Полла подарила Лукану старинное издание платоновского «Федона» со схолиями[134] – он давно мечтал его иметь.

Изменения в поведении мужа Полла заметила не сразу. Поначалу ее радовала его откуда-то вдруг взявшаяся бодрость. С утра он куда-то спешил из дома, стал задерживаться в Городе допоздна, но возвращался веселым. «Фарсалию» он совсем забросил где-то на середине десятой книги, и это, похоже, пошло ему на пользу. Головные боли и пугающие сновидения стали редкостью, на покашливание и лихорадочный румянец на щеках сам он не обращал никакого внимания, Полла это видела, но лишь следила, чтобы он не забывал вовремя принимать снадобья.

Потом в ее сердце вкралась змея ревнивых подозрений. Она стала чувствовать, что у мужа появилась какая-то своя, отдельная от нее жизнь, в которую она не была допущена. Мысль об измене долго казалась ей невозможной. Ведь Лукан сам так сурово порицал за блуд Цезаря:

Этот развратник, в крови фессалийских побоищ, любовью

Стал заниматься меж дел и смешал с военной заботой

И недозволенный блуд, и потомство помимо супруги?

Стыд и позор! Помпея забыв, от матери скверной

Братьев он Юлии дал…

Но как-то раз ее пронзила безумная догадка, что Лукан только для того и сочинил эти строки, чтобы усыпить ее бдительность. С тех пор наивная мысль о счастливой сопернице стала неотвязной.

Однажды эти подозрения получили, казалось бы, неопровержимое подтверждение. Полла случайно нашла забытое мужем письмо – распечатанные дощечки – и, раскрыв его, прочла: «Эпихарида – Лукану. Приходи завтра в одиннадцатом часу». У нее в глазах потемнело от неожиданного гнева. Безумие Юноны из памятной трагедии Сенеки вдруг закипело в ее собственной груди. Сама испугавшись этой горечи и этого пыла, она, как в детстве, бросилась за утешением к няне Хрисафии, и старая гречанка вновь успокаивала ее, гладя по голове морщинистой рукой:

– Ну что делать… Бывает такое. Такова наша женская доля. Вон и царица богов ее не миновала. Ты уж будь к нему снисходительна! Он же молод, наверное кровь взыграла…

– Он молод? – обливаясь слезами, переспросила Полла. – А я, выходит, дряхлая старуха? В чем моя вина? Разве я была ему плохой женой?

– Нет, девочка! – покачала головой няня. – Не плохой, может быть даже слишком хорошей. Бывает и так. Но ты не убивайся! Ею он скоро пресытится, а ты у него навсегда. Да и разве бросил он тебя? Или стал чуждаться тебя по ночам?

Полла, не переставая плакать, отрицательно помотала головой.

– Я запомнила, что ты мне говорила когда-то, – сказала она, всхлипывая. – Если ты выполняешь работу рабыни, к тебе начинают относиться как к рабыне. Я ему и правда не только жена, но и нотарий, и врач, а порой почти что нянька. Мне надоело! Я больше не хочу быть его нянькой, раз он со мной так…

«Больше не хочу быть его нянькой!» – как потом корила себя Полла за эти сказанные в запальчивости слова, когда готова была стать ему не то что нянькой, а последней служанкой на вилле и смотреть на него лишь издали – только бы он был жив!

Но в тот вечер она встретила его с каменным лицом. Он же опять был в приподнятом настроении и не сразу это заметил. А когда заметил, очень удивился:

– Что с тобой, Полла? Ты нездорова?

– Нет.

– Но почему у тебя такое лицо?

– Уж какое есть.

– Я чем-то тебя обидел?

– Тебе виднее.

Он пожал плечами:

– По-моему, нет.

– Это по-твоему!

– Полла, если что-то имеешь, лучше скажи прямо!

Тогда она выложила перед ним письмо, которое все время держала в руке, пряча в складках одежды. Глаза ее наполнились слезами:

– Прямо? Это ты скажи мне прямо: что это означает? Кто эта Эпихарида? Зачем ты к ней ходишь? Это после всего, что я для тебя…

И заплакала. Она была уверена, что он тотчас же придет в бешенство от ее вопроса и от ее слез. Она слышала, что мужья всегда приходят в ярость от таких вещей и, главное, от напоминания о своих заслугах. Но ей, едва ли не впервые за все время их совместной жизни, было безразлично, что он почувствует и что сделает. Ей даже хотелось его гнева.

Но он не рассердился. Он вдруг рассмеялся и смеялся долго, пока сам не закашлялся и пока она не подняла на него недоумевающих глаз. Наконец, отдышавшись, заговорил:

– Значит, моя маленькая Деянира приревновала? Где же мой плащ, пропитанный кровью Несса? Давай! Сейчас надену и пойду на Эту.

Видя, что она обижена и недоумевает, он привлек ее к себе и заговорил тихо и ласково:

– Какая ж ты дурочка! Как глупы все вы, женщины! Значит, ты думаешь, что я могу на словах ругать Цезаря, а на деле ему подражать? И если некую особу зовут Эпихарида[135], этого достаточно, чтобы я мог втрескаться в нее без памяти, забыв про свою «маму Поллу»?

«Мамой Поллой» он иногда звал ее в шутку, когда ее забота казалась ему излишней.

– Так что же это все значит? – спросила Полла бесцветным голосом.

– Эпихарида – это, как вы, матроны, говорите, женщина вольного поведения, – ответил он тихо. – Меретрика, распутница, любовница. Но любовница не моя, а моего отца. Я не вправе судить его и не вправе запретить ему эту связь. Сам же я посещаю ее дом не ради плотских утех, а потому, что там собираются люди, которым небезразлична судьба Рима.

И он стал радостно, с мальчишеским огоньком в глазах рассказывать ей о составившемся заговоре, – Полла, глядя на него, невольно вспомнила, как один из ее единоутробных братьев, будучи лет пяти-шести от роду, хвастался при ней, что поедет в Парфию помогать Корбулону (при этом чувствовалось, что «р» в обоих словах ему еще трудно произносить). Лукан говорил, а она, слушая, чувствовала, что внутри у нее все холодеет. Уж лучше бы она не ошиблась относительно Эпихариды! Правда же оказалась куда страшнее ее подозрений! Внезапно она обвила его шею руками и не просто заплакала – завыла, как над покойником.

Не обращая внимания на ее причитания, Лукан стал доказывать ей, что опасаться нечего. Чаша народного терпения переполнена. После пожара Рима Нерона возненавидела даже городская чернь. Среди заговорщиков – уважаемые люди, истинные римляне, пылающие любовью к отечеству. Заговор ширится с каждым днем, в него уже входят сотни людей. Все продумано и решено.

– Не пройдет и трех месяцев, как декорации сменятся! – убежденно говорил он. – Помнишь, как об этом говорил дядя? Все, все будет по-другому!

Когда Полла, не убежденная, но просто уставшая от рыданий, наконец затихла, он добавил, с нежностью глядя в ее заплаканное лицо:

– И никогда не сомневайся, что ты – единственная женщина моей жизни. Я в долгу перед тобой. Когда-то, сто лет назад, я обещал написать тебе стихи – и до сих пор не сделал этого.

На следующий день, вернувшись домой рано, он уселся за письменный столик, сам разлиновал кусок двухцветного пергамена и что-то долго и старательно на нем выписывал, пачкая пальцы чернилами, что-то смывая с листа губкой и начиная заново. Полла только молча удивлялась, почему он мучается, но не попросит о помощи ее, однако спросить не решилась. Все прояснилось, когда вечером он торжественно вручил ей полушутливое-полусерьезное стихотворение под названием «Обращение к Полле», в котором преувеличенно, как ей показалось, восхвалял ее красоту, ученость, верность и убеждал, что готов повиноваться ей, как солдат повинуется полководцу. Полла, прочитав, посмеялась, но подарок был ей приятен, особенно тем, что написан его собственной рукой. Как ни мучился он с папирусом и чернилами, его рукописание всегда отличалось особым непринужденным, стремительным изяществом, восхищавшим ее.

Еще несколько дней она жила в неослабной тревоге, потом постепенно свыклась с ней и перестала замечать, не потому, что совсем успокоилась, а просто потому, что некоторое постоянное чувство страха уже давно вошло в привычку не только у нее, а у всех. Лукан больше ничего не рассказывал, а она не спрашивала, всей душой желая, чтобы безумный замысел как-нибудь сам собой разрушился.

Через три месяца – это было вскоре после апрельских нон[136] – они, как обычно, сидели вечером, работая над поэмой. В последние дни Лукан вдруг вернулся к ней с какой-то лихорадочной спешкой. Переворачивал горы свитков в поисках нужных сведений, что-то выписывал, правил. В тот день он диктовал, Полла записывала, уже чувствуя, что рука заныла:

… Узкой плотиной идет, окруженный плотно бойцами,

Вождь латинский, стремясь на пустые суда свое войско

Перевести, – но тут все опасности грозные битвы

Вдруг окружают его; здесь берег суда окаймляют,

С тыла пехота зашла: не видно дороги к спасенью!

Бегство и доблесть – к чему? Лишь на честную гибель надейся!

Здесь без разгрома бойцов, без груды поверженных трупов

Цезаря можно разбить, не проливши ни капельки крови!

Местом схвачен врасплох, не зная, бояться ли смерти

Или ее призывать, в густом строю он увидел

Сцеву, который давно заслужил себе вечную славу,

О Эпидамн, на равнинах твоих, – в тот день как один он

Натиск у бреши сдержал попиравшего стены Помпея…

– Ой, подожди, дай передохнуть! – взмолилась Полла, потирая ноющее запястье.

– Ну ладно, закончим на сегодня, – махнул рукой Лукан. – Знаешь, о чем я думаю?

– О чем?

– О том, как лучше спрятать «Фарсалию». Какое место будет более надежным.

– А что, ты думаешь, у нас ее могут искать?

– Все может быть…

– Тебе грозит опасность? – встрепенулась она.

Он ничего не ответил.

Среди ночи их разбудил настойчивый стук в ворота, крики слуг, незнакомые мужские голоса, звучащие как приказ. Тяжелые шаги затопали по дому, пришельцы чуть было не ворвались в спальню, но Полла закричала так, как будто с нее сдирали кожу. Лукану дали время на сборы «как в военном лагере», потом грубо скрутили ему за спиной руки и потащили прочь от бьющейся в рыданиях Поллы.

В последующие дни ей самой казалось, что «Фарсалия» начинает сбываться в ее жизни. В ней оживала Корнелия, расставшаяся с Помпеем перед роковой битвой и увезенная на Лесбос:

Пала несчастная ниц: ее подняли руки родные

И отнесли на берег морской, где она распростерлась,

Пальцами впившись в песок, – и с трудом на корабль ее взяли,

С меньшим страданьем она покидала Гесперии гавань,

Родину, в день, когда Цезарь теснил их жестоким оружьем.

Бросив вождя, ты уходишь одна, его спутница жизни,

Ты от Помпея бежишь! Какая бессонная полночь

Ныне явилась тебе! – На ложе холодном вдовицы

Ей непривычен покой, и мужняя грудь не согреет

Груди нагие ее; как часто, овеяна дремой,

Сонной рукою она обнимала ложе пустое,

Мужа искала в ночи, о бегстве своем позабывши!

Ибо, хоть сердце ее молчаливое пламя сжигало, —

Ложе во всю ширину не смела занять она телом,

Но половина его пустой оставалась. Помпея

Страшно ей было терять; но готовили худшее боги!

Час роковой наступал, возвращавший несчастной Помпея…

Хуже всего было неведение. К кому обратиться с вопросом о судьбе мужа, Полла не знала. Они и раньше жили уединенно, но теперь она чувствовала, что без Лукана от их дома шарахаются, точно от жилища прокаженного. Если раньше с утра в их атрии толпились неизбежные клиенты, чья суетливость и навязчивость порой раздражали Лукана и вызывали досаду у Поллы, жалевшей мужа, которому приходилось тратить на них свое время, то теперь утренняя гробовая тишина доводила ее до отчаяния. Клиенты не явились в первый же день после того ночного вторжения преторианцев в их дом, словно каким-то песьим нюхом учуяв беду.

Полла разослала доверенных слуг по Городу, чтобы те послушали, что говорят люди. Направила письма, в самых сдержанных и осторожных выражениях, своей матери, а также свекрови и свекру. Аргентария Старшая в ответном письме просила ее хранить мужество, но, если можно, пока больше не тревожить ее вопросами, потому что она все равно ничего не знает. Полла поняла: мать боялась за судьбу своего мужа и сыновей. Ацилия ответила, что ей, Полле, должно быть лучше известно о делах мужа, потому как после женитьбы на ней Лукан почти перестал видеться с матерью, и она понятия не имеет о том, во что он ввязался. Мела не ответил ничего.

Вернувшиеся из Города слуги рассказывали, что повсюду расставлены караулы, и народ шепчется, что раскрыт большой заговор, целью которого было убийство принцепса. Имя Лукана звучало не раз. Кроме него произносились также имена сенаторов Кальпурния Пизона, Плавтия Латерана, Флавия Сцевина и ряда других – Полла раньше слышала их, но не в связи с заговором. Называли еще каких-то всадников, которых она не знала совсем. Говорили о меретрике Эпихариде, умершей под пытками.

И вновь Полла чувствовала себя Корнелией. Ей теперь нередко думалось, что Лукан, провидя исход, заранее описал все, что она сама будет переживать:

К берегу Лесбоса он, к свидетелю тайному скорби,

Парус направить велит; Корнелия, ты там скрывалась,

Большей печали полна, чем если б Эмафии поле

Было приютом твоим. Заботу предчувствия множат

Грозную; трепетный страх тревожит твои сновиденья;

Мраком владеет ночным Фессалия; каждое утро

Ты на прибрежье бежишь, на обрывистый камень утеса,

И, наблюдая простор, корабля, подходящего с моря,

Первая видишь вдали волною колеблемый парус, —

Но никогда не дерзнешь спросить об участи мужа.

Вон и ладья, что в гавань твою обращает ветрило,

Груз неизвестный неся: то мчится ужас последний —

Вестник печальной войны, глашатай новости мрачной,

Твой побежденный супруг…

Вместо моря вокруг бушевало весеннее цветение. Стояла лучшая пора года. Но Полла не замечала расцветающей вокруг нее красоты. Для нее это была та же безжизненная соленая пустыня, а мозаичный порог ее дома казался обрывистым одиноким утесом.

Сны ее были темны и тревожны. Ей грезились то кровавые сцены «Фарсалии», то Лукан, изможденный, истерзанный пытками, просивший о помощи, то она сама, бегущая по лугу в одежде невесты, с развевающейся пламенной фатой…

Из дому она отлучалась только несколько раз – в храмы богов, уже восстановленные и блистающие прежним блеском. Побывала в храме Весты, избавившей Лукана от сомнительного путешествия в Египет, в храме Юноны, в которой видела свою покровительницу, в храме Диоскуров, спасающих от кораблекрушения. В каждом из них она оставила драгоценные обетные дары за спасение мужа. Все это были дорогие украшения, которые он каждый год дарил ей на Матроналии: ожерелья, серьги, браслеты с жемчугом, аметистами, рубинами. В душе она готова была даже на коленях проползти по Марсову полю к храму Исиды, что, как она слышала от многих, бывало действенно в отвращении бедствий, и ее останавливала только мысль о том, что сам Лукан не одобрил бы такого поступка. Приближенные служанки не раз предлагали ей обратиться к знающей гадалке, или составить гороскоп у халдейского мудреца, или же провести ночь в храме Фавна на островке, в надежде на откровение во сне, но она всякий раз отказывалась в вещем предчувствии того, что правда – если это будет правда – ее не обрадует, а ложное утешение не успокоит, и продолжала цепляться за надежду на чудо, как утопающий цепляется за соломинку.

Но вскоре эта надежда была сокрушена в прах. Глашатаем мрачной новости стал для нее Фабий Роман, однажды появившийся на пороге ее дома. Идя ему навстречу, Полла почувствовала, что у нее подгибаются ноги, и всей тяжестью исхудавшего от переживаний тела оперлась на руку служанки.

Фабий прочитал в ее глазах безмолвный вопрос.

– Он пока еще жив, – сказал он вместо приветствия. – Но у меня плохие вести. Ты бы села, госпожа Полла!

Им поставили кресла, она села сама и, еле шевеля пересохшими губами, предложила сесть гостю.

– Помилования ему не будет, – продолжал тот, придвигаясь к ней поближе. – Речь идет только о том, какой род смерти изберет для него принцепс. Позволение вернуться домой и вскрыть жилы будет милостью. В противном случае его ждет позорная казнь. Сенека и Галлион умерли вчера. Им обоим была оказана та милость, о которой я сказал. Еще, прошу тебя, учти: Паулина пыталась покончить с собой вместе с мужем, но ей не позволили это сделать. Успели перевязать руки, когда она была уже без сознания. Она жива, хотя потеряла много крови, и неизвестно, выживет ли, но, если и умрет, смерть ее будет куда более мучительна. Имей также в виду, что некоторым осужденным не дали даже времени попрощаться с родными. Я говорю это, чтобы ты ко всему была готова и воздержалась от неразумных поступков. Еще знай. Твой муж давал мне много денег в долг. Они твои. Сможешь взять их у меня, когда понадобятся. Сейчас ты не испытываешь нужды, но неизвестно, как повернется судьба. А пока пусть будут у меня. Так сохраннее.

Она посмотрела на него и беззвучно кивнула.

– Я не буду долее мучить тебя, – сказал он, поднимаясь. – Да помогут тебе боги!

После этой вести Полла поняла, что в ней что-то изменилось. Трепет ушел. Она вдруг почувствовала, что мысли ее прояснились. Правда, странным было чувство, что из ее груди вынули сердце, но это не мешало ей думать. Прежде всего, она спохватилась, что до сих пор так и не позаботилась о том, чтобы надежно укрыть «Фарсалию». После некоторых сомнений и колебаний она решила, что книги труднее всего бывает найти среди книг, и едва ли непроницаемые преторианцы во главе с каким-нибудь трибуном или центурионом будут внимательно пролистывать все их обширное книжное собрание. Взяв ларец со свитками из спальни, она перенесла его в библиотеку. Здесь она отыскала подходящие по размеру книги, обязательно латинские и поэтические, и распотрошила их. «Простите, милые поэты!» – думала она, совершая то, что всегда считала кощунством. К свиткам «Фарсалии» были прикреплены чужие пергаменные обложки и к ним приклеены чужие индексы с указанием автора. Оставшиеся без обложек книги она присовокупила к другим подобным, а свитки переодетой «Фарсалии» разложила по разным полкам, отметив в своей записной книжке, что где находится, чтобы не забыть самой.

Накануне майских календ[137] в полдень служанка известила Поллу, сидевшую в библиотеке и тщетно пытавшуюся читать письма Сенеки к Луцилию, о том, что перед их домом вдруг возник целый отряд преторианцев. Полла ахнула, выронила свиток, вскочила и бегом бросилась в атрий, вновь чувствуя, как свинцовая тяжесть сковывает ей ноги.

Лукана она увидела сразу. Он, пошатываясь, медленно шел по атрию навстречу ей. Больше всего она боялась увидеть его изувеченным, но одного беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что эти страхи оказались напрасны. Никаких видимых телесных повреждений на нем не было, если не считать четких следов от цепей, черневших на запястьях и щиколотках, однако выглядел он крайне измученным. Лицо его было бледно, но на скулах рдел болезненный румянец, глаза казались еще больше от темных кругов под ними, волосы заметно отросли и слиплись сосульками, отросла и борода, – последнее придавало его лицу незнакомое, неримское выражение. Полла подбежала к нему и, не обращая внимания на исходящий от него трупный запах темницы, припала к его груди, прижавшись так крепко, что слышала биение его сердца. Он в свою очередь бессильными руками обнял ее. Так, обнявшись, они и стояли некоторое время молча, не в состоянии оторваться друг от друга.

– Времени тебе до заката, это ясно? – прогремел где-то рядом голос трибуна.

После этого послышались удаляющиеся шаги преторианцев, нарочито громко топочущих по мозаичному полу атрия.

Лукан первым нарушил молчание.

– Прости меня, Полла! – тихо произнес он. – Не думал я, что принесу тебе такую боль…

– Не надо! – прервала его она. – Речь сейчас не обо мне, а о тебе…

– И о тебе тоже. Я не хочу, чтобы ты видела…

Она подняла на него глаза и сказала твердо:

– Нет, я провожу тебя до самого… порога.

– Полла, тебе тяжело будет на это смотреть!

– Тяжелее будет оставить тебя одного. Я это уже поняла, пока тебя не было. Не бойся моих слез. Их больше не будет. Все выгорело.

Он закашлялся. Потом сказал с расстановкой:

– Ну если так… Будь по-твоему! Но до этого у нас еще есть несколько часов. Сейчас мне надо смыть с себя все это… А ты пока распорядись, чтобы приготовили пир. И сама займись собой, укрась себя, как для праздника. Отметим мой… день рождения.

– Хорошо. Ты знаешь… Сенека уже переступил эту грань. И Галлион.

– Кажется, я об этом слышал… – неуверенно проронил он, поморщившись. Щека его задергалась.

Полла заметила, что все его ответы звучат после некоторой паузы. Как будто он воспринимает слова через какую-то преграду.

Вся подготовка к пиру заняла около двух часов. Они расположились в летнем триклинии, где обычно обедали в теплое время года. Пиршественное ложе было покрыто новым пурпурным ковром, были принесены лучшие вина, самые изысканные кушанья, какие не оставляют тяжести ни в голове, ни в желудке. Впрочем, что именно там было на столе, не отложилось у Поллы в памяти, потому что не это было важно.

Лукан, только что после бани, благоухающий миррой и нардом, которыми никогда не умащался в обычной жизни, был одет в лучшую расшитую золотом пиршественную тунику. На руке его блестело кольцо с аметистом – для ясности сознания. Стричь волосы и брить бороду он не стал, чтобы не занимать лишнего времени, а с ними был похож не на римского, а на греческого поэта. Может быть, на Орфея? Скорее на тень Орфея в подземном царстве! Его крайняя изможденность и мучительные приступы кашля никак не вписывались в общую роскошь обстановки. Впрочем, кашель немного утих после того, как Полла дала мужу привычное снадобье.

Сама она облачилась в одежды аметистового цвета, на шее блестело тонкое золотое ожерелье, тоже с аметистами. Ей казалось, что она видит и мужа, и себя откуда-то со стороны. Плакать ей не хотелось, и только чувство вынутого сердца не покидало ее. За время подготовки к пиру она успела поговорить со Спевсиппом о том, как устроить так, чтобы прохождение роковой грани было наименее болезненно для Лукана и переносимо для нее самой, чтобы ей не потерять самообладания и тем самым не повредить мужу. Все разузнав и рассчитав, она отдала распоряжения о надлежащих приготовлениях.

За пиршественным столом они поначалу чувствовали себя несколько принужденно, как будто на сцене перед зрителями, хотя и были одни. Тем не менее они старались делать все так же, как и в обычный день рождения Лукана. Совершили возлияния домашним богам и гению[138] Лукана, Пола поздравила мужа, посетовав, что у нее нет для него достойного подарка.

– То, что ты сейчас со мной… и будешь со мной, – это лучший из всех твоих подарков… – возразил он.

Себе он попросил у богов, чтобы они помогли ему достойно совершить предстоящий ему путь.

Есть не хотелось ни ему, ни ей, но несколько глотков слегка разбавленного вина дали им возможность немного ослабить внутреннее напряжение. Убедившись, что наблюдения непосредственно за ними нет – слуги доложили, что дом оцеплен и покинуть его невозможно, – они постепенно вернулись к тому разговору, который действительно их волновал.

– Полла, я должен сказать тебе нечто важное, – тихо проговорил Лукан. – Я не хочу, чтобы тебе было за меня стыдно.

– О чем ты? – испуганно воскликнула она. – Как мне может быть за тебя стыдно? Я всегда гордилась тобой, ты – моя величайшая слава!

– Послушай меня!.. – он помолчал, собираясь с духом. – Мне больше некому это сказать. Я не стал бы рассказывать тебе о том, что было там, в тюрьме, чтобы не причинять тебе лишних страданий. Но… последние слова, какие сказал Тигеллин, мне и еще нескольким из нас, перед тем как отпустить, заставляют меня сделать это… Он сказал: «Если вы лелеете надежду, что вам удастся сохранить по себе героическую память, то глубоко ошибаетесь! Все, что вы тут наговорили, записано. Все будут знать, что вы трусы и подонки!» И засмеялся – с таким злорадством, что у меня все внутри оборвалось.

Он еще немного помолчал и сказал совсем тихим шепотом:

– Полла! Самое ужасное, что я не помню, что говорил!

– Как?! – выдохнула она.

– Ты бы знала подлость уловок Тигеллина! Я с самого начала решил для себя, что буду держаться во что бы то ни стало. Хотел умереть героем, настраивал себя на перенесение кровавых истязаний. Но их не было! Ты видишь, что на моем теле нет следов пыток. В этом и состояла его главная цель! То есть пыток как бы и не было. Но меня пытали – иначе как это назвать? Например, несколько дней и ночей держали без сна. Правда, в темнице нет ни дня, ни ночи. Как только я начинал засыпать, меня расталкивали или же помещали под каплющую воду. Не тебе рассказывать про мои головные боли! Можешь себе представить, во что превратилась моя голова! Я сам удивляюсь, что во мне еще до сих пор уцелел рассудок. Голова и сейчас болит, я уже притерпелся к этой боли, и к тому же, перед тем как отпустить, мне дали выспаться. Я не знаю, сколько я спал. Но то, что было там, я вспоминаю как какой-то обрывочный ночной ужас, подобный тем, от которых ты меня пробуждала. Вот теперь я вижу тебя и понимаю, что проснулся. Но все, что было там, у меня словно в тумане. Передо мной мелькали какие-то лица… если, конечно, это не был сон. А уж о чем меня спрашивали? Что я говорил? Я не помню… Теперь я вспоминаю его слова и думаю: а что, если я…

Он не договорил и низко опустил голову. Она обняла его и тоже долго ничего не могла сказать. Спазм сковал ей горло, и она боялась разрыдаться. Потом все-таки нарушила молчание:

– Хорошо, что ты мне это сказал! Это важно – знать правду. А ты не можешь отвечать за то, чего не помнишь. Не сомневайся! Твоя слава будет жить вечно!

Говоря о вечной славе, Полла так и не решилась произнести слово «Фарсалия»: было слишком очевидно, что поэме суждено остаться незавершенной.

Отпущенные на пир шесть часов тянулись медленно, но пролетели быстро. Сказав друг другу все, что было можно, Лукан и Полла просто тесно прижались друг к другу и так молча сидели оставшиеся часы, чувствуя биение будто бы общего сердца и будто бы общими глазами наблюдая за движением солнца. Полла думала, что так, наверное, сидели рядом отпущенный из Аида Протесилай и истосковавшаяся по нем Лаодамия, не зная, как замедлить ускользающее время.

Когда солнце скрылось за верхушками деревьев, в доме послышалось движение. Вновь зазвучали тяжелые шаги. В сопровождении трибуна вошел врач – высокий сутулый грек с ящичком в руках. Лицо его выражало полнейшее равнодушие – он просто выполнял свою работу. Окинув взглядом триклиний, он спросил:

– Где мы будем… Здесь?

– Нет! – сказала Полла. – В купальне все уже готово.

Они прошли в купальню, в тепидарий[139], где уже была налита теплой водой глубокая ванна – солиум. Всю ее слоем покрывали лепестки пурпурных роз.

– Зачем это? – удивился Лукан, еще пытаясь шутить. – Что за роскошь персов? Где в таком случае венки, заплетенные лыком? Или мы отмечаем Флоралии?

– Венков нет, – ответила Полла, улавливая намек на оду Горация. – А это я придумала. Это для меня, чтобы мне не испугаться крови. Про Флоралии я и не вспомнила… Выходит, что да.

– Ну пускай будет! – согласился он. И добавил с усмешкой. – Думаю, что раздеваться мне уже излишне – боюсь, это будет выглядеть жалко, что-то последнее время я не очень похож на атлета. «Доспехи» снимут потом, как обычно и делают с побежденными.

И прямо в пиршественной тунике шагнув в солиум, принял в нем полулежачее положение.

– Ну, я готов! – сказал он, вызывающе взглянув на врача. Он казался спокойным. Только еще усилившаяся бледность и дергающаяся щека выдавали его волнение.

– Не желает ли госпожа нас покинуть? – спросил врач. – Все же это зрелище не для женских глаз.

«Не для женских глаз»! Разные они бывают, женские глаза! Полла подумала, что Аррии, пожалуй, можно и позавидовать. Она уходила в неизвестность, но уходила вместе с мужем, чуть опережая его. Сейчас она, Полла, дорого бы дала за такую возможность! Но ей нельзя… «Мужество иногда требуется не только для того, чтобы умереть, но и для того, чтобы остаться среди живых», – вспомнились ей слова Сенеки.

– Полла, принеси из библиотеки «Федона»! – попросил Лукан.

Полла знаком подозвала служанку и взяла у нее из рук один из нескольких свитков – тот самый, который сама прошлой осенью подарила мужу на день рождения. Тогда она и представить не могла, какую службу придется ему сослужить.

– Я его уже приготовила, – сказала она. – И я останусь здесь.

Она показала слуге, куда именно поставить скамейку, и села у изголовья мужа.

Потом, когда врач подошел к Лукану и взял его за руку, она, бросив беглый взгляд на тонкие, со стрелами выступающих жил, руки мужа и с безнадежным отчаянием понимая, что сейчас по обеим полоснет неумолимое лезвие, чтобы не испытывать себя, все-таки плотно зажмурила глаза. Когда она открыла их, врач уже отходил от солиума.

– Сколько у меня есть времени? – спросил Лукан. Лицо его было спокойно. Видимо, боли он не чувствовал.

– По-разному бывает, – ответил врач. – Обычно в пределах часа все заканчивается. Теплая вода ускоряет ток крови… Может быть, полчаса…

– Полла, почитай мне «Федона»! – обратился Лукан к жене. – Попытаюсь уподобиться Катону, читавшему его при таких же обстоятельствах.

– Откуда читать? – спросила Полла.

– Последнюю главу. Я не так давно читал его всего.

Она быстро прокрутила свиток и начала читать по-гречески, слыша свой голос как чужой:

«Вы, Симмий, Кебет и все остальные, тоже отправитесь этим путем, каждый в свой час, а меня уже нынче “призывает судьба” – так, вероятно, выразился бы какой-нибудь герой из трагедии. Ну, пора мне, пожалуй, и мыться: я думаю, лучше выпить яд после мытья и избавить женщин от лишних хлопот – не надо будет обмывать мертвое тело. Тут заговорил Критон…»

Она читала без выражения, сама не вполне понимая смысл, чувствуя, что в груди ее начинает разгораться горячий уголь. Буквы слегка плыли перед ее глазами – дом уже наполняла быстро сгущающаяся голубизна весеннего вечера. Она читала около четверти часа – так показывала поставленная тут же клепсидра[140].

«…Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого»[141].

Дочитав, она взглянула на Лукана. Он побледнел еще сильнее.

– И все же то, что говорил дядя, мне казалось более утешительным, – тихо сказал он. – Прочитай и это, если можешь.

Полла взяла у служанки другой свиток и, снова чужим голосом, без выражения, стала читать письмо, в котором почти дословно повторялась речь, некогда произнесенная перед ними:

«…Этот медлительный смертный век – только пролог к лучшей и долгой жизни. Как девять месяцев прячет нас материнская утроба, приготовляя, однако, жить не в ней, а в другом месте, куда мы выходим, по видимости, способные уже и дышать и существовать без прежней оболочки, так за весь срок, что простирается от младенчества до старости, мы зреем для нового рождения. Нас ждет новое появленье на свет и новый порядок вещей. А без такого промежутка нам не выдержать неба. Так не страшись, прозревая впереди этот решительный час: он последний не для души, а для тела…»[142]

Когда Полла дочитала и это, лицо Лукана было уже белее мела, а шея гнулась, как стебель подломленного цветка. Она подложила ему под голову свою руку. Он приклонился к ее плечу, поднял на нее глаза и попытался ей улыбнуться, потом опустил отяжелевшие веки и начал еле слышно читать сам:

… не тихо кровь заструилась,

Но из разодранных жил забила горячим фонтаном.

Тело жививший поток, по членам различным бежавший,

Перехватила вода. Никогда столь широкой дорогой

Не изливалася жизнь: на нижней конечности тела

Смерть охватила давно бескровные ноги героя;

Там же, где печень лежит, где легкие дышат, надолго

Гибель препону нашла, и смерть едва овладела

После упорной борьбы второй половиною тела…

Последние слова Полла уже скорее угадала, чем услышала. На укрытую плотным слоем лепестков воду она старалась не смотреть, но, глядя на возвышающуюся над водой голову Лукана, продолжающего читать, почему-то опять подумала об Орфее – о том, как, когда его растерзали вакханки, голова его продолжала петь, уплывая по волнам Гебра.

Потом ей показалось, что он уснул. И она еще долго сидела возле него в сгущающихся сумерках, оберегая его смертный сон, словно окаменевшая, с горящим углем в груди и с сухими глазами, и долго никто – ни врач, ни кто из преторианцев, ни сам трибун – не решался ее потревожить, пока няня Хрисафия, сама обливаясь слезами, не увела ее насильно с той же кроткой настойчивостью, с какой в детстве отрывала от утомительной игры и уводила спать…

Часть V. Что оплакано, то священно

1

Стаций уже седьмой день гостил на вилле Поллия Феликса, проводя время в ученых беседах с хозяином, в приятных прогулках и общих трапезах с участием неизменно доброжелательной и неизменно молчаливой хозяйки. Однако основная цель его пребывания – подробный и откровенный разговор с ней – оставалась недостижимой. После внезапного прорыва искренности Полла вновь наглухо закрылась перед ним, так что порой ему начинало казаться, что весь разговор с ней ему приснился. Его не тяготило времяпрепровождение в их кругу, но было жаль собственную жену, оставшуюся непричастной первой радости его победы, уже постепенно остывшей. Впрочем, Клавдия успела прислать ему письмо, в котором убеждала его не беспокоиться о ней и поступать так, как он посчитает нужным. Мудрая женщина поняла, что речь идет о покровителе, в котором они так остро нуждались, и нашла в себе силы переступить через собственные желания и чувства. Чтобы не терять времени даром, Стаций за каких-то два дня написал большое стихотворение в гекзаметрах, в котором описывал свое посещение виллы, ее достопримечательности и жизнь хозяев. Поллий был в восторге и пообещал, что щедро вознаградит поэта.

Когда была возможность, Стаций молча наблюдал за Поллой. Ему казалось, что за эти немногие дни он узнал двух разных женщин. Супруга Поллия Феликса выглядела довольной жизнью и безмятежно-счастливой, разительно отличаясь в этом от трагической, безутешно страдающей вдовы Лукана, которая буквально в одно мгновенье проснулась в ней на его глазах. Правда, присматриваясь внимательнее, он замечал, как порой застывает взгляд жены Поллия, и становится понятно, что душой и мыслями она витает где-то далеко, в ином измерении. Поллий тоже замечал это, не раз пытаясь выяснить причину ее рассеянности.

Так было, когда они пережидали знойный полдень над морем в пестрой мраморной беседке и Поллий увлеченно рассуждал о различии стилей украшения вилл, доказывая превосходство простого архитектурного стиля над новейшим перспективно-орнаментальным и вычурным египетским. Для подновления Леймона в будущем году он хотел найти художников, которые умели делать по-старому.

– Естественность – вот что отличает старый архитектурный стиль, – уверенно говорил Поллий, от возбуждения расхаживая по беседке. – Это соответствует здравому смыслу и трезвому взгляду на жизнь. Новейшие же выкрутасы говорят о том, что у людей потеряно понимание жизни. Малое порой превосходит великое, ничто не прочно, то, что раньше воспроизводили по образцам действительных вещей, теперь отвергают из-за безвкусицы. Рисуют какие-то уродства: вместо колонн – рифленые тростники с кудрявыми листьями и завитками, вместо фронтонов – какие-то придатки, какие-то подсвечники, на которых покоятся изображения храмиков, а над их фронтонами поднимается из корней множество нежных цветков с завитками и без всякого толку сидящими на них статуэтками, тут же какие-то стебельки с раздвоенными статуэтками, наполовину с человечьими наполовину со звериными головами. Такое можно увидеть только в страшном сне, а теперь этот страшный сон становится явью…

– Соглашусь с тобой, дорогой Поллий, – сказал Стаций. – Но все же многое зависит от того, насколько даровит художник. Помню, довелось мне быть в Золотом доме Нерона, вскоре после того, как мы переселились в Рим, и незадолго до того, как его стали рушить. Видел я творения Фабулла, которые, к сожалению, вскоре оказались погребены под обломками дворца…

– А правда, что он работал прямо в тоге и всего по нескольку часов в день?

– Не знаю. Я тоже это слышал. И видел ту знаменитую Минерву, которая смотрела в глаза смотрящему на нее, где бы он ни находился. Стены там тоже были расписаны в этом новом стиле, но впечатление производили незабываемое.

– Как жаль, что я своими глазами так и не увидел убранство Золотого дома! – с досадой произнес Поллий. – Мне тогда тоже хотелось его посмотреть, но не пришлось. Я долго был слишком занят делами в своем городе, не дававшими мне отлучиться, а потом и дворец разрушили. Еще один повод пропеть хвалу покою и досугу. Ты хоть расскажи, что запомнил.

– Ну, прежде всего, при подходе к дворцу бросался в глаза великолепный тройной портик, окружавший его, – начал Стаций. – Как потом оказывалось, длинные стороны были не меньше мили протяженностью. Колосс, возвышающийся теперь перед амфитеатром Флавиев, тогда еще с головой Нерона, стоял в гигантском перистиле, игравшем роль прихожей. Должен сказать, что голова принцепса, выполненная с большим сходством, выглядела чужеродной на плечах этого подтянутого атлета. Странно, что сам Нерон не усмотрел тут зловещего предзнаменования, а ведь был суеверен. В плане дворец представлял собой двухчастную конструкцию из неравного размера прямоугольников, соединенных короткими сторонами. Меньший из них был, как я уже сказал, пристанищем колосса, а в центре большего находился гигантский, тоже прямоугольный, пруд – ровно на том месте, где сейчас стоит амфитеатр, по размеру же еще больше его. По нему плавало судно – не меньше квадриремы[143], расписное, украшенное золотом и пурпуром. Вокруг пруда поднимались ярусные строения, тоже образующие как бы перистиль, а за ними располагались сады с аллеями геометрической формы и подстриженными деревьями. Дальше, как нам говорили, простирались даже поля и пашни, был и сад-зверинец для охоты. Но, когда мы там были, зверей уже не было, их быстро перебили или растащили. Все это производило впечатление сельского простора и покоя, не верилось, что мы находимся в самом сердце Рима. В помещениях полы, покрытые разноцветным мрамором, – впрочем, этим тебя не удивить, разве что ты подивился бы количеству этого мрамора. Но были отдельные комнаты, где весь пол был выложен мозаикой из оникса. Вот этого и у тебя нет! В покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями, жемчужными раковинами. В одних залах стены были пурпурные, в других – сапфирово-синие, в третьих – цвета слоновой кости, и по ним разбегался тот самый неправдоподобный рисунок, который ты бранишь – с выписанными золотом канделябрами, канатами, кистями, создающими очертания то ли храмов, то ли комнат, внутри которых помещались маленькие танцующие фигурки. Ни в одном из залов рисунок не повторялся, хотя мотивы нередко были одни и те же. В обеденных палатах потолки были штучные, с поворотными плитами, через которые, говорят, на пирующих высыпались цветы. Нам показывали и отверстия для рассеивания ароматов. Мы посетили также главную круглую палату с вращающимся потолком, на котором горели созвездия из драгоценных камней. Это была сказка! И я нигде не почувствовал дурного вкуса, чувство меры не изменило художнику даже притом, что в стиле определенно было нечто вызывающее.

– Да, безусловно жаль, что я не успел это увидеть! – вздохнул Поллий. – Но какова же была сила всенародной ненависти к Нерону, если даже от столь прекрасного творения не осталось камня на камне…

Он, вдруг спохватившись, быстро взглянул на жену. Полла опять куда-то унеслась мыслями и безучастно смотрела в морскую даль.

– Полла, душенька, я совсем забыл, что о Нероне в твоем присутствии лучше не говорить! Ради всех бессмертных, прости!

Она ничего не ответила и даже не пошевельнулась.

– Дорогая моя, да слышишь ли ты меня? Ты что-то последние дни сама не своя. Тебя что-то тревожит? Или тебе нездоровится? Если так, то лучше скажи и иди к себе, не мучай себя!

– Нет, милый, со мной все в порядке! – отвечала она, нехотя возвращаясь в эту жизнь.

Разговор скомкался, и некоторое время они просто молчали, созерцая дальние острова. Выручил их приход раба-нотария с письмом Поллию. Тот раскрыл дощечки и прочитал вслух:

«Юлий Менекрат Поллию Феликсу шлет привет! Любезный тесть! Как водится, извещаю тебя о появившихся у Архидема новых редкостях, какие могут тебя заинтересовать. Есть очень неплохая мурриновая ваза, которую настоятельно советую тебе поглядеть. Кроме того, хорошие бронзовые статуи амазонок (глаза прямо живые!), а также кое-что из мраморов, но это надо смотреть. На все это уже зарятся ценители, так что, если не хочешь опоздать, приезжай так скоро, как только сможешь! Твоя дочь и наши дети пребывают в добром здравии и шлют привет тебе и твоей супруге. Прощай!»

– Какая удача, друг Стаций! – радостно воскликнул Поллий. – Я поеду прямо сейчас и тебе советую присоединиться. Таких красот, какие бывают у старика Архидема, не сыскать не только в Кампании, но, пожалуй, и в самом Риме!

Стаций быстро взглянул на Поллу, перехватив умоляющий взгляд ее широко раскрытых глаз.

– Поллий, я очень сожалею, но что-то я сегодня не чувствую себя в силах для сколько-нибудь продолжительного путешествия… – Проговорил он, стесняясь своей невольной лжи.

– Да что с вами обоими сегодня? – с сочувственным удивлением спросил Поллий. – Расположение светил, что ли, на вас так действует? Что касается меня, то я чувствую себя отлично и в таком случае вынужден буду просить вас отпустить меня. Но мне жаль, очень жаль, что ты не можешь отправиться со мной! А ты отпускаешь меня, дорогая? – обратился он к жене.

– Да, конечно, езжай! – с деланным, как показалось Стацию, безразличием произнесла Полла. – Дадим гостю отдохнуть от нашего общества. Что до меня, то я займусь хозяйственными книгами, к концу месяца как раз время их проверить.

– Ну-ну! – лукаво улыбаясь, произнес Поллий. – Уезжаю прямо как Менелай, ты, душенька, остаешься за Елену, а ты, Стаций, за Париса. Надеюсь, по возвращении мне не придется собирать поход на Трою.

Хозяйка и гость искренне посмеялись шутке хозяина, тем более что была в ней некая доля правды: его отъезда они ждали с таким же нетерпением, с каким Елена и Парис должны были ждать отъезда Менелая.

Поллий приказал готовить к отплытию фазелл и в пределах часа отбыл.

Как только суденышко миновало морские ворота виллы, Полла закрыла лицо руками и засмеялась. Стаций не сразу это понял, сначала ему показалось, что она плачет.

– Что с тобой, госпожа? – спросил он встревоженно.

– Слава богам, наконец-то! – не переставая смеяться, проговорила Полла. – Я смеюсь, потому что не без моей уловки все это получилось. Это я отправила письмо Менекрату и просила его любой ценой выманить Поллия из дому хотя бы на полдня.

– А он тебя не выдаст?

– Нет. Он здравомыслящий человек, и жалеет нас обоих, чего мы, в общем, и заслуживаем. Я не объясняла, зачем мне это надо. Сказала только, что у меня должен состояться важный разговор, и что в присутствии Поллия он состояться не может. Менекрат достаточно хорошо знает причуды тестя, чтобы понять обоснованность моей просьбы, и к тому же достаточно хорошо знает меня, чтобы не опасаться обмана с моей стороны.

– Послушай, а этот ваш Менекрат… он не родственник тому кифареду, любимцу Нерона?

– Нет, это простое совпадение. Ну да ладно, не будем терять времени! Давай вернемся в ту беседку, где мы сидели, оттуда видно, кто подплывает с моря, если Поллий вдруг решит вернуться раньше, мы успеем его заметить. За эти дни я в очередной раз пережила все, что было, много думала, так что, пожалуй, смогу рассказать тебе нечто связное и ответить на любой твой вопрос.

Они вернулись в круглую мраморную беседку, основание которой шумной пеной омывали ленивые волны голубого залива. Полла начала рассказывать свою историю с самого начала, многое, впрочем, пропуская и останавливаясь подробнее на том, что казалось ей важным. По ее просьбе служанка принесла большой стеклянный кубок с водой, Полла поставила его прямо на широкий парапет беседки и время от времени, прерывая рассказ, делала глоток.

Солнце медленно двигалось за их спинами, прозрачные голубые тени от облаков перебегали по заливу, придавая объем извилистым далям, а перед глазами сосредоточенно слушавшего Стация поверх вида этого голубого простора одна за другой возникали и таяли картины, соответствующие рассказу. Когда Полла вспомнила слова Лукана о том, что его муза, Каллиопа, выше камены Персия, Талии, богиня почему-то представилась ему похожей на Поллу: та же безупречная правильность черт лица, простая прическа, неизбывная печаль во взгляде. «Каллиопа – “прекрасноликая”, – подумал он. – Наверное, и она так же скорбит по своему избраннику!»

Солнечный свет зазолотился, а само светило на время скрылось за скалистым берегом, когда Полла дошла в своем рассказе до смерти Лукана. Ей стало трудно говорить, речь ее сделалась прерывистой, голос звучал ниже, временами она надолго замолкала, прежде чем что-то сказать. Произнести стихи, которые поэт читал перед смертью, она не смогла, но Стаций опознал их и знаком попросил не продолжать. По щекам ее потекли слезы, и она долго не могла возобновить рассказ, пытаясь глубоким дыханием и глотками воды успокоить внутреннюю бурю. Стаций уже хотел предложить ей закончить, но она, угадав его намерение, отрицательно покачала головой и продолжила:

– После его смерти… я… какое-то время была совсем невменяемой. Я не помню, но мне потом говорили… что я все твердила: «Он уснул, тише!»… Опасались, что я лишилась рассудка. Даже не запомнила похорон. Но потом я пришла в себя и оказалась совершенно в другом мире, точнее сказать, в хаосе. Моя мудрая бабушка была права, убеждая меня, что надо было бы вникать в имущественные дела, но кто же знал, что так получится? Мне было ни много ни мало двадцать лет, и я ничегошеньки не понимала в тонкостях своего брачного договора и в вопросах наследования. Я была, что называется, «вручена» роду Аннеев, и соответственно в случае смерти мужа моим опекуном естественным образом становился свекор, что и произошло. Но его вскоре погубила собственная жадность. Ему было мало, что к нему сразу отошло наследство вдового Галлиона, чья единственная дочь Новатилла, удочеренная Сенекой, была давно замужем и уже получила свою долю в качестве приданого; к нему же должно было отойти имущество вдовы Сенеки, бездетной и тяжелобольной после неудачного самоубийства Паулины, о которой сразу было понятно, что она не заживется. Разумеется, мой добрый свекор не сомневался, что все состояние его покойного сына принадлежит ему, а с несущественной помехой в моем лице можно вообще не считаться. Он тут же начал даже выбивать долги из друзей Лукана. Фабий Роман тогда вел с ним тяжбу из-за этого, пытаясь, в частности, защитить мои права. Кроме того, лишившись наследника и не желая делать главной наследницей жену, по вражде к ней, Мела тут же усыновил двух неведомых мне доселе молодых людей. Не знаю, чем они снискали его доверие. Но своими действиями он привлек к себе внимание Нерона, и тут же нашлись люди, которые убедили принцепса, что столь огромное состояние в руках последнего представителя мятежного рода – угроза для государства, и что пока Мела не начал мстить цезарю за смерть братьев и сына, его надо обезвредить. К заговору он был некоторым образом причастен через любовницу, хотя сам, в силу природной бездеятельности, не играл в нем заметной роли и никем не был выдан. Но тут подделали письмо Лукана – в данном случае никто даже не сомневается, что это была подделка (его почерк нельзя было подделать, как нельзя подделать и его стихи), – и Меле пришлось последовать общим путем Аннеев.

После его смерти мы, три оставшиеся женщины: Ацилия, Паулина и я – оказались во власти наших новых родственников. Я понятия не имею, что там были за дела. Состояние и правда было слишком огромным – поначалу. Я даже не знаю точных его размеров. Виллы по всей Италии, да еще и в Испании, дома в Риме и его предместьях, собрания произведений искусства, драгоценности. Впоследствии только ленивый не пытался отхватить себе кусок от этого пирога. Львиная доля, разумеется, досталась Нерону, потом что-то еще распродавалось. С Ацилией мы, можно сказать, и не виделись – даже горе нас не сблизило, ни одна из нас не хотела разделить его с другой. С Паулиной же я оставалась до конца ее недолгой жизни, ухаживала за ней, сама перевязывала ей руки, на которых никак не заживали раны. Ну, про ее вечную бледность знают все – я уже даже слышала, что выражение «бледна, как Сенекина Паулина» употребляется как поговорка.

Вместе с Паулиной мы пережили последние страшные годы правления Нерона. Моя мать тогда чуждалась меня – из страха, как потом сама объясняла. Я не осуждаю ее, но мне она стала совсем чужим человеком. А с Паулиной мне было легче переносить свое горе. Сенека воспитал ее стоиком, несмотря на неудачное самоубийство, она не отказалась от своих убеждений. Нас не трогали – видимо понимая, что наказать нас сильнее, чем уже наказали, невозможно. Как с обломка корабля, потерпевшего кораблекрушение, наблюдали мы за всем, что происходило. Вынужденное самоубийство Петрония, убийство Поппеи Сабины, казнь Тразеи Пета, шутовская женитьба Нерона на евнухе Споре и настоящая – на Статилии Мессалине, его мусические и атлетические успехи, смешанные с кровью, стремительное разрастание Золотого дома и воздвижение этого жуткого колосса – все это проплывало где-то перед нами и вдали от нас, не затрагивая нас. Медленно угасавшая Паулина успела-таки увидеть конец этого порфироносного шута, узнать о его заячьем трепете перед смертью и услыхать это пресловутое, передаваемое из уст в уста: «Какой артист погибает». Надо ли говорить, каким утешением было для нее сознание того, что справедливость все же торжествует? Возможно, именно надежда на это конечное торжество справедливости и давала ей силы жить. А потом ей уже не было смысла идти дальше…

Со мной было иначе. В моей голове огненными буквами пылало одно-единственное слово: «Фарсалия». Я знала, что должна ее сохранить, потому что, кроме меня, сохранить ее было некому. Поэтому я старалась выжить во что бы то ни стало. Было время, когда я сама начала кашлять, и врачи уже произносили роковое слово «фтизис», но мое стремление жить победило болезнь.

Я не напрасно прятала поэму. К нам действительно приходили с обыском, отобрали некоторые издания более ранних сочинений Лукана. Я потом с трудом отыскивала их списки у книготорговцев. К моему величайшему огорчению, отобрали и то обращение ко мне, которое он написал собственной рукой. Почему-то я не подумала о том, чтобы укрыть и его. К счастью, ни один из десяти свитков «Фарсалии» найден не был. Я верно угадала: дальше просмотра индексов они, как правило, не шли. Иногда разворачивали свиток, но на то, чтобы опознать, то́ ли это произведение, которое значится в индексе, их начитанности явно не хватало. Но я успела присмотреться к августианцам – именно они производили обыски. Это были, как правило, юноши не старше восемнадцати лет, которых воспитывали в духе слепого поклонения Нерону. Они произносили его имя с придыханием, чувствуя себя жрецами божества. Сначала они внушали мне ужас, потом стало их жаль. Говорят, мало кто из них впоследствии нашел дорогу в жизни. Слепая вера в земное божество, потом полный крах этой веры – все это не прибавляет жизненных сил… Большинство из них кончили век бесславно.

Но я отвлеклась. Итак, пока жив был Нерон, об издании «Фарсалии» не могло быть и речи. Свитки ее, пропитанные кедровым маслом[144], покоились в библиотеке, сначала в том доме в Ламианских садах, который так ненавидел муж и который никак не могла покинуть я, потому что там каждый камень отдавался его шагами. Потом в пригородном имении Сенеки, куда я переселилась, чтобы быть вместе с Паулиной. Когда пал Нерон, я далеко не сразу отважилась обнародовать поэму. Мне было страшно выпустить ее из рук. Прежде чем отдать ее издателю, я сделала еще один список, вновь пройдя через все ее перипетии и поражаясь тому, как она по частям сбывалась в нашей собственной жизни. Потом я все-таки решилась, отпустила из рук новый список – первый был мне слишком дорог. Успех был сокрушительный – иначе не могу сказать. Он принес мне и радость, и скорбь. Радость – что поэма наконец нашла читателя, что «лучшая часть» души Лукана обрела новую, вечную жизнь и в этом мире. Но не менее сокрушительным было непонимание. До сих пор ученые мужи важно рассуждают, почему Лукан недостоин числиться среди поэтов. Кто же достоин, если не он? До сих пор звучит мысль Петрония, что «Фарсалия» – это не поэзия, а история в гекзаметрах. Я, кстати, так и не поняла, что пытался сказать Петроний в своих сатирах, вложив в уста этому болвану Эвмолпу некую поэму о гражданской войне. Мы все же привыкли уважительно относиться к самому Петронию и к его мнению, и мне тогда казалось, что он неплохо относился к Лукану… Неужели мы так ошибались и в нем жило лишь пустое, холодное насмешничество, не имеющее святынь? Но смерть и самого его настигла слишком скоро, так что вопрос остался без ответа. Кроме того, по тому, что пишет Петроний, создается впечаление, что ему были знакомы многие места из последних глав поэмы. Возможно, Лукан что-то читал ему при личных встречах – просто мне он об этом ничего не рассказывал. Но я говорила, что с тех пор, как он ввязался в этот заговор, его закружил какой-то вихрь, и он сам, похоже, не всегда осознавал, что делает. Когда я читала эти сатиры, мне казалось, что даже в том шутовском окружении, в устах глупца Эвмолпа, перевернутая по сравнению с замыслом Лукана и по сравнению с его летящим стихом довольно нескладная метрически поэма о гражданской войне все-таки начинает звучать как клич боевой трубы, предвещающий конец этого шутовского царства. Но это всего лишь мое личное впечатление, я могу ошибаться. Думаю, что эта загадка уже не для меня.

– Боюсь, что нет тут никакой загадки, – вздохнул Стаций. – Дело не в том, как Петроний относился к Лукану, а в нем самом. Надо сказать, я признаю его талант, но сами сатиры в большинстве своем оставляют у меня чувство гадливости предметами своего изображения. Хотя, конечно, портрет до одури разбогатевшего вольноотпущенника, у которого из триклиния метлой выметается упавшее на пол серебро, – образ всей той эпохи. Да и не только это. У него много интересных наблюдений, его, с позволения сказать, герои говорят тем языком, каким подобные люди говорят в жизни, и при этом он обнаруживает незаурядное поэтическое дарование. Но тонкое остроумие он мешает с площадной похабщиной, заставляет шутов и развратников высказывать вполне серьезные мысли. Да, ты права: пустое, холодное насмешничество! Это какая-то болезнь души, в которой перегорела вера в добро, которая не признает в человеке высоких порывов. Да, для таких людей нет ничего святого. Все, что возвышенно, кажется им напускным и неискренним, правда жизни для них может быть только грубой и грязной. Если Петроний и сам услаждался непристойными шутками, уже отходя в мир иной, – о чем тут можно говорить? Вопрос в том, что ждало его там, как ты говоришь, за порогом…

Полла знаком попросила его не продолжать:

– Прости, поэт, не будем о Петронии, чтобы мне успеть сказать тебе все! То, что еще сильнее жжет мою душу, – это упреки Лукану в малодушии, в том, что он неразумно вел себя, ввязавшись в заговор, что своей неосмотрительностью он погубил всю свою семью. Эти обвинения беспочвенны хотя бы потому, что не он первым из заговорщиков был схвачен и его дядья умерли раньше него. Были ли они связаны с заговором, я не знаю. Этого не знала и Паулина. Что же касается его… Видишь ли…

Она помолчала в нерешительности, затем продолжила с печальной улыбкой:

– В свои двадцать пять лет Лукан во многом оставался совсем еще ребенком. Я, будучи моложе его на шесть лет, повзрослела быстрее. Просто он был не такой, как все. Это был чудо-мальчик с великой душой, исключительным поэтическим даром и старческой мудростью – непосильной ношей для его неокрепших плеч. Этот дар ломал его изнутри, причинял ему боль, доводил до болезни. Я это чувствовала уже тогда, хоть и сама была еще девочкой, теперь чувствую тем более. Я уже прожила без него целую его жизнь, поэтому смотрю на него больше глазами матери.

Если подумать, сколько всего он успел написать в том возрасте, когда действительно сам великий Вергилий создал только «Комара», – просто дух захватывает! Одной «Фарсалии» было бы уже достаточно, чтобы обессмертить его имя, а ведь были еще поэмы о Гекторе и об Орфее, трагедия «Медея», десять книг изящнейших стихотворений на случай, речи, «Письма из Кампании». И во всем такая ученость, такое владение знанием из самых разных областей! Какая у него была память – я никого потом не встречала с такой памятью! Он мог читать наизусть целыми страницами – и не всем известные стихи, но и прозу, даже таких сложных авторов, как Тит Ливий, Страбон, а если стихи, то таких прихотливых поэтов, как Эмилий Макр. Я немножко ему помогала искать нужные сведения, но мой вклад – это капля в море. И во всем, что он писал, та же безупречность выражения, отточенность мысли, своеобразие наблюдений. Даже в сочинявшихся по принуждению фабулах для пантомим чувствовалась та же рука мастера. Невозможно даже представить, каких высот достиг бы он, если бы ему было отпущено больше времени. Да, это было чудо, сокровище, которое мы, и в том числе – увы! – я, не сумели уберечь…

– Тебе-то в чем себя винить? – удивился Стаций.

– Ну как же? Мне в первую очередь… Бедный мой мальчик заигрался во взрослые игры, а я не смогла его остановить. Если бы я попыталась вникнуть, возможно, я поняла бы, что столь широкоохватный заговор изначально обречен на провал, и, может быть, открыла бы глаза и ему. Все, что я потом слышала об этом начинании, поражало меня своей нелепостью; там с самого начала что-то пошло не так. Что же касается самого Лукана, то худшего заговорщика я и правда не могу себе представить. Вполне допускаю, что он был неосторожен, опрометчив, несдержан на язык. Тем, кто не любил его так, как я, с ним было нелегко. Но ему и самому было нелегко с собой. Будучи крайне ранимым, он мог в ответ и больно ранить, – это была защита, вроде иголок у ежа. К тому же болезнь усиливала колебания его настроения, и в порыве воодушевления или, напротив, отчаяния он мог наговорить много лишнего. Но что касается анекдота про общественную латрину[145], – я тоже его слышала, – такие рассказы больше свидетельствуют о дурном вкусе тех, кто их собирает. Ну а что до поведения на допросах… Он рассказал мне, как все было, и я не вправе ему не верить. Я слышала его разговоры с дядей, я видела, как умирал он сам. Не так важен был для него род смерти – ради этого он точно не стал бы унижаться. И пытаться купить жизнь ценой бесславия – это совсем на него не похоже. Слишком много думал он о смерти – в «Фарсалии» этому посвящены целые страницы. С матерью у него были сложные отношения, но оговорить ее, будучи в здравом уме и твердой памяти, он точно не мог. Кстати, она и сама в это не поверила. Но если этому костолому Тигеллину и правда удалось вытянуть из него, больного, измученного пытками и головными болями, какие-то имена, чего он сам не запомнил – какое право имеют судить его те, кто тогда сам по собственному почину и без всякой грозящей опасности пресмыкался перед Нероном до полной утраты человеческого достоинства, а теперь точно так же пресмыкается перед новым цезарем?

Она вытерла глаза и на время замолчала, превозмогая спазм в горле.

– Я согласен с тобой, – заговорил Стаций, чувствуя, что пауза становится напряженной. – И я рад, что ты рассказала мне все, что знаешь. Если в моих силах будет опровергнуть клевету, я сделаю это. Во всяком случае, сам для себя я услышал то, что хотел услышать. Но у меня еще один вопрос – прости, если он тоже принесет тебе боль: что все-таки тебя толкнуло на это замужество? Ведь ты в нем страдаешь!

Полла тяжело вздохнула:

– Ответ, как всегда, содержится в «Фарсалии». Помнишь, там Корнелия говорит о себе:

Я, роковая жена, ни с одним не счастливая мужем.

Это прямо обо мне, хотя и не совсем в том смысле, который вкладывает в эти слова Корнелия! Нет, я никак не могу сказать, что была несчастлива с Луканом. Сейчас, мне кажется, я бы каждый день, прожитый с ним, отметила белым камешком![146]Единственным несчастьем было то, что судьба слишком рано отняла его у меня. Но ответ самый мифологический: так было суждено роком.

Она помолчала, всматриваясь в морские дали, потом продолжила:

– Я начала говорить о наследстве и не договорила. Наши горе-опекуны ошалели от привалившего им счастья и сорили деньгами направо и налево. Пока жива была Ацилия, их еще что-то сдерживало. После ее смерти – а умерла она десять лет тому назад – они совсем потеряли стыд. Я чувствовала, что, если дальше все пойдет так же, я скоро окажусь на улице нищей, и стала требовать, чтобы они отделили мне долю наследства и позволили избрать другого опекуна. Тогда они поставили условие, что я должна выйти замуж. Они думали, что я этого не сделаю, я, честно говоря, тоже. Хотя многие богатые женщины решают этот вопрос просто: покупают себе небогатого мужа и свободу. Но мне почему-то он казался немыслимым. Все воспитание бабушки Цестии… И тут вдруг откуда ни возьмись появился Поллий. Он тогда был лишь новоначальным эпикурейцем, не столь последовательным, и не был одержим идеей счастья, а просто несчастен сам. Я и ухватилась за него как за соломинку. Думала, что получу одновременно и защиту, и свободу. Но свобода оказалась новой неволей, хотя наш с Поллием брак, – по сути, видимость брака… Поллия я не могу винить. Оказалось, что он действительно меня любит по-своему. Этого обстоятельства я, выходя замуж, не учла, а теперь не могу сбросить его со счетов. Есть люди, которые могут перешагнуть через чувства других. К сожалению – или к счастью, – я не из их числа. Но все же не думай, что я постоянно так остро несчастна. Мне бывает спокойно, бывает и радостно, – например, смотреть на семью дочери Поллия, на детей, я их полюбила. Иногда я просто любуюсь всей этой красотой, которая меня окружает, и бываю почти счастлива. Таким счастьем, наверное, бывают счастливы тени в Элизиуме…

– Мой вопрос не совсем праздный: ведь я и сам женат на вдове, – пояснил Стаций, как будто оправдываясь. – Но мне кажется, что у нас с Клавдией счастливый брак. Поговорив с тобой, я засомневался. Хотя я никогда не препятствовал Клавдии оплакивать первого мужа. На заре нашего брака она часто горевала, потом успокоилась.

– Так, наверное, вы и счастливы, – пожала плечами Полла. И с усмешкой добавила. – Не обращай на меня внимания. Такие морские диковины, как я, попадаются не так часто. Правда, согласись, и сравнение с Луканом мало кто выдержит. Я иногда думаю о том, что нередко встречается в мифах: возлюбленные богов, ими оставленные и выданные за смертных, – что́ чувствовали они? Каково было им? Я искренне жалею Поллия, который нарвался на меня. Меня же извиняет только то, что я сама в какой-то миг подумала, что теперь прошлое меня отпустит, но, как оказалось, ошиблась.

– А почему же Лукан не написал завещания непосредственно на тебя или не назначил тебе опекуном кого-то из своих друзей?

– Я же говорю, что он во многом был ребенком. – Она вновь еле заметно улыбнулась. – Думаю, что это просто не пришло ему в голову. Вероятно, этот вопрос можно было как-то решить, если бы заранее просчитать все, что получится. Лукан определенно провидел свою раннюю смерть, но чем эта смерть может обернуться для меня, не предполагал. Говорят, что каждый уважающий себя римлянин подправляет завещание на смертном одре. Многие участники заговора перед смертью изливали в кодициллах[147] потоки лести своему убийце с единственной целью: обезопасить родных. Но за те последние часы, что Лукан провел в своем доме, даже мысль об этих табличках не промелькнула ни у него, ни у меня. Мы были поглощены горем неизбежного расставания и величием его ухода в вечность. Однако в итоге получилось, что он тоже, как Катон Марцию, отдал меня другому. Вот я теперь и повторяю вслед за Марцией:

…Верни договор нерушимый

Прежнего ложа, Катон; верни мне одно только имя

Верной жены; на гробнице моей да напишут – «Катона

Марция», – чтоб века грядущие знали бесспорно,

Как я, тобой отдана, но не изгнана, мужа сменила…

К сожалению, на моей гробнице уже не напишут, что я жена Лукана…

Она внезапно замолчала и поднесла к глазам платок. Стаций почувствовал, что больше не может безучастно смотреть на ее мучения.

– Госпожа Полла! – воскликнул он с необычной для себя решимостью. – Не может быть, чтобы все было так безнадежно! Если хочешь, я поговорю с твоим мужем, чтобы он отказался от своих бессмысленных запретов на воспоминания. Я не верю, что его невозможно переубедить!

– Ты, наверное, недостаточно хорошо знаешь его! Есть люди, с которыми спокойнее соглашаться, нежели спорить. Речь ведь не идет о том, что он придет в ярость и прибьет меня, как Нерон Сабину.

– Ну еще чего не хватало!

– Но это было бы проще! Нет, он будет до бесконечности сетовать, что ему больно видеть, как я несчастна, и что он, глядя на меня, несчастен сам. Поэтому мне гораздо легче убедить его, что я счастлива. В новом браке я наверстываю упущенное в прошлом: я взяла на себя всю деловую сторону управления нашим общим имуществом, во все вникла, и, кажется, неплохо справляюсь. Это освобождает меня от необходимости внимать истинам эпикурейского учения. На самом деле я не могу представить себе ничего ужаснее, чем эти распадающиеся скопления атомов[148]. И я никак не могу понять восторженной радости, которая всегда владеет приверженцами этого учения: что, дескать, распался на атомы и будь счастлив, что они перешли в новые соединения! Какое-то учение вечной смерти!

Говоря это, Полла движением рук и головы изобразила брезгливое содрогание.

– Ты осталась верна стоицизму?

– Нет, не совсем, – решительно покачала она головой. – Следуя стоическому учению, я бы, наверное, должна была не решаться на второй брак, а вскрыть себе жилы, если для меня так важно было остаться верной Лукану, а как я поняла позднее, для меня это действительно было важнее всего. Ведь мой нравственный долг – сохранить его творение – был уже выполнен. Но я этого не сделала и теперь уже знаю, что не сделаю. Во-первых, со временем обнаруживаются новые долги. Вот, сейчас я почувствовала, что должна ответить на клевету, отчего и обратилась к тебе. Во-вторых, я помню страдания Паулины. Одно воспоминание о ее руках приводит меня в трепет. Ну и, наконец, что-то во мне самой противится этой идее добровольного ухода из жизни. Не понимаю я, почему «в согласии с природой» оказывается то, от чего содрогается душа. Конечно, бывают случаи, когда другого выхода просто нет. Так было с Сенекой. Что касается Лукана, его смерть я даже не могу назвать самоубийством. Он был осужден на смерть и умерщвлен – хотя бы и наиболее милостивым способом. Не окрыляет меня и мысль о мировом пожаре. Для чего тогда все то, что мы делаем? И все же, когда я перечитываю слова Сенеки о смерти как о рождении, и особенно когда вспоминаю, как на моих руках умирал Лукан, я не могу представить, что он растворился в небытии. Этот солнечный свет, догоревший у меня на глазах, не мог не воссиять где-то в иной стране. Я ни на миг не сомневаюсь, что его душа где-то существует и что, покинув землю, он родился для неба. Не для мрачного царства Плутона с его бескровными тенями, а так, как он писал сам:

…Там, где темный эфир с звездоносным небом граничит,

В области между землей и дорогой луны обитают

Маны полубогов, которым доблести пламень

Дал беспорочную жизнь, приспособил их к сферам эфира

Нижним и души затем собрал в этих вечных пределах.

Не с фимиамом густым, не в гробнице златой погребенных

Тени приходят туда… Исполнившись истинным светом,

Звездам дивясь кочевым и светилам, прикованным к небу,

Он увидал, в каком мраке ночном наш день пребывает…

Я верю, что когда-нибудь и моя душа устремится туда, к нему… И ей будет уже неважно, что написано на гробнице… А он примет меня, как Катон принял Марцию.

– А что же, на могиле его ты совсем не бываешь? – спросил Стаций.

– Давно не была. Он похоронен в семейной усыпальнице Аннеев, в имении, принадлежащем мне. Там есть прислуга, которая за всем следит и даже пускает желающих поклониться его надгробию. Ты тоже можешь там побывать. Тебе покажут: там в саду, среди мрамора, он и покоится. Там и все они. Поллий несколько раз отпускал меня туда, но каждый раз он говорит, что на меня плохо действуют эти посещения, так что я не злоупотребляю его терпением. Я, конечно, очень тоскую по этому месту, но у меня есть нечто взамен…

Говоря это, она пристально вглядывалась в синюю даль, а потом резко поднялась и сказала, показывая рукой куда-то в море:

– Поллий возвращается. Вон там – это его парус. Пойдем со мной!

Стаций послушно последовал за ней, не зная, куда она его ведет. К его удивлению, она привела его к двери собственной спальни и тихо позвала кубикуларию, которая не замедлила явиться.

– Феруса, будь с нами, в случае чего засвидетельствуешь, что тут не произошло ничего страшного, – сказала ей Полла. И, обращаясь к Стацию, пояснила: – Я еще со времени жизни с Луканом привыкла опасаться доноса в собственном доме. Не удивляйся, что я привела тебя сюда. Сейчас сам все поймешь.

Они вошли в небольшую темную комнату, свет в которую проникал сквозь квадратное окно под потолком. Стаций почувствовал себя неловко и не решался даже глядеть по сторонам, так что успел только заметить, что стены расписаны простым геометрическим рисунком по светлому фону. По знаку госпожи кубикулария отодвинула плотный занавес над изголовьем кровати, и взорам Стация предстала золотая маска, черты лица которой, хранившие строгое, страдальческое выражение, он сразу узнал. Полла подошла к маске поближе и, протянув руку, ласково коснулась ее щеки как бы в знак приветствия.

Потом попросила служанку зажечь маленькую серебряную лампу, поднесла ее к маске, чтобы получше осветить черты лица. Помолчав некоторое время, она обернулась к Стацию:

– Ну вот вы и встретились!

После этого она отдала лампу служанке, и сама резким движением задернула занавес.

– Все. Пойдем отсюда!

Они покинули комнату, перешли под портик и медленно двинулись по переходам виллы. Некоторое время они молчали. Потом Стаций решился заговорить:

– Госпожа Полла! Я все же лелею надежду помочь тебе. Я напишу стихотворение, которое со временем будет издано. Но если ты не против, я попытаюсь устроить, чтобы ты могла хотя бы раз в год сама отмечать день рождения поэта, если тебе этого хочется.

– Конечно, хочется! – почти простонала она. – Хочется, чтобы это был праздник его гения, чтобы звучали его стихи, чтобы он… хоть на денек вернулся ко мне. Обычно я хожу к нему, а тут – чтобы он ко мне! Мне и раньше этого хотелось, но я не знала, как все устроить, кого позвать. Но что ты собираешься сделать?

– Просто приехать к вам в этот день с гостями, среди которых будут поэты и ценители поэзии, чтобы Поллий не смог воспротивиться. Насколько я его знаю, он не любит прилюдных сцен и просто смирится с этой данностью. Но мне нужно твое согласие, иначе это будет та же тирания.

Полла взглянула на него недоверчиво, но искорка оживления загорелась в ее печальных глазах.

– Ну попробуй! Если у тебя получится, я буду несказанно благодарна тебе… Ты можешь обратиться за содействием к Менекрату. Я напишу ему письмо и передам через тебя. И не забудь: третий день до ноябрьских нон. Отмечать… весенний день рождения Поллий точно не позволит.

– Но если мы приедем, тебе придется самой сказать, что это ты нас пригласила по случаю празднования дня рождения поэта. Иначе мы будем выглядеть просто разбойниками, ворвавшимися в чужой дом. Надеюсь, ты меня не поставишь в столь неловкое положение?

– Об этом не беспокойся! – улыбнулась она.

2

Возвратившись в Город, Стаций долго не мог отойти от воспоминаний о Полле. Он вернулся к работе над «Фиваидой», но и здесь тот же образ не покидал его. Всем известна судьба Антигоны, похоронившей брата. Но ведь были и жены у тех семерых вождей! Молодые женщины, проводившие их на битву. Вдову Полиника звали Аргия. Он уже давно ввел ее в поэму – обладательницу рокового ожерелья, приносившего несчастье всем женщинам ее рода. Странно, Аргия, Аргентария – какое-то созвучие! Но не он же это выдумал! Он еще и не помышлял о Полле, когда начинал писать. Однако бывают странные совпадения – он замечал это не раз. Когда что-то пишешь и всей душой сопереживаешь своим героям, кажется, что та когда-то бывшая жизнь отзывается сама, подает знаки, подсказывает дальнейший ход событий. Или это муза незримой, но твердой рукой ведет поэта по пиэрийским тропам? Может быть, не только ради Поллы, но ради его собственного труда привела она его в тот жаркий августовский день триумфа на приморскую виллу в Сурренте?

Кончаются гражданские войны, остаются безутешные вдовицы, матери, сестры. Святая, неутолимая женская скорбь… Нередко именно она добивается возмездия и воздаяния. Воображению Стация представилась вереница аргосских женщин, пустившихся в долгий, тягостный путь к семивратным Фивам, у стен которых пали их мужья.

Первой средь горестных жен царица скорбного сонма,

То на печальных склонясь служанок, то вновь распрямляясь,

Жалкая Аргия путь выбирает: ее не заботят

Царство, отец, но одна надежда, одно Полиника

Имя у ней на устах, – близ Дирки в чудовищных Кадма

Стенах хотела б она поселиться, забыв о Микенах…

Следом, с лернейским смешав калидонянок толпы отрядом,

Не уступая сестре, Деипила к останкам Тидея

Шествует. Жалкая, ей преступленье – недолжная ярость

Мужа – известно уже, но, покойного не осуждая,

Все забывает любовь. С подобающим воплем Неалка

Рядом – ужасна лицом, но и сожаленья достойна

Гиппомедонта зовет….

Аргия погибнет вместе с Антигоной – просто потому, что не может уступить ей в мужестве и любви. Антигона отдаст жизнь за сестринское благочестие, Аргия – за супружескую верность. Но другие аргоссские вдовы умолят Тесея вмешаться и восстановить справедливость; Тесей убьет нечестивого Креонта, запретившего хоронить умерших. Стаций опять подумал о созвучии имени Аргии с именем Поллы. Нет, да не постигнет вдову Лукана судьба вдовы Полиника! А потому в этой истории ему самому надо поскорее сыграть роль Тесея и сразить Креонта – ту цепкую клевету, которая пытается опутать память погибшего поэта.

Стихотворение на день рождения Лукана Стаций написал очень быстро – оно родилось у него легко, словно кто-то продиктовал ему. Он хорошо помнил про то, что стихотворение будет прочитано в третий день до ноябрьских нон, но картины ему представлялись весенние, потому что он все не мог забыть слов Поллы о «весеннем дне рождения». И изображенная им Каллиопа, предсказывавшая новорожденному Лукану его краткий и славный путь, была похожа на Поллу, сидевшую рядом с ним в мраморной беседке, и в неутешной Лаодамии, пытающейся вернуть на землю своего Протесилая, ему тоже виделась она. Когда стихотворение было написано, он, как обычно, прочитал его Клавдии. Та сразу заплакала.

– О чем ты плачешь? – спросил Стаций встревоженно. – Ты узнаёшь в ней себя? Ты тоже живешь только в прошлом?

– Нет. Почему ты так подумал? – удивилась Клавдия, вытирая глаза. – Просто за душу берет. Она, должно быть, необыкновенная! А я обычная женщина. Я, конечно, помню все, что было, но так, как будто той меня уже нет. Я сейчас другая, и моя жизнь – с тобой.

Он сжал ее руку, с нежностью посмотрев на ее увядающее лицо. Когда-то в молодости она была очень хороша, но сейчас черты лица ее немного расплылись, потеряли определенность. Но он обычно не замечал этого, и вообще не замечал, как она выглядит. Это просто была родная, близкая душа.

– Так тебе понравилось?

– Да, очень! Но ты не боишься сравнивать ее с Лаодамией?

– А что? – растерянно спросил Стаций. – Она сама себя с ней сравнивала и сама говорила, что хотела бы хоть на день вернуть его.

– Но ты ведь помнишь, чем кончается история Лаодамии. Не мне тебе напоминать. Вернув Протесилая на три часа, Лаодамия не вынесла его вторичного ухода и последовала за ним.

Стаций вздрогнул. Почему-то он правда не додумывал до конца эту мысль. За что он и любил совет Клавдии: всегда твердившая, что она – обычная женщина и мало понимает в поэзии, его жена всегда умела подметить то, чего не замечал он сам.

Но переделывать конец ему не хотелось.

– Я оставлю как есть. Но дам ей его прочитать, прежде чем декламировать публично.

– Может быть, мне поехать с тобой? – робко спросила Клавдия.

– Может быть… – уклончиво ответил Стаций. Он еще не знал, как отнестись к такой мысли, и отложил решение на потом.

Попутно он вел приготовления к празднованию дня рождения поэта. Еще в Неаполе навестил Юлия Менекрата, который оказался молодым человеком лет тридцати, учтивым и просвещенным. Менекрат прочитал письмо Поллы, выслушал Стация и произнес в раздумье:

– Дело достойное, надо бы помочь. Только как-то боязно мне… Нет, я не тестя боюсь. Я боюсь, перенесет ли эту затею сама Полла. Поллий ведь не изверг. Он как-то говорил мне, что просто она сама не своя делается от этих воспоминаний. Она не может вспоминать прошлое спокойно. Потому он и старается ее от него беречь. Я, конечно, понимаю, что он чудак и переусердствует, но…

– Я понимаю, – ответил Стаций. – Но ведь она все равно живет в своих воспоминаниях. Просто скрывает это и носит в себе. А ведь не случайно говорят: «Сказал – облегчил душу».

– Ладно, давай попробуем. Я знаю нескольких почитателей Лукана, которые с радостью согласятся устроить его рецитации. Тот же Силий Италик, например…

– Силий Италик? А ты уверен, что Полла захочет его видеть? Все-таки говорили, что при Нероне он был добровольным обвинителем…

– Да, но здесь об этом уже никто не вспоминает. У Поллия он бывал в гостях, – они сблизились на почве своих антикварных увлечений, – и я не заметил, чтобы Полла его сторонилась. Ну и ты сам пригласи кого считаешь нужным.

Однако вопрос, кого можно уговорить отправиться из Рима в Неаполь в начале ноября, был не таким простым. После долгих раздумий Стаций решился обратиться к Марциалу. Он недолюбливал его и знал, что эта неприязнь взаимна. Марциал всегда казался ему каким-то вертким, шустрым, въедливым, и Стаций не мог понять, когда он бывает собой и бывает ли вообще. Однако он был уверен, что Марциал легко сорвется с места и отправится в Неаполь в ноябре, если забрезжит надежда заработать. Застать поэта в его многократно воспетом домике на Квиринале возле Квиринова портика и храма Флоры оказалось делом нелегким. Он постоянно у кого-то обедал, и Стаций раза три преодолевал подъем от Субуры по узкой улочке, чтобы услышать, что господина нет дома. Можно было, конечно, написать ему письмо, но Стаций не хотел доверять письму важные вопросы, потому как не слишком доверял самому Марциалу. Наконец, он решился оставить ему записку с просьбой назначить день и час для посещения. Вечером письмоносец принес ему письмо с приглашением на завтра, и на следующий день поэт вновь отправился уже привычным путем.

Домик у Марциала был крошечный, без прикрас, словно с трудом втиснутый в прогал между двумя более представительными особняками. За вестибулом, в котором едва помещался раб-привратник, следовал тесный атрий, бывший атрием в древнем смысле слова: стены с облупившейся однотонной штукатуркой были почти лишены росписи и закопчены. Сам поэт вышел к нему в домашнем платье, с первого взгляда он показался Стацию утомленным и потрепанным, недовольным тем, что его вновь кто-то потревожил. Но он вмиг как будто надел маску ироничной веселости, знаком предложил гостю сесть в продавленное кресло, уселся в такое же сам и заговорил довольно неприятным тоном, с преувеличенным почтением:

– Что привело тебя, о Классик[149] и победитель Августалий, к нашим убогим пенатам? Как поживает великое творение? Этеокл и Полиник уже сразились? Что там учинил дерзкий Тидей? Может, они уже разгромили твой дом или супруга тебя выгнала, что ты решил разделить кров со мной?

Стацию захотелось встать и уйти. Марциал был уже почти старик – лет на пять старше его самого, да к тому же от беспорядочной жизни он выглядел старше своих лет. Тем более неуместными казались в его устах подобные шутки.

– Слушай, Марциал, перестань ерничать! – не скрывая своего раздражения, ответил Стаций. – Ты, должно быть, понимаешь, что, если бы у меня не было к тебе дела, я бы не пришел.

Марциал стер с подвижного лица улыбку и взглянул на него колючими глазами.

– Ну и что за дело?

– Предлагаю тебе в третий день до ноябрьских нон отпраздновать день рождения Лукана. В Неаполе.

Марциал широко открыл глаза:

– Что? Где? С каких это пор ты у Лукана в распорядителях? Кто это тебя уполномочил?

– Его вдова. Полла Аргентария.

– Полла?! – Марциал чуть не открыл рот от изумления. – Она решила оставить свое уединение?

– Ну, по крайней мере она решила попробовать отпраздновать этот день.

– И что нужно?

– Что можешь. Самое меньшее – просто приехать, самое большее – что-нибудь написать.

– Это смотря для кого приехать меньшее, – проворчал Марциал. – У кого на это есть деньги…

– Ну, значит, напиши. Времени еще более чем достаточно, а стиль у тебя быстрый.

– И что, она заплатит?

– Без сомнения.

– Что ж? Спасибо за предложение! А все же как ты сделался ее поверенным?

– Случайно. Ее нынешний муж – приятель моей юности. Я встретился с ним после Августалий.

– Поллий Феликс?

– А ты откуда знаешь?

– Ну, это только ты сидишь, уткнувшись в свою «Фиваиду», и лучше осведомлен о последних новостях Фив времен Креонта, нежели о событиях нашей жизни. Я давно знаю. Но знаю также, что живет она уединенно, общества не ищет, потому и удивился. Я бы даже не решился напрашиваться к ней на повторное знакомство, хотя когда-то знал ее.

– Ты знал ее… еще тогда?

– Да… – ответил Марциал, и тут Стаций впервые заметил, что лицо его приобрело естественное выражение. – Я тогда только приехал из Бильбилиса в Рим. Как раз в год пожара. Ну и, разумеется, первым делом стал искать своих испанских земляков. Познакомился тогда и с Сенекой, и с Галлионом, и с Луканом… Они мне помогли удержаться на плаву. Не случись с ними то, что случилось, может, и моя жизнь пошла бы по-другому…

– И каким ты помнишь Лукана?

– Непростой он был. Высоким слогом Квинтилиана выражаясь, «пламенный и возбужденный», а в жизни это означало – высокомерный, колючий, дерганый. Да и она, Полла, была даже не то что скромницей – казалась почти дикаркой. Но когда они были вместе, их как будто все время озаряло солнце. Такая трогательная была парочка! Настоящие голубки! И ведь она была при нем до последнего. Потом чуть с ума не сошла. Одна из самых печальных историй, какие я знаю… До сих пор не могу ее представить рядом с кем-то другим…

– Она и сейчас продолжает чувствовать себя его женой. Как это там у него:

…Всю свою лютую скорбь затаивши в сердце стесненном,

Льет она слезы ручьем, вместо мужа печаль о нем любит.

Марциал удивленно покачал головой, а потом, немного помолчав, заговорил вновь:

– Кстати, он ведь был серьезно болен, и, похоже, не только телесно. Все эти его ужасы… Здоровый человек так не напишет. Мне кажется, он бы и сам не зажился, если б Нерон его не тронул. Ну, может быть, еще несколько лет ему оставалось… Бывают такие дарования, которые рано вспыхивают, горят как факел, и так же быстро сгорают, и чем ярче горят, тем быстрее догорают… Кто на память приходит? Персий, Катулл, Эринна…

– Да, но даже за несколько лет он успел бы закончить «Фарсалию» и еще много бы чего создал…

– Не спорю. Тем отвратительнее это убийство. Агенобарб переплюнул своего дядю, который в сходном положении все-таки пощадил Сенеку.

– И сколько прожил после этого Сенека!

– Сенека не был таким факелом. Он вызревал медленно, неуклонно поднимаясь все выше и выше.

Они еще поговорили о том, в каком ключе выдержанными Полла хотела бы видеть написанные стихотворения. Стаций сказал, что Поллу очень огорчают разговоры о том, что Лукан не поэт, и слухи о его поведении на допросах.

– Ну, что касается первого – это все опять же с легкой руки нашего ученейшего Квинтилиана, – усмехнулся Марциал. – Ну да ладно, возразим. А про допросы – я не знаю, что там было, знаю, что меня там не было. Но Тигеллин любого мог заставить заговорить, так что я избегаю судить об этом. Нерон ведь тогда, можно сказать, снес голову мыслящему обществу. Уже за одно это его нельзя простить.

Стаций уходил от Марциала со странным чувством: кажется, впервые Марциал был с ним самим собой и не был ему неприятен…

Наконец долгожданный день настал. За три дня до него Стаций приехал в Неаполь вместе с Клавдией, остановившись, как всегда, у тетки. Марциал должен был приехать за день до события вместе с несколькими поэтами своего круга. Поллий с женой уже перебрались из Суррента в пригородный Леймон, что упрощало задачу. Обмен письмами с Менекратом, произведенный накануне, подтвердил, что Полла ждет гостей и не отказывается от своего намерения.

День выдался ясным и теплым, но неспокойным. Быстрый ветер с моря гнал по небу жемчужные облака, деревья с желтеющей листвой, казалось, готовы были улететь вслед за ними. Стаций всегда любил осеннее небо, оно виделось ему самым глубоким и просторным. Освещенные тревожным солнцем ветреного дня опустевшие виноградники Гавра радовали глаз проблесками золотой и пурпурной листвы.

Леймон располагался в миле от моря, в стороне от густо теснившихся соседних вилл. Подъехали все вместе, в нескольких карруках. Всего гостей собралось человек пятнадцать – значительно больше числа муз. Из окружения Марциала Стаций хорошо знал только элегика Аррунция Стеллу, на бракосочетание которого сам недавно написал эпиталамий. Из приглашенных Менекратом он был знаком лишь с Силием Италиком, консуляром[150] и эпическим поэтом, автором поэмы о Пунических войнах. Это был человек хрупкого телосложения, вида болезненного, хотя, кажется, никакой болезнью он не страдал. Силий купил имение, на землях которого находилась могила Вергилия, и хотя новый владелец не препятствовал желающим поклоняться его памяти, Стаций считал своим долгом извещать его о своих посещениях священного для него места. В этом они сходились: Силий тоже ходил на эту могилу как в храм.

Поллий был, как обычно, рад гостям, хотя и открыто удивился их общему неожиданному желанию собраться без видимого повода. Но сразу же повел их осматривать виллу. Эта вилла была более обычной, нежели суррентинская. Два крыла, портик с ионическими колоннами, более высокий в центре, внутри все росписи – в том самом архитектурном стиле, который нравился Поллию: раздвинутые стены, морские картины, продолжение ионических колонн. И здесь повсюду стояли греческие мраморные статуи, порой даже работы мастеров двухсот-трехсотлетней давности или же их бронзовые копии. Будучи на этой вилле в первый раз, Стаций с удовольствием рассмотрел бы ее поподробнее, но его начинало немного тревожить то, что Полла не показывается. Однако внезапно она вышла откуда-то из бокового прохода и предстала перед собравшимися.

Туника и стола на ней были аметистового цвета, складки уложены особенно продуманно – как на статуе; на шее поблескивало золотое ожерелье с аметистами, волосы были убраны очень тщательно, хотя прическа была обычная, простая. Лицо ее было бледно, но в осанке, в движениях чувствовалась решимость. На этот раз Стаций особенно поразился ее красоте и изяществу. Несмотря на седину в волосах, она казалась молодой, и в этом было что-то божественное: не просто молодость – вечная молодость. Все замолчали с ее появлением.

Она приветливо поздоровалась с гостями, после чего, попросив Поллия прерваться, пригласила всех в атрий. Видно было, что Поллий в некотором замешательстве, но, как и рассчитывал Стаций, устраивать объяснения на людях было не в его обычае.

В атрии уже были расставлены кресла для слушателей, стоял и высокий столик для чтеца. По полу были разбросаны лепестки пурпурных роз, розы стояли в двух небольших переливчато-фиалковых стеклянных вазах, ими же был украшен ларарий, а возле него, на таком же высоком столике, только обращенном наклонной стороной к зрителям, и тоже среди роз, лежала уже знакомая Стацию золотая маска.

Стацию, увидевшему, что Поллий окончательно растерялся и не знает, как понимать происходящее, стало жаль его. Ему показалось, что их общие действия в самом деле напоминают вторжение разбойников в мирное жилище…

– Я позвала вас сегодня, друзья, – начала Полла немного не своим голосом, заметно волнуясь, – потому что это день рождения великого поэта Марка Аннея Лукана… моего мужа. Почтим же его маны скромными приношениями и чтением стихов…

И, обратившись к Поллию, спросила робко и немного виновато:

– Ты совершишь все что положено?

Поллий молча закивал и тут же беспрекословно приступил к исполнению обычного обряда мирных жертвоприношений домашним богам.

Потом они стали рассаживаться по местам. Полла подошла к Стацию и почти беззвучно спросила его, может ли он взять на себя ведущую роль на празднестве. Стаций понял, что сама она говорить уже не может. Он кивнул и тут же попросил Поллу взять опеку над его женой – на самом деле цель его была противоположна. Полла улыбнулась Клавдии и усадила ее рядом с собой.

Когда все расселись по местам, а слуги принесли книги, Стаций начал с того, что, воздав краткую хвалу поэту, дал слово Марциалу. Тот, уже успевший напомнить Полле о некогда бывшем знакомстве, начал читать, одну за другой, эпиграммы:

Славный сегодняшний день, свидетель рожденья Лукана:

Дал он народу его, дал его, Полла, тебе.

О ненавистный Нерон! Что смерти этой ужасней!

Если б хоть этого зла ты не посмел совершить![151]

Стаций наблюдал за Поллой и заранее страшился собственного чтения. Она сидела, как всегда, прямо и как будто не слышала, что читается, опустив глаза в пол и плотно сжав губы. Стаций заметил, что одной рукой она держится за руку Клавдии, которая в свою очередь незаметно гладила ее по руке. У него мелькнула мысль, что зря он во все это ввязался, пренебрегши мнением Поллия, который, вероятно, знал, что делал, оберегая жену от лишних переживаний. Посмотрел он и на него: Поллий сидел опустив голову и не глядя по сторонам.

Между тем время неумолимо приближало его собственное выступление. И вот он уже сам подходил к столику для чтения, чувствуя тяжесть в ногах и холодок в щеках.

– По просьбе редчайшей из жен, госпожи Поллы Аргентарии, и я написал стихотворение на сегодняшний праздник, – начал он. – К сожалению, я не успел предварительно показать его ей, так что, госпожа Полла, ты вольна не принимать этого обращения, если оно тебе не понравится. Что до меня, то я не решился тягаться с несравненными гекзаметрами Лукана, отчего выбрал для себя Фалеков стих, – прошу видеть в этом знак моего величайшего почтения к поэту.

Потом он глубоко вдохнул и начал читать:

День рожденья Лукана пусть отметит

Всякий, кто, в исступлении ученом

На холмах, где Истмийской храм Дионы,

Жадно пьет от священных вод Пирены.

Кто причастен рождению искусства:

Ты, Аркадец, создатель звонкой лиры,

Ты, Эван, Бассарид стрекатель ярых,

Гиантийские сестры с Фебом вкупе!

Пурпур лент пусть венчает ваши кудри,

А по кипенно-белым одеяньям

Юный плющ пусть стремит свои побеги!

Пусть ученость потоком разольется,

Зеленей станет в рощах Аонийских!

Если тень твоя видеть свет способна,

Пусть сплетенья венков ее утешат![152]

Окинув взглядом собравшихся, он увидел напряженное спокойствие на лице Поллы, заинтересованность учеными предметами, загоревшуюся в глазах ее мужа, а также привычную ироническую усмешку на лице Марциала, выражавшую мысль, что «Классик», как всегда, с головой зарылся в пыль веков. На остальных слушателей у него уже не хватало внимания.

Читая собственное описание чествования поэта на Кифероне, Стаций поймал себя на мысли, что очень хотел бы, чтобы все и правда перенеслось туда, и ответ за все держал бы не он, а Аполлон, музы и Мнемосина.

Далее шла необходимая по смыслу и безобидная по форме похвала родине поэта, Испании. Стаций изобразил ее такой, какой она казалась ему в детстве, когда он наблюдал, как солнце садится в огненное море:

Сколь блаженны и счастливы те страны,

Где вблизи виден бег Гипериона,

Слышен скрип колеса, когда нисходит

Колесница на воды Океана…

Дальше шла более чувствительная часть, и Стаций сам ощутил, что его голос звучит обреченно:

…Лишь явился на свет и первым криком

Огласил он, младенец, эту землю,

Как его приняла к себе на лоно

Каллиопа сама и, скорбь забывши

По навеки ушедшему Орфею,

Говорила: «О мальчик, музам милый,

Быстро ты превзойдешь певцов маститых.

Нет, не реками править иль зверями,

Или гетскими ясенями двигать, —

Волновать станешь Тибр ударом плектра,

Песней всадников поразишь ученых,

Потрясешь и сенат порфироносный…

Он уже не мог смотреть по сторонам, понимая, что его Каллиопа как две капли воды похожа на сидящую перед ним прекрасную женщину в аметистовых одеждах, с простой прической и сединой в волосах. И она сама, заливаясь слезами, рассказывала краткую и печальную историю жизни поэта, как рассказывала ему, сидя в мраморной беседке над голубой бездной Дикархея.

Но дальше образ музы дробился: помимо седеющей женщины в аметистовых одеждах возникала другая, юная девушка, которую он увидел когда-то случайно в день ее высшего торжества и в пору безоблачного счастья:

…Но не только поэзии искусство, —

Подарю я тебе и факел брачный,

И супругу под стать тебе, какую

Дать Венера могла бы иль Юнона.

Всем взяла: красотой, умом, богатством,

Простотой, и ученостью, и родом.

Песни брачные пред порогом вашим

Воспою я сама на праздник светлый!..

Сколько времени продолжался их брак? Лет пять, как получалось по рассказу Поллы. Но что значили эти пять лет по сравнению с двадцатью пятью годами ее жизни после него? Мгновение!

О свирепые, яростные Парки!

Долгоденствие лучшим не дается!

Отчего высота грозит паденьем?

Точно ль ранняя смерть – удел великих?

Так рожденный Аммоном-Громовержцем,

Чей приход и уход – в сиянье молний,

В Вавилонской почил гробнице тесной.

Так рукою трепещущей Париса

Был повержен Пелид – Фетиды поросль.

Так по волнам рокочущего Гебра

Уплывала от нас глава Орфея.

Пурпурные цветы вокруг золотой маски сами по себе напоминали скорбный рассказ Поллы о смерти Лукана, а представившийся ей образ головы Орфея неотступно стоял перед глазами Стация, когда он писал свое стихотворение. Закончив слезами рассказ Каллиопы, Стаций перешел к самой ответственной части своего стихотворения, в которой с излишним, как ему теперь казалось, дерзновением призывал поэта вернуться на землю:

Ты же, – где бы ты ни был, – там, над миром,

Где несутся на быстрых колесницах

Души лучших, молвою вознесенных,

И смеются над дольними гробами,

Или там, где в священных мирных рощах

Элизейских покоятся счастливцы,

Где с тобою фарсальские герои,

И твоей благородной песни звукам

И Помпеи внимают, и Катоны

(Тень святая! Лишь издали ты видишь

Бездну Тартара, слышишь стоны грешных,

Наблюдаешь, как факел материнский

Освещает бескровный лик Нерона)…

После разговора с Поллой Стаций уже не сомневался, что слухи о Лукане не имеют под собой никакой почвы. Он развил ту мысль, которую подала ему Полла в их первой беседе: певцеубийце Нерону мало было смерти вдохновенного поэта-пророка, ему надо было очернить его память, приравнять его к себе, выставить почти матереубийцей. Возможно, сюда примешивалась уже другая зависть: ходили ведь слухи, что заговорщики хотели поставить принцепсом Сенеку, так что в случае успеха Лукан оказывался его ближайшим наследником. Подумать только, на императорском троне могла утвердиться династия Аннеев – философов, поэтов! И статуи целомудренной женщины с правильными чертами лица и строгой прической богини украшали бы форум, Палатин, Капитолий. Разве одной этой мысли не достаточно для того, чтобы возжечь пожар ненависти в завистливой душе человека, запятнавшего себя всеми мыслимыми и немыслимыми пороками? Да, смерти мало – она не может повредить тому, кто уже проложил себе путь в бессмертие. Только цепкая, липкая, гнусная ложь – против нее бывают бессильны и великие. А ведь эту ложь повторяют и, возможно, будут повторять многие, как повторял он сам, пока случай не открыл ему глаза!

Наконец, Стаций дошел до концовки, вызвавшей опасения проницательной Клавдии:

Светлым к нам ты явись, на голос Поллы

Отзовись, умоли богов безмолвных

Уступить хоть денек! Порой врата их

Позволяют мужьям вернуться к женам.

Не обманом вакхических заклятий

Возвращает она тебя на землю,

Нет, к тебе самому она взывает,

Сохраняя твой образ в самом сердце.

Не приносит ей в горе утешенья

Блеск твоей золотой посмертной маски,

Что мерцает над тихим брачным ложем,

Сторожа ее сон. О смерть, уйди же!

Это праздник начала новой жизни!

Прочь, жестокая скорбь! Пусть по ланитам

Слезы счастья текут и сладкой боли,

Что оплакано, будет то священно.

Дочитав, Стаций решился наконец поднять глаза. Полла закрыла лицо руками и беззвучно плакала, приклонившись к плечу обнявшей ее Клавдии. Все собравшиеся с состраданием смотрели на нее, не решаясь произнести ни слова. Праздник все более напоминал игры в амфитеатре и прилюдные мучения истязаемых. Только здесь речь шла не об осужденной преступнице, а о почтенной матроне, хозяйке дома. Именно такого исхода Стаций и боялся.

Поллий встал со своего места и, подойдя к жене, взяв ее за плечи, что-то шепнул ей на ухо. Полла отрицательно помотала головой. Тут же служанка поднесла ей стеклянный кубок с водой и дала пить, не выпуская кубка из своих рук. На некоторое время в воздухе повисло напряженное молчание. Потом Полла что-то шепнула Клавдии, и та сказала громко: «Госпожа просит продолжать!»

– Что ж?.. Так давайте дадим слово самому прославляемому поэту! – объявил Стаций. И прочитал:

Ты, о великий, святой поэтов труд, ты у смерти

Все вырываешь, даришь ты вечность смертным народам!

Цезарь, завидовать брось ты этой славе священной;

Ибо, коль право дано латинским музам пророчить —

Столько же, сколько почет и смирнскому старцу продлится, —

Будут читать и меня, и тебя: «Фарсалия» наша

Будет жива, она не умрет во мраке столетий!

За ним стали читать другие, читали отрывки не только из «Фарсалии», но и из других произведений Лукана. Силий читал отрывки из своей поэмы, в которых, по собственному признанию, открыто подражал его стилю. Внимание слушателей постепенно переключилось на читающих, и когда Полла, опираясь на руку служанки, покинула атрий, это заметили не все. Поллий некоторое время безучастно слушал, потом тоже ушел. Стаций так до конца чтений и не мог сосредоточиться ни на них, ни на том, кто что сказал, и с трепетом ждал, что будет дальше.

Поллий вновь появился, когда после окончания рецитаций гостей пригласили в триклиний. Гости уже разговорились между собой, обсуждая прочитанные отрывки и авторские приемы, так что хозяин в этой беседе ведущей роли и не играл. Но чаши за него как за покровителя искусств и хранителя памяти великого поэта поднимались не раз. Марциал с Силием и Стеллой завели оживленный спор о крупных и малых формах в поэзии, однако Стаций не мог не заметить, насколько Марциал сдержаннее в выражениях по поводу эпоса с консуляром Силием, нежели обычно бывал с ним самим. Уже темнело, и в триклинии засветились лампы, когда к гостям наконец вновь вышла Полла. Даже при вечереющем свете было видно, что глаза у нее заплаканы, но она изо всех сил старалась выглядеть бодрой.

– Сердечно благодарю вас, дорогие, что помогли состояться этому празднику! – сказала она с улыбкой. – Благодарю тебя, Марциал, за прекрасные эпиграммы и за долгую память. Я вспомнила тебя, и то, что ты бывал в нашем доме. Обещаю тебе, что ты не пожалеешь о своем решении приехать сюда. Благодарю и тебя, Стаций! Ты спросил, принимаю ли я твое посвящение? Да, безусловно, принимаю и прошу, чтобы посвящение мне стояло в самом заглавии.

Немного посидев с гостями, она вновь ушла к себе.

– Ну вот, ты видела ее и говорила с ней – как ты думаешь, не зря я все это затеял? – нерешительно спросил Стаций Клавдию, когда они уже подъезжали к дому тетки Стация.

– Думаю, что ты был совершенно прав, – ответила она твердо.

– Но мне самому жалко было на нее смотреть. Теперь я понимаю, почему Поллий старался ее от этого оградить…

– А я, посмотрев на нее, убеждена, что он делал это напрасно, – улыбнулась Клавдия и добавила, помолчав: – Странные люди вы, мужчины. Не понимаете таких простых вещей!

– Чего же?

– Ну, например, того, насколько близки друг другу страдание и счастье. Любая женщина это понимает. Когда рождается ребенок – это боль, порой кажется, что нестерпимая, но вот он родился, и показал, что хочет и будет жить, – и боль забыта, и нет никого счастливей молодой матери.

– При чем здесь это? Ведь у Поллы нет детей.

– Женское естество в любом случае остается неизменным. Боги не дали ей детей, но ее детищем стала «Фарсалия». Она выпестовала ее, как мать, в те страшные годы, сберегла и выпустила в жизнь – неужели она не будет счастлива, чувствуя, что ее дитя родилось для вечности? Отлучить ее от этой книги и новой ее жизни, отторгнуть от памяти и славы мужа, которая жива и цветет во многом благодаря ей, – это все равно что забрать у родильницы младенца и говорить ей: «Он принес тебе боль, не смотри на него!» Если бы в твоих руках был единственный список «Энеиды» и ты, несмотря ни на что, сохранил бы его, например вынес из гибнущих Помпей, пережив весь этот ужас, – что бы чувствовал ты?

– Если бы боги дали мне послужить манам великого поэта, я бы… наверное, считал себя счастливейшим из смертных.

– Так почему же вы с Поллием оба думаете, что несчастна Полла? Короче говоря, ты правильно поступил, что помог ей осуществить задуманное. Ну и, кроме того, твое творение тоже переживет века.

– Ты так думаешь? – недоверчиво спросил он.

– Даже не сомневаюсь! – уверенно ответила она.

– Ну, будем надеяться. Вот только пустит ли меня теперь на порог мой добрый Поллий?

На следующий день Стаций не получил никаких писем и поэтому пребывал в тревоге. Еще через день – тоже. Они с Клавдией уже готовились к отъезду в Город, когда наконец одновременно пришли два письма. Одно было от Поллия. Стаций распечатал его и прочитал:

«Гай, сын Поллия, Публию, сыну Стация, шлет привет!

Я было обиделся на тебя, мой друг, из-за вашего общего заговора, но сейчас, по размышлении зрелом, думаю, что это было напрасно. Я тут задумался об особенностях кинетических наслаждений: ведь чтобы испытать наслаждение от утоления жажды, надо некоторое время испытывать эту жажду, чтобы наслаждаться избавлением от боли, надо почувствовать боль. Пока статическое наслаждение не достигнуто, кинетизм бывает важен, и для подверженного страстям и несовершенного женского существа особенно. Видимо, это как раз случай моей жены. Ей, чтобы почувствовать радость настоящего, нужно прикоснуться к боли прошлого. Кажется, здесь я рассуждаю верно. Не скрою, третьего дня ее состояние внушало мне опасение. Но сейчас она совсем пришла в себя, повеселела и выглядит более счастливой, чем обычно, что не может меня не радовать. Чтобы проверить свои наблюдения, я сам впервые за много лет решился взглянуть в сторону Везувия. Да, поначалу мне стало больно, но я понял, что это уже не та прежняя невыносимая боль, а потом подумал и о том, что все это уже давно миновало и живет лишь в моей памяти, а потому я могу ограничиться приятными воспоминаниями о наших юношеских восхождениях на эту гору – пусть для меня она навсегда останется просто горой. Выходит, прикосновение к этой боли избавило меня от страха перед ней. Так что все к лучшему. Надеюсь, что в будущем году ты еще навестишь нас и мы вспомним наше общее счастливое прошлое. Твое стихотворение о нашей суррентинской вилле прекрасно, а я уже приступаю к расширению храма Геркулеса – чтобы в следующий раз вы не смогли от меня спрятаться. Будь здоров!»

Стаций возблагодарил маны Эпикура за такую неожиданную помощь. Он подумал, что, возможно, Поллию понравилась и роль хранителя памяти великого поэта, но в общем-то не так важно, что заставило его смириться с неожиданной затеей. Главное, что дело было сделано и он был не в обиде.

Второе письмо было от Поллы:

«Полла Аргентария Папинию Стацию шлет привет!

Еще раз благодарю тебя, поэт, за твою неоценимую услугу. Я прошу прощения, что не сумела справиться со своими чувствами, но на самом деле я давно не была так счастлива, как в тот день. Я не знаю, что дало присутствие посторонних людей, и те стихи, которые они читали, но мне и правда в какой-то миг показалось, что я ощутила приблизившуюся к нам живую душу Лукана, и теперь у меня даже появилась надежда, что это не в последний раз. Это было не то что мой вечный разговор с маской, это было нечто другое! Поллий, скрепя сердце, позволил мне устраивать подобные чтения, где и когда я захочу, а кроме того, я решила, что в Риме чтения могут проводиться и без меня, в садах, рядом с усыпальницей Аннеев. Если буду в силах, доберусь туда и сама. Твое стихотворение прекрасно выразило все мои мысли, которые я столь долгое время носила в себе и не могла высказать, – и мне стало легче. Ты прав: боль переболит, а святыня останется навеки. Еще раз благодарю и – будь здоров!»

Стаций вздохнул с облегчением и, поднявшись, пошел искать Клавдию, чтобы порадовать и ее.

Примечания

Сюжет романа вырос из стихотворения Стация «Genethliacon Lucani ad Pollam» («Сильвы», 2, 7). В изложении исторических событий я в основном следую трем историкам: Тациту, Светонию и Кассию Диону. Одним из важных источников являются также сочинения Сенеки (прежде всего, «Письма к Луцилию»). Использована и другая литература – эта эпоха освещена в разнообразных источниках весьма полно.

Список имен собственных

Агенобарб – см. Нерон.

Агриппа, Марк Випсаний (63 до н. э. – 12 до н. э.) – римский государственный деятель и полководец, друг и зять императора Октавиана Августа.

Агриппина Младшая (15–59) – дочь Германика и Агриппины Старшей, сестра Калигулы, последняя жена Клавдия, мать Нерона.

Агриппина Старшая (14 до н. э. – 33 г.) – дочь Марка Випсания Агриппы и Юлии Старшей, мать Калигулы, Агриппины Младшей и др.

Азиний Галл, Луций – консул 62 г. н. э.

Амулий – брат мифического царя Нумитора, лишивший его власти.

Амфион – сын Зевса, искусством игры на кифаре способный двигать камни.

Амфитрион – отец Геракла (Геркулеса).

Аникет – дядька (т. е. воспитатель) Нерона.

Анна Перенна – римская богиня года.

Апеллес (IV в. до. н. э.) – греческий живописец.

Аргентарий, Марк – поэт, чьи эпиграммы сохранились в «Палатинской антологии». Здесь отождествлен с оратором, упоминаемым Сенекой Старшим, к роду которого принадлежала Полла Аргентария.

Аргия – дочь мифического царя Адраста, жена Полиника.

Ариция – нимфа, отождествлявшаяся с Артемидой. Праздник ее праздновался в августовские иды (13 августа) в г. Ариции, вблизи озера Неми, называвшегося «зеркалом Дианы». Вместе с ней почитался бог Вирбий. Жрец этого культа назывался «царем гробницы», им мог стать только беглый раб, после того, как он сломает ветвь с определенного дерева («золотая ветвь») и убьет своего предшественника.

Аррия – жена римлянина Цецины Пета, приговоренного к смерти императором Клавдием в 42 г. н. э.; когда муж не решался покончить с собой, Аррия вонзила себе кинжал в сердце со словами: «Пет, не больно!»

Аррунций Стелла – римский государственный деятель, поэт-элегик, один из покровителей и адресатов Стация и Марциала.

Аттал – философ-стоик, учитель Сенеки.

Аттис – возлюбленный Кибелы, оскопивший себя. Ему, в частности, посвящена была трагедия, написанная Нероном.

Афамант – мифический царь Орхомена, в приступе безумия убивший одного из своих сыновей и вынудивший жену Ино броситься в море со вторым сыном.

Ацилия – мать Лукана.

Бальбилл – придворный астролог Нерона.

Басс – см. Цезий Басс.

Боудикка (ум. 61 н. э.) – жена короля Прасутага, после его смерти возглавившая антиримское восстание в Британии.

Британник, Тиберий Клавдий Цезарь (41–55) – сын императора Клавдия и Мессалины, претендент на императорский престол; был отравлен Нероном.

Бурр, Секст Афраний (ум. 62 н. э.) – префект преторианцев, вместе с Сенекой фактически управлял страной в первые годы правления Нерона.

Ватиний – фаворит Нерона.

Вергилий Марон, Публий (70–19 до н. э.) – величайший римский поэт, уроженец г. Мантуи.

Вергиний Руф, Луций – консул 63 г. н. э.

Веспасиан, Тит Флавий (9–79) – римский император.

Вирбий – римский бог, отождествлявшийся с греческим героем Ипполитом, которого после гибели воскресил Эскулап. Согласно мифу, он покинул Грецию, прибыл в Арицию и стал первым ее царем.

Вителлий, Авл (12–69) – римский император в 69 г. В годы правления Нерона – один из его приближенных.

Вологез I – царь Парфии из династии Аршакидов, правивший с 51 по 78 г. н. э.

Гай Цезарь – см. Калигула.

Галлион Аннейан, Луций Юний (ум. 65 г.) – старший сын Сенеки Старшего, брат Сенеки Младшего и дядя Лукана. Упомянут в Деян. 18.12–17; отказался судить апостола Павла по навету иудеев.

Гельвия – родовое имя матери Сенеки; то же имя должна была носить его тетка.

Германик, Нерон Клавдий Друз (15 до н. э. – 19 н. э.) – римский военачальник, государственный деятель, поэт. Отец Калигулы и дед Нерона.

Гесиод (VIII–VII в. до н. э.) – греческий поэт.

Гиперион – здесь одно из имен бога солнца.

Гораций Флакк, Квинт (65 до н. э. – 8 н. э.) – великий римский поэт.

Гортенсий (Гортензий) Гортал, Квинт (114–50 до н. э.) – римский оратор, друг Катона, которому тот уступил свою жену Марцию.

Дедал – мифический мастер, построивший Миносу Лабиринт на Крите. На Крит же ему пришлось бежать из Афин из-за убийства племянника Тала, совершенного из зависти.

Деметрий – философ-киник, учитель Сенеки.

Деянира – последняя жена Геракла, невольно ставшая причиной его смерти.

Дит – Плутон.

Добрая Богиня – богиня плодородия, здоровья, невинности, покровительница женщин.

Домициан, Тит Флавий (51–96) – римский император (с 81 г.), сын императора Веспасиана.

Домиций Агенобарб – см. Нерон.

Евкер – александриец, в связи с которым обвинили Октавию.

Иосиф Флавий (ок. 38 – ок. 110) – иудейский писатель, автор «Иудейской войны» и «Римских древностей». В 64 г. приезжал в Рим.

Исида – египетская богиня, культ которой пришел в Италию еще в I в. до н. э. и был широко распространен.

Кадм – мифический царь Фив.

Калигула («Сапожок») – прозвище, под которым известен Гай Юлий Цезарь Август Германик (12–41), римский император.

Каллиопа – муза эпической поэзии.

Кателла – см. Элия Кателла.

Катон (Младший, Утический), Марк Порций (95–46 до н. э.) – римский государственный деятель, республиканец, философ-стоик, олицетворявший стоический нравственный идеал. После поражения Помпея в Фарсальской битве возглавил его войско. Впоследствии, не желая сдаться на милость Цезаря, совершил самоубийство. Катон – один из главных героев «Фарсалии» Лукана.

Катон (Старший), Марк Порций (234–149 до н. э.) – римский государственный деятель и писатель.

Квинтилиан (ок. 35 – ок. 96) – римский теоретик ораторского искусства.

Клавдий Нерон Германик Тиберий (10 до н. э. – 54 н. э.) – римский император, усыновивший Нерона после женитьбы на его матери Агриппине.

Клавдия – жена Стация, адресат одного из его стихотворений («Сильвы», III, 5).

Клавдия Августа – дочь Нерона и Поппеи, родившаяся в 63 г. и умершая в младенчестве.

Корбулон, Гней Домиций (ум. 67) – римский военачальник, успешно ведший военную кампанию в Парфии; казнен Нероном.

Корнелий Лентул Косс – консул 60 г. н. э.

Корнелия – дочь Цецилия Метелла Сципиона (имя отца – по усыновлению; изначально он принадлежал к роду Корнелиев, поэтому имена отца и дочери не совпадают), последняя жена Помпея, по возрасту годившаяся ему в дочери. Одна из героинь «Фарсалии» Лукана.

Корнелия – мать реформаторов Гракхов, идеал римской матроны. Овдовев и оставшись с двенадцатью детьми, она отказалась от руки царя Птолемея Египетского, желая всецело посвятить себя их воспитанию.

Корнут, Анней – философ-стоик I в., вольноотпущенник семьи Аннеев.

Кремуций Корд – историк-республиканец, при Тиберии уморивший себя голодом. Книги его были осуждены на сожжение, но спасены его дочерью Марцией. До наших дней, тем не менее, не сохранились.

Лабеон – поэт, современник Персия и Лукана, выполнивший буквальный до неудобочитаемости перевод Гомера. Упоминается в первой сатире Персия.

Лаодамия – жена и вдова Протесилая, после гибели мужа на время вызвавшая его из царства Аида при помощи магических заклинаний. Не в состоянии пережить его вторичной смерти, последовала за ним в царство мертвых.

Латеран, Плавтий – сенатор, участник заговора Пизона.

Леканий, Гай – консул 64 г. н. э.

Ливий, Тит (59 до н. э. – 17 н. э.) – римский историк.

Лициний, Марк – консул 64 г. н. э.

Локуста – отравительница времен Нерона.

Лоллия Паулина (15–49) – третья жена Калигулы.

Лукан, Марк Анней (39–65) – римский поэт, племянник Сенеки Младшего, автор эпической «Поэмы о гражданской войне», обычно называемой «Фарсалия», и многих других, не дошедших до нас, произведений (остались лишь фрагменты в одну-две строчки).

Луцилий – адресат писем Сенеки.

Макр, Эмилий – поэт I в. до н. э., автор поэмы «Териака» – о змеиных укусах.

Марий, Гай – (157–86 до н. э.) – римский полководец и политический деятель.

Марий, Публий – консул 62 г. н. э.

Марциал, Валерий (ок. 40 – ок. 104) – римский поэт-эпиграмматист.

Марция – жена Катона Утического, одна из героинь «Фарсалии» Лукана.

Марция – дочь историка Кремуция Корда.

Мегара – первая жена Геракла, вместе с детьми убитая им в приступе безумия.

Мегера – одна из фурий.

Мела, Анней (ум. 65 г.) – сын Сенеки Старшего, брат Сенеки Младшего и отец Лукана.

Мельпомена – муза трагедии. «К Мельпомене» – ода Горация, известная также как «Памятник».

Меммий Регул, Гай – консул 63 г. н. э.

Менекрат – кифаред, любимец Нерона.

Менекрат, Юлий – зять Поллия Феликса, адресат одного из стихотворений Стация.

Мессалина (ок. 17/20 – 48) – третья жена Клавдия, мать Британника и Октавии, известная своим распутством.

Мидас – мифический царь, присутствовавший при музыкальном состязании Аполлона и Пана и присудивший победу Пану. За это Аполлон в наказание дал ему ослиные уши. Мидас скрывал их от всех, пряча под фригийской шапкой, но однажды их увидел цирюльник, с которого было взято обещание никому о них не рассказывать. Но цирюльник не смог сохранить тайны. Он вырыл в земле ямку и над ней пошептал про ослиные уши царя Мидаса. Из ямки вырос тростник, который своим шумом разнес эту весть по всему свету.

Мирон (V в. до н. э.) – греческий скульптор.

Нерон, Клавдий Цезарь Август Германик (37–68) – римский император. По отцу носил имя Домиций Агенобарб, после того как его мать Агриппина стала женой императора Клавдия, был усыновлен последним и сделался наследником престола.

Несс – кентавр, убитый отравленной стрелой Геракла при попытке похитить его жену Деяниру и успевший перед смертью дать ей своей отравленной крови, убедив ее, что это приворотное зелье, которое оградит ее от измены мужа.

Новат, Луций Анней – см. Галлион. Это имя Галлиона до усыновления.

Новатилла – дочь Галлиона (Новата).

Нумитор – мифический царь, дед Ромула и Рема.

Октавия, Клавдия (42–62) – дочь императора Клавдия и жена Нерона, убитая по его приказу.

Октавия – сестра Октавиана Августа и жена Антония.

Орфей – мифический герой и певец, сын речного бога Эагра и музы эпической поэзии Каллиопы. Судьба самого Орфея трагична: его жена Эвридика умерла от укуса змеи, он пытался вывести ее из подземного царства, но не смог. Впоследствии Орфея, не перестающего оплакивать Эвридику, растерзали безумные вакханки; оторванная голова Орфея, плывя по волнам реки Гебра, продолжала петь. В раннехристианском искусстве Орфей, спустившийся в подземное царство, символизирует Христа, сошедшего во ад.

[Павел – апостол]. В IV в. стала известна апокрифическая переписка между Сенекой и апостолом Павлом (правда, не очень содержательная по смыслу, более состоящая из взаимных выражений почтения).

Палемон – сын Афаманта и Ино, вместе с матерью ставший одним из морских божеств, после того как им пришлось броситься в море, спасаясь от безумного Афаманта.

Палинур – персонаж «Энеиды» Вергилия, кормчий, погибший близ «утесов Сирен», т. е. Суррента. У Лукана в «Фарсалии» его имя связывается также с мысом у берегов Африки.

Парис – известный римский мим, которому Стаций вынужден был продать свое сочинение «Агава».

Парки – богини судьбы, то же, что и мойры.

Паулина, Помпея – жена Сенеки, вместе с ним пытавшаяся покончить с собой, но спасенная и прожившая еще несколько лет.

Педаний Секунд – префект Рима, убитый собственными рабами.

Персий Флакк, Авл (34–62) – римский поэт-сатирик, друг Лукана.

Петроний Арбитр, Гай (ум. 66 н. э.) – римский писатель, приближенный Нерона, автор романа «Сатирикон».

Петроний Турпилиан, Публий – консул 61 г. н. э.

Пизон, Кальпурний – римский сенатор, считающийся главой заговора, названного по его имени.

Пифагор – действующее лицо упоминаемой историками шутовской «свадьбы» Нерона.

Пифиада – служанка жены Нерона Октавии.

Полидамант – мифический персонаж, троянец, родившийся в одну ночь с Гектором.

Поликлет (V в. до н. э.) – греческий скульптор.

Полиник – мифический герой, организатор похода семерых против Фив, погибший в поединке с братом Этеоклом. Главный герой поэмы Стация «Фиваида».

Полла Аргентария – жена и вдова Марка Аннея Лукана, адресат и, видимо, заказчица стихотворений Стация и Марциала, долгие годы хранившая память о муже и отмечавшая дни его рождения. В романе отождествляется с упоминаемой Стацием женой Поллия Феликса Поллой (это одна из существующих гипотез).

Поллий Феликс – адресат и покровитель Стация.

Помпей Великий, Гней (106–48 до н. э.) – римский государственный деятель и полководец, один из героев «Фарсалии» Лукана.

Помпей, Секст – сын полководца Помпея.

Поппей Сабин – консул 9 г. н. э., дед жены Нерона.

Поппея Сабина (30–65) – любовница, впоследствии жена Нерона, убитая им в приступе гнева.

Приап – божество плодородия.

Прозерпина – жена Плутона, похищенная им. Все, что связано с похищением Прозерпины, воспринималось как недобрый знак.

Протесилай – первый воин, погибший в Троянской войне, во исполнение проклятия, что первый ступивший на троянскую землю погибнет. Протесилай ушел на войну сразу после свадьбы с Лаодамией. Впоследствии боги на несколько часов отпустили его в подземное царство.

Рубеллий Плавт (ум. в 62 г.), римский философ-стоик, племянник императора Друза; в 60 г. сослан Нероном в Малую Азию, а потом убит, поскольку был потенциальным претендентом на престол.

Сабина – см. Поппея Сабина.

Сапфо (VII–VI вв. н. э.) – греческая поэтесса.

Север – один из строителей Золотого дома Нерона.

Се́нека Младший, Луций Анней (1 г. до н. э. – 65 г. н. э.) – философ-стоик, писатель, поэт, сын Сенеки Старшего и дядя Лукана.

Се́нека Старший, Луций Анней (ок. 54 г. до н. э. – ок. 39 г. н. э.) – оратор, историк, отец Галлиона, Сенеки Младшего и Мелы, дед Лукана.

Сеян, Луций Элий (ок. 20 г. до н. э. – 31 г. н. э.) – префект преторианцев во времена правления Тиберия. Казнен по обвинению в заговоре.

Силий Италик, Тиберий Катий Асконий (26–101) – римский государственный деятель (консул 68 г.) и эпический поэт, автор поэмы «Пуника».

Сотион – философ-неопифагореец, учитель Сенеки.

Стаций – отец поэта Стация, тоже поэт и ритор, его памяти посвящено одно из стихотворений сына.

Стаций Анней – врач Сенеки.

Стаций, Публий Папиний (ок. 45 – ок. 95) – римский поэт, автор эпических поэм «Фиваида» и «Ахиллеида» (не закончена), а также сборника стихотворений на случай, называемого «Сильвы». За основу романа взяты стихотворения из «Сильв»: 2, 3; 2, 7; 3, 1; 4, 8).

Страбон (64/63 до н. э. – 23/24 н. э) – древнегреческий географ и историк, автор «Географии» в 17 книгах.

Сулла Феликс, Луций Корнелий (138–78) – римский государственный деятель и военачальник, диктатор.

Сцевин, Флавий – один из участников заговора Пизона.

Тал – племянник и ученик Дедала, убитый им из зависти.

Талия – муза комедии.

Тесей – мифический герой, царь Афин, одно из действующих лиц трагедии Сенеки «Геркулес в безумье».

Тефия – титанида, жена Океана, владычица морей.

Тиберий Юлий Цезарь Август (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император.

Тидей – мифический герой, участник похода семерых против Фив, один из героев поэмы Стация «Фиваида».

Тигеллин, Гай Софоний (10–69) – префект преторианцев при Нероне с 62 по 69 г.

Тит Флавий Веспасиан (39–81) – римский император, сын Веспасиана.

Тразея Пет, Публий Клодий (ум. 66 г. н. э.) – римский государственный деятель, сенатор, республиканец и писатель, автор биографии Катона.

Фабий Роман – друг Лукана, упоминаемый Тацитом. Тацит сообщает, что после смерти поэта он препятствовал попыткам его отца завладеть его состоянием.

Фабулл (Фамул) – художник, расписывавший Золотой дом Нерона. Все его творения погибли вместе с этим дворцом.

Фанния – дочь Тразеи Пета, внучка Аррии, о ней рассказывает Плиний Младший как о достойной продолжательнице традиций своей семьи.

Фарий – мальчик-раб, упоминаемый Сенекой в «Письмах к Луцилию».

Феликс – прокуратор Иудеи при Нероне.

Филемони Бавкида – мифические старички-супруги, прожившие всю жизнь душа в душу и вместо смерти в один день превращенные богами в деревья.

Флавии – императорская династия (Веспасиан, Тит, Домициан).

Флора – любовница Помпея.

Хрисипп (III в. до н. э.) – философ-стоик.

Цезарь, Гай Юлий (100 или 102 – 44 до н. э.) – римский полководец, государственный деятель, диктатор, писатель. Один из героев «Фарсалии» Лукана.

Цезенний Пет, Луций Юний – консул 61 г. н. э.

Цезий Басс – друг поэта Персия.

Целер – один из строителей Золотого дома Нерона.

Цестий – оратор времен Августа, упоминается Сенекой Старшим.

Эвмолп – персонаж романа Петрония «Сатирикон».

Элия Кателла – престарелая матрона, участвовавшая в шествии пантомимов на Ювеналиях; упоминается у Кассия Диона.

Эпикур (342/341–271/270) – греческий философ, последователь атомистического учения Демокрита; высшей целью человека считал наслаждение, понимаемое как отсутствие страдания. Высшее наслаждение – это статическое наслаждение, т. е. состояние бесстрастия; кинетическое наслаждение – которое достигается посредством удовлетворения тех или иных потребностей.

Эпихарида – участница заговора Пизона, первой попавшая в руки властей, но никого не выдавшая. Покончила с собой.

Эринна – греческая поэтесса (время жизни называется разное, от VII до IV в. до н. э.). Согласно легенде, умерла в 19 лет.

Этеокл – мифический герой, сын Эдипа, погибший в поединке с братом Полиником. Один из героев поэмы Стация «Фиваида».

Юния – сестра Брута и жена Кассия, о кончине которой рассказывает Тацит.

Список географических и топографических названий

Авентин – один из семи холмов Древнего Рима, к юго-западу от Палатина.

Аверн (ныне Аверно) – озеро в Кампании, считавшееся входом в царство мертвых.

Авлида – гавань в Беотии, где греческий флот собрался перед отплытием в Трою.

Альбис – река Эльба.

Анций (ныне Анцио) – город-порт в Лации, на берегу Тирренского моря, место рождения Нерона.

Аракс – река в Закавказье.

Ахайя – название Греции как римской провинции.

Байи – римский курортный город близ Неаполя.

Бильбилис (ныне Арагон) – город в Испании, место рождения поэта Марциала.

Большой цирк – в Риме, расположен к югу от Палатина.

Вейи – этрусский город севернее Рима.

Виминал – один из семи холмов Рима, к северо-востоку от Палатина, между Квириналом и Эсквилином.

Волатерры (ныне Вольтерра) – город в Этрурии.

Гемония – одно из названий Фессалии у римских поэтов.

Дикархейский залив, Дикархей – Неаполитанский залив.

Евплея – храм Афродиты-Евплеи («Доброе плавание»), служивший ориентиром морякам, находился на одном из мысов близ старого Неаполя (Pizzo Falcone).

Золотой дом – Domus aurea – дворец, построенный Нероном после пожара Рима 64 г. Был разрушен при Веспасиане, на месте помещавшегося в центре его большого пруда находится амфитеатр Флавиев (Колизей).

Инарима (ныне Искья) – остров в Тирренском море близ Неаполя.

Кавдинское ущелье – ущелье на границе Кампании, на пути от Капуи к Беневенту, с которым связан известный эпизод войны с самнитами, мир, заключенный на унизительных для римлян условиях в 321 г. до н. э.

Каистр – река в Малой Азии.

Кампания – область на юге Италии.

Капенские ворота – ворота в Сервиевой стене неподалеку от Большого цирка. От них начиналась Аппиева дорога.

Капитолий – один из семи холмов Рима; священное место с храмами богов.

Капрея (ныне Капри) – остров близ Суррентинского полуострова.

Квиринал – самый высокий из семи холмов Рима, к северо-востоку от Палатина.

Кордуба – ныне Кордова (Испания).

Лабиканская дорога – в Риме дорога на восток, начинавшаяся у Ламианских садов.

Ламианские сады – сады на Эсквилине, за Сервиевыми стенами.

Леймон («луг») – имение Поллия Феликса, упоминаемое Стацием.

Мамертинская темница – тюрьма, предназначенная для содержания подследственных и осужденных, находится у подножия Капитолийского холма.

Марсово поле – часть Рима за Сервиевыми стенами.

Марциев источник – один из римских акведуков; о священном водоеме, в котором купался Нерон, сообщает Тацит.

Мецената сады – сады на востоке Рима, возле Марциева акведука.

Мульвиев мост – мост через Тибр в северной части Рима.

Оплонтис (ныне Торре Анунциата) – маленький городок близ Неаполя с сохранившейся виллой Поппеи.

Палатин – один из семи холмов Рима; резиденция императоров.

Пандатерия (ныне Вентотене) – остров в Тирренском море у западного побережья Италии.

Партенопея – древнее название Неаполя.

Парфия – государство, возникшее на территории современного Туркменистана и впоследствии значительно расширившееся. В I–II вв. вело войны с Римом.

Перг – озеро на Сицилии.

Пирифлегетонт – огненная река в подземном царстве.

Помпея театр – находился на Марсовом поле. Следы его до сих пор сохраняются в планировке ближайших кварталов.

Прохита (ныне Прочида) – остров близ кампанского берега.

Проходной дворец – Domus transitoria – дворец Нерона, который должен был соединять Палатин с Эсквилином. Строился в 60–64 гг., после пожара Рима в качестве его расширения и продолжения был выстроен еще более роскошный Золотой дом.

Сервиевы стены – первые крепостные стены Рима.

Симплегады – мифические сталкивающиеся скалы.

Сиренутесы – название одного из мысов близ Суррента. Название Суррент по народной этимологии связывалось с сиренами.

Субура – улица в древнем Риме.

Суррент – ныне Сорренто.

Фивы – город в Беотии, с которым связан цикл мифов о потомках Кадма (Лаий, Эдип, Этеокл и Полиник и др.).

Фидены – город к северо-востоку от Рима, на расстоянии одной мили.

Фула – ultima Thule – страна, считавшаяся краем земли (возможно, Исландия или побережье Норвегии).

Целий – один из семи римских холмов.

Эмафия – Фессалия.

Эпидавр – город на северо-востоке Пелопоннеса со святилищем Асклепия (Эскулапа).

Эпидамн (ныне Дуррес) – город в Иллирии, при Адриатическом море.

Эсквилин – один из семи римских холмов к северо-востоку от Палатина.

Эта – гора в Средней Греции, согласно мифам, место гибели Геракла.

Юлиева курия – на форуме, место заседаний сената.

Юлиевы сады – на левом берегу Тибра.

Яникул – один из римских холмов (за Тибром), не входящий в число семи.

Публий Папиний Стаций

На день рождения Лукана, к Поле

[153]

День рожденья Лукана пусть отметит

Всякий, кто, в исступлении ученом

На холмах, где Истмийской храм Дионы,

Жадно пьет от священных вод Пирены.

5 Кто причастен рождению искусства:

Ты, Аркадец, создатель звонкой лиры,

Ты, Эван, Бассарид стрекатель ярых,

Гиантийские сестры с Фебом вкупе!

Пурпур лент пусть венчает ваши кудри,

10 А по кипенно-белым одеяньям

Юный плющ пусть стремит свои побеги!

Пусть ученость потоком разольется,

Зеленей станет в рощах Аонийских!

Если тень твоя видеть свет способна,

15 Пусть сплетенья венков ее утешат!

Сто стоят алтарей в Феспийских кущах,

Сотня жертв, орошенных влагой Дирки,

Кифероном взращенных, уж готова.

Мы Лукана поем! Благословите,

20 Музы, ибо и ваш сегодня праздник:

Он обоими видами искусства

Прославлял вас, стихом и вольной прозой, —

Хора римского жрец благоговейный.

Сколь блаженны и счастливы те страны,

25 Где вблизи виден бег Гипериона,

Слышен скрип колеса, когда нисходит

Колесница на воды Океана.

Ты не в том лишь соперница Афинам,

Что Тритонии дар течет елеем, —

30 Можешь, Бетика, быть горда по праву,

Что Лукана ты миру подарила, —

Равный Сенеке дар и Галлиону.

Волны Бетиса пусть до звезд взметнутся:

Не сравнится Мелет с твоею славой,

35 Пред тобою и Мантуя склонится.

Лишь явился на свет и первым криком

Огласил он, младенец, эту землю,

Как его приняла к себе на лоно

Каллиопа сама и, скорбь забывши

40 По навеки ушедшему Орфею,

Говорила: «О мальчик, Музам милый,

Быстро ты превзойдешь певцов маститых.

Нет, не реками править иль зверями,

Или гетскими ясенями двигать, —

45 Волновать станешь Тибр ударом плектра,

Песней всадников поразишь ученых,

Потрясешь и сенат порфироносный.

Пусть другие поют паденье Трои,

И Улисса в скитаньях запоздалых,

50 И Минервин корабль неустрашимый —

Для певцов это торные дороги.

Ты же, Лацию верный и народу,

В тогу песнь свою облачишь отважно.

В нежном возрасте, словно бы играя,

55 Будешь Гектора петь и колесницу

Фессалийскую, и Приамов выкуп,

И обители мрачные Плутона.

Наш Орфей и Нерон неблагодарный

Благосклонный театр тебе откроют.

60 Нечестивым зажженное тираном

Пламя ты воспоешь над кровом Рема.

И красу целомудренную Поллы

Ты почтишь утонченным обращеньем.

Возмужав и созрев, ты очень скоро

65 Вспомнишь кости сраженья при Филиппах,

Прогремишь о Фарсальской битве грозной,

О божественном, молнии подобном,

О Катона суровом благочестье,

О Помпее, что был любим народом.

70 Злодеянье в Канопе Пелусийском

Ты оплачешь и памятник воздвигнешь

Много выше Помпеевой гробницы.

Это все ты напишешь в юных летах,

Раньше, чем «Комара» создал Вергилий.

75 Муза грубая Энния отступит

Пред тобой, и Лукреция ученость.

Преклонится воспевший аргонавтов,

И певец превращений многовидных.

Что ж? И больше скажу: твои созданья

80 C «Энеидой» самой сравниться смогут!

Но не только поэзии искусство, —

Подарю я тебе и факел брачный,

И супругу под стать тебе, какую

Дать Венера могла бы иль Юнона.

85 Всем взяла: красотой, умом, богатством,

Простотой, и ученостью, и родом.

Песни брачные пред порогом вашим

Воспою я сама на праздник светлый!

О свирепые, яростные Парки!

90 Долгоденствие лучшим не дается!

Отчего высота грозит паденьем?

Точно ль ранняя смерть – удел великих?

Так рожденный Аммоном-Громовержцем,

Чей приход и уход – в сиянье молний,

95 В вавилонской почил гробнице тесной.

Так рукою трепещущей Париса

Был повержен Пелид – Фетиды отпрыск.

Так по волнам рокочущего Гебра

Уплывала от нас глава Орфея.

100 Так тебе (о, нечестие тирана!)

Повелит он спешить за грани Леты,

И, воспев вдохновенным гласом битвы,

Упокоив великие гробницы,

(О злодейство! Злодейство!!!) ты умолкнешь!»

Так промолвив, она смахнула плектром

105 Подступившие горестные слезы.

Ты же, – где бы ты ни был, – там, над миром,

Где несутся на быстрых колесницах

Души лучших, молвою вознесенных,

И смеются над дольними гробами,

110 Или там, где в священных мирных рощах

Элизейских покоятся счастливцы,

Где с тобою фарсальские герои,

И твоей благородной песни звукам

115 И Помпеи внимают, и Катоны;

(Тень святая! Лишь издали ты видишь

Бездну Тартара, слышишь стоны грешных,

Наблюдаешь, как факел материнский

Освещает бескровный лик Нерона),

120 Cветлым к нам ты явись, на голос Поллы

Отзовись, умоли богов безмолвных

Уступить хоть денек! Порой врата их

Позволяют мужьям вернуться к женам.

Не обманом вакхических заклятий

125 Возвращает она тебя на землю,

Нет, к тебе самому она взывает,

Сохраняя твой образ в самом сердце.

Не приносит ей в горе утешенья

Блеск твоей золотой посмертной маски,

130 Что мерцает над тихим брачным ложем,

Сторожа ее сон. О смерть, уйди же!

Это праздник начала новой жизни!

Прочь, жестокая скорбь! Пусть по ланитам

Слезы счастья текут и сладкой боли,

135 Что оплакано, будет то священно.

Примечания

1

Августалии – поэтические состязания, проводившиеся в Неаполе раз в пять лет.

2

12 августа 90 г. по Р.Х.

3

Цезарь – в эту эпоху уже не имя собственное, а титул императора.

4

Принцепс – наименование императора.

5

Нотарий – секретарь, стенограф.

6

Ритор – преподаватель риторики.

7

Имеется в виду Эпикур.

8

Карру́ка – дорожная повозка на четырех колесах; наиболее комфортабельная из римских повозок.

9

Стола – женская одежда, какую носили знатные матроны.

10

Везувий до своего извержения считался просто горой (несмотря на предположения Страбона о когда-то бывшем в нем огне) и сильно отличался по виду от нынешнего: это была одноверхая гора, намного выше, чем потом. За прошедшие почти две тысячи лет облик Везувия вновь изменился и пугающую картину взорвавшегося вулкана, которая открывалась взорам в конце I в. н. э., современному человеку трудно представить.

11

Фазелл – прогулочное или спортивное судно.

12

Parada – тент.

13

На момент опысываемых событий со дня извержения Везувия (24 августа 79 г.) прошло 11 лет.

14

Асфодель – растение семейства лилйных. Согласно мифам, асфодели росли в царстве мертвых; это символ забвения.

15

Гаргеттиец – Эпикур, уроженец афинского дема Гаргетта.

16

Сенаторы и всадники – первое и второе привилегированное сословие в Древнем Риме.

17

Аканф – колючее растение вроде чертополоха, рисунок листьев которого широко использовался в искусстве как декоративная форма (например, узор коринфских капителей).

18

«Живи незаметно!» – девиз эпикурейцев.

19

Клиенты в древнем Риме – прослойка населения, зависимая от патрициев; люди, ищущие покровительства богатых и власть имущих.

20

Римская пословица.

21

Претор – второй после консула сановник, осуществлявший верховную судебную власть. Тем самым оценка поэтических состязаний по авторитетности как бы приравнивается к решению высшего суда империи.

22

«Софо́с!» – по-гречески буквально означает «мудро», «искусно». Одобрительный возглас, аналогичный современному bravo.

23

Пифиец – эпитет Аполлона.

24

«Фарсалия» – расхожее название «Поэмы о гражданской войне» Лукана (от названия г. Фарсал в Фессалии, при котором 9 августа 48 г. до н. э. состоялось решающее сражение между войсками Цезаря и Помпея).

25

Античная книга представляла собой папирусный свиток, который для большей прочности мог наматываться на палочку, с двух сторон выдававшуюся по краям и имевшую закругленные концы (отсюда название умбили́к – «пупок»). По бокам срезы свитка отшлифовывались пемзой и могли покрываться позолотой или выкрашиваться краской. С внешней стороны к папирусу прикреплялся кусок пергамена, служивший переплетом.

26

Рэда – четырехколесная повозка. Слова «рэда» и «каррука» могут употребляться как полные синонимы; здесь они противопоставляются по степени комфортабельности.

27

Дневные часы считались от рассвета, в зависимости от времени года. То есть шестой час дня – время около полудня.

28

Фавоний – юго-западный ветер.

29

Здесь и далее «Фиваида» приводится в пер. Ю. А. Шичалина.

30

Австр – южный ветер.

31

Здесь и далее «Фарсалия» цитируется в переводе Л. Е. Остроумова.

32

3 ноября.

33

«Почтить маны» – т. е. почтить память умершего.

34

Дуумвиры – два человека, исполнявшие какое-либо ответственное поручение. В небольших городах дуумвиры могли иметь власть, подобную консульской. То есть, будучи одним из дуумвиров, Поллий фактически стоял во главе своего города.

35

Кубикулария – рабыня, которая следит за порядком в спальне, горничная.

36

58 г. по Р.Х.

37

Пер. С.В. Шервинского.

38

Перевод наш – Т.А.

39

Меретрика – meretrix – в Риме то же, что греческая гетера.

40

Квинкватрии – праздник в честь Марса и Минервы 19–23 марта.

41

Флоралии – празднования в честь богини цветов Флоры с 28 апреля по 3 мая.

42

Называть господина первым именем (praenomen) со стороны слуг не фамильярность, как это может показаться современному человеку, а, наоборот, наиболее официальная форма.

43

Пер. С.А. Ошерова.

44

Лары и пенаты – домашние боги у римлян.

45

Lucana, lucanica – луканская колбаса.

46

Argentarius – меняла, банкир.

47

Красиво укладывать складки одежды в античности было целым искусством, этим и занимались рабыни-вестиплики.

48

Пер. С.А. Ошерова.

49

Сатурналии – празднества в честь Сатурна, справлявшиеся во время зимнего солнцестояния.

50

Мусические игры – т. е. музыкальные и поэтические (без колесничных ристаний и атлетических состязаний). Ювеналии – первые состязания, устроенные Нероном в 59 г.

51

Здесь и далее «Энеида» цитируется в пер. С.А. Ошерова.

52

Инсула – многоквартирный доходный дом.

53

Лекти́ка – носилки, паланкин (весьма распространенное у римской знати средство передвижения).

54

Навмахия – морское сражение, представляемое в цирке.

55

Преторианцы – личная охрана римских императоров, гвардия.

56

Августианцы – при Нероне – особое военное или полувоенное подразделение, гвардия императора, его театральная клака, и вообще проводники его воли.

57

Камена – то же, что и муза.

58

Самбука – струнный инструмент.

59

Пантомимы – танцовщики, представлявшие нечто вроде балета.

60

Рукоплескания были не столь общепринятыми, как в Новое время; существовали различные их виды и некоторые были приемлемы для цирка, но не для мусических состязаний.

61

Восьмой час дня – примерно два часа пополудни.

62

Атрий – главное помещение в римском доме.

63

Имплювий – в римском атрии световое окно в крыше, под которым располагается бассейн для сбора воды (комплювий).

64

Квестор – высший финансовый чиновник (непременная ступень карьеры римлянина на пути к консульской должности). Возрастной ценз для квесторов составлял 27 лет, Лукану, когда он вступил в эту должность, было всего 20.

65

Авгуры – жрецы, толковавшие волю богов по крику и полету птиц, по падению молнии и другим небесным явлениям. Должность авгура являлась пожизненной и почетной.

66

Ода к Мельпомене – знаменитое стихотворение, начинающееся словами «Exegi monumentum», ставшее образцом для последующих поэтических «Памятников».

67

60 г. по Р.Х.

68

Когда Ромул и Рем поспорили, на каком холме строить город, они прибегли к птицегаданию. Результат можно было понять неоднозначно, но победила точка зрения Ромула.

69

Вода для омовения рук была непременным атрибутом застолий, как в Новое время – салфетки.

70

Драгоценности посвящались в храмы в качестве обетных даров.

71

Палла – женская верхняя одежда.

72

Триклиний – столовая.

73

Фесценнины – песенки непристойного содержания, которые положено было петь на свадьбе.

74

Инфула – священная головная повязка жрецов.

75

Штучные потолки – потолки, покрытые плитами из особой штукатурки, напоминавшей искусственный мрамор и украшенной лепниной (наподобие позднейшего stucco).

76

Криптопортик – крытая галерея со световыми окнами в верхней части; коридор.

77

Марео́тик – белое вино со сладким привкусом. Гораций упоминает его в оде, посвященной победе Августа над Клеопатрой.

78

«Искать лавры в мустацее» (пироге, испеченном на лавровых листьях) – пословица, означающая «искать легкой славы».

79

Петроний, как и Лукан, учился у стоика Корнута.

80

Серийский – китайский.

81

Названия половых органов.

82

Веронец – Катулл.

83

При отпуске на волю рабы получали родовое имя своих господ, личное же их имя формально становилось «прозвищем» (cognomen).

84

Киннамон – корица. Использовалась и в кулинарии, и как благовоние.

85

Bravissimo!

86

Выражение «Полидамант и троянки» в переносном смысле означает «обыватели».

87

Обучение у грамматика – первый этап античного образования. На этом этапе учащиеся читали тексты классических авторов, подробно разбирая их.

88

Здесь и далее сатиры Персия приводятся в пер. Ф.А. Петровского.

89

Вести́бул (vestibulum) в римском доме – передняя, помещение между входом и атрием.

90

Пугиллары, представлявшие собой своего рода блокнот или складную книжечку из дощечек или кусочков пергамена, с одной стороны покрытых воском, – неизменный атрибут римского быта, просуществовавший до конца античности, несмотря на распространение папируса. Для черновых записей они были удобнее, т. к. написанное было легко исправить или стереть, для письма не требовалось чернил или каких-либо других красящих (и пачкающих) средств. Писали на них стилем, металлической палочкой, один конец которой был заострен – для письма, а другой сглажен – для стирания.

91

Книгу-свиток читали, держа на коленях или на специальном столике для чтения. Левой рукой сворачивали уже прочитанное, правой – разворачивали еще не прочитанное. Свиток заполнялся не сверху вниз, а слева направо, и делился на страницы (из современных реалий ближе всего к этому, пожалуй, микрофильм).

92

По обычаю, клиенты приходили к патрону утром, чтобы засвидетельствовать свое почтение, высказать свои просьбы и получить денежное вспомоществование или просто гостинец.

93

61 г. по Р. Х.

94

Laena – широкий плащ, напоминающий мантию, одежда жрецов и людей состоятельных.

95

Третья стража – примерно 3 часа ночи.

96

Таково было древнеримское правило, хотя и часто нарушавшееся. Между тем разбавленное вино было обычным напитком для всех возрастов. В небольшом количестве его даже добавляли в воду для ее очистки и для профилактики кишечных заболеваний.

97

По Аристотелю, 49 лет – возраст высшего расцвета души.

98

Издательское дело в поздней античности было поставлено вполне профессионально. Разумеется, речь идет о копировании рукописных книг. Производилось оно в скрипториях, где писцы писали под диктовку. Таким образом можно было делать сразу несколько (а при надобности – несколько десятков и даже сотен) списков, которые поступали в продажу или могли быть разосланы по библиотекам разных городов. Владелец скриптория являлся одновременно и «главным редактором».

99

«Титульный лист» находился внутри свитка. Это должно было обеспечивать его наилучшую сохранность. А чтобы книгу можно было найти на полке, снаружи к свитку приклеивался ярлычок (называемый по-гречески «ситтиб», а по-латыни «индекс»).

100

Пер. Н.И. Гнедича.

101

Слово adulescens («взрослеющий») к римлянину могло прилагаться до 30 лет.

102

Эндромида – теплая накидка, нечто вроде халата.

103

61 г. по Р. Х.

104

Quindecima – пятнадцатая. Традиционно в римских семьях девочки не имели привычных нам личных имен, но получали родовое имя, одинаковое для всех, и «порядковый номер» по старшинству. В I в. н. э. эта система уже разрушалась, да и такая многодетность, при которой пригодилось бы подобное имя, была явлением исключительным, так что мечты героев носят шутливый характер.

105

Павлин считался птицей Юноны, покровительницы брака.

106

Пер. С.А. Ошерова.

107

62 г. по Р.Х.

108

Рецитации – публичные чтения, обычно предшествовавшие изданию.

109

Ге́мина – мера жидкостей и сыпучих тел (0,274 л.).

110

У Сенеки есть сатира «Apocolocynthosis» – «Отыквление (= «оболванивание») Клавдия», пародия на «обожествление».

111

Вольноотпущенники нередко продолжали жить в доме господина, по-прежнему служа ему.

112

Женские имена на – иум – уменьшительные, соответствуют греческим на – ион (тоже склоняются по среднему роду). Исходное имя при этом оканчивается на – ия. Таким образом, Финикиум – уменьшительное от Финикия.

113

Римские инсулы внешне и по внутренней планировке во многом походили на многоэтажные дома Нового времени. Отличало их главным образом отсутствие привычного современному человеку комфорта.

114

Свазории – один из видов школьных упражнений, речи, представляющие собое увещание к человеку, стоящему перед выбором.

115

Мурриновые сосуды – высоко ценившиеся в Риме сосуды из флюорита.

116

63 г. по Р.Х.

117

Aureus – золотая монета.

118

Факция – цирковая партия.

119

Первые христиане считали Нерона воплощением духа антихриста.

120

5 февраля.

121

Философы-киники вели предельно простой образ жизни, отказываясь от каких бы то ни было удобств.

122

Контроверсии – учебные речи на вымышленный судебный казус, в которых представляется столкновение разных мнений.

123

Чахотка.

124

Термин античных авторов для обозначения открытия сезона навигации.

125

64 г. по Р.Х.

126

То есть из одного климата в другой.

127

Капитолийская триада – Юпитер, Юнона, Минерва.

128

С 18-го на 19-е июля 64 г. н. э.

129

Прогимнаст – раб, руководивший гимнастическими занятиями господина, своего рода тренер.

130

В 9-й книге «Фарсалии» Лукан описывает опасности, грозившие римскому войску в Африке, в частности укусы многочисленных змей.

131

Ошибка в прочтении, имеющая свой смысл. Вместо Christos – «Помазанник», что, возможно, было непонятно людям античной традиции, chrestos – «добрый, пригодный, дельный».

132

См. Деян. 18.12–17.

133

Лектистернии – умилостивительный обряд «угощения богов», селлистернии – «угощения богинь».

134

«Федон» – диалог Платона, в котором говорится о бессмертии души и рассказывается о смерти Сократа. Схолии – примечания, комментарии.

135

Epicharis – «прелестная».

136

5 апреля.

137

30 апреля.

138

Гений – дух-покровитель.

139

Тепидарий – теплое отделение бани.

140

Клепсидра – водяные часы.

141

Пер. С.П. Маркиша.

142

Пер. С.А. Ошерова.

143

Квадрирема – боевой корабль на веслах.

144

Кедровым маслом свитки пропитывали для сохранности.

145

Латрина – отхожее место.

146

Так римляне отмечали счастливые дни.

147

Кодициллы – таблички с завещанием.

148

Имеется в виду учение Эпикура об атомах.

149

Под таким прозвищем Марциал выводит Стация в своих эпиграммах.

150

Консуляр – бывший консул.

151

Пер. Ф.А. Петровского.

152

Перевод наш. – Т.А.

153

Перевод наш – Т.А.

Content

Татьяна Александрова
День рождения Лукана

Часть I. Счастье в Сурренте

1

2

3

Часть II. Большие надежды

1

2

3

4

5

6

Часть III. Первые горести

1

2

3

4

Часть IV. Зверь из бездны

1

2

3

Часть V. Что оплакано, то священно

1

2

Примечания

Список имен собственных

Список географических и топографических названий

Публий Папиний Стаций На день рождения Лукана, к Поле

Примечания