Ефим Гальперин

Аномалия. «Шполер Зейде»

Anomaly («Shpoler Zeide»)

by Yefim Galperin

Mistery

Artist – Ilya Shenker

Design and Computer imposition – Aleksander Minz

All rights reserved by U.S. Copyright Office.

US PA 1-777-047

Художник – Илья Шенкер

Дизайн и компьютерная вёрстка – Александр Минц

Предисловие

«…Немедленно вылетаю! Но тебе, «шмок» и «шлымазл», я советую покончить с собой до моего приезда! Чтобы к множеству моих грехов не добавлять отрывание уже давно бесполезных частей твоего организма!».

Эти пять минут телефонного разговора между Парижем и украинской деревушкой, аккуратно записанного Службой Безопасности Украины и украинской мафией, изобиловали таким количеством специфических выражений на языке идиш, что для перевода пришлось искать в Киеве старых интеллигентных евреев. Про что это я, господа?

Да! Про любовь!

Обычно когда пользуются термином «Любовь», то подразумевают отношения двух людей. Противоположных полов. И не противоположных. Молодых и не очень. Юных и стариков.

Нет, конечно, в этой книге про это тоже есть. Но главное в ней – Вселенская любовь. Любовь как Благодать. Ко всему, что материалисты называют окружающим нас миром, а верующие Всевышним. В том числе и любовь родителей к детям, а детей к родителям. Сильных к слабым, добрых к одиноким. И вообще, ошибся Достоевский, переводя с Божественного! Не «красота спасёт мир», а Любовь!

– Ну, ладно! – скажет читатель, – Много вы видели этой любви в окружающем нас жестком мире.

Так ведь никто и не утверждает, что Любовь наблюдается повсеместно и ежечасно. Пока.

Но изредка… В определённые моменты и в отдельных местах…

И, конечно, как может называться в этом жутко прагматичном мире то пространство, в котором разлита Любовь?! Правильно!

«Аномалия» (и ещё, если кому-то это что-то говорит – «Шполер Зейде»).

Ориентируясь на клиповость мышления сегодняшнего читателя и восприятие им действительности в медийной форме, то есть как бы в виде телесериалов, стиль повествования выбран тоже киношный.

Будем надеяться, что читателю хватит фантазии представить всю эту «картину маслом» без принятых в традиционной литературе многословных описаний природы и нервических движений бровей героев.

Жанр выбран популярный вот уже добрых две тысячи лет – Мистерия.

Чтобы не нагружать читателя поиском в Википедии, – прямо оттуда:

«Мисте́рия (от греческого mysterion – таинство, тайна) – один из жанров европейского средневекового театра.

Сюжет мистерии – всегда про Чудо! – обычно разворачивается в виде увлекательной весёлой истории из современной реальной жизни, но с обязательными ссылками на религиозные источники».

Итак, Мистерия. С двумя хоралами, видениями и свадьбой.

Место действия – Франция, США, Африка. И самое главное – Украина!

Пролог

Южная Африка. Резиденция президента ЮАР. Вечер.

Тропический ливень. Дворец президента оцеплен местной службой безопасности. Бьют барабаны. Гортанные команды. Белый лимузин и эскорт мотоциклистов в ожидании выхода важного гостя. В наушниках сотрудников службы безопасности на разных языках – английском, африкаанс, зулу и т. д.:

– Всем! Всем! Встреча президента с высоким гостем завершена. Готовность «Би»!

Открываются ворота. На всём пути следования эскорта перекрываются перекрёстки.

Южная Африка. Аэропорт. Вечер.

Ливень. Сквозь сетку дождя: белый лимузин движется прямо к трапу самолёта. Справа и слева с оружием наперевес бегут чёрные полицейские в белых гетрах. Телохранитель держит зонтик над открывающейся дверцей. Почётный караул двухметровых гвардейцев исполняет команду «Смирно!»

Из машины появляется человек. Рост ниже среднего. Чёрная шляпа, лапсердак, борода. Хасид.[1] Реб Борух Финкельштейн – бриллиантовый магнат, миллиардер. Рядом с ним возникает большой чёрный президент страны. Хасид в сопровождении президента проходит вдоль строя почётного караула, который под проливным дождём совершает положенные по протоколу телодвижения. Рядом с почётным гостем его секретарь и переводчик Саймон Стерн.

Возле самолёта суетятся местные техники. У трапа под большим зонтом наблюдает за церемонией ирландец Мак О'Кинли. Одет с иголочки. Белый человек.

В двери самолёта возникает ещё одна фигура хасида. Как положено – шляпа, лапсердак, борода. И безапелляционность. Это реб Гороховский.

– Этот дождь когда-нибудь у вас кончается? В прошлый раз, помню, тоже лило как из ведра.

Мак О'Кинли смотрит на Гороховского. Тот – на Мака О'Кинли. Оценивают друг друга.

Опускается аппарель, и лимузин магната въезжает в самолёт.

Торжественная часть заканчивается. Почётный гость взбегает по трапу. Саймон Стерн радостно обнимает Мака О'Кинли. Проходят внутрь самолёта. Заводятся моторы.

Салон самолёта. Вечер.

Мак О'Кинли и Саймон Стерн идут между рядами. Расталкивая их, пробегает Гороховский. За ним торопливо, поглядывая на часы, проходит группа хасидов.

Шляпа, лапсердак, борода…

– Молодые люди, так можно не успеть к «Маариву»! – командует на языке идиш Гороховский.

Салон самолёта. Вечер.

Мак О'Кинли и Саймон Стерн идут между рядами. Расталкивая их, пробегает Гороховский. За ним торопливо, поглядывая на часы, проходит группа хасидов. Шляпа, лапсердак, борода…

– Молодые люди, так можно не успеть к «Маариву»! – командует на языке идиш Гороховский.

Ирландец вопросительно смотрит на друга.

– Извини, Мак, время вечерней молитвы, – объясняет другу Саймон и, поправляя на голове кипу (головной убор у евреев и кардиналов-католиков), уходит вслед за группой хасидов в салон.

Сквозь щель в портьерах Мак О'Кинли видит, как все почтительно располагаются вокруг босса – реб Боруха.

Магнат смотрит на часы и кивает головой кантору[2]. Тот прокашливается и начинает. Звучит вступление к вечерней молитве – «Кадиш»[3]: «Да возвысится и освятится Имя Его! Амен!» Сначала соло, потом голосов становится больше. И вот уже звучит мощный хорал: «В мире, сотворенном по воле Его…»

Южная Африка. Аэропорт. Вечер.

Ливень. Самолёт разгоняется. Ревут моторы. Тумблеры, рычажки – пилоты за работой.

Молятся, покачиваясь, хасиды. Бежит под крылом самолёта взлетная полоса.

Дождь. Мрак. Молитва. Самолёт пронизывает кромку тяжёлых облаков. И вырывается к солнцу.

Салон самолёта. Вечер.

Саймон после молитвы возвращается к Маку О'Кинли:

– Через пять минут, Мак, я представлю тебя боссу. И ты ему анализ рынка. Никаких предположений! Только факты. От выражения «мне кажется» он звереет.

– А эти шумные ребята, – Мак провожает взглядом хасидов, выходящих из салона, – тоже в бизнесе?

– Эти ребята в комплекте.

– Не понял…

– Дело в том, что мистер Финкельштейн всё время в пути, – поясняет Саймон. – А для молитвы должен быть всегда «миньян».[4] Комплект. Десять евреев. У нас в штабе их шесть. Остальные… Не евреи. И чтобы не утруждать себя каждый раз поиском на месте, боссу легче возить с собой всегда пяток лишних. Зато все как на подбор. Знатоки «Мишны и Гемары».[5]

– Понятно. Это такая слабость мистера Финкельштейна.

– Это не слабость, Мак. Это сила!

– Не помню, чтобы в Гарварде ты, Саймон, отличался такой правоверностью.

– С годами, Мак, человек становится мудрее.

Мак О'Кинли и Саймон проходят в салон. А там как раз мистер Финкельштейн заканчивает разговор с Гороховским.

Говорят они, конечно, на языке идиш:

– «Угерет»[6], реб Гороховский. Вы берёте с собой в помощь этого своего приятеля. И если всё случается, как вы говорите… Миллион.

– А приятелю?! Реб Гутману?

– Хорошо. И ему двести тысяч.

– На немецком языке говорят? – шёпотом спрашивает Мак у Саймона на английском языке.

– На идиш.

– Да-а?! На этом языке ещё разговаривают?

– Почему не больше? – торгуется Гороховский.

– Если бы я платил по принципу «почему не больше», я бы не был Финкельштейном, а был бы Гороховским, – магнат даёт распоряжение Саймону. – Оформите командировку. Назовём так… «Этнографическая экспедиция», – опять поворачивается к Гороховскому. Смотрит на него. – Да-а-а. Сам себе удивляюсь! Поддаться на ваши «майсы»…[7]

Гороховский воздевает руки, собираясь начать очередную историю.

Финкельштейн машет рукой:

– Хватит! «Зайт гизунт»![8] – и отворачивается к Маку и Саймону.

Гороховский с важным видом покидает салон.

– Разрешите представить вам. Мистер Мак О'Кинли, – торжественно произносит Саймон (понятно, что уже на английском языке). – Тот самый. Да! Я выдернул его из Лондона прямо из-под носа у…

– Я давно хотел видеть вас в своей команде. – Финкельштейн жмёт руку Маку. – Давайте к делу!

– Итак, анализ состояния рынка бриллиантов на сегодня… – начинает Мак.

Часть первая

Гости

Улицы села Песчаное. Утро.

Живописное современное украинское село под холмом. Сотня дворов. Около пятисот жителей. Электричество. Газ в баллонах. Птицеферма и коровник. Асфальтированный пятачок между сельсоветом, продуктовым магазином, столовой, школой и клубом. Белые хаты, утопающие в садах. Огороды. Пыльные улочки, сбегающие к реке. И размеренная жизнь. Но…

Куры и собаки шарахаются в стороны из-под колёс. Это по улицам села несётся на мотоцикле начальник милиции, он же единственный в селе милиционер, по фамилии Нечипоренко. В коляске мотоцикла учительница английского языка в местной школе Татьяна Золотаренко. Мотоцикл подкатывает к маленькому зданию сельской гостиницы.

Сельская гостиница. Утро.

Милиционер и учительница бегут по коридорчику и влетают в комнату. Там под командой мэра села Борсюка двое молодых ребят хулиганистого вида – Жора и Федька – вытаскивают в коридор старые железные кровати. Торопятся. Заносят другие кровати – более современные.

Дед Грицько со своей женой Парасей вешают занавески на окна.

– Где вас черти носят!? С минуты на минуту… – кричит прибывшим Борсюк.

– А «шо»[9] ты в розовом пиджаке? – удивляется милиционер Нечипоренко тому, как выглядит Жора.

– Так американцы же! – объясняет Жора свой розовый пиджак, жёлтые джинсы и белые кроссовки. – Они, Сашко, всегда ярко одеваются. И разговаривают громко так. Это… фамильярно.

– И вот увидите, привезут виски! – добавляет Федька. – Они ж без этого не живут. Вот с финнами пил. С немцами один раз. А с американцами…

– Главное, контакт! – говорит весомо Жора. – Ты ему сразу весело: «Хаварью, фрэнд!»

В окно заглядывает мальчишка:

– Приехали!

Все срываются с места, толкаются в дверях. Выбегают из здания на крыльцо. Последним выходит, одёргивая яркий пиджачок, Жора. Ещё в дверях он поднимает руку для приветствия. И застывает.

Площадь у сельской гостиницы. Утро.

Приезжие, которые расплачиваются с водителем такси, как-то не похожи на американцев из кинофильмов. Чёрные костюмы, бороды, чёрные шляпы. Это уже известный нам худой реб Нафтале Гороховский и его помощник – толстый реб Бэрэлэ Гутман.

Толпа селян на площади молчит, оглядывает приезжих. Дряхлый дед долго собирается с силами и формулирует:

– Е-в-р-е-и!

– Так с Америки же? – доносится из толпы.

– Значит, американские е-в-р-е-и, – резюмирует дряхлый дед. – Вот завсегда так и одевались. Это когда ещё за царём Николаем. Годов сто назад…

Первым из ступора выходит милиционер Нечипоренко. Он берёт под локотки мэра и учительницу, спускает их с крыльца и подводит к гостям.

Толкает онемевшую учительницу Золотаренко в бок. И та оживает. На английском языке:

– Добро пожаловать, дорогие гости! Надеемся, что ваш визит будет удачным. Разрешите представить вам – мэр Анатолий Борсюк, шериф Нечипоренко…

– Добрый день! – представляется на английском языке Гороховский. – Нафталий Гороховский и Берл Гутман.

– Сердечно приветствуем! Разрешите документики! – говорит милиционер, а учительница переводит. Гости вручают паспорта. Милиционер крутит их. Передаёт для прочтения учительнице. – Извините, конечно, так сказать, а цель приезда?

– Этнография. Нас интересует старое еврейское кладбище, – говорит Гороховский и вручает милиционеру ещё и свою визитную карточку.

Учительница переводит и про кладбище. В толпе селян проносится: «О! Еврейское!» – и все с уважением смотрят на дряхлого деда.

– Да! Еврейское. Ведь здесь жили евреи, – Гороховский произносит это уже на ломаном русском языке.

В толпе селян опять вздох: «Говорит по-нашему!»

– Ага! Знаете язык? – настораживается милиционер и неохотно, но возвращает паспорта.

– Моя «мишпуха»…[10] Мой род. И бабушка и дедушка… То есть простые слова я складываю. И ещё студенты у меня сейчас. Они из Украины. Доброго здоровячка! – говорит он всем.

На крыльце застыл дед Грицько. Он изумлён. Причём почему-то больше, чем все остальные. Всё происходящее видится ему в несколько мистическом виде. Ореолы вокруг фигур хасидов, звучание голосов с эффектом эха.

А учительница как раз уже трижды представляет его гостям:

– Директор гостиницы Григорий Панченко. Заслуженный агроном. Сейчас на пенсии.

Но дед всё не приходит в себя. Его жена Парася щиплет его и шепчет в ухо:

– Очнись, старый!

Наконец-то дед Грицько спохватывается и жмёт руки гостям. Баба Парася тоже протягивает руку для пожатия. Но Гороховский шарахается от её руки, как от змеи.

– У нас, у хасидов такое правило: «Не своё не трогаем», – оправдывая свой жест, говорит он громко на русском языке.

По толпе селян снова прокатывается гул. А одна из женщин бьёт по затылку своего мужа:

– Во! Нормальные люди! Не своё не трогают!

Все понимающие смеются. Жора и Федька подхватывают чемоданы. Гороховский тихо на идиш Гутману:

– Бэрэлэ! Смотри за вещами. Эти двое мне не нравятся.

– Так вот же полицейский!

– Не морочь голову. Полицейский!? Гиб акик![11] Ты же видишь, какая у него рожа! А пуным![12] Ха! Это ещё тот ганэф.[13]

Милиционер старательно вслушивается. Толкает в бок учительницу. Та пожимает плечами: «Не понимаю». Зато по лицу деда Грицька пробегает тень улыбки. Видно, что-то понял. И милиционер отмечает это.

А Гороховский извинительно улыбается и объясняет свой текст на русском языке:

– Вы понравились моему другу, мистер шериф. Он говорит: «Смотри, какой бравый мужчина. Казак!» А я ему говорю – «Конечно! Настоящий представитель закона!».

Сельская гостиница. Утро.

Гости и сопровождающие их лица проходят внутрь гостиницы. Жора и Федька затаскивают чемоданы, при этом проявляют излишнюю активность. Но хасиды косятся, и милиционер быстро выставляет «помощничков».

Дед Грицько с мэром проводят гостей по гостинице. И, конечно, показывают туалет и рукомойник во дворе. А мэр Борсюк ещё показывает, как пользоваться этим самым рукомойником, начиная с процесса доставания воды из колодца и заливания в бачок этого самого рукомойника.

Сельская гостиница. Комната. Утро.

Наконец гости остаются одни. Гороховский достаёт мобильный телефон. Набирает номер и говорит на идиш:

– Саймон. Да! Реб Гороховский. Слава богу, на месте. Гостиница? – Он уныло оглядывается. – «А зохн вэй»![14]

Сельская гостиница. Коридор. Утро.

За дверью, конечно, подслушивают. Милиционер вопросительно смотрит на учительницу.

– Не понимаю. Похоже на немецкий, – шепчет та.

Милиционер, стараясь не скрипеть сапогами, отходит на цыпочках от двери. Все тихо во главе с мэром Борсюком идут к выходу.

Сельская гостиница. Крыльцо. Утро.

Милиционер строго смотрит на мэра Борсюка.

– Ну, приехали! Ну, евреи! – почему-то оправдывается мэр. – Ищут кладбище. Своё! Еврейское! Что тут такого?

– Ага? – как бы с угрозой произносит милиционер.

– Тут до революции, говорят, евреев много жило… – говорит учительница Золотаренко. – Память!

– Вот именно. Память! – подхватывает мэр Борсюк. – Так сказать, история.

– Ага! Что там, на визитке? – продолжает допрос милиционер.

– Компания «Ди Гус», – читает и переводит учительница.

– Добыча, оценка и сбыт алмазного сырья. Мистер Гороховский. Консультант по общим вопросам.

– Ага! Добыча, оценка и сбыт алмазного сырья… Консультант… – милиционер забирает визитку, осторожно кладёт её в карман. – Имеем вещественное доказательство.

Площадь у сельской гостиницы. Утро.

Мэр с учительницей спускаются с крыльца. Садятся в пропыленный старый «газик» и уезжают. Милиционер поворачивается к деду Грицьку:

– Я тебе, дед, не как племянник, а как начальник милиции приказываю! Глаз не спускать! С консультантов этих, бля!

Сельская гостиница. Комната. Утро.

Гороховский распахивает окно. Оглядывает село. Ласково светит солнышко. Птички поют. Произносит восторженно на идиш:

– «А махае»![15] Ты только послушай, Бэрэлэ, какая тишина!

Площадь у сельской гостиницы. Утро.

…И в эту же минуту тишину взрывает рёв мотора. Большой трактор, дымя и кашляя, пересекает площадь перед гостиницей. Так бы он и проехал, но навстречу из переулка выкатывается самосвал. Его водитель и не думает уступать дорогу трактору. Сначала ревут моторы. Потом оба водителя выскакивают из машин и начинают напирать друг на друга.

К ним подбегает милиционер Нечипоренко и начинает наводить порядок. Машины разъезжаются. Милиционер оглядывается на смотрящих в окно хасидов и делает успокаивающий жест.

Но тишина взрывается теперь уже у магазина. В очереди вспыхивает потасовка. Милиционер на мотоцикле и несётся к магазину.

Хасиды в окне с интересом наблюдают за происходящим.

Тем более что ещё в одном дворе начинается перепалка между соседками. А из хаты которая напротив выскакивает мужчина. И следом в него летит таз, брошенный умелой рукой его жены. Грохот, крик.

Во дворе, где ругаются соседки, появляется вездесущий доблестный милиционер.

Сельская гостиница. Комната. Утро.

Гороховский и Гутман, поглядывая в окно и прислушиваясь к крикам, кушают «гефилте фиш»[16] из открытой банки, хрустят мацой. Гутман вздыхает.

– Ну, только не надо, Бэрэлэ! – отвечает ему на это и, конечно, на языке «идиш» Гороховский. – Или я не хочу хорошего бульончика «ми ды фарфалах».[17] Потерпи! Пара дней…

Стук в двери.

– Можно! – Гороховский переходит на ломаный русский. Вваливается Жора с бутылкой в руке:

– Здравствуйте! Я по-соседски. Сам я в разводе. Хату оставил жене. Вот живу временно здесь же в гостинице. Как раз за стеночкой.

Гороховский и Гутман оторопело переглядываются. Гутман незаметно ногой закрывает открытый чемодан, задвигает его под кровать.

В дверях возникает милиционер. Отодвигает Жору. В комнату входит целая делегация в сопровождении деда Грицька. Это механизатор Пётр Онищенко и его помощник Микола. С ними дряхлый дед.

– Старейший житель района. Панас Онищенко. Сто четыре года. Помнит царя! – представляет его милиционер. – Думаю, поможет с вашим еврейским вопросом. А это его внук. Тоже Онищенко. Пётр. Механизатор.

– Ото Николай Второй… – начинает дряхлый дед.

– Значит, я Пётр Онищенко, – механизатор перебивает дряхлого деда. – А это Микола – мой помощник. Дед у нас того… Но иногда кое-что вспоминает. А что же это вы всухомятку? Два шага до столовой. Там борщ такой наваристый. С салом! Можно и до нас. Жена картошечки нажарит…

– Не «ко-ше-р»… – произносит дряхлый дед.

– Чего? – переспрашивает милиционер.

– Нечистый продукт, – формулирует дряхлый дед.

– В смысле радиации?

– Не. В религиозном смысле, – уточняет дед Грицько. – «Кошер».[18] Не «кошер».

Милиционер оглядывается на деда Грицька. Смотрит. Соображает.

Площадь у сельской гостиницы. Утро.

Целая экспедиция отъезжает на трёх мотоциклах от крыльца. За рулем первого механизатор Онищенко. В коляске дряхлый дед. За рулем второго мотоцикла милиционер Нечипоренко. На заднем седле реб Гороховский. В коляске реб Гутман. На третьем мотоцикле помощник механизатора Микола.

Дед Грицько подметает метлой крыльцо, смотрит кавалькаде вслед. Снова с ним что-то не в порядке. Ореолы вокруг фигур хасидов, гулкий звук голосов. Мистика и всё та же многозначительность в рамках нашего представления о квантах, биополях и временно-пространственных аберрациях.

Берег реки на окраине села. Утро.

Дряхлого деда выводят на пригорок. Он всплескивает руками: «Не то!»

Роща за селом. День.

Наша группа исследователей рыскает вслед за дедом между деревьями. Дед явно путается. Бьёт себя по лбу. Машет руками. Снова все рассаживаются по мотоциклам.

Окраина села. День.

«Экспедиция» останавливается. Расспрашивают жителей. У одной хаты женщина пожимает плечами. Возле другой хаты у забора в окружении кучи набежавших детей наш дряхлый дед спорит с другим менее дряхлым стариком. Хасиды и милиционер наблюдают.

Холм над рекой. День.

Все вместе выталкивают заглохший мотоцикл на горку. В коляске дряхлый дед вещает, поднимая указательный палец. Стоя на холмике, уверенно топает ногой. Копают. Выкапывают что-то большое завернутое в промасленные тряпки. Разворачивают. Это пулемет системы «максим». И пяток винтовок. Всё – времён гражданской войны.

Дорога за селом. День.

Пылят мотоциклы. Дед, указующе вытянув руку, кричит что-то сквозь пыль и шум. Рядом с ним в коляске найденные пулемет и винтовки.

Овраг. День.

Выкапывают из стенки оврага церковную утварь и сундучок с пачками ассигнаций начала двадцатого века – «екатеринки», «керенки», и т. д.

Остатки хутора. День.

На холме стоят наши исследователи. Шериф, хасиды. Все вспотевшие, пропыленные. Уставшие.

– Ты, дед, собери мозги в кучу. Полдня мотаемся, – механизатор Онищенко говорит дряхлому деду – Понятно, ты тут с батькою Махно гулял. Там с кайзером Вильгельмом. Потом с товарищем Хрущёвым кукурузу сажал…. А им просто кладбище нужно. Еврейское!

Гороховский разворачивает карту и с компасом пытается её сориентировать по сторонам света:

– Так! И где же тут у них север?

Подходит милиционер. С удивлением разглядывает карту:

– Серьёзная карта. И где же это вы её взяли?

– Пентагон.

– Где?!

– Центральное разведывательное управление, – невозмутимо поясняет на русском языке Гороховский. – Съёмка со спутника, – и тут же кричит на идиш Гутману, устроившемуся в кустах пописать: – Бэрэлэ, хватит уже! Ты, как собака, метишь всю территорию. Так она не твоя! Иди сюда.

Милиционер старательно вслушивается в незнакомую речь, снимает фуражку, вытирает пот:

– Простите, это вы на немецком языке говорите?

– Я!? На немецком!? – возмущается Гороховский. – Это идиш! Великий язык! Здесь раньше все его знали. В каждом селе, в каждом местечке.

Улицы села. Вечер.

На площади опять, но уже в обратном направлении, в дыму и рёве моторов пытаются разъехаться трактор и самосвал. Опять ссора у магазина. Во дворе у хаты баба тузит своего мужа. Снова гремит летящий таз. Орёт радио на столбе. Много шума!

Сельская гостиница. Комната. Вечер.

Звенит мобильный телефон. Гороховский и Бэрэлэ роются в карманах, в чемоданах. Находят. Гороховский прижимает трубку мобильного телефона к уху, но ничего не слышит. Прикрывает окно и кричит на идиш:

– Результаты?! В первый день?! Вы знаете, Саймон, когда нужна спешка? Скажите реб Финкельштейну, если Гороховский берётся, то делает! – Он выключает телефон, поворачивается к Гутману. – Сам «балабос»[19] передаёт нам привет! Ноги гудят! Всё село исходить. Чтоб она горела эта власть советов! Чтобы вот так! Чтобы уже никто ничего не помнил!

Танцплощадка у клуба. Вечер.

На скамейке большой «бумбокс»[20] орёт очередную «попсовую» чушь. Одного взгляда На скамейке большой бумбокс орёт очередную попсовую чушь. Одного взгляда достаточно, чтобы понять – в селе избыток девушек при явном недостатке половозрелых юношей.

Девчата сидят на лавочках, скучают. Или танцуют парами. Дочка механизатора Элеонора в привилегированном положении. За ней буквально хвостиком и безуспешно слоняется помощник механизатора – славный парень Микола.

В условиях дефицита уже знакомые нам местные хулиганы Жора и Федька ощущают себя крутыми «мачо». Похаживают в подпитии. Снисходительно приглашают на танец то одну, то другую девицу.

Вдруг Жора толкает Федьку в бок, и они, дурашливо встав по команде «смирно», машут рукой.

Дом милиционера Нечипоренко. Вечер.

Оказывается, это они издали приветствуют милиционера.

Дело в том, что его дом на взгорке и всё село перед ним как на ладони. А если учесть наличие мощного бинокля с устройством ночного видения, прихваченного милиционером во время его службы в армии в Чечне, то можно понять, как контролируется им жизнь односельчан.

– Ага! – констатирует милиционер, что наблюдение замечено.

Из-за его спины выглядывает жена Галя:

– Как там наша «доня»?[21]

Милиционер переводит бинокль.

Танцплощадка у клуба. Вечер. Эффект бинокля.

На лавочке в окружении подружек сидит их невесёлая дочка Рая. Скучно ей. Вокруг одни подростки.

Дом милиционера Нечипоренко. Вечер

– Скучает. Да-а, – бормочет он. – Наехал бы, какой-никакой, женишок. Так нет же! Приезжают… – с этими словами он переводит бинокль на сельскую гостиницу. И вовремя!

Окно сельской гостиницы. Вечер. Эффект бинокля.

В комнату хасидов входит дед Грицько.

Сельская гостиница. Комната. Вечер.

Дед Грицько ставит на стол перед гостями корзину с помидорами, огурцами, связками молодого лука и чеснока, высыпает яблоки и груши:

– Извините, что потревожил. Ну, во-первых, чтоб вы не всухомятку… Это прямо с моего огорода. И потом… Завтра утречком, часиков в десять, давайте сходим в одно место.

– Вы знаете, где еврейское кладбище?! – восклицает Гороховский на ломаном русском языке.

– Ну, как бы. Это… Их вообще три было. Вам которое?

– Где могила «Цадика»[22] Шполяр Зейде!

– Так я и думал. Завтра.

– Вы уверены, что найдём?

– Имеется соображение.

Гороховский расплывается в улыбке. Потирает руки:

– О! Я ещё утром заметил, что вы порядочный человек! Не то что эти махновцы. – Обращается к Гутману на идиш: – Бэрэлэ! Быстрее! Человек имеет соображение!

Гутман достает бутылку виски. Дед Грицько пытается отказаться. Но уже налито. И стоя, они выпивают.

Дом милиционера Нечипоренко. Вечер.

Милиционер фиксирует этот несанкционированный контакт, да ещё и с принятием спиртного, своим мощным биноклем:

– Ага!

Окно сельской гостиницы. Вечер. Эффект бинокля

Как не пытаются гости уговорить деда Грицька на вторую стопку, тот всё-таки отбивается и уходит.

Сельская гостиница. Крыльцо. Вечер.

Фонарь на столбе над площадью. Лай собак. Дед Грицько стоит задумчиво на крыльце. Вздыхает. Поднимает глаза. Бархат ночного украинского неба.

Сельская гостиница. Комната. Утро. Видение!

Прямо в упор смотрит милиционер. Он почему-то в трусах и майке, но в сапогах и с портупеей. Спрашивает участливо:

– Ну, как? О'кей?

Сельская гостиница. Комната. Ночь.

Гороховский, лёжа на жёсткой железной кровати, стонет, мотает головой. Гутман будит его. Гороховский просыпается. Соображает, что милиционер являлся ему во сне.

– «Вус»? – [23] участливо спрашивает Гутман.

Гороховский приходит в себя, оглядывает комнату, прислушивается к шуму в селе, пьяному пению соседа по гостинице Жоры во дворе, говорит с досадой:

– «Дус»![24] Птички, тишина и покой. Съездим, подышим свежим воздухом… Гэволт![25]

Нью-Йорк. Холл гостиницы. Вечер.

Негромкая музыка, приглушённый свет. Роскошь. За столиками чинно парами сидят юноши и девушки. Попадаются и постарше. Одеты строго ортодоксально. Пьют кофе. Тихо разговаривают.

Это мало кому знакомая процедура называется «Шидух».[26]

Так сказать, «Клуб знакомств» в соответствии с законами иудаизма.

За одним из столиков разговаривают красивая девушка и высокий стройный юноша. Хасид. Это Исаак, внук миллиардера Финкельштейна.

Беседа завершается. Явно без каких-либо перспектив на общее будущее.

Пара идёт к выходу. Проходят мимо командного вида дамы – «шадхен»[27] – менеджера по сватовству. Та провожает их взглядом. Откладывает в сторону анкету девушки.

Нью-Йорк. Улица возле гостиницы. Вечер.

Водитель чёрного лимузина распахивает дверцу. Девушка с нескрываемым сожалением прощается, усаживается в машину и уезжает.

Исаак облегчённо вздыхает.

Река в селе. Утро.

Туман стелется над рекой. На берегу раздеваются наши хасиды. Голые, они входят в воду. За ними с берега, маскируясь в кустах, в бинокль наблюдает милиционер Нечипоренко. Рядом с ним дед Грицько.

– Этот как его. Реб Гороховский… – бормочет милиционер.

– Серьёзный мужчина.

– С результатом. Девять детей. Фотографию показывал, – подтверждает дед Грицько.

Хасиды говорят молитву на омовение и окунаются с головой.

– Ага? – удивляется милиционер.

– Обычай! – поясняет дед Грицько.

– Обычай… Ну, как тебе, дед, американский виски?

– Какой виски?

– Ты мне, дед Грицько, мозги не засерай. Вчера! Так что проясни. Приехали!

В шляпах! Евреи! И по селу шалаются. Что ищут?

– Да, Сашко! Как для участкового милиционера ты соображаешь круто. Здесь двести лет назад жил цадик.

– Кто?

– Цадик.

– «Садик» – это что такое?

– Праведник ихний. Вот они и ищут его могилу.

– Ага! Тут мы со своими святыми не разберёмся, а ещё эти…

– Шполяр Зейде. Очень среди евреев известный человек.

– Я такой фамилии не слышал. И где же эта могила?

– А где птицеферма! От когда после войны фундамент клали, «бiсов»[28] Коваленко команду давал использовать могильные плиты… Я-то пацан был. Но дед мой знал, какие главные могилы. Так что прикопали немного, чтобы никто не цеплялся. Сегодня вот веду наших евреев… Показывать!

– Ага! А ты, дед Грицько, как для бывшего заслуженного агронома тоже не того… Не соображаешь! Значит, по-твоему, ребята эти за тысячи километров прилетели, чтобы в курином помёте возиться. Ой, чую я…

– Ты, Сашко, с Чечни ещё поведенный… Нормальное же дело. Приехали! Евреи! Ищут. Своё. Еврейское.

– Ага! Приехали. Евреи! Своё! Еврейское! Вопрос! Для чего? Цадик-садик! Вот тут всё! – Он водит перед носом у деда визиткой Гороховского. – «Добыча, оценка и сбыт алмазного сырья». – Переходит на официальный тон: – Повторяю, дед, для тупых. Тебе… Директору гостиницы, в которой поселились иностранцы. Открой уши!

– Так ты сам говоришь – иностранцы. Между собой они на этом…

– Правильно! На идише.

– Вот! Откуда мне? Уши… – пожимает плечами дед Грицько.

– Ой, не надо! Я ж ещё вчера, когда они залопотали, подумал: «Знакомая музыка?» Вот когда ты, дед, крепко выпьешь, что кричишь? Вот это… «Дрек мит фефер![29] Мишуга!»[30] А? Сам говорил, что в детстве соседи у тебя были евреи. Идиш – это твой профиль, дед! И не виляй! Ты, вообще, географическую карту района у них видел? Из Пентагона!

– Ну, ты, Сашко, тоже. Сериалов телевизионных насмотрелся. Шпионы, алмазы. Память, племяш, такое дело…

– Перестань! Память не сало. Бутерброда «не зробиш».[31] А алмазики, дед, это камушки такие. Маленькие. Но стоят… О-го-го. Так что лови, дед, что говорят!

Хасиды одеваются и идут от реки вверх. Приближаются к месту, где сидят наблюдатели.

– Всё. Меняем дислокацию, – шепчет милиционер Нечипоренко.

Двор Мотри и Остапа. Утро.

Дед и милиционер пробираются огородами. Проползают мимо двора Остапа Битного Шляхты. Тот сидит в уголке за хатой и, всполошено оглядываясь, курит. Женский грозный крик:

– Остап!

В дверях хаты появляется жена Мотря. Руки грозно упёрты в бока. Мужик вздрагивает, втягивает голову в плечи.

– Ты где, сукин сын, опять подевался?

– Та курю я, Мотря…

– Курит он! А скотина некормленая! А дверь скрипит! А ну! Остап разводит руками и виновато бежит в хату.

Улицы села. Утро.

Хасиды идут от реки по улочке. В переулке натыкаются на свинью. Пытаются разминуться. С трудом это им удаётся.

Выходят на площадь. У дверей магазина очередь, шум. Все озабоченные, сердитые. Крики. Хлопают калитки возле хат. Ссорой накрыто всё село.

Из магазина вырываются с бутылкой вина Жора и Федька.

Устраиваются под магазином, выпивают. Давка у магазина продолжается.

Площадка для выгула кур возле птицефермы. Утро.

Людской гвалт плавно переходит в птичий. Всё вокруг белым-бело. На площадке копошатся тысячи кур. Экологически чистый метод выращивания органически чистого продукта.

Дед Грицько осторожно, стараясь не наступить на птиц, ведёт за собой Гороховского и Гутмана.

Дом милиционера. Утро.

Милиционер в свой мощный бинокль видит…

Площадка для выгула кур возле птицефермы. Утро. Эффект бинокля.

…как хасиды с дедом Грицько осторожно продвигаются среди кур и гусей. Останавливаются. Дед Грицько приседает и лопаткой аккуратно разгребает грунт. Открывается угол старого гранитного камня с надписью на иврите.

Гороховский с трепетом рукавом протирает надпись, читает. Потом поднимает голову к небу и говорит благословение. Гутман проделывает то же самое. Замирают.

С взгорка открываются удивительные украинские просторы – речка, холмы, белые домики, сады и поля.

Гороховский опять говорит благословение на чудеса, сотворённые Богом. Гутман проделывает то же самое.

Они что-то начинают напевать с закрытыми глазами, покачиваясь, как зачарованные.

Дед Грицько наблюдает за хасидами.

Гороховский, раскачиваясь и чуть ли не напевая, говорит на идиш:

– Ой, я не могу! А! Святое место. Кыш! – кричит он на курицу, клюющую его туфель. – Ну, Бэрэлэ, ты что-нибудь чувствуешь? Чтоб вот так сразу. Господи! Всё! Слава Всевышнему! И Шполяр Зейде! «Йехи зихро барух»![32] – Мы таки имеем! Ах! Какие тут творились чудеса, Бэрэлэ! Две сотни лет подряд! Самые закоренелые холостяки, самые строгие дамы. Даже из Парижа. К ним возвращался вкус жизни. Шполяр Зейде! Он с неба души доставал!

Гороховский поднимает глаза вверх. Воздевает руки. Пауза. Гутман тоже прислушивается к себе. В это время на плечо ему взлетает петух и кукарекает. Гутман шарахается.

В дверях птичника появляется женская фигура. Хватается за голову, кричит. Исчезает. Дед Грицько реагирует:

– Уходить надо! Нарушаем санитарные условия.

– Вот это называется «санитарные условия»… – возмущённо показывая на куриный помёт вокруг, говорит Гороховский. Но всё-таки они выбираются за изгородь птичника. Останавливаются.

– Послушайте, мистер Григорий, а бывает, что курей не выпускают гулять? – спрашивает на ломаном русском языке деда Грицька Гороховский.

– Это если ураган или не дай Бог, болезнь. И ночью! Куры спят.

– Так. «Бикицер»![33] – Гороховский переходит на деловой тон и, конечно, на идиш: – Место мы уже имеем. Мальчика мы тоже имеем. – Он достает фото юного Финкельштейна из кармана. Смотрит сам. Показывает Гутману и попутно деду Грицько. – А, красавец! Дед миллиардер! Все бриллианты в мире его! И вот этот дед ему про «жениться». Такие невесты! А он нет! А что, может, он и не дурак? Короче! Мы поднимаем камень. Приезжает мальчик. Молится. Душа просыпается. Глаза у него, слава Всевышнему, открываются. Он кричит… – В избытке чувств Гороховский хватает деда Грицька за лацканы старенького пиджака и трясет его: – «Достопочтимый реб Гороховский. Я хочу жениться!» И всё! И реб Финкельштейн… «А балабос»! Он сразу внуку список самых богатых невест мира. А нам с тобой по чеку. «А парнусэ!»,[34] – он набрасывается на Гутмана. – Бэрэлэ! Опусти брови! С твоим выражением лица только на похороны. А тут, я чувствую, пахнет свадьбой!

Гороховский переводит взгляд на оторопевшего деда Грицька, которого он ещё продолжает держать за лацканы пиджака. Говорит ему на ломаном русском языке:

– Вы, конечно, понимаете…

– Нет! Я не понимаю! – испуганно кричит дед Грицько. – Я ничего не понимаю!

– Нет! Понимаете!

– Нет! Нет! Не понимаю!

– А я уверен, понимаете… – он показывает на лопату и рукавицы в руках деда, – …что нам сегодня вечером нужны будут вот эти вещи.

– А! – вздыхает с облегчением дед Грицько.

– И если можно этот… Железо… Палка…

– Лом?

– О! Лом! И очень прошу об одолжении! – шепчет Гороховский. – Чтобы это был секрет между нами. И ваши начальники и мистер полицейский… Ни-ни! Мы в долгу не останемся.

Дом милиционера. Утро.

Милиционер в свой мощный бинокль видит всё.

Площадка для выгула кур возле птицефермы. Утро.

Гороховский взглядом полководца окидывает площадку возле птицефермы. Поднимает палец вверх и опять на идиш:

– А-а-а! Чтобы были здоровы наши дети! – Он добрый. Поэтому поворачивается к деду Грицьку и на русском языке желает ему того же: – И ваши дети тоже чтобы были здоровы! Имеете детей?

– Внучка! Маргарита. Рита.

– Ну и пусть она будет вам здорова! И счастлива! – снова на идиш Гутману: – Ты мне, Бэрэлэ, говоришь… Сегодня же! Ночью! Только уже пусть эти куры будут спать!

Хасиды идут с холма вниз в село. Дед Грицько, озадаченный услышанным, смотрит им вслед.

Площадь у сельской гостиницы. День.

Дед Грицько подкатывает к гостинице на своей телеге. С ним его жена баба Парася. Он привязывает лошадь у крыльца. Торопливо стаскивает ящик с помидорами и заносит его в гостиницу. За ним его жена Парася несёт лом и метлу.

Сельская гостиница. Комната. День.

Они заходят в комнату, где остановились хасиды.

– Вот, дорогие гости! – воодушевлённо говорит дед Грицько. – Помидоры с моего огорода! Лучше нигде не найдёте. А вот это – новая метелка. Вам сподручнее будет. А это – фо-о-онарь. Пригодится. – Он с обожанием выдыхает: – Реб Гороховский! Реб Гутман! Уважаю!

Выбегает. За ним жена баба Парася.

Площадь у сельской гостиницы. День.

Дед Грицько сбегает с крыльца. За ним бабка Парася. Они пересекают улицу и забегают в помещение почты.

Почта. День.

Дед Грицько кричит с порога начальнице почты, она же единственный почтовый работник:

– А ну-ка! По срочному тарифу Киев! Прямо директору училища. Пусть позовут Ритку к телефону.

Пока идет соединение, он нервно бегает по комнате.

– Дед, а эти, что приехали, – спрашивает девушка – начальница почты, – в чёрных шляпах. Евреи…

– Хасиды.

– Ага! Пусть хасиды. Так в селе говорят, что…

– Ничего не слышал, ничего не знаю! «Гурнышт»![35]

– Киев, кабина номер один.

Дед с бабкой торопливо заходят в единственную фанерную будку.

– Риточка! – кричит в трубку баба Парася. – Здравствуй, родная! Не. Ничего. Всё в порядке. Просто дед…

Дед Грицько выхватывает трубку и говорит отрывисто, деловито:

– Как ты там, внучка? Экзамены? Значит, так, сдавай их, как это говорят…

Киев. Приемная директора медицинского училища. День.

Дверь в коридор открыта. Перерыв. В коридоре много шумных студентов в белых халатах. Внучка Маргарита стоит у телефона. Пытается перекричать шум:

– Досрочно?!

Почта. День.

– Ты ж отличница! – кричит дед Грицько. – Лучшая студентка в вашем медицинском училище!

Киев. Приемная директора медицинского училища. День.

– Но почему досрочно?! Зачем?! – удивляется Маргарита.

Почта. День.

– Я… – придумывает на ходу дед Грицько, – я могу заболеть! Могу! Короче, Рита, «опухай»[36] деда! Как только звоним, в тот же день пулей! Домой! Сразу! Всё! – Он кладет трубку. Вытирает пот со лба.

Площадь у сельской гостиницы. День.

Из здания почты выходят дед Грицько и Парася. Дед раздражённо объясняет бабке:

– Я ж тебе на понятном языке. Миллиардер! Это раз. У него внук! Это два. Он приезжает. Молится. И сразу после этого ему на глаза должна попасться… Должна! Сразу же! Наша внучка Маргарита.

– А если она ему не понравится?

– Кто? Ритка?! Да как у тебя язык поворачивается?! И слушай сюда, Парася! Я ж тебя знаю… – оглядывается по сторонам. – Никому! Ни слова!

Дом милиционера. День.

Милиционер с биноклем. Он фиксирует, как…

Площадь у сельской гостиницы. День. Эффект бинокля.

…Дед Грицько подозрительно оглядывается по сторонам и показывает своей бабке Парасе, чтобы молчала. А из окошка вслед деду и бабке с интересом смотрит начальница почты.

Дом милиционера. Интерьер. День.

– Ага! – Милиционер Нечипоренко медленно опускает бинокль.

Двор возле хаты деда Грицька. День.

Дед выскакивает из хаты, пересчитывает деньги, кладёт в карман.

– Я в район, – говорит он бабе Парасе. – При таких делах надо пиджак новый покупать, – садится на подводу и уезжает.

Двор возле хаты деда Грицька. День.

Из-за забора выглядывает Маруся – жена механизатора Петра. Она стучит в калитку. Рядом возникают ещё три бабы.

Соседки входят во двор, молча, рассаживаются, смотрят на бабу Парасю, которая чересчур деловито возится возле печи, ставит миску с едой у собачьей будки, сыплет корм в загородку для гусей.

А из-за забора уже смотрят ещё десятка два женщин. Баба Парася молчит, как партизан. И все молчат.

Улица у двора деда Грицька. День.

Ко двору подъезжает на мотоцикле милиционер Нечипоренко. Тоже многозначительно смотрит на бабку Парасю…

Сельская гостиница. Двор. День.

Хасиды под яблоней вкусно кушают помидоры, хрустят мацой и запивают виски Jonnie Walker.

Танцплощадка у клуба. Вечер.

«Бумбокс» орёт очередную песню про любовь. Девушки танцуют парами. На лавочке в окружении подружек сидит невесёлая дочка Рая.

Дом милиционера. Вечер.

Милиционер наблюдает за дочкой в бинокль. Из-за его спины выглядывает его жена Галя:

– Как там наша доня?

– Скучает.

– А Микола?

– Та, как привязанный за Элеоноркой.

Танцплощадка у клуба. Вечер. Эффект бинокля.

Микола приглашает дочку механизатора Элеонору танцевать. Та фыркает, но снисходит. Танцуют.

– Эля… – робко начинает Микола.

– Да не мылься! – обрывает его Элеонора. – Сколько раз тебе говорить. Во-первых, ты на два года младше. И со мной одного роста. А во-вторых, мы с тобой с детства знакомы. Никакой тайны. Ну, Микола и Микола…

Дом милиционера. Вечер

Милиционер переключает бинокль на режим ночного видения. И наводит его на…

Площадка возле птицефермы. Вечер. Эффект прибора ночного видения.

При свете фонаря в земле возятся хасиды, осторожно оглядываются по сторонам.

Дом милиционера. Вечер.

– Ага… – бормочет милиционер.

– А бабы говорят… – начинает жена Галя.

– Дурость!

– А вдруг…

– Вдруг только снаряд прилетает. Или понос случается, – не отрываясь от бинокля, говорит милиционер.

– Всё ж, Саня, дочка-то в невестах уже третий год ходит. А тут чудо.

– Какое?! – Милиционер показывает жене бинокль. – Вот чудо! Прибор! Ночь! А он показывает. Раскатали губу! «Жених, красавец… Внук миллиардера». Это же лапшу деду ушлые евреи на уши повесили. Отвлекающий манёвр, Галя. Вот смотри.

Жена шерифа смотрит в бинокль.

Площадка возле птицефермы. Вечер. Эффект прибора ночного видения.

Роются в земле хасиды. Голос шерифа:

– Приличные люди уже спят. А эти… В шляпах. Ты лучше мозги напряги, Галя. Тот миллиардер, который их сюда прислал, по какой специальности будет? Вот когда я этих, бля, археологов прихвачу с поличным. С бриллиантами! С до революции прикопанными! И это будет чудо!

Нью-Йорк. Выход из гостиницы. Вечер.

Опять Исаак провожает очередную претендентку на тихое семейное счастье. Милая девушка Бекки Розенберг огорчена. Садится в лимузин и уезжает. Исаак вежливо машет ей рукой вслед.

На противоположной стороне улицы из другого лимузина за ними наблюдает дед. Миллиардер Финкельштейн. Внук смотрит на деда. Дед укоризненно на внука. Исаак честно пожимает плечами и уходит вниз по улице Манхеттена.

Дед раздражён. Окошко его лимузина закрывается.

Нью-Йорк. В лимузине. Вечер.

В машине рядом с миллионером Финкельштейном ещё один важный хасид. Это как раз дед девушки Бекки. Сам Соломон Розенберг!

– То есть моя внучка Реббека не подходит! – ворчит Розенберг.

– Шлёма, как родному… – извиняется Финкельштейн. – Ты же понимаешь, что у меня ты номер один. И твоя внучка Бекки… Но упрям Исаак! Весь в меня! Он вообще жениться не хочет! Пять лет я твержу ему одно и то же. А он мне: «Ещё не время, дед».

– Может, проблемы с…

– Не надо! Там нормальный… Очень нормальный инструмент! Всё в мозгах. Такие светлые! Но не созрел. Я ему…

Сидящий впереди рядом с водителем лимузина секретарь Саймон Стерн звонит по мобильному телефону.

– Вот смотри… Как ты думаешь, Шлёма, куда он звонит? – спрашивает Финкельштейн Розенберга. – В Украину!

– Ну?

– Шлёма, ты помнишь про Шполяр Зейде? «Йехи зихро барух»![37] Так вот. Я тут от бессилия… Решил…

– Алло! – говорит в трубку Саймон Стерн.

А в глубине движущегося лимузина миллиардер Финкельштейн рассказывает другу детства миллиардеру Розенбергу обстоятельства экспедиции в Украину на могилу цадика.

Площадка возле птицефермы. Вечер.

Хасиды, напрягаясь из всех сил, налегают на лом. Звонок мобильного телефона. Оба на минуту испуганно замирают.

– Ша! – Гороховский достаёт свой телефон и на идиш: – Алло! Как я могу спать, когда есть такое дело! Что?! Внучка самого Розенберга тоже не подошла! Ц-ц-ц! Там же такая…

А шэйне мейделе![38] Кровь с молоком! Вы даже не представляете, Саймон, как мы уже близко к цели. Прямо возле… Привет «балабосу»!

Дом милиционера. Вечер.

– Ну, наглые! – комментирует события, не отрываясь от бинокля, милиционер. – Их из Америки по телефону корректируют. Но ничего. Пусть копают. Своими ручками выполнят черновую работу, а там я их… И ага!

Нью-Йорк. В лимузине. Вечер.

– Гороховский говорит, что они близки к цели, – докладывает Саймон Стерн Финкельштейну.

В машине тишина. Розенбергу требуется время, что переварить услышанное им об этой авантюре с поездкой в Украину. Наконец он осторожно произносит:

– Бэрэлэ, ты же такой реалист… Поискать, так таких нет! «Он молится. У него открываются глаза. Он захочет любви…». Что за херня! «Мишигенер»![39] Нет! Я тоже правоверный хасид и верую во всё, что… Ты давно был у психиатра? Нет, это на голову не наденешь! «Молится… Глаза…» А-ах! Идиот!

Молча, едут два старых, важных хасида. Прошедшие через многое и построившие свои империи. Финкельштейн на продаже бриллиантов, Розенберг на продаже недвижимости. Два матёрых волка, которые думают, что они понимают на этом свете про всё…

Усадьба мистера Розенберга на Лонг-Айленде. У входа. Вечер.

Дверца лимузина открывается. Хмурый Шлема Розенберг выходит:

– Спасибо, что подвёз. «Зайт гизунт»! – проходит несколько шагов. Возвращается. – Послушай, Бэрэлэ, это, конечно, полная херня. Но это же наши дети! Дай мне слово. Если твой Исаак… «Безрат Хашем»![40] Полетит в Украину, чтобы… «Молится…. Открываются глаза…» Дай знать. Моя Реббека окажется там, чтобы ему было на кого открывать глаза. Ты не возражаешь?

Финкельштейн кивает.

Площадка возле птицефермы. Вечер.

Хасиды наваливаются на лом. Скрежет. Бетонная плита сдвигается. Пыхтя и Хасиды наваливаются на лом. Скрежет. Бетонная плита сдвигается. Пыхтя и сопя, хасиды приподнимают надгробный камень, стараясь установить его вертикально. Удаётся! В этот момент вздох проносится над землей. Вздох, похожий на тонкий звук дрожащей струны.

Такая реализация метафоры – «снять камень с души».

Площадка возле птицефермы. Вечер.

Хасиды присаживаются. Переводят дух. Поднимают головы вверх. Над ними густая украинская ночь.

– Благословен Ты, Господь, создающий миробытие. Это ещё до Первой Мировой войны. – Гороховский вытирает пот. – Мои дедушка с бабушкой, долгая им память… Женатые! Уже имели дочку. А потом они попали сюда. И так влюбились друг в друга! Слава Богу! У меня потом было двенадцать дядь и две тёти!

Гутман вздыхает тоже. Достаёт из кармана фото своей многодетной семьи. Светит фонариком. Смотрит. И Гороховский достаёт фото своей семьи. Тоже смотрит. Переводит взгляд на лежащее внизу под холмом село:

– Странно! Смотри! Свет в селе выключают. Рано вроде. Может, им электричество отключили? Да нет, фонарь возле магазина горит…

Действительно, в селе гаснут одно за другим окна. Собаки перестают лаять. Тишина. И в ней возникает мелодия. Это мелодия Благодати!

Воздушная, божественная. Солирует скрипка. И как!

Часть вторая

Благодать

Танцплощадка у клуба. Вечер.

«Бумбокс», из которого неслась попса, как бы поперхнулся. Смолк. Все расходятся.

Грустный Микола провожает Элеонору. Уныло плетётся сзади. И вдруг она оглядывается. И смотрит на него… Так, как будто впервые видит его.

Дом милиционера. Вечер.

Милиционер Нечипоренко ошалело оглядывается на жену. Встаёт. Откладывает бинокль. Вглядывается в жену. Как в первый раз увидел. Снимает портупею. Да и жена его вдруг затрепетала. Не спуская глаз с мужа, становится на колени и стягивает с него сапоги. Вот и свет гаснет в доме милиционера.

Двор у хаты Остапа. Вечер.

На огороде Мотря опускает грабли и смотрит на своего мужа Остапа. Тот встаёт от грядки и идёт к ней, как во сне. Обнимает её.

Берег реки. Вечер.

Луна. Звёздное небо. На лавочке Элеонора взахлёб целуется с Миколой.

Двор механизатора Онищенко. Вечер.

Во дворе за столом под деревом ужинают механизатор и его жена Маруся.

Оба вдруг поднимают друг на друга глаза. Смотрят, не отрываясь, как будто видят впервые.

Хата комбайнера. Вечер.

Полуголый Серёга идёт к дверям. Попутно он укрывает спящих своих детишек. Распахивает дверь во двор.

Звёздное небо Он стоит на пороге. Сзади подходит разомлевшая от ласк жена. Обнимает. Они смотрят в небо.

Хата деда Грицька. Вечер.

Деду что-то снится. Он крутится. Пытается что-то произнести. Перепуганная баба Парася будит его. Дед приходит в себя. Встаёт. Набирает кружкой воду из ведра. Пьёт. Выходит во двор. Садится на лавку у двери. Светят звёзды. Баба Парася садится рядом:

– Что снилось, дед? Вроде ты кому-то хотел что-то сказать?

– Нет! Услышать! – Он гладит Парасю по голове. Она склоняет голову ему на плечо. Сидят, обнявшись.

Улицы села. Ночь.

Продолжает звучать скрипка. По проулку, проводив Элеонору домой, идёт и танцует от переполняющей его радости Микола.

В каждой хате любовь. Удивление и нежность.

И только девушки села стоят, как сиротки. Одиночество. Невесты на выданье без женихов. Каждая возле своего двора. Томление душ и тел.

Сельская гостиница. Комната. Ночь. Видение!

Красивая, дородная украинская женщина, заманчиво улыбаясь, подходит и что-то говорит ласково-ласково…

Сельская гостиница. Комната. Ночь

Гороховский, лёжа на жёсткой железной кровати, раскрывает ей объятия. Но сваливается на пол. Гутман будит его. Гороховский просыпается. Соображает, что это был сон. Гутман спрашивает:

– Вус?

Гороховский оглядывает интерьер, прислушивается к удивительной тишине в селе и произносит, сладко вздыхая и потягиваясь:

– А! Какой сон! Какая женщина! «А махае»!

С удовольствием уходит снова в сон.

Птицеферма. Утро.

«Гвалт»![41] Бегают, суетятся птичницы с корзинками собранных яиц. По коридору, расталкивая всех, в сопровождении мэра Борсюка и милиционера несётся заведующая птицефермой Валентина Руденко.

Кстати, это та самая женщина из сна Гороховского.

Она распахивает дверь в подсобное помещение. Повсюду на соломе яйца. Открывается дверь в следующую секцию. Та же картина – везде разложены только что снесённые курами яйца.

– А может, ты, Руденко, просто забыла тару выписать, – кричит мэр Борсюк. – И поэтому…

– Только не надо, Альберт Григорьевич! Тара тарой, а это?

– Она распахивает двери в загон для молодняка, там копошатся желтенькие цыплята. – Между прочим эти цыплята должны были по графику вылупиться только через шесть дней.

Милиционер берет в руки цыплёнка. Тот пищит и клюёт его в палец.

Склад птицефермы. Утро.

Жора складывает в штабель ящики с упакованными яйцами. По проходу торопливо двигаются заведующая птицефермой, мэр и милиционер.

– Ты, Валя, не горячись! – успокаивает милиционер заведующую птицефермой. – Давай факты! Значит, сегодня яиц снесено в семь раз больше, чем по норме? Так?! А по качеству?

– Что?

– Желток, белок и этот… холестерин?

– Лабораторные анализы – норма! – кричит заведующая фермой Руденко.

– Вот только что яишенку сбацал, – подтверждает Жора. – Очень вкусно.

В суматохе вбегают птичницы еще с одной партией свежих яиц. Кричат:

– Куда класть?

– А-а-а… Раскладывай на чердаке! – командует заведующая.

Победное «Кукареку!» несётся со двора. Заведующая, мэр и милиционер выглядывают в окно.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Утро.

Великолепный петух – альфа-самец – среди белоснежного моря кур победно оглядывается и бросается на очередной подвиг. Неподалёку впился шпорами в млеющую курицу другой яркий петух.

Склад птицефермы.

Вбегают переполошенные птичницы с ещё одной партией свежеснесённых яиц. Тот же вопрос:

– Куда?

– Давай на пол в углу! – Заведующая птицефермой обращается к спутникам: – Вот! А вы говорите – тару забыла выписать. Это какая-то… Аномалия!

– Да! Несутся, как бешеные! – подтверждает птичница. – А петухи. Падают, а всё хотят… Всех!

Стук в двери. В помещение склада вежливо входят хасиды. Гороховский и Гутман.

– Добрый день! – на своём ломаном русском языке говорит Гороховский мэру Борсюку. – Нам в мэрии сказали, что вы здесь. Поздравьте нас. Мы нашли! Вернее, вчера днём ваш менеджер гостиницы дед Грицько показал нам это место. И в связи с этим…

– Конечно! Мы это… Того… Поздравляем! Но, извините, у нас тут… Производственное совещание. – Мэр выхватывает мобильный телефон. – Мирон? Это Борсюк! Такое дело…

– А мы подождем. Посидим! – говорит Гороховский. – Это же удовольствие! Возле могилы Цадика… Мы здесь. Буквально за стеной.

Они выходят.

– …Тут у нас Руденко забыла тару вовремя выписать, – кричит в трубку мэр Борсюк. – Так вы по-соседски. Одолжите. Да, ящиков сорок. Нет! Шестьдесят! Да просто так… Про запас. – Подзывает Жору: – Смотаешься в Васильковку. И ящиков под яйца наберёшь. Чтоб полную машину привёз.

Жора убегает, хлопнув дверью. Оп! Стук двери… Той самой, в которую только что вышли хасиды. Заведующая птицефермой, мэр с милиционером переглядываются. Потом смотрят в окно.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Утро.

Там красавец петух издаёт боевой клич и из последних сил, шатаясь, идёт к очередной курице.

И осторожно среди птиц пробираются к раскопу хасиды.

Склад птицефермы.

– Аномалия… – шепчет милиционер. И вместе с мэром и заведующая птицефермой, выбегает во двор птицефермы.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Утро.

Втроём, сквозь полчища галдящих курей и гусей, они пробираются к хасидам, сидящим возле могильного камня. Останавливаются. Тяжело дышат.

А сияющий Гороховский поднимает на них голову:

– Простите. Я же и говорю… Мы от радости не вытерпели. Нарушили вашу «проперти»…[42] И ночью немножко начали уже расчищать. Надгробие ведь должно стоять, а не лежать!

Действительно, могильная плита на могиле цадика очищена и пусть криво, но уже не лежит, а стоит.

Самой сообразительной оказывается заведующая птицефермой Валентина Руденко. Она первая соотносит необычную репродуктивную активность вверенных ей кур и гусей с ночными раскопками хасидов. Вскрикивает. И быстро-быстро крестится.

А Гороховский с Гутманом, не замечая происходящего с их собеседниками, вытирают носовыми платками пыль в углублениях надписи на плите:

– Вы же видите, – продолжает Гороховский, – нужно укрепить… Фундамент усилить. Разрешите нам работать днём?

– Это… – заикается милиционер Нечипоренко. – Надо подумать.

– Конечно! – вежливо поддакивает Гороховский, – Но инструмент у нас есть.

Нам менеджер гостиницы одолжил. – Он показывает на лежащие рядом с раскопом лопату и лом.

– Опять же санитария, гигиена… – мнётся мэр.

Все три местных начальника пытаются осознать происходящее. То есть причинно-следственную связь они уже уловили. Но ошеломлены чрезвычайно.

С ними происходит то же, что с дедом Грицько – они вдруг видят ореолы вокруг фигур хасидов, гулкий звук их голосов. И всё как-то замедленно и многозначительно… Вот, например, к хасидам подходит одна из птичниц. Это Элеонора, дочка механизатора. И всё как-то по киношному: рапидно, пофазово…

Девушка ставит возле них графин с водой… Хасиды, улыбаясь ей, берут графин с земли… Достают из карманов свои стаканчики, наливают воду в них… Произносят благословение и пьют… Улыбается девушка…. Гутман мочит водой платок и протирает надпись на камне, и пролившиеся мимо капли воды падают на землю…

Ну, просто мистика и всё та же многозначительность в рамках нашего представления о квантах, биополях и временно – пространственных аберрациях.

Тут из ворот птицефермы выезжает грузовик. Это Жора Кнут едет в соседнее село за дополнительной тарой для яиц. Неожиданно мэр срывается и бежит наперехват машины.

– Стой! Стой! – переводит дыхание. – Георгий, по-человечески прошу. Там! – Он показывает в сторону соседнего села. – Про то, что тут… Ни слова! Понял?

Жорик, я тебе премию выпишу за квартал. Только молчи!

Жора удивлённо кивает. Машина уезжает.

А тут ещё до Гороховского доходит, что перед ним та самая женщина из его сна. Это как раз вот эта заведующая птицефермой Валентина Руденко! Важно ещё и то, что она смущается, потому что видит его. Того странного человека из своего сна!

– Идёмте. Я вам… это… – как заворожённая произносит заведующая.

– Идёмте. Я вам… это… – как заворожённая произносит заведующая птицефермой. – Сейчас халаты выдам, шапочки, перчаточки. Чтобы санитария…

Она уводит хасидов в здание птицефермы.

Милиционер пользуется моментом, бежит к своему мотоциклу. Достаёт стеклянные банки. Одну отдаёт птичнице. С двумя банками возвращается к раскопу.

Черпает немного рыхлой земли возле надгробия. Второй банкой водит в воздухе, а потом быстро её закрывает. Мэр с недоумением наблюдает за его действиями.

– Всё как положено! Сбор вещественных доказательств, – объясняет он мэру Борсюку. – Пробы грунта и воздуха. Сейчас ещё пяток сегодняшних яиц принесут. К рапорту приложу. И в район. Бо такое ночью было! С женой… Улёт полный.

– Постой! И у тебя?! – удивляется мэр Босюк. – Ой, Сашко, всю ночь нас крутило! Как в молодости!

– Лучше, чем в молодости! Подождите, так у вас тоже? Это…? Ну, Альберт Григорьевич!?

Из двери птицефермы выходят хасиды в белых халатах и белых шапочках. Проходят к могиле. Начинают работу. Мэр и милиционер смотрят с горки вниз на улицы села.

Улицы села. День.

Селяне все одеты празднично! В яркой современной одежде. Даже те, кто на работу. А женщины – в ярких платьях, косыночках – группками оживлённо обсуждают тему «Жених – внук миллиардера». И никакого крика в селе, никаких ссор и разборок.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Утро.

Из дверей выбегает заведующая птицефермой Валентина Руденко:

– Альберт Григорьевич! Звонили из коровников! Срочно! Бидонов для молока не хватает! И быка удержать не могут. Отвязался на хер!

– Ага! – кричит милиционер.

Он быстро, но аккуратно ставит в коляску мотоцикла рядом банки с пробами воздуха и земли и третью – с яйцами, трогается в сторону коровников. Мэр садится в свой потрепанный «газик».

Окраина села. День.

По дороге пылят машина мэра и мотоцикл шерифа. Въезжают в ворота молочного комплекса.

Молочный комплекс. День.

В сопровождении начальника молочного комплекса – толстого дядьки с пышными казацкими усами – мэр и милиционер торопливо проходят сквозь коровники. В загородке четверо мужиков не могут удержать рвущегося к коровам племенного быка – осеменителя. Не удерживают!

Вот все сгрудились на складе готовой продукции. Там тоже суматоха. Две цистерны с молоком, а вокруг ещё много бидонов. Ошалевший начальник комплекса трясёт за плечи мэра.

Тот звонит по телефону. Пылят к коровникам ещё пара пустых цистерн с надписью «Молоко». Потом на грузовике привозят ещё десятка три бидонов.

А шериф наполняет ещё одну банку вещественным доказательством. Свежим молоком.

Окраина села. День.

По дороге назад в село пылят машина и мотоцикл. Это мэр и милиционер. Останавливаются. Справа яблочный сад. Слева кукурузное поле. Мэр вступает на поле. Отламывает початок, очищает от листьев. Кукуруза уже спелая! За его спиной возникает милиционер. Они переглядываются. Милиционер забирает початок и вкладывает в пакет.

Оба переходят дорогу и входят в сад. В саду яблони гнутся от плодов. Мэр срывает яблоко, с некоторым страхом откусывает. Ест. Милиционер срывает пару яблок и кладёт в пакет.

Мэр замечает ручей. Бежит вдоль него. Шериф черпает ладонью воду. Пробует.

– Откуда вода? Не было же!

Голос дряхлого деда:

– Была.

Мэр и шериф поворачивают головы. На пригорке у родника сидит дряхлый дед. Тот самый, с кем хасиды искали кладбище. Он пьет из бутылочки родниковую воду. Рядом несколько банок с водой.

– Родничок-то бить перестал лет семьдесят назад. А сегодня, чую, ожил. Вот я утречком и приковылял, – говорит дряхлый дед. – Угощайтесь.

Мэр и милиционер присаживаются рядом с дряхлым дедом. Пьют.

– Ты извини, дед, я одну баночку у тебя конфискую, – говорит милиционер. Берёт банку с водой. Рассматривает.

Потом смотрит в бинокль на хасидов в белых халатах, работающих на горке возле птицефермы.

Мэр берёт из его рук бинокль и тоже смотрит. Чешет в затылке.

Опять переглядываются. Журчит рядом родник.

Отделение милиции в селе. Интерьер. Вечер.

Старый железный сейф. Занавешенная для секретности карта района. Кривой стол и старенькая пишущая машинка. Милиционер двумя пальцами достукивает по клавишам рапорт в район.

Стук в двери. Входит мэр. Присаживается. Молчат. Смотрят друг на друга.

– Значит, «Рапорт»?

– Ага! – Милиционер Нечипоренко старательно выводит подпись. – Иностранцы в селе. Раз! Евреи! Два! В-третьих, народ наш как-то странно себя ведёт. Миролюбиво. А птицеферма? А коровы? А бык! А вода! – отпивает глоток из банки с родниковой водой. – Так ещё на нашу голову ожидается внук миллиардера.

Милиционер вкладывает листки в большой конверт. А в большой картонный ящик укладывает стеклянные банки и пакеты с кукурузой и яблоками – вещественные доказательства. Пауза. Смотрят друг на друга.

– Ты знаешь, Сашко… – негромко говорит мэр Борсюк. – Вот это, что утром. Ну, яйца… Евреи у камушка… Во! Снилось!

– Да бросьте, вы, Альберт Григорьевич! Это нормально. Когда снится и случается, ты понимаешь – всё идёт по плану. А вот когда несколько раз снится, а не случается… Вот тут надо волноваться. Кстати, вот это всё уже было.

Снилось. Банки. И вы при галстуке… – он пугается от сказанного сам. Раздвигает шторки, обводит пальцем на карте маленький кружочек вокруг села. – Понимаете, маленькое мы село. Маленькое! А наваливается много!

– О! Это ты, Сашко, точно! Маленькое! А ведь эта… Аномалия! Она не безразмерная тоже. Я же объехал. Радиус поражения двадцать километров. Дальше ни тебе яблок, ни тебе кукурузы… Ни баб весёлых, ни мужиков. И быки… И петухи… Другое дело, на сколько по времени эта аномалия рассчитана. Давай подождём. Пока… Я за неделю план сделаю по мясу, молоку, яйцам…

– То есть вы, Альберт Григорьевич, административное лицо… Да ещё и в интересах своего бизнеса… Предлагаете мне невыполнение служебных обязанностей?!

– Значит, это я всё для себя стараюсь?! – вспыхивает мэр Борсюк. – А так чтобы догнать своими мозгами… «Этот «хлопец»[43] жениться не хочет. Но… подходит к могиле ихнего «садика», и глаза у него открываются. И ему на эти глаза попадает…» Сколько в нашем… – Мэр Борсюк тоже обводит пальцем на карте района кружочек вокруг села, – …маленьком селе девок на выданье? Одиннадцать! Между прочим, с твоей дочкой Райкой. А женихов… Потом опять же, Сашко, внуки миллиардеров нечасто попадаются. А ты?! На весь район! Нате, мол, пользуйтесь! А если ещё из области набегут! А ещё из Киева!

– И вы верите в эту чепуху с внуком миллиардера?

– А ты?

– Да я и сейчас… До сегодняшней ночи. Вот держу в руках эти яйца. А не верю! И потом, я ж вас, Альберт Григорьевич, знаю. Опять всех обдурите! И этому внуку пристроите свою младшую дочку. Так что не надо!

Милиционер Нечипоренко решительно задвигает шторки на карте. Просит мэра Борсюка на выход. Решительно надевает форменную милицейскую фуражку.

– Дурак ты, Шурик! И фуражка у тебя дурацкая! Пока что у дочки твоей Райки шанс есть. Один к одиннадцати. Но шанс! – говорит мэр Борсюк и выходит.

Площадь возле отделения милиции. Вечер.

Дед Грицько подметает на крыльце сельской гостиницы, Остановился. Смотрит, как непреклонный милиционер Нечипоренко вешает на дверь отделения милиции висячий замок, ставит в коляску мотоцикла ящик с вещественными доказательствами. Туда же он грузит всё найденное во время поездки с древним дедом, – пулемет, винтовки, церковную утварь и сундучок со старыми ассигнациями.

Потом садится, заводит мотор. Демонстративно отдаёт честь мэру и деду Грицько. Решительно трогается с места. Те смотрят ему вслед.

Улицы села. Вечер.

Милиционер Нечипоренко едет по улочкам.

Во дворах необычное оживление. Накрыты столы. На столах борщ. А ещё вареники и мясо с картошкой. Удивлённо потеют выставленные женами бутылки с водкой. Торчат повсюду букеты цветов, принесенные мужьями. И у всех женщин загадочно блестят глаза. А мужики нервически оглядываются по сторонам и сами себе удивляются, что вот такие они. Много сохнущих белых простыней на ветру!

Веселье и радость в селе.

Мост за селом. Вечер.

Заглядевшись на радостные застолья во дворах, милиционер чуть не налетает на перегородивший весь мост комбайн. Из его нутра, пугая его, неожиданно высовывается перемазанный механизатор Петро Онищенко. А рядом его помощник Микола.

– Да тут клапан полетел, – объясняет он милиционеру. – Деталь маленькая, а важная…

– Ага! Маленькая… – повторяет милиционер и спотыкается на слове «маленькая». – Как же я проеду? Мне в район надо.

– А через кладку! – показывает дорогу механизатор Пётр Онищенко.

Милиционер разворачивается и уезжает. Механизатор и Микола смотрят ему вслед. Довольные улыбаются. Обманули.

Улицы села возле плотины. Вечер.

Милиционер Нечипоренко пылит по проулку. Впереди небольшой деревянный мостик через дамбу. Но мостик почему-то разобран. А доски лежат на противоположной стороне кладки.

Он вздыхает, смотрит на часы. Разворачивает мотоцикл.

Река. Мелководье. Вечер.

Милиционер въезжает в реку – берёт препятствие вброд. Едет на мотоцикле по воде. Бурун. Радуга.

Лес за селом. Вечер.

Милиционер на мотоцикле въезжает в лес. Темнеет. Он включает фару мотоцикла.

Неожиданно прямо перед ним падает дерево. Милиционер зажигает фонарик. Озадаченный, он проходит вдоль ствола дерева. Как опытный сыщик, отмечает, что дерево подпилено.

И тут кто-то набрасывает на его голову мешок. Он пытается сопротивляться. Но его скручивают. Несут, укладывают в коляску мотоцикла и увозят.

Улица у дома милиционера. Ночь.

Милиционера Нечипоренко ставят на ноги. Развязывают. Снимают с головы мешок. Он оглядывается. Оказывается, он стоит возле собственного дома. Рядом мотоцикл. По бокам похитители. Это Жора Кнут и Федька. А вокруг стоят односельчане и смотрят укоризненно. Впереди мэр.

– На представителя власти! При исполнении обязанностей! – кричит милиционер Нечипоренко.

– Ты чего?! – говорит ему механизатор Петро Онищенко. – Тебе что – взятку предлагают или в глаз дать собираются? Вот ещё позавчера с тобой бы, действительно, так долго не разговаривали. И на сознательность твою, Сашко, не упирали. Вломили бы по рогам. А сейчас мы все добрые.

– За всё ответил бы! – напирает Жора.

– Вы-то чего в партизаны играете? – удивляется Жоре и Федьке милиционер. – Что, хулиганьё, у вас тоже дочери на выданье?!

– А нам за общество обидно! – отвечает Федька.

Селяне стоят спокойно и весомо. Дочки их – десять блондинок, брюнеток и даже одна рыжая (дочка учительницы Золотаренко) – смотрят на милиционера. Тот смотрит на них. Потом через головы сельчан смотрит во двор. В дверях его дома стоит его жена Галя и обнимает за плечи одиннадцатую соискательницу счастья. Их родную дочку Раю.

– Ладно! – говорит милиционер Нечипоренко и рвёт конверт с рапортом. – Только никаких закулисных игр. Здоровая конкуренция. Потому что каждый за счастье своей дочки… И опять же, граждане односельчане, если «ша», то уже полное «ша»! Никакой утечки информации. Контакты с гостями ограничиваются! Уполномочиваются только я и дед Грицько.

– И я! – добавляет мэр.

– По селу объявляется чрезвычайное положение! – продолжает милиционер Нечипоренко. – А ну-ка все свои телефончики…

Он забирает у всех мобильные телефоны. Жора Кнут пытается увильнуть. Но вынужден отдать.

– А ты, – говорит милиционер начальнице почты, – отвечаешь за все исходящие звонки и телеграммы. Вводится особое положение…

Односельчане встречают поступок милиционера одобрительными возгласами.

– Тихо, товарищи! – гасит шум мэр Борсюк. – А то наши евреи проснутся. А очень важно, чтобы они не всполошились.

Сельская гостиница. Комната. Ночь.

За окном тихо. Хасиды крепко спят. Гороховскому опять снится жаркая украинская женщина – заведующая птицефермой Валентина. Он счастливо улыбается во сне.

Просыпается, говорит Гутману:

– Бэрэлэ, ты же помнишь, что в «Галахе»[44] многоженство… Нет, не отменяли! Сколько можешь, столько… Три-четыре. Ладно, хотя бы две. Ва-лен-ти-на Пет-ров-на… Правда, она «гойка»…[45] Бэрэлэ, ты спишь? Ну, спи.

Он бормочет благословение на сон, сладко засыпает.

Нью-Йорк. Штаб квартира корпорации Финкельштейна. Зал заседаний. День.

Во главе стола сидит миллиардер Финкельштейн. Вокруг члены правления компании. Рядом с Финкельштейном внук Исаак. Среди участников совещания Саймон Стерн и Мак О'Кинли.

– Ну что же, мозговой штурм был результативен, – улыбается Фикельштейн. – Если нам удастся реализовать задуманное хоть на двадцать процентов… За работу.

Участники совещания, переговариваясь, покидают зал.

– Мне нравится ваша хватка, мистер О'Кинли, – хвалит Финкельштейн Мака.

– А мне ваш внук, – улыбается Мак. – Разрешите пожать вам руку, Исаак. Такое чёткое систематизирование я встречал только в Периодической системе Менделеева. Увлекаетесь теорией профессора Эхарда?

– Это кто? – спрашивает Исаак.

– Ну, как?! Весь мир преклоняется. Ведь ваше предложение удивительно точная реализация его тезиса о диффузии рынка.

Дед Финкельштейн ласково обнимает внука:

– О! Имею такого умного внука. Вы слышали про… Изя, как ты там обзываешься в своих интернетовских «цацках»?[46]

Все весело смеются.

– «А девять», дед. Всё, я отбываю. – Исаак целует деда, машет всем рукой. Выходит.

– Ну, какой парень! – говорит, глядя вслед, Финкельштейн. – Если бы не этот его бзик с нежеланием жениться.

– Я понимаю почему, – говорит Мак О'Кинли.

– Почему?

– Прекрасный аналитический мозг с опциями долгосрочного прогнозирования. А женитьба – это ведь нерациональный проект. Глупость!

– Это счастье для вас, мистер Мак, что вы не ляпнули это при внуке, – как бы шутливо, но поджав губы, говорит Финкельштейн. – При всей вашей ценности для компании мы бы распрощались моментально.

Звонит телефон на столе у Финкельштейна. Тот начинает разговор.

– Послушай! Неужели! – тихо говорит Мак О'Кинли Саймону Стерну. – Вот этот мальчик в чёрной шляпе и при этих…

– … «цицес».[47]

– Ага, так, значит, называются эти свисающие верёвочки… Вот он – это тот самый «А девять»?! Компания, которая уже второй год не даёт спать «Гуглу».

– Представь себе! – качает головой Саймон. – Двадцать пять мальчику! Конечно, пока он не стоит мощно… Но уже вышел на биржу и акции раскупаются, как пирожки. Он лишил деда важного рычага давления. Раньше тот мог топнуть ногой. Мол, женись, а то лишу карманных денег.

– А что за бзик?! Почему так болезненно стоит у босса тема женитьбы внука?!

– Единственный внук. К сожалению… Вообще один родной человек на свете. И потом… Правоверный хасид должен старательно соблюдать шестьсот тридцать одну заповедь. И главная из них гласит: «Плодитесь и размножайтесь».

– Ой-ой, ладно тебе! Просто-таки первая статья конституции. Где это написано?

– Тут! – Саймон подводит приятеля к книжным шкафам зала заседаний. Там в кожаных переплётах с золотым тиснением стоят тома Талмуда.[48]

– В каком из этих «кирпичей»?

– Во всех!

Площадка выгула птиц возле птицефабрики. Утро.

Суббота. Пусто, никаких кур. Вокруг могильного камня цадика наблюдаются некоторые изменения. Но всё выглядит ещё крайне хлипко.

Хасиды заканчивают утреннюю субботнюю молитву. Расставляют посуду для «Кидуша».[49]

Гороховский оглядывается, радуясь тишине и покою, солнышку и открывающемуся с холма простору:

– Как-то, даже непривычно без кур. Может, у них тоже «Шабес»?[50] Ха-ха. Ну, ничего… Имеем перерыв. Завтра окончательно всё поправим. И «Здравствуй, Исаак. Здравствуй, мальчик!».

Он наливает вино в серебряный стаканчик. Готовится произнести благословение. Вдруг раздается рёв машин и шум людей.

Из-за здания птицефермы выезжает бульдозер, подъёмный кран, грузовик. Подходят десятка два селян с лопатами, ломами. Впереди мэр Борсюк:

– Простите, что тревожим. Принято решение о восстановлении памятника истории. То есть народ берёт в свои руки…

– Извините! Не понял, – спрашивает Гороховский на своём ломаном русском языке. – Что берёт народ в руки?

– Я о могиле нашего цадика.

– Нашего?! Боже мой! Я про это слышал. Когда народ берёт… «А зохн вэй»![51] То есть мы не сможем молиться здесь? – на идиш к Гутману: – Я же тебе говорил, Бэрэлэ, надо торопиться. С этими «гоями»…[52]

– Чего пугаться? Мы же помочь! – успокаивает мэр. – Вот видите, сегодня, например, птицу гулять не выпустили.

– Большое вам спасибо. А можно, чтобы эта ваша помощь и в другой день?

– Почему?

– Понимаете, в субботу Бог не разрешает евреям работать.

– Ты смотри! – восклицает механизатор Петро Онищенко.

– Это ж как я чуял, что сегодня не надо… То есть что нельзя.

– Так ты у нас, Петро, просто еврей! – подкалывает его мэр Борсюк.

– А вы, Альберт Григорьевич, не надо! Я понимаю, что младшенькая дочка ваша на выданье… – тихо, на ухо мэру Борсюку говорит механизатор Онищенко. – Так моя Элеонора тоже имеет право на хорошее еврейское счастье.

– Он выступает вперёд, жмёт руки растерянным хасидам и представляется: – Петро Онищенко. С дедом моим, помните, ездил. Помогал искать. Там, в вашей комнате, увидите два ящика… Помидоры, огурцы. Так, то я привёз. Запомнили? Онищенко! Чтобы вы питались нормально. Этот ваш «кошер»… Правильно говорю? «К-о-ш-е-р».

– Будем оградку ставить. Да! По моей инициативе, – переключает внимание на себя мэр Борсюк. – Чтоб куры не мешали отправлять вам ваши естественные надобности. Давай ребята, сгружай! А ты, Петро, вперед! Заводи!

Крановщик забирается в кабину крана. Механизатор Онищенко заводит бульдозер.

– «Гэвалт»![53] – орут хасиды и бросаются к мэру, к людям.

– Послушайте! В «Шаббат»! В субботу! Евреи…

– Так мы же не евреи, – шутит крановщик.

– Но это же вы собираетесь делать для еврея! Цадика! Это место потеряет свою святость!

Увы! Никто этих важных слов не слышит. Мотор ревёт. Механизатор Петро отпускает рычаги, и бульдозер бодро начинает движение. И тогда хасиды становятся перед бульдозером.

Лязг тормозов. Механизатор Онищенко глушит мотор, вытягивает перемазанных хасидов буквально из-под ножа бульдозера.

– Для «Цадика»! Это место потеряет свою святость! – кричит перепуганный своим подвигом Гороховский.

Тут все, наконец, слышат. Осознают.

– О! Значит, так! – говорит механизатор Онищенко. – Тогда, хлопцы, шабаш! То есть «Шаббат». Всё на завтра переносится. В девять часов все как штык.

– Так завтра же воскресенье. Я на рыбалку, – заявляет первый селянин.

– А мне огород копать, – говорит Остап.

– Да бросьте! Воскресник всегда хуже, чем субботник. Явка меньше. И почему это мы… – не понимает мэр Борсюк.

– Потому! – рявкает механизатор Онищенко. – То есть вы, Альберт Григорьевич не услышали. Повторяю по буквам. М-е-с-т-о… П-о-т-е-р-я-е-т с-в-я-т-о-с-т-ь. Вы ж видали, как они под бульдозер за ихний «Шаббат» легли. – Петро поворачивается к Гороховскому, оглядывает их приготовления к «Кидушу». – Я вижу, вы это… Отмечаете. Можно мы присоседимся? У нас всё всегда с собой. Мы ж к субботнику готовились.

Механизатор Петро достаёт свой узелок. Там бутылка водки, бутерброд. Все стоят в недоумении, а потом достают свои свёртки. Присаживаются. Реб Гороховский произносит положенные благословения. Все выпивают и закусывают.

– Большое вам спасибо от всех евреев! – говорит Гороховский механизатору Онищенко. – Мы это никогда не забудем!

– Это уж, пожалуйста! Не забудьте – Пётр! Онищенко! За здоровье! – чокаются, выпивают. – Вы, простите, «реб»…[54] Правильно произношу? «Реб»! Так вот, реб Гороховский и реб… Гутман. А я, значит, реб Петро Онищенко. Закусите моим, – протягивает бутерброд. – У меня такое сало! Всё село знает, что у Онищенко… – пальцем себе в грудь, – Пётр Онищенко – лучшее сало! Бо кабанчика треба резать…

Гороховский шарахается от бутерброда, как от змеи.

– Понял! – быстро соображает механизатор Онищенко, демонстративно отдаёт сало мэру. – Угощайтесь, реб Альберт. А вам, реб Гороховский, вот огурчик. Ещё по одной! За встречу! Вы, товарищ реб, лучше скажите, – он понижает голос и оглядывается, – А вот если еврей влюбляется в… не еврейку. И конечно, хочет жениться.

– Ой! Не дай бог никому такое горе!

– Ну а если?

– Нет! Такого не может быть!

– А я слышал, что может, – настаивает механизатор Онищенко. – Вот если девушка поступает в еврейки? Так сказать, заявление пишет. Так, мол, и так…

– «Гиюр»?[55]

– Как? Так называется? Хорошо! Ги-ю-р так гиюр! И кто этим командует?

– Раввин.[56]

– А вы это… Раввин?

– К сожалению, нет. Недоучился.

Механизатор Онищенко показывает на реб Гутмана:

– А?

– Реб Гутман? Тем более нет.

– М-да. Ладно. Будем искать раввина. Как там у вас «За здоровье»?

– «Лехаим»![57]

– Ну, вот и «Лехаим»!

Все поднимают свои стаканы с водкой. Вдруг раздаются выстрелы. Это на взгорок вылетает на мотоцикле милиционер. Он стреляет в воздух и кричит:

– Прекратить безобразие!

Из коляски мотоцикла выбирается дед Грицько. Оба бегут к перепуганным селянам. Мэр очухивается первым:

– Ты чего, Сашко? Люди отдыхают, закусывают.

Милиционер оглядывает всех, засовывает пистолет в кобуру, переводит дыхание:

– А это… Дед Грицько панику поднял. Беги! Нарушат, говорит, наши козлы субботу!

– А то тут дурные?! – улыбается механизатор Онищенко. – «Шаббат», реб Сашко, он завсегда «Шаббат»! Правильно, реб Гороховский? «Лехаим»!

Живописная картинка – субботняя трапеза на холме, чудная компания хасидов и селян. А вокруг, куда ни глянь, простирается Украина. Голубое небо. Живописные просторы. Реки, сады, поля.

Площадка выгула птиц возле птицефабрики. Мемориал Цадика. Утро.

Понедельник. В центре площадки для выгула кур, вокруг отреставрированного могильного камня уже стоит тонкая ажурная высокая ограда. Такая же ограда обеспечивает проход к могиле с дороги, и даже скамеечка в оградке уже поставлена. Ажурная калитка. На ней табличка на нескольких языках «Мемориал цадика Шполер Зейде».

Гороховский и Гутман в восторге. Они обнимают деда Грицька.

Гороховский торжественно достаёт из кармана мобильный телефон. Победоносно набирает номер.

Окно дома милиционера. Утро.

Милиционер Нечипоренко в свой мощный бинокль наблюдает за хасидами на холме.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Мемориал Цадика. Утро.

Гороховский важно говорит на идише:

– Саймон? Реб Нафтале Гороховский. Прямо с могилы цадика Шполяр Зейде! Докладываю. Этнографическая экспедиция предварительные работы завершила. Ждём Исаака!

Дед Грицько незаметно для хасидов снимает кепку.

Дом милиционера. Утро.

Милиционер принимает сигнал деда Грицька и дает отмашку своей дочке Рае, сидящей на крыше дома. Та поднимает над крышей оранжевый флаг.

Улицы села. Утро.

Селяне смотрят на укреплённый флаг.

Жена механизатора Петра Онищенко достаёт швейную машинку.

Жена милиционера разворачивает ткань. Собирается кроить.

Несколько молодых претенденток в невесты для внука миллиардера склонились над журналом мод.

Учительница Золотаренко уже примеряет модную мини-юбку на дочке Вике.

Площадка выгула птиц возле птицефермы. Мемориал Цадика. Утро.

Гороховский опускает телефонную трубку. Взмывает в небо музыка Благодати.

Сверху кажется, что могила Цадика стоит на белом поле. И пусть это не совсем так, пусть это куры на птичнике вокруг мемориала. Но всё белым-бело.

Офис фирмы Исаака Финкельштейна в Силиконовой долине. Утро.

Сеанс связи по Skype. На экране монитора рав Залцман, директор иешивы,[58] в которой учился Исаак. Рядом с ним светящийся от удовольствия дедушка Исаака, миллиардер Финкельштейн.

– …И вот благодаря твоему деду! – с пафосом излагает рав Залцман. – Ещё одно святое место возвращено миру! И кому, как не тебе, должно быть предоставлено право вознести молитву на этом месте! Подумать только! Выпускник иешивы Shaar Hashamayim, настоящий «талмид – хахам»[59] на могиле цадика Шполер Зейде! С тобой поедет мой заместитель…

– Завтра же! Я даю самолёт, – говорит Финкельштейн.

– Дед! Рав Залцман! – пытается увильнуть Исаак. – А нельзя, чтобы кто-то другой удостоился? У меня проект горит. И подряд три встречи с…

– Исаак! – вскрикивает укоризненно рав Залцман. – Что я слышу!

– Да! – возмущается Финкельштейн. – Ведь всего на сутки. Туда и обратно.

– Ой! Я был не прав! – спохватывается Исаак. – Всё! Только не утром. У меня очень-очень важный митинг. Вечером! Лечу! Но мне надо сразу же назад! А пока извини, дед.

Нью-Йорк. Штаб квартира Финкельштейна. Зал заседаний. День.

Сеанс связи закончен. Гаснет экран монитора. Дед Финкельштейн доволен. Потирает руки:

– Ну, весь в меня! Так! «Бикицер!» – даёт команду Саймону: – Самолёт. Обеспечить в Украине прилёт, машину. Предупредите этого «швицера»[60] Гороховского. Пусть встретит в аэропорту. – Раву Залцману: – Вам понадобится охрана?

– Мне?! Но я же должен быть в середине недели на конгрессе в Лондоне!

– Успеете. «Талмид-хахам» должен ехать в сопровождении десяти мудрецов. Вы один стоите десятка. Тем более что раввин Украины – ваш друг. Только без помпы. Тихо, скромно. Туда – назад. И смотрите, никаких «майе» про специфику чудес Шполяра Зейде. Иначе мы мальчика туда и пушкой не загоним. Я бы полетел с вами, но в понедельник у меня встреча с премьер-министром Франции. – Он вручает Залцману большой жёлтый пакет. – В этом пакете фотографии десяти самых лучших невест мира. А мэйдалах![61] В нужный момент покажете. И в первую очередь вот… Это внучка моего друга. Самого Соломона Розенберга.

– Саймону Стерну: – А ну-ка соедини с Розенбергом.

На экране монитора возникает в своём роскошном кабинете мистер Розенберг.

– Ну? – говорит Финкельштейн.

– Ну? – отвечает Розенберг.

– Шлёма, я тебе обещал сказать… Послезавтра с утра мой Ицик в Украине. Таки нашли!

– Ну так пусть они уже с моей Бэкки полетят вместе.

– Ага. Вместе… «Шмок»![62] И ещё рассказать про цель полёта…

– Понял. Извини. Не подумал. Когда Исаак будет там?

– Послезавтра утром.

– Хорошо. Бекки полетит моим самолётом. И неожиданно появится. Сразу, как он закончит утреннюю молитву… Как там в этой твоей «майсе»: «Он молится… У него открываются глаза. Он хочет любви…».

– Пошёл на хер, Шлема!

– На хер так на хер, но моя Бекки окажется у него перед глазами сразу же, как только…

Экран монитора гаснет.

– Телефон Гороховского на Украине не отвечает, – встревожено докладывает Финкельштейну Саймон Стерн.

– Ну а что можно ожидать от этого «швицера». Дайте телеграмму прямо в это село, – командует Финкельштейн.

– В конце концов, рав Залцман, вы сами доберётесь.

Часть третья

Ожидание

Мостик через речку, на выезде из села. Вечер.

На мостик, оглядываясь по сторонам, тихо выкатывает на велосипеде пожилой селянин. Раз! Перед ним вырастают Жора и Федька – повязки на рукавах с надписью «Народный патруль».

– Стоять! – командует Жора. – Народный патруль. Это же куда, дядя Панас, на ночь глядя?

– Тю, хлопцы! Та я ж до брата в Пятихатки. Мёду везу. И к утру ж назад.

– Ага… – смеётся Федька. – А с собой, значит, внучек своего брата назавтра приведёшь. Оксану и Лизку. Да? Родная кровь? А у нас, значит, вместо одиннадцати соискательниц на миллиардерского внучка пара лишних набежит.

– С чего это вы взяли?

– Значит, дядя Панас, крути педали. Домой, – говорит Федька. – Вот завтра приедет этот внучёк. Отмолится, определится с кандидатурой невесты. И езжай потом хоть к брату, хоть к куме. Что? Неясно? Чрезвычайное положение! Никакой утечки информации!

Пожилой селянин вздыхает и поворачивает с велосипедом домой.

Улицы села. Вечер.

Свет горит во многих хатах. В окна видно, как работают швейные машинки. Утюги раскалены. Дошиваются платья и юбки. Идут последние примерки. Одежда на девчонках модная. Много открытого тела. Во дворах сохнут транспаранты и плакаты «Welcome to Pechannoye!».

Село Песчаное. Почта. Вечер.

Начальник почтового отделения передаёт деду Грицько телеграмму архаичного вида. Бумажные ленточки, наклеенные на бланк. Ведь глухое-то село.

– Вот, для наших хасидов, – говорит она, – на английском языке. Вы им передадите?

– Конечно… – Дед Грицько крутит телеграмму в руках.

Начальница почты понимает замешательство деда. Заговорщицки оглядываясь по сторонам, показывает листик с переводом и шепчет:

– Это, дед, нарушение тайны переписки. Но навстречу пожеланиям трудящихся… «Училка» наша перевела, – читает перевод: – «Прибытие личного самолёта борт номер 2343, аэропорт Борисполь в семь ноль-ноль. Шестого июля».

– Завтра?! – вскрикивает дед Грицько и к начальнику почты: – А ну, Маринка, соедини меня с Киевом!

– Дед, так «чрезвычайное положение»! Нечипоренко приказал – никакой утечки информации! Все «мобилки» позабирал. И телефоны обрезал.

– А телеграф же есть?! Отбей-ка телеграмму. Не понял?! Ты мне племянница или уже нет? Самую срочную! Чтобы сегодня доставили! «Деду плохо! Бабушка». При мне отправляй!

– Двенадцать.

– Чего «двенадцать»? – удивляется дед Грицько. – Прилетает же он завтра. Шестого!

– Да кандидаток в невесты теперь с вашей Риткой двенадцать, – хитро улыбаясь, выстукивает текст на допотопном телеграфном аппарате начальник почты Маринка.

Дед Грицько машет рукой – дескать, отправляй. Стучит телеграфный аппарат.

Мемориал Цадика. Вечер.

Осторожно оглядываясь, к мемориалу выходят Жора и Федька с повязками «Народный патруль». Федька свистит.

По тропинке на холм гуськом выходят девушки села. Все разодеты. Все очень «секси». Впереди мэр и милиционер Нечипоренко. С ними затесалась заведующая фермой Валентина Руденко. Она всё пытается поставить свою дочку в числе первых. Твердит одно и то же:

– Значит, если у девочки папы нет, так её можно обижать!

– Равняйся! Смирно! – командует девушкам милиционер.

– Внимание! – обращается к ним мэр Борсюк. – Слушать сюда! Завтра, сопровождая почётного гостя, располагаетесь полукругом. От этого столба! Зафиксировали своё месторасположение? Шаг вправо, шаг влево – дисквалификация! Репетируем! Я, значит, за этого пацана буду. Вот он подходит… Вот так он станет… Вот так начинает молиться… – Мэр Борсюк становится на колени.

– Евреи на колени не бухаются, – ехидничает милиционер.

Мэр спохватывается, встаёт с колен и начинает копировать, как молятся хасиды, и продолжает давать указания. – И значит, тут случается момент… Гость поднимает глаза! И смотрит… – Он прицеливается взглядом. – А ну-ка, девочки, на шажок вправо. Вот так!

– Так не пойдёт, Альберт Григорьевич! – взрывается милиционер. – Это же… На биссектрису огня, то есть взгляда гостя, прямо… Получается, выдвигается ваша дочка. Нет! – командует своей дочке: – Рая, доця! Сюда! Вот здесь становишься!

– Ага! Я ж говорю! – кричит заведующая птицефермой Валентина – Значит, если у девочки папы нет, так её можно обижать! – командует своей дочке: – Галя, сюда!

– Нет! Вот как я поставил… – упирается мэр села Борсюк.

Дело идёт к драке. Но тут звучит предупреждающий свисток Федьки.

Это к могиле цадика на вечернюю молитву поднимаются Гороховский и Гутман. Они застывают в удивлении. Уж очень многолюдно.

– Я так понимаю, у вас вечерняя молитва… – берёт всё на себя мэр Борсюк. – А мы это… Так… Экскуршен!

Молодёжен! Традишин! Хе-хе. Проверял заодно… Калиточка работает? Не скрипит? – шёпотом: – Девочки, кругом! Шагом марш! Пошли, пошли…

Девушки строем покидают площадку. За ними родители, мэр, милиционер.

На холме возле оградки у поднятого старого могильного монумента остаются только хасиды.

Они начинают свою вечернюю молитву.

Сельская гостиница. Комната. Вечер.

Дед Грицько смотрит в окно на молящихся на холме хасидов. Кладёт на стол телеграмму и выходит.

В комнату проникают Федька и Жора. Смотрят в окно на оживлённое передвижение в селе. Жора берёт телеграмму:

– Э! Английского не знаю. А всё равно понятно. Цифра шесть. А мы её переворачиваем… Хорошо, что клей не застыл и техника у нас старая. – Говорит Федьке: – Учись, пока я жив!

В лежащей на столе телеграмме он аккуратно отклеивает ленточку с датой. Переворачивает цифру «6». Становится цифра «9». То есть прилёт уже не шестого июля, а девятого.

Жора потирает руки и ехидно:

– «Хлопец помолится, глаза у него откроются…». Вот им! Через три дня они своего пацана поедут встречать. А мы, наоборот, завтра! Бытие, Федя, определяет сознание. У всех дочки! А у нас дочек нет. И жён тоже. Последняя два года назад… Так что выгода у нас будет своя! Как там в этом фильме «Эврибади форевер». Мы им «Кид» и «непинг!». У них в Америке этот бартер на каждом углу. Уже и захватывать некого.

Вдруг звонок мобильного телефона. «Гангстеры» сначала пугаются. Потом Жора идёт на звук. Лезет в чемодан Гороховского и извлекает его мобильный телефон.

– Ох, эти евреи! – качает головой Жора. – Ведь «мобильник» для того, чтобы его всё время с собой таскать! Потому что позвонить могут в любое время.

Он кладёт телефон к себе в карман. Снимает со стенки цветную фотографию Исаака, внука Финкельштейна. Оба хулигана пристально вглядываются в неё, выходят.

Площадь перед сельской гостиницей. Вечер.

После молитвы возвращаются к себе в гостиницу наши хасиды.

Жора и Федька стоят у входа возле видавшей виды старенькой автомашины «Жигули» и вежливо, хором:

– «Гуд ивнинг»!

Хасиды кивают в ответ.

Двор и хата механизатора. Вечер.

Механизатор Петро Онищенко и его помощник Микола идут по двору к хате.

– Главное, Микола, нестандартный подход, – поучает юношу механизатор Онищенко. – Вот смотри, все кинулись к «училке» Золотаренко. Завтра на плакатах сплошное «Welcome!». А так, чтобы мозги включить?! Да, американец! Но! Раз еврей. Хасид! – Он с предосторожностью, чтобы никто с улицы не прочитал, отворачивает сохнущий у стенки плакат. Там на идише: «С приездом!». – Во!

Видишь, – идиш! А два! Хлопец учился в Иерусалиме. Ну, на этого… знатока Торы. Значит, что? Иврит! Мы ему в лоб «Шелом»! – отворачивает другой, сохнущий у стенки, плакат. На нём, на иврите, написано «Шалом!». – Плюс к этому мы это всей семьей хором озвучим: «Шелом Алайхам!»

– «Шалом Алэйхем»,[63] папа! – поправляет Тарас, десятилетний сын механизатора, который тут же, сверяясь по бумажке, аккуратно выводит на очередной фанерке эти слова.

– О, пацан! Весь в меня! – смеётся механизатор Петро. – Но самый «шалом», Микола, в другом. Все девки как? По моде! То есть грудь «до пупэ», юбка до… Дуры! Он же хасид! Ему ж этого тела много видеть не положено. Он привык к…

Механизатор открывает дверь в дом.

Там в комнате перед зеркалом в длинном красивом платье с рюшечками стоит дочка Элеонора. Вокруг неё суетится, подшивая оборочки, жена механизатора Маруся. При этом она сверяет работу с фотографией.

– Вот. Это реб Гутман на время одолжил. – Механизатор показывает фотографию Миколе. На фото семейство хасидов. В центре Гутман и его жена. Вокруг десяток детей.

– Ну, мы, конечно, не по его жене сверяем. Размер не тот.

А вот его старшая дочка…

– Ну да. Буду я, как ёлка, – кривится Элеонора, но видно, что платье ей нравится.

Микола замирает в восторге, любуясь девушкой.

– А ещё я шляпку разыскал в районе, – хвастается механизатор Петро. – А ну, Элька натягивай!

– Ага. Шляпка. Оборочки. И куча детей, – надевает шляпку Элеонора.

– А как иначе, дочка! Ведь ты думаешь, что замуж выходят только чтобы снять родительский секс-контроль! Шлёп печать в паспорте! И вперед на блядки!

– Ну, папа…

– Да! Не хрен темнить, доня. Дело молодое. Помню, плюнешь, зашкварчит.[64] Вот скажи папе, чего люди женятся?

– Ну… Потому что любят друг друга.

– Любят. А что это значит «любить»?

– О! Расскажи… – вмешивается в разговор жена механизатора Маруся.

– Расскажу! Вот ты, Микола… Что такое «любовь»?

– Это, это… Это любовь, дядя Петро! – распирают Миколу чувства.

– Э-э-э! Слушай сюда, хлопец. Любовь – это когда именно с этим человеком хотят иметь детей. Конкретно! С этим! И не с кем другим.

– Да-а?! – вдруг что-то щёлкает в голове Элеоноры.

– Да, дочка! И когда я твою маму сватал…

– Ты знаешь, папа, а я уже согласная замуж.

– Во! Я ж говорил, главное – психологическая установка!

– И хочу я замуж за Миколу! – кричит Элеонора.

Микола замирает.

– За Миколу? Это с какой стати? – удивляется механизатор.

– Потому что хочу детей только от Миколы!

– И когда же ты, доня, это решила? – с подозрением спрашивает жена механизатора Маруся.

– А сейчас!

– Ты, дочка, не дури! Обойдёмся без сюрпризов! – повышает голос механизатор Онищенко.

– Папа! – Элеонора хватает за руку Миколу. – Мама!

– Дядя Петро! Вы ж меня знаете! – волнуется Микола.

– А я никогда не был против твоей кандидатуры, Микола. Золотой ты хлопец. Но на сегодня в моём плане Микола Поперечный не значится.

– Так я всю жизнь по Элеоноре сохну!

– Ну, про это все село давно знает. Это ж только у неё, дурочки, наконец-то в глазах развиднелось.

– Так уже ж развиднелось! – волнуется Элеонора.

– Поздно, доня! Другая у меня схема. На миллиардера выходим… Можно сказать, пикируем. Так что предложение твоё, Микола, не принимается.

Элеонора рыдает. Микола выбегает из хаты.

Нью-Йорк. Аэродром. Ночь.

У трапа небольшого частного самолёта мистер Розенберг, его невестка Рива и внучка Бекки.

– Дед, но мы же собирались в Париж. А мама говорит… – удивляется Бекки.

– Сладкая моя, Париж никуда не убежит! – говорит Розенберг, – а такую возможность упускать глупо. Открыли могилу цадика. Ещё никто ничего не знает. Потом толпы будут. А вы первые… – Он целует внучку в щёчку. Девушка проходит в самолёт. – А он говорит невестке: – Рива, детка! Я тебе доверяю больше, чем своему сыну. Он охламон, а ты умница. Самое главное не проявиться раньше времени. И «ша»! Девочке эти «майсы» про чудеса не нужны. Вот как я сказал… «Посещение святого места». Фактически вы утром прилетаете, вечером улетаете. Там вас встречают надёжные люди.

Мама Рива поднимается по трапу. Оглядывается и спрашивает, перекрикивая шум заводящихся двигателей самолёта:

– А если… Ничего не случится?

– Рива! – кричит Розенберг в ответ. – Ты хочешь, чтобы твоя дочка была счастлива? И я хочу. Мы имеем шанс!

Мама Рива входит в самолёт.

Улицы села. Вечер.

Микола бежит по улице, ничего не различая, и поэтому чуть не попадает под колёса резко затормозившего потрёпанного «жигулёнка». Оттуда выглядывает Жора:

– А ну, садись!

Микола садится в машину. Там сидит ещё Федька. Автомобиль срывается с места.

– Что с тобой? – спрашивает Жора. – У тебя же с Элкой уже ж лады полные. Осенью забабахаем свадьбу. О! Дошло! Петро?! Как я не врубился сразу! Механизатор на внучка миллиардерского пикирует!

– Ага. План у него, говорит… – шмыгает носом Микола. – Всё! Утоплюсь!

– Да ладно! Во-первых, не обязательно, чтобы у этого внучка именно на Элку глаз открылся…

– А на кого ж ещё. Она такая… И потом я дядьку Онищенко знаю. Он если что в голову взял…

– Ладно скулить! Тебе, Микола, крупно поволокло! Потому что есть у тебя друзья. Курс на Киев! Операция «Гвоздь» начинается.

– Не понял?

– Вот скажи, Микола, что у нас завтра в селе должно происходить? – задаёт наводящий вопрос Федька.

– Ну, торжественная встреча внука миллиардера, – отвечает Микола. – Наши хасиды завтра этого… Исаака встречать будут. Привезут. Хлопец молится и…

– В том-то и дело, что ни у кого завтра глаза открываться не будут. «Бо»[65] этой самой торжественной встречи не будет! – смеётся Федька. – Мы в телеграмме цифру переклеили. Не шестое, а девятое! То есть никакие хасиды завтра в Киев не едут. Внучку этому «Белком» в аэропорту завтра будем делать мы!

Федька достаёт из чемодана чёрные костюмы, шляпы и бороды, надевает шляпу и бороду на Миколу.

– Во! В клубе, в драмкружке я прихватил, – объясняет Жора. – Он, этот внучок, бля, должен обязательно в туалет захотеть. Как в этом кино. «Эврибади форевер». А там мы ему платок с эфиром, хоп! Вот два пузырька в медпункте взял. Платки… Чистые. В машину сажаем. Ну, будто наш кореш пьяный. Прячем хлопчика у моего дяди Савы в подвале на Подоле. Звоним деду его. Глянь. Какой телефончик! У хасидов спёр. И мы ему… Этой акуле капитализма: «Плиз»! Ну-ка, за любимого внука! Мы же по-человечески! Всего один миллион!» Охрану внучка поручаем именно тебе, с этой твоей классовой ненавистью к миллиардерским внукам.

– По триста тысяч получается на брата. А сто мы «на погулять»… – смеётся Федька.

Микола пытается выскочить из несущейся машины. Жора хватает его за плечи:

– Куда? Сидеть! – Возня в машине. Жора выруливает к обочине. – За любовь надо сражаться, Микола! Ведь после всего этого внучок уже ни в какое село не едет. Молится не за любовь, а что уцелел. И отбывает подобру-поздорову назад в свою Америку. Вот тогда-то, Микола, твой механизатор Петро Онищенко сам тебя будет искать и в родственники набиваться. Ну, что ты рвёшься?

– Да мне пописать…

Мостик через речку, на выезде из села. Ночь.

Все трое парней выходят из машины. Писают с мостика. Микола срывается, бежит. Жора и Федька догоняют. Микола падает. Они наваливаются на него, а он отбивается:

– Я против! Он же не виноват, что дед у него миллиардер. Нет!

– Держи крепко! – кричит Жора Федьке.

Приносит из машины верёвку. Связывают Миколу. Жора вкладывает ему в рот кляп. Поднимают связанного Миколу над рекой. Всё как в виденном ими американском фильме. И говорит Жора те же слова, из фильма:

– Прости, «бразер», но ты уже много знаешь. Так что придётся концы в воду….

Микола мычит.

– Ну, что? – Федька вынимает кляп. – С нами?

– Нет! Он не виноват, что…

– Смотри, – Жора перемигиваются с Федькой. – Последний раз спрашиваем.

– Нет!

Хулиганы раскачивают Миколу над водой. Тот зажмуривается.

– Ладно, хлопчик, – смеётся Жора, – «дяди» пошутили. – Жора и Федька заносят связанного Миколу в машину. – Потом сам спасибо скажешь. И то не брали бы. Но ты нужен. Нам для алиби завтра в селе надо быть. А тебя кто искать будет! Вот и посидишь с внучком, но только на тридцать процентов ты уже не рассчитывай. Пять.

– Это тоже не хило, пятьдесят тысяч «зелёных», – успокаивает Федька.

Жора с Федькой смеются. Садятся в «Жигули». Уезжают.

Киев. Борисполь. Поле аэродрома. Утро.

Приземляется частный самолёт Розенберга. Мини-автобус подкатывается прямо к трапу. Из него выбираются два крепыша. Один метр девяносто пять ростом. Кличка «Большой». Второй только метр девяносто сантиметров. Поэтому у него кличка «Мелкий». Взбегают по трапу. «Большой» докладывает пилоту (понятно, на английском языке):

– Частное охранное бюро «Днтро».

На трапе появляется Бекки. Лица охранников расползаются в восхищённых улыбках. Но на мгновение. Потому что сзади Бекки возникает строгая мама Рива. Она, чтобы не услышала Бекки, отходит с «Большим» в сторону, спрашивает:

– Самолёт мистера Финкельштейна?

– Тоже уже приземлился. Они проходят таможню. А мы мимо и сразу на объект.

Мама Рива окидывает сопровождающих суровым взглядом.

– Так точно, миссис Розенберг, – поясняет «Большой». – Да, я на пять сантиметров выше. Мы бывшие офицеры воздушно-десантных войск. Не волнуйтесь, инструкции получены. «Обеспечить неожиданную встречу с молодым человеком в селе Песчаное». Как бы сюрприз для обоих.

Для девушки и для парня. Скрытно дислоцируемся и в нужный момент…

Киев. Борисполь. Площадь перед аэропортом. Утро.

Наши хулиганы – Жора с Федькой выбираются из своих потрёпанных «Жигулей». Оба в чёрных костюмах, в шляпах. Только у Жоры на ногах потрёпанные белые кеды, а у Федьки – кирзовые сапоги. «Бойцы» проверяют наличие бутылочек с эфиром и платков. В машине связанный Микола. Он дёргается и мычит.

– Не боись, – успокаивает его Жора, – сейчас тебе твоего конкурента приведём. Время пошло!

Зал ожидания аэропорта «Борисполь». Интерьер. Утро.

Жора через стекло видит хасидов возле стойки таможенного контроля. Сверяется по фотографии, украденной у Гороховского. Тот самый! Исаак! Высокий, красивый. В чёрной шляпе.

Жора делает в воздухе какие-то пассы, сигнализируя стоящему в стороне Федьке, что объект здесь. На него с удивлением смотрит девушка Диана с букетом цветов.

Видно, тоже встречает кого-то.

– Простите, мисс, прибывшие обычно через какой выход следуют? – Жора элегантно приподнимает шляпу.

– Через третий, – отвечает Диана.

Туалет зала ожидания аэропорта. Утро.

Федька осматривает пустое помещение. Репетирует захват. Пантомима схватки с поднесением платка к носу воображаемого противника.

Пульт контроля зала ожидания аэропорта. Утро.

Дежурный на пульте, на который поступают сигналы от всех видеокамер, в том числе и из туалетов, замечает странное поведение Федьки.

Зал ожидания аэропорта. Утро.

Исаак вместе с равом Залцманом выходят в зал встречи. Оглядываются. Но их никто не встречает. Рав Залцман озадачен:

– Непорядок. Перед отъездом звонил раввину Украины Блайху. Водитель должен стоять с табличкой в зале. Пойду, погляжу снаружи. А ты побудь здесь. Имей в виду, тут много сумасшедших. «Мишигоем»![66] «А криминал». Поэтому всем улыбайся, со всеми соглашайся. Не нервируй! Вот так – Рав Залцман показывает пример поведения – улыбается и кивает, как дурачок. – Садись, Исаак, жди. – Уходит.

Исаак садится на скамейку. К нему, косясь по сторонам, подсаживается Жора:

– «Шалом»!

– «Шалом»… – удивляется Исаак.

– Это… «Реструм».[67] Пи-пи. – Он показывает Исааку на дверь туалета.

Тот не понимает. Пересаживается на другую скамью. Жора опять садится рядом:

– Реструм… Пи-пи, – твердит Жора и всё показывает хасиду на дверь туалета.

Исаак удивлённо смотрит на этого странного человека. К ним подходит девушка Диана и, соблазнительно улыбаясь, обращается к Жоре:

– Извините, молодой человек, можно вас на секунду.

Жора расплывается в улыбке, отходит с ней. Исаак провожает их взглядом. У какой-то двери Диана обнимает Жору. Тот удивлён, но не сопротивляется. Оба исчезают за дверью.

Исаак качает головой – ну здесь и нравы.

А за дверью Жору уже скручивают двое спортивного вида коротко стриженных парня.

Не дождавшись жертвы, из туалета выходит Федька в чёрной шляпе и кирзовых сапогах. Замечает Исаака. Независимым шагом пересекает зал ожидания и садится возле него.

– «Шалом»? – это уже Исаак упреждает приветствие.

– «Шалом»! – улыбается Федька и показывает хасиду на дверь туалета. – Ага… «Реструм»… Ну, это, пи-пи.

Исаак понимает, что, рав Залцман, действительно, прав – здесь все просто сумасшедшие. Он вежливо улыбается Федьке. Потом, чтобы не нервировать, кивает. Встаёт, идёт через зал по направлению к туалету. Федька идёт за ним, доставая бутылочку с эфиром из кармана.

И тут какие-то два носильщика подхватывают Федьку под локотки и буквально уносят его в другую дверь.

Исаак удивлённо оглядывается. Федьки нет. Зал ожидания живёт своей жизнью.

Исаак пожимает плечами, садится. Ждёт.

Комната СБУ (Служба безопасности Украины) в здании аэропорта. Утро.

Стол. Стул. Допрос.

– В чём дело? – хорохорится Жора.

– Дело в том, что вы пристаете к иностранным гражданам, – отвечает оперативник.

– А я дядю встречаю с Израиля!

Комната мафии в здании аэропорта. Утро.

Стол. Стул. Допрос.

– А я дядю жду с Израиля! – хорохорится Федька.

Комната СБУ в здании аэропорта. Утро.

– И вообще, простите, а с кем имею дело?! Мы в свободной стране! Я требую адвоката! – как в американском кино ведёт себя Жора.

– Ага. Адвоката… – Жору резко бьют.

Комната мафии в здании аэропорта. Утро.

– Я требую адвоката! – заявляет Федька и тут же получает по голове.

Комната СБУ в здании аэропорта. Утро.

– Дело в том, что миллиардер… – начинает давать показания Жора.

– Ага! Миллиардер? Только не надо «лепить»… – говорит оперативник.

Комната мафии в здании аэропорта. Утро.

– Да тут сынка одного миллиардера… – начинает давать показания Федька.

– Миллиардера?! Только не надо «лепить»… – говорит человек мафии.

Зал ожидания аэропорта. Утро.

К Исааку возвращается рав Залцман. За его спиной видно виноватое лицо водителя. Тот в чёрной шляпе, в чёрном костюме и с бородкой. Как-никак, среди евреев крутится.

– «А гоеше коп»![68] – ругается на идиш Рав Залцман. – Я его ищу здесь, а он нас ждёт там!

Водитель виновато подхватывает сумки гостей. Они выходят из здания аэропорта. Садятся в шикарную чёрную машину марки «БМВ». И уезжают.

Шоссе Киев – Черкассы. Утро.

Автомобиль главного раввина Украины идёт мягко. В магнитофоне звучит известная хасидская песня «Гоп, казакэс», кстати, придуманная двести лет назад самим Шполер Зейде.

Машина легко обгоняет старенький, набитый до отказа пассажирами, скрипящий на каждом ухабе, рейсовый автобус «Киев – Черкассы (через «Песчаное»)». В нём возле окошка, зажатая едущими с рынков бабками с корзинами, сидит внучка деда Грицька – Маргарита. Она пытается читать книгу по медицине.

Вот они поравнялись – автобус и авто. Маргарита, охваченная каким-то смутным ощущением, поднимает голову от книги и смотрит на идущую рядом машину с хасидами, ведущими учёный разговор. Это понятно по тому, что они по очереди поднимают вверх указательные пальцы.

Какая-то странная мелодия (мелодия Благодати) вдруг слышится девушке. Тонко звучит скрипка.

Маргарита смотрит. Беспокоится и Исаак. Видно, тоже услышал мелодию. Он даже на секунду теряет нить разговора.

Маргарита задумчиво смотрит на Исаака.

А Исаак смотрит на неё.

Уже начинает беспокоиться водитель автомобиля. Он ведь давит на педаль газа, но машина почему-то не набирает скорости, а продолжает двигаться рядом с автобусом. Водитель ещё и ещё раз давит на педаль. Безрезультатно. Машина и автобус идут рядом.

С подозрением косится на машину водитель автобуса.

А наши герои смотрят друг на друга.

Наконец усилия водителя автомобиля марки «БМВ» увенчиваются успехом. Машина набирает скорость и, оставив автобус позади, резко уходит вперёд.

Но километра через два мотор захлёбывается. Машина выкатывается на обочину. Изумлённый водитель открывает капот. Замеряет уровень масла. Лезет под машину.

Виновато смотрит на рава Залцмана. Пытается завести мотор. Безуспешно.

Только когда мимо проезжает, отставший было, тот самый рейсовый автобус, машина оживает. Сама, без всякого на то вмешательства. Водитель с опаской трогается с места.

Они снова рядом – машина и автобус. Опять вступает мелодия Благодати. Исаак опять отвлекается от разговора с равом Залцманом, прислушивается к себе, к музыке, находит глазами Маргариту…

Водитель авто, вслушиваясь в звук мотора, осторожно дожимает педаль газа, и, наконец, красивая иностранная машина послушно вырывается вперёд.

По сторонам простираются украинские просторы. Дорога пуста. Но вдруг перед машиной неожиданно возникает какая-то древняя – явно середины восемнадцатого века – повозка, запряжённая унылой лошадкой. Руль влево. Но на встречной полосе из неоткуда появляется ещё одна, не менее древняя повозка с «балагулой».[69] Водитель берёт руль круче влево. Несётся по полю. Но тут посреди поля оказывается какая-то старая хата. Машина виляет, вылетает обратно на шоссе. Но прямо посреди дороги дерево. Руль резко вправо. Машина переворачивается и катится в кювет.

Шоссе Киев – Черкассы. Место аварии. Утро.

Тут как раз подъезжает тот самый рейсовый автобус. Пассажиры высыпают наружу. Первой спохватывается Маргарита. Кричит:

– Мужики, за мной!

Она бежит к перевернувшейся машине. За ней устремляется несколько мужчин. Они растеряны, а девушка вышибает ногой стёкла. Открывает дверцы.

Вытаскивают пассажиров.

Маргарита бежит обратно к автобусу и приносит свою сумку. Там, как и положено студентке медицинского училища, всё на случай оказания первой помощи. Девушка осматривает рава Залцмана. Делает ему укол. Второй укол водителю.

В стороне лежит Исаак. Она склоняется над ним. Щупает пульс. Начинает делать искусственное дыхание. Не помогает. Тогда она приступает к дыханию изо рта в рот.

Рав Залцман приходит в себя и видит, что какая-то девушка впилась губами в губы Исаака. От этого кошмарного видения голова у рава кружится еще больше, и он опять теряет сознание.

Исаак открывает глаза. Над ним прекрасное девичье лицо. Под мелодию Благодати Маргарита медленно наклоняется над ним и снова прикасается губами к его губам.

На самом деле девушка этим известным способом старательно вентилирует легкие. Затем считает пульс. Облегчённо вздыхает.

Прибывает «скорая помощь». Милиционеры составляют протокол. Водитель смотрит на совершенно гладкую, пустую дорогу и чистое поле вокруг. Как заведённый твердит:

– Клянусь мамой, шоссе было пустое! Никого на десяток километров. А потом высунули! Телега и дед с бородой. Я влево руля. А там хата посреди поля! Я на дорогу…

А там посреди дерево! Поставили!

– Кто поставил?! А ну, дыхни в трубочку! – командует автоинспектор.

Водитель выдыхает в трубочку. Автоинспектор удивлённо качает головой. Для проверки дышит сам. Убеждается – прибор работает.

– Видите! Я же говорю. Трезвый я! – твердит водитель. – Дерево поставили. Подводу подсунули. Я вправо, а там… Я… – теряет сознание.

У автоинспектора пищит рация. Он подходит к врачу «скорой»:

– Ребята, там, на семьдесят восьмом километре, ещё одна авария. Так что я поехал. А вы…

– Не волнуйся, лейтенант, – успокаивает врач. – Отвезём мы этих американцев в Ирпень. В городскую больницу.

Автоинспектор включает сирену на своей машине. Уезжает.

Врач «скорой» осматривает Исаака. Маргарита переводит с русского языка на английский язык его вопросы и ответы Исаака. Врач хлопает юношу по плечу:

– Это же надо. Из такой переделки и ни царапины. – Маргарите: – Ты, девка, молодец! Окончишь своё медицинское училище, просись к нам в «скорую». Нам такие толковые очень нужны.

– А такие красивые тем более! – улыбается фельдшер «скорой». – Тебя как зовут?

– Рита.

– Маргарита! Красиво.

– Куда ехали? – спрашивает врач Исаака, а Рита переводит на английский язык.

– В Песчаное. На могилу цадика Шполер Зейде.

– Я из Песчаного, – говорит Рита. – Только никакой у нас могилы садика нет! – она это же повторяет Исааку на английском языке. – У нас нет такой могилы.

– Есть!

– Что он сказал? – переспрашивает врач.

– Говорит, что есть. Но я же родилась в Песчаном!

– А они там, в Америке лучше знают, – смеётся врач.

В «скорую помощь» заносят на носилках рава Залцмана. Усаживают водителя. Тот по-прежнему всем рассказывает:

– Понимаете! Как будто кто-то в кошки-мышки играет. Я направо. А они ставят…

– Так! Места у нас в машине больше нет, – говорит врач.

– Бери, Рита, хлопца в попутчики. Утром на всякий случай пусть в вашем медпункте ему давление померяют.

– И чья ж ты будешь? – интересуется у девушки водитель «скорой помощи».

– Панченков. Деда Грицька и бабушки Параси.

Машина «скорой помощи» уезжает. Пассажиры забираются назад в автобус. Маргарита показывает Исааку на автобус и говорит на английском языке:

– Автобус идёт прямо в Песчаное. Садитесь.

Исаак мотает головой. Оглядывается по сторонам:

– Извините, а нет другого транспорта? Такси, лимузин?

– Чего? Тесно, что ли?! Скажите спасибо и за это. Давайте!

– Правило такое… Хасид не может быть в помещении с чужими женщинами. Вот если так… – он показывает направление. – Я приду в Песчаное?

– Ну, это к ночи. Километров тридцать.

– Большое спасибо вам за помощь! – Исаак склоняет голову, приподнимает шляпу.

– Но вы же после шока! Была остановка дыхания. Ладно, не валяй дурака! – Рита берёт его за руку, тянет к автобусу. Исаак вежливо освобождается от руки Риты:

– Не волнуйтесь. Я о'кей, – поворачивается. Идёт по дороге.

Маргарита озадаченно смотрит вслед.

– Придурок! Ну, самый настоящий придурок! – кричит она вслед и, сердитая, возвращается в автобус.

Пассажиры встречают героиню восхищёнными возгласами и освобождают место впереди. Она садится. Автобус трогается, догоняет идущего по обочине Исаака. Водитель автобуса притормаживает. Открывает дверь. Медленно едет рядом.

Исаак показывает – проезжайте.

– Чего это он такой чудной?! – удивляется водитель автобуса. – Переведи ему, что бесплатно отвезу.

– Да дело не в этом. «Хасидам не положено в одном помещении с чужими женщинами находиться».

– Чего?! Ну, дурные эти хасиды, – веселится шустрый дядька, зажатый между двумя мощными тётками. – Я, наоборот, тесноту в автобусе очень даже люблю. Это же чтобы без скандала за чужую бабу подержаться… – со смехом обнимает дородную попутчицу.

Все смеются. Маргарита тоже.

Смотрит на упрямо идущего Исаака. Дверца захлопывается. Автобус набирает скорость и катит по дороге. В заднем стекле автобуса видна уменьшающаяся фигурка Исаака.

Шоссе Киев – Черкассы. Автозаправка. Утро.

Дозаправка микроавтобуса с дочкой Розенберга. «Мелкий» слушает рацию. Передаёт наушники «Большому». Тот слушает со вниманием. Резко выходит. Звонит по мобильному телефону. Возвращается к машине:

– Миссис Розенберг, можно вас на минутку.

Мама Рива выходит из машины.

– Машина с мистером Финкельштейном попала в аварию, – тихо докладывает ей «Большой». – Сорок третий километр шоссе «Киев-Черкассы». Полчаса назад.

– Боже мой! Бедный Исаак! Едем немедленно туда!

– Судя по радиоперехвату службы «скорой помощи», состояние у обоих пассажиров удовлетворительное. Они уже доставлены в больницу города Ирпень. Да не волнуйтесь. Я дозвонился в больницу. Ситуация контролируется. Состояние у пациентов стабильное. Их до завтра подержат. А утром даже сами привезут на своём автобусе. Так что давайте будем следовать инструкции «Обеспечить неожиданную встречу». Время их прибытия на объект село Песчаное – ориентировочно десять утра. Продлеваем пребывание Вашего самолёта на сутки. Предлагаю вернуться в Киев, в гостиницу, а завтра рано-рано утром…

Село Песчаное. Автобусная остановка. День.

Принаряженные селяне. Впереди девушки в новых нарядах. Цветы. Транспаранты «Welcome to Peshchannye».

Сельская гостиница. Комната. День.

В окно за встречающими спокойно наблюдают наши хасиды. Гороховский, поглощая помидоры с мацой, наливает чай в чашку и произносит глубокомысленно:

– Наверно демонстрация какая-то. У них после советской власти осталась такая привычка к плакатам и крикам «Ура»! Даже грустно… – он поднимает телеграмму, – что послезавтра уже встречаем в Киеве Исаака. Он молится. И мы уезжаем отсюда. А я привык к этим людям, к селу. А эта женщина… Не надо, Бэрэлэ! Многоженство у нас, у евреев не запрещено. А даже наоборот! Ва-лен-ти-на… – вздыхает он.

Село Песчаное. Автобусная остановка. День.

На мотоцикле к толпе встречающих подъезжает милиционер Нечипоренко:

– Спокойно, граждане! Торжественная встреча отменяется. Машина с гостями из Америки потерпела аварию на сорок третьем километре. Оба гостя доставлены в больницу города Ирпеня. Состояние удовлетворительное. Но до завтра их подержат. А утром привезут на больничном автобусе. К десяти утра. Расходимся…

Селяне, переговариваясь, расходятся.

Милиционер обнимает за плечи и отводит в сторону сына механизатора, Тараса. Что-то ему говорит.

– Тарас! Сынок, «чи»[70] то ты папку перепутал?! – беспокоится механизатор Петро Онищенко.

– Я договорился с дядей Нечипоренко! – радостно сообщает сын Тарас, подбегая к механизатору Петру. – Пишу ему на иврите два плаката с «Шалом», а он мне тридцать гривен отваливает!

– Сынок, ты что, забыл, что нам сегодня в ночь огород копать?! – громко, чтобы услышали все, говорит механизатор и обращается к милиционеру: – Извини, Александр, трудовое воспитание – первое дело. Так что не получится у тебя с Тарасом… – отходит с сыном, незаметно для всех даёт ему подзатыльник. – Я тебе дам «Шалом». Такой «шалом»! Специалист хренов. Конкуренту семейный секрет! За тридцать гривен счастье родной сестры продаёшь?!

На площади остаются мэр Борсюк и милиционер Нечипоренко. Они смотрят на…

Окно сельской гостиницы. День.

Хасиды спокойно пьют чай. Здороваются, вежливо улыбаются.

Село Песчаное. Автобусная остановка. День.

– Странно… – улыбаясь им в ответ, произносит задумчиво милиционер.

– Что? – спрашивает мэр Борсюк.

– А ведь наши «родные» хасиды в Киев встречать не рванули. Видно, им сверху намекнули, что может быть авария. Евреи!

В этот момент у Нечипоренко звонит его мобильный телефон. Он подносит трубку к уху:

– Оперуполномоченный лейтенант Нечипоренко. Так точно! Чего? – Он показывает мэру пальцем вверх (начальники). Мэр ему жестом вопрос: «Областные?» Шериф так же пальцем: «Самый верх!» – Какие гости? Какие евреи? Никого! Вот вам мэр села, Альберт Григорьевич Борсюк, – суёт телефон мэру, показывает, что надо всё отрицать.

– Да. Борсюк. Какие евреи? Никаких евреев! Кто? Гражданин Жора Кнут? Нет у нас таких.

Милиционер Нечипоренко забирает трубку телефона и инициативу:

– Это опять я, лейтенант Нечипоренко. Я всё понял. Спутали вы, «добродию».[71] Это, наверно, в соседнем районе… Тоже село Песчаное. Там участковый Кириченко Ваня. То «мабуть»[72] у него евреи понаехали…

Милиционер Нечипоренко выключает телефон. Вытирает лоб. Переглядываются с мэром. Снова звонок.

– Участковый лейтенант Нечипоренко… Федька Шашурин?

Нет, не наш. Какие евреи? Внук миллиардера? И шо вы там у Киеве пьёте? Никаких евреев! Врубитесь! Села Песчаных два! Туда и звоните. Участковый там лейтенант Кириченко. Ага! Звоните!

– Так они же туда позвонят, а там… – нервничает мэр Борсюк.

– Нормально! – успокаивает милиционер. – Кириченко уже вторую неделю на свадьбе у кума «квасит» в Крыму.

Так что пока то, да сё… Нам бы с вами продержаться ночь. Утром сынка этого миллиардерского сразу на приём к…

Тьфу! То есть на молитву к Цадику! Хлопчик молится… Глаза поднимает и…

– Моя Люся! – вздыхает мэр Борсюк.

– Моя Рая! Я ж на служебное преступление иду! Господи, помоги!

Часть четвёртая

Чудо

Украина. Участок шоссе Киев – Черкассы. День.

Вынужденная остановка. Злой водитель автобуса достаёт из проколотой шины гвоздь. Гвоздь старинный. Из восемнадцатого века.

– Это же надо! И ещё такой ржавый. Лет сто ему, а то и больше! – удивляется водитель. И начинает менять колесо.

Пассажиры ожидают в тени лесопосадки. К месту вынужденной остановки приближается Исаак. Проходит мимо. Пассажиры провожают его взглядами.

Спустя некоторое время автобус, выбираясь на пригорок, снова нагоняет Исаака. Тот стоит, окружённый деревенскими собаками. Кусать его не кусают, но облаивают истошно.

Маргарита останавливает автобус. Выпрыгивает. Подбирает палку, бесстрашно разгоняет собак. Опять приглашает Исаака в автобус. Он отказывается. Девушка вручает Исааку палку и забирается в автобус.

– Ну, то чисто сумасшедший, – комментирует водитель автобуса. – Это ж ему ещё до ночи пилить.

Автобус трогается. Маргарита смотрит. Потом вдруг решительно просит остановиться. Забирает свою сумку и выходит. Показывает водителю – езжайте.

На дороге остаются фигурки Исаака и Маргариты.

Украина. Шоссе Киев – Черкассы. Придорожный ресторан. День.

Рива с дочкой Бекки за столом. Завтрак. Охраняет их «Мелкий».

– Дедушка говорил, что в Украине можно кушать молочное и рыбу, – объясняет дочке Рива. – Это почти «кошер». Так что кушай блинчики.

– А почему мы возвращаемся в Киев?

– А-а-а… – на ходу придумывает мама Рива. – Оказывается, торжественное открытие мемориала цадика переносится на завтра.

Просёлочная дорога на село Песчаное. Колодец у дороги. День.

Ведро с водой поднимается из глубины колодца. Крутит ручку Маргарита. Исаак просит уступить ему. Звеня мокрой цепью, достаёт ведро из колодца.

Из рюкзачка за спиной достаёт разовые стаканчики. Пьют воду. Маргарита предлагает бутерброд. Исаак качает головой. Она достает печенье. Исаак рассматривает пачку и с грустью возвращает. Маргарита с аппетитом жуёт, поглядывая иронично на Исаака. Тот глотает слюну, но держится. Тогда Маргарита срывает с яблони большое яблоко. Протягивает Исааку. Сидят под деревом, едят яблоки. Слышна далёкая мелодия Благодати. Маргарита исподволь смотрит на Исаака. А юноша на неё. Встречаются взглядами. Маргарита кладёт в пакет яблоки про запас и предлагает:

– А вот тут можно срезать путь.

Маргарита снимает туфли и идёт босиком. Исаак задумывается. Снимает туфли и, прислушиваясь к новому ощущению, тоже идёт босиком.

Холм в поле. День.

Исаак останавливается. С косогора открывается удивительный вид. Исаак восхищённо оглядывает всё это. Говорит благословение о красоте на иврите.

– Что? – переспрашивает Рита.

– Спасибо Всевышнему, что создал такую красоту!

– Послушай! Чего ты торопишься? Получается, что я всё время за тобой иду.

– Так принято. Я не могу идти рядом с чужой женщиной… Поэтому иду впереди. Но если ты хочешь, то иди ты впереди.

– Давай по очереди.

Теперь Маргарита впереди. Исаак волей-неволей смотрит на девушку. Солнце предательски просвечивает её платье. Исаак опускает глаза.

Потом он идёт впереди. Теперь уже Маргарита смотрит на него.

Мелодия Благодати звучит, не прекращается. Даже становится громче. Вокруг широкие украинские просторы. Летят облака. Птицы замирают в вышине и поют.

Село Песчаное. Мостик через реку. Вечер.

Исаак и Маргарита переходят мостик. Останавливаются. Исаак спрашивает:

– То есть мы пришли? Спасибо! А как мне теперь пройти к могиле Шполер Зейде?

– Я же говорю, у нас такой нет!

Исаак прислушивается к себе, поворачивается и решительно идёт по тропинке вверх, на холм. Девушка удивлённо следует за ним.

– Там у нас птицеферма. Куры. Гуси, – говорит она.

Возле Мемориала Цадика. Поздний вечер.

Исаак читает табличку на ограде. Надписи сделаны на русском, украинском, иврите и идиш. Исаак закрывает глаза. Стоит, молча, словно прислушиваясь к чему-то.

– Действительно! А ведь не было, – удивляется Рита. – Давай я отведу тебя в нашу гостиницу. А с утра начнёшь экскурсию.

– Нет. Я здесь.

– Ты что? Ночь.

– Это не то место, где мне что-то может угрожать.

Маргарита раздражённо поворачивается и уходит. Спускается по тропинке. Потом достаёт из своей сумки яблоки. Возвращается. И видит издали – у могилы в свете заката молится Исаак.

Маргарита осторожно кладёт яблоки рядом и отходит. Садится невдалеке на камень. Уйти она уже не может. Она смотрит на Исаака, на его лицо.

Через какое-то время Исаак заканчивает молитву. Поднимает глаза. Видит Маргариту. Хотя нет. Вернее будет сказать: «он её увидел»!

Идёт к девушке. Она поднимается и движется навстречу ему. Они протягивают друг другу руки.

Юноша вдруг спохватывается. Отступает.

– А я не чужая! Я твоя! – шепчет Рита.

– Удивительный день… Ты согласна быть моей женой? Маргарита кивает и тянется обнять Исаака. Он ускользает:

– После «Хупы»!.[73] После свадьбы. Иначе я не буду я. Завтра я тебя разыщу.

Маргарита вне себя. Она пытается что-то объяснить Исааку. Злится, убегает. Спускается по тропинке. Останавливается. Снова бежит назад. Выходит на площадку у мемориала. Исаака нет. Она пугается. Бегает. Кричит:

– Исаак!

Из окошка полуразрушенного сарая выглядывает Исаак. Маргарита облегчённо вздыхает. Бросается внутрь сарая.

Сарай для хранения сена. Ночь.

Юноша постелил свой лапсердак, вместо подушки положил рюкзачок. Маргарита подбегает к нему, берёт его руки и кладёт себе на плечи. Но Исаак руки убирает. Оба говорят быстро, как в горячке:

– Завтра мы сделаем «Ворт».[74] Помолвку. – говорит Исаак.

– Здесь должен быть еврей, и он пойдёт к твоим родителям. И будем молить Бога, чтобы они не отказали. Ты сделаешь «гиюр». Я готов ждать.

– Я не понимаю. Но будет всё, как ты хочешь. Я ведь ждала тебя целую вечность. Обними меня!

– Иди домой. Я буду ожидать здесь утреннюю молитву. – Исаак дрожит от возбуждения, но проявляет стойкость.

– Я не могу, – шепчет девушка. – Я боюсь, что ты исчезнешь. Ну, хорошо, я отойду подальше, вот… – Она устраивается за полуразрушенной стеной. Сворачивается клубком. – Только ты не молчи! Я боюсь, а вдруг мне всё это привиделось. Говори.

– Ты прекрасна, подруга моя, ты так прекрасна. – Исаак произносит на иврите стих из «Песни песней» царя Соломона.[75] – Твои глаза голубки. Твои волосы – как стадо коз, сбегающих с горы Гелат. Твои зубы, как стадо овец по счёту восходящих из купален.

– Что это? – спрашивает Рита.

– Это поэма царя Соломона «Песнь песней». На иврите. Я не знаю хорошего перевода на английский язык.

– Не надо перевода. Продолжай!

– Но ты же ничего не понимаешь.

– Я чувствую.

Они лежат, разделённые полуразрушенной стенкой. Получается как бы рядышком. Лунный свет сквозь пролом в крыше освещает их. Исаак продолжает произносить текст поэмы:

– Положи меня печатью на сердце, печатью – на руку твою. Ибо любовь, как смерть, сильна, ревность, как ад, тяжка. Стрелы её – стрелы огненные, пламя великое.

Они смотрят в звёздное небо. И это больше чем соединение тел. На секунду он замолкает.

– Что? – спрашивает девушка.

– Я учил «Песнь песней» пять лет. Толкования мудрого Раши. Талмуд. Но только сейчас понимаю про что это…

Исаак продолжает читать. Звёзды над головой. Мелодия Благодати. Вокализ. Мужской и девичий голоса с текстом «Песнь песней» на иврите, переплетаясь с текстом на английском, украинском, русском.

Дом милиционера Нечипоренко. Раннее утро.

Милиционер оглядывает село в бинокль. Жена в пеньюаре ставит перед ним чашку кофе.

У Мемориала Цадика. Раннее утро. Эффект бинокля.

Возле могилы молятся хасиды. Накинутые на плечи «талесы»[76] раздувает утренний ветер.

Дом милиционера. Раннее утро.

Милиционер потягивается:

– Ну, просто тебе благодать Божья. Покой и радость. Гости молятся. Мальчика ждём к десяти…

– А доня? Раечка наша? – спрашивает жена.

– Не волнуйся. Главное, конкурентов по стойке «смирно»!

– Он откладывает бинокль и целует жену в плечико, – Так. Имеем время…

У Мемориала Цадика. Раннее утро.

Из-за сарая выходит Исаак. Он присоединяется к молящимся Гороховскому и Гутману.

Маргарита и присаживается невдалеке. Сидит, смотрит и шепчет:

– Господи! Удержи моё счастье!

Гороховский краем глаза замечает рядом Исаака.

Продолжая бормотать молитву, он пытается сообразить… Вдруг до него доходит, кто это. Но молитва есть молитва.

Вот уже последние слова.

Гороховский щиплет себя, прокашливается и робко на идиш:

– Простите, вы случайно не Исаак Финкельштейн?

– Я. – отвечает на идиш Исаак.

– Кгм! В таком случае, разрешите представиться – реб Нафтале Гороховский. А это реб Гутман. – Гутману: – Бэрэлэ, это И-и-и-и… Исаак.

Исаак пожимает руку Гутману. Гороховский тоже пожимает руку, Более того, не веря своим глазам, он ощупывает Исаака:

– Мы вообще-то… – заикается он, – должны были вас послезавтра встречать…

– Так вы и есть тот самый реб Гороховский?! – спрашивает Исаак. – Дедушка говорил… Понимаете, реб Гороховский, я… Как бы вам сказать. Я хочу жениться! Я очень хочу жениться! – Гороховский кивает, как заведённый. – Вы меня слышите? Ау!

– О! Жениться… – Гороховский, наконец, приходит в себя.

– «От азой»![77] Ты слышишь, Бэрэлэ! Ха! Первая же молитва! Благословен Господи, творящий чудеса! Молодой человек! Уже! Я с вами, Исаак! Мы сейчас же свяжемся с вашим дедушкой. Ай да Шполяр Зейде! Ай да Гороховский!

– Он, вне себя от радости, хлопает по карманам. – Как назло, я телефон оставил в гостинице. Идемте, молодой человек. Сейчас вы сами ему скажете: «Хо-чу же-ни-ть-ся!»

– Тянет Исаака за собой. – О! Ваш дед, я уверен, давно приготовил для вас список самых прекрасных невест мира.

– Какой список?! У меня уже есть невеста!

– Есть, так есть.

– Я говорю, у меня есть невеста!

– Хорошо! Пусть будет так! – соглашается Гороховский. Он в восторге: – У вас уже есть невеста. Это же прекрасно! Не надо искать. Вы с ней давно знакомы… Реб Финкельштейн ее, конечно, знает…

– Нет! Я сам только вчера её увидел.

– Не понял!

– Вас, реб Гороховский, если хотите, я могу сейчас же познакомить. – Юноша подводит его к Маргарите и торжественно представляет её на английском языке: – Мисс Маргарита! А это представитель моего дедушки. На него возложены все полномочия.

– Маргарэт! Рита! – Девушка протягивает руку Гороховскому.

– Реб Гороховский! – приподнимая шляпу, представляется Гороховский на английском языке и, старательно сторонясь протянутой руки, произносит свою коронную фразу: – «Хасиды не своё не трогают».

Тут он замечает на плечах Исаака клочки соломы.

Переводит взгляд на Маргариту. У неё на одежде тоже солома. До него окончательно доходит ужас ситуации.

– «Вэйзмир»![78] – кричит Исааку на идише Гороховский. – Хасиды не своё не трогают! Нет! Где вы были ночью, Исаак?!

– Здесь в этом домике.

– С женщиной! «Вэй»![79] То есть вы уже…

– За кого вы меня принимаете! До Хупы! Чтобы… Я хасид!

– Что вы, что вы. Я вам верю. И вообще ничего. «Гурништ»! Никакие полномочия на меня не возложены! Во всяком случае, не все полномочия на меня… Стоп! Я, кажется, схожу с ума. Гутман, ущипни меня. Нет! Дай мне в ухо! – Гутман легонько ударяет Гороховского, – Так! Еще раз! – после второго удара он падает. Встаёт. – Так. Ещё раз. Не бей, Бэрэлэ! «Гинуг»!..[80] Ещё раз повторим… Вы Исаак, внук реб Финкельштейна. А… – переходит на свой ломаный русский язык. – А вы Рита. Э-э-э…

– Рита. Маргарита. Внучка деда Грицька и бабушки Параси. Панченко. Их все в селе знают, – отвечает на русском девушка.

– Рита. Маргарита. Дед Грицько! – Гороховский в ужасе переводит взгляд с Исаака на Маргариту. Те смотрят друг на друга. Они просто светятся любовью.

– Короче, – говорит Исаак на идиш: – Мы во всём полагаемся на вас, реб Гороховский. Вы свяжетесь с дедушкой. И всё скажете. А мы сейчас пойдем, поищем, где перекусить. Проголодались.

– А как же иначе! – бормочет ошалевший Гороховский. – Конечно! Свяжусь! Доложу. Ой! «Вэй»! Что я доложу?!

Улицы села. Раннее утро.

Гороховский пятится. Ощупывает себя. Потом поворачивается и быстро-быстро идёт по тропинке вниз.

Уже бежит. За ним едва поспевает Гутман.

Вдруг Гороховский резко останавливается и вопит на идиш:

– Мисс Панченко! «А зохн вэй»![81] «Гойка»![82] А-а-а!

Он хватается за сердце и падает в пыль. А вопль его несётся над селом.

Дом милиционера. Раннее утро.

Этот вопль слышит в своём доме милиционер Нечипоренко. Он хватает бинокль и видит…

Улицы села. Раннее утро. Эффект бинокля.

…как падает Гороховский. Исаака и Маргариту милиционер не замечает. А они уходят по другой тропинке.

Улицы села. Раннее утро.

Милиционер Нечипоренко, в трусах и майке, но в сапогах и с портупеей, с мундиром в охапке, выскакивает к мотоциклу. Заводит. Мчится к упавшему Гороховскому.

Вместе с Гутманом он укладывает Гороховского в коляску мотоцикла. Едут к гостинице.

Площадь у сельской гостиницы. Раннее утро.

Дед Грицько подметает площадь перед гостиницей.

Подъезжает мотоцикл. Дед Грицько вместе со всеми заносит Гороховского в комнату.

Сельская гостиница. Комната. Раннее утро.

Гороховского кладут на кровать. Дают попить воды.

В комнате тесно. Стоят ящики с помидорами, огурцами, фруктами – подарки сельчан.

– Что случилось? – волнуется дед Грицько.

– Та молились они вроде, – говорит милиционер. – А потом крик. Смотрю – падает. Я сразу на мотоцикл. Ну как?

– трогает он лоб Гороховского, спрашивает – «О'кей»?

Тот открывает глаза.

Над ним милиционер Нечипоренко в трусах и майке, но в сапогах и с портупеей.

– Это же мне уже снилось! – шепчет Гороховский и в ужасе закрывает глаза.

А милиционер на ходу облачается в мундир и становится всё официальнее и официальнее:

– Ну, тогда полежите, отдохните. Понятное дело! Все посдурели. Ящиками помидоры и огурцы возят. Не комната, а склад. Конечно, им чтобы продукт переработать…

Милиционер и дед Грицько выходят. Остаются почти бездыханный Гороховский и немногословный до того, но сейчас окончательно потерявший дар речи, Гутман.

У Мемориала Цадика. Раннее утро.

Охранники Ривы и Бекки Розенберг – «Большой» и «Мелкий» – выводят своих подопечных от дороги на холм к мемориалу. Усаживают их в укромном месте за сараем, где провели ночь Исаак и Маргарита, а сами короткими перебежками проводят рекогносцировку.

Вокруг пусто. Если, конечно, не считать море галдящих курей и гусей на территории птицефермы.

Мама Рива и Бекки сидят на маленькой скамье за стенкой сарая. Солнце. Утренний ветерок.

Бекки не привыкла вставать в такую рань. Оттого и раздражена:

– Мама! Вон же этот мемориал! Что они там рыскают? Почему мы сидим здесь?!

– Потому что мы ждём, когда… Приедет раввин, соберутся люди и будет торжественное открытие.

– Глупо!

– Что?

– Всё! Глупо прилетели. Какая-та глупая гостиница. Глупая еда. Глупые твои таинственные перешёптывания с этими глупыми телохранителями. Глупое ожидание. Глупый ор кур!

Бекки встает и выходит из-за сарая. Осторожно ступая, чтобы не наступить на кур, идёт к мемориалу.

– Бекки, назад! – кричит мама Рива.

– Мама, отстань!

Девушка проходит в калитку, читает надписи на ограде. Проводит рукой по тёплому шероховатому могильному камню.

Бац! Неожиданно у неё в ушах пропадает птичий гомон и возникает мелодия Благодати.

Это как солнечный удар. Бекки пошатывается, поворачивает голову… О, магия Шполер Зейде! Девушка поднимает глаза…

Вдоль ограды птицефермы движется охранник. Это «Большой». Ещё немного, и он окажется на биссектрисе взгляда славной Бекки, уже охваченной стремлением любить… Но! Под ноги ему подворачивается курица. И «Большой» задерживается на мгновение.

А тут как раз из-за сарая появляется «Мелкий». Судьба! Вернее, неисповедим выбор Господа! Бекки смотрит на «Мелкого». А он на неё. Молния любви пробивает обоих!

Сельская гостиница. Комната. Утро.

Гороховский открывает один глаз, потом второй. На веревке сохнут их носки, трусы.

Он сползает на пол, достает из-под кровати чемодан. Перерывает его. Телефона нет. Тогда он поворачивается к Гутману. Тянет дрожащие руки. Гутман достаёт свой мобильный телефон. Гороховский набирает номер и шепчет на идиш:

– Саймон, родной! Срочно! Мистера Финкельштейна. Что значит, «разговаривает с премьер-министром Франции»? Экстренно! Проблемы с внуком! С Исааком! Вопрос стоит о жизни и смерти! – и добавляет дрожащему рядом Гутману:

– Между прочим, Бэрэлэ, о нашей с тобой жизни и смерти. Но всё равно! Чего бы это мне ни стоило, я должен доложить «балабосу».

Франция. Анфилады дворца в Париже. Утро.

Финкельштейн и премьер-министр Франции потягивают утренний кофе и благодушно беседуют.

Встревоженный Саймон протягивает Финкельштейну мобильный телефон.

– Простите, господин премьер-министр, – извиняется Финкельштейн, берёт трубку, отходит к большому окну, из которого открывается вид на парк Версальского дворца.

Украина. Сельская гостиница. Комната. Утро.

Гороховский начинает говорить. На идиш, конечно. Его речь заглушает какофония звуков – ревут какие-то моторы, звучит залихватская хасидская песня «Гоп, казакэс». А почему бы и нет? Ну, разве так важно, что он лепечет, если и так всё понятно.

Площадь у сельской гостиницы. Крыльцо. Утро.

В окно за заикающимся Гороховским наблюдают милиционер и дед Грицько. Дед с большим трудом переваривает информацию, которую хасид на чистом «идиш» докладывает своему боссу.

Франция. Анфилады дворца в Париже. Утро.

Финкельштейн орёт так, что от него шарахаются все вокруг. Официант от страха проливает кофе мимо чашечки премьер-министра.

Вопль несётся по анфиладам дворца. Затем миллиардер падает в кресло и теряет дар речи. Он тяжело дышит, словно рыба, выброшенная на берег.

Премьер – министр с сочувствием подаёт ему стакан воды.

Финкельштейн жадно пьёт. Остаток воды выливает себе на голову. Вскакивает. Бегает по залу. Кричит в телефон.

Среди всего им сказанного давайте услышим это:

– Я немедленно вылетаю! Но тебе, «шмок» и «шлимазл»,[83] я советую покончить с собой до моего приезда! Чтобы к множеству моих грехов не добавлять отрывание уже давно бесполезных частей твоего организма!

Сельская гостиница. Комната. Утро.

– Но я! Но мы! Но… Что?! Вы завтра прилетаете? Так? Самому?! И… Не ждать вас?! Но… – Гороховский отбрасывает телефон, смотрит на него, как на змею. Хватается за голову и кричит Гутману: – Почему меня не придавило могильным камнем цадика?! Ну, скажи, Бэрэлэ, мне нужно это было?! Подвести самого Финкельштейна! Мне не надо было рождаться! Я сейчас выброшусь в окно.

Площадь у сельской гостиницы. Крыльцо. Утро.

– Что он орёт? Переведи! – командует милиционер деду Грицько.

– Он собирается покончить жизнь самоубийством. Выброситься в окно.

– Что тут выбрасываться. Первый этаж.

– Ну, ты, Сашко, брось! Он всерьёз.

– С ума сошёл, что ли?

– Ой, боюсь, что не один он с ума… – Дед Грицько поворачивает голову и видит то, про что только что услышал из доклада Гороховского, – по площади проходят его внучка Рита и юный хасид. Они его не замечают. Они вообще ничего не замечают. – А завтра ещё и сам миллиардер приезжает, – добавляет дед.

– Зачем? Из-за аварии? Так все живы!

Дед Грицько поворачивает голову милиционера Нечипоренко. Тот видит Исаака и Маргариту. Челюсть у него отваливается.

– Подожди! Я ж сам про аварию принимал информацию! Два бородатых иностранца. Оба в больнице. Так! Теперь у меня что-то с головой. – Тут он приходит в себя, пристально смотрит на деда Грицька. – Ну, дед! Значит, дочку мою Раю побоку, и тихо-тихо свою Марго…

– Что ты лепишь?! Я сам пять минут назад их увидел. Вот сейчас пойду, спрошу, что и как…

– Стоять! Бояться! Так! Кончаем конспирацию! Я должен доложить это всё в район!

Каким рейсом этот миллиардер летит?! Аэрофлотским или «МАУ»?

– Ну ты, племяш, совсем плохой. Какой на хер там «Аэрофлот»?! У него ж свои самолёты. И пароходов, говорят, куча. У этого моего… – Дед Грицько задумывается, смотрит вслед влюблённым. – У «свата»[84] моего!

Село Песчаное. Автобусная остановка. Утро.

Всё село в сборе. Все принаряжены. Всех дочек, которые на выданье, выставили вперёд. Вот семейство механизатора Онищенко с транспарантами на идише и иврите. Впереди заплаканная Элеонора в платье с оборочками и в шляпке.

Сзади в толпу встречающих входят Маргарита и Исаак.

– Тётя Маруся, а что тут такое делается? – удивляется Рита. – Кого встречают?

– Да тут хлопца одного с Америки, – говорит жена механизатора Маруся. – У него дед миллиардер. Ой! – она замечает Исаака. Тычет в него пальцем. – Исаак? «Шолом Алейхем»?

– «Алейхем Шолом»! – улыбается Исаак.

– Ой, люди добрые! «Рятуйте»![85] – кричит жена механизатора Маруся, и все поворачиваются на крик. – Исаак! Это как же он приехал? Авария же была!

– А его «скорая помощь» потеряла, – объясняет Рита.

– А ты, значит, подобрала… Люди добрые! Стоп! А на могиле цадика он уже был?

– Всю ночь.

– И уже молился?

– Молился.

– И ты там была?

– Да.

– И ему на глаза попала?

– А что?

– А уже ничего! – Жена механизатора машинально стряхивает солому с плеч Маргариты, замечает солому на плечах Исаака. Кричит: – Бабоньки! Отбой воздушной тревоги! Шёлк, крепдешин, рюшечки, оборочки. Приехали! Всё даром! Ритка Грицькова всех обставила.

Все очень быстро всё понимают. Кроме наших влюблённых. Исаак и Рита пожимают плечами, переглядываются и уходят.

Механизатор Онищенко смотрит им вслед. Подзывает дочь свою Элеонору:

– Значит, дочка, ты говоришь, что любишь Миколу?

– Вы ж, папа, сказали «Нет!». «Шо» план…

– А, планы… На то они и планы, чтобы меняться. Давай сюда Миколу! Благословлять вас буду.

– Ой! Я ж тебе говорила! Пропал Микола! Может, он с горя… Я вчера всё село оббегала.

Подъезжает рейсовый автобус. Из него вываливаются избитые Жора и Федька. Следом выходит в порванной рубашке Микола. Элеонора бросается к нему. Целует.

– Осторожно! – Микола испуганно косится на механизатора, – Твой батя смотрит…

– Папа сказал: «Да!» – кричит Элеонора изо всех сил.

И тут же всё село окружает Миколу и Элеонору, и все приготовленные цветы вручаются им.

В это время на площадь выруливает машина «скорой помощи» из больницы города Ирпень. Из неё выходит забинтованный водитель с бородкой, вёзший вчера наших хасидов из аэропорта. Он выкатывает в инвалидном кресле рава Залцмана. У того рука в гипсе. Нога в гипсе.

Жители села разглядывают эту парочку.

Сельская гостиница. Комната. Утро.

Невменяемый Гороховский носится по комнате. Останавливается у окна. Видит…

Улица села. Утро.

…уходящих по улице Исаака и Маргариту.

Сельская гостиница. Комната. Утро.

С разрывающим душу, трагическим скрипом открывается дверь в комнату. И из темноты к Гороховскому устремляется рыдающая фигура. Это бледная, как смерть, мама Рива:

– Реб Гороховский?! Помогите. Мой свёкор[86] говорил, что в случае чего… Вы всё понимаете! Вы всё можете! Я не переживу! Моя дочка Реббека…

В дверях возникает вся светящаяся от любви Бекки:

– Перестань, мама! Реб Гороховский, я хочу замуж! Вот за него. За Олега. За Олежку!

За её спиной возникает смущённый и весь такой тоже светящийся от переполняющих чувств один из телохранителей – Олег Тягнибок, по кличке «Мелкий».

– Вы слышите!? Нет, вы слышите?! Реб Гороховский! Вы же родной человек. Здесь среди… – причитает мама Рива. – Что вы молчите?! Мы с вами виделись часто. На свадьбах, на похоронах. Мой свёкор Соломон Розенберг…

– …Реб Розенберг? А это Реббека Розенберг? – пытается осознать Гороховский.

– Да! А я Рива. Я мама Бекки! Несчастная мама! «Вэйзмир»! Я не переживу! Вы меня, конечно, помните. На похоронах директора иешивы Рава…

Гороховский остатками разума фиксирует светящихся от любви Бекки и рослого украинского хлопца по кличке «Мелкий». А тут ещё его ударяет ключевое слово «похороны»… Он издаёт дикий вопль и, оттолкнув Гутмана, выпрыгивает в окно со словами:

– О! На похоронах! На похо…

Село Песчаное. Автобусная остановка. Утро.

Дикий крик Гороховского несётся над толпой:

– «Гэволт»!

Он бежит сквозь толпу, расталкивая всех. Натыкается на сидящего в кресле-коляске рава Залцмана.

– О! Здравствуйте, реб Гороховский! – радуется рав Залцман. – Ну что? Вы встретили Исаака как положено? Учтите, я вам доверяю. Как себе. Что это на вас лица нет?

– Ага. На мне лица нет?! – Гороховский осматривает гипс на раве Залцмане. – Я вас раскусил, рав Залцман. Вы таки, как бы, ни при чём! Гипс нацепили! – передразнивает: – Реб Гороховский, реб Гороховский… А-а-а! – Гороховский бросается вниз по улице к реке. За ним механизатор Петро Онищенко и все селяне.

Берег реки. Утро.

Гороховский выбегает на берег и с обрыва бросается в реку. За ним бросается механизатор. Хватает Гороховского. Захлёбываются оба.

Потом механизатор догадывается и встаёт на ноги. Воды, оказывается, по колено. Гороховский рыдает на плече механизатора. Тот успокаивает, вытирает ему сопли.

Киев. Служба безопасности Украины (СБУ). Кабинет генерала Косолапова. Утро.

Генерал Косолапов вслушивается в запись радиоперехвата. За его спиной полковник Голодный. Из динамиков несётся крик миллиардера Финкельштейна на идиш. Это тот самый разговор с Гороховским из кабинета премьер-министра Франции.

Рыжий молодой человек, с погонами лейтенанта старательно вслушивается в запись. Это лейтенант Плоткин. Он пытается понять произносимое Финкльштейном, но никак.

Взбешённый генерал Косолапов резко поворачивается к нему:

– Чему же тебя учили, лейтенант, бля! Перевести не можешь. Что он здесь кричит, этот…

Полковник Голодный подсовывает генералу журнал «Форбс». На обложке портрет Финкельштейна. Полковник даёт справку:

– Мистер Финкельштейн, господин генерал. Один из богатейших людей мира. Вот…

– Так… – Генерал, сощурившись, вглядывается в портрет.

– Почему я всё так поздно узнаю? Начальника отдела кадров сюда! Будем безжалостно гнать всех, кто просрал историю с миллиардером. Тебя, лейтенант, в первую очередь!

– Товарищ генерал, я отличник академии… – лепечет лейтенант. – Семь языков… А это идиш. Умирающий язык! Резкое сокращение количества носителей языка в мире.

Нам так сам профессор Шматолоха…

– Толя! Шматолоха, бля! Профессор?! – ревёт генерал. – Самогон жрать литрами он профессор! А тебя, майор Бенюк, убить мало! – набрасывается он на остолбеневшего офицера, который в аэропорту допрашивал Жору. – Получаешь информацию и сутки никакой разработки!

– Так мы же сразу… того. Но авария и оба в больнице. Так что… – заикается майор.

Киев. Улицы. День.

По городу с сиреной и мигалкой несётся машина. Она въезжает в ворота СБУ.

Киев. СБУ Украины. Коридор и кабинет генерала Косолапова. Утро.

По коридору в инвалидном кресле на колёсах катят перепуганную интеллигентную старушку. Ввозят в кабинет генерала. Полковник Голодный представляет её:

– Моргеншвицер Броня Марковна. – Успокаивает старушку. – Вы только не волнуйтесь, бабуля. Просто без вас Украина сейчас не обойдётся. Нужно перевести…

Он одевает на неё наушники. Включает магнитофон. Броня Марковна слушает. На её лице появляется выражение блаженства.

– Боже мой! Как давно я не слышала такого чудного идиша. Можно поинтересоваться, кто этот мистер Финкельштейн?

– Нельзя! – рявкает генерал.

– Ну, ты, «поц»![87] – говорит старушка. Генерал вздрагивает. – Это я не вам, генерал. Хотя… Это уже перевод монолога этого вашего секретного мистера Финкельштейна. «Поц» на языке идиш – мужской половой орган. Причём необрезанный. Понимаете, генерал, есть разновидности. Обрезанный – это уже «шмок». «Шо» вы все стоите?! Это же вам нужно. Так записывайте!

Броня Марковна диктует. Лейтенант Плоткин записывает.

На столе генерала звонит телефон правительственной связи. Генерал становится по стойке «смирно» и снимает трубку:

– Генерал Косолапов. Так точно, господин президент. – Генерал быстро просматривает первую страничку перевода.

– Прилетает. Цель визита – разговор с внуком. Обижаете, господин президент. Наоборот, всё на контроле. Откуда взялся внук в Украине? Вчера самолётом своего деда из Нью-Йорка. Цель визита – посещение могилы еврейского праведника по фамилии Шполер Зейде. Что? Очень просто. Переводится «Дед из Шполы». Вот вы, господин президент, из Полтавы, и ваш дед по еврейскому уже будет «Полтав Зейде». Ха-ха. Самим разбираться? Есть! – Генерал кладёт трубку, вытирает пот и говорит лейтенанту Плоткину: – Говоришь, мёртвый язык, лейтенант? Мёртвым можешь стать ты или вот Бенюк, мать его… – Он кивает на бледного майора. – А язык… Пока на нём говорятся важные вещи… Живой! Понял?! Так как вы говорите, Броня Марковна, «шмок»? Беру на вооружение. Короче.

Полковник Голодный, накрываешь ситуацию! На место событий! Бабушку Броню и лейтенанта Плоткина с собой. И запомни. Нашей стране международный скандал не нужен. Особенно сегодня! Так что гостеприимство и хлебосольство! А если этого «шмока»… Гороховского. Эти евреи захотят… – он делает жест, обозначающий «перерезание горла», – А потом, когда наш президент по просьбе одного из богатейших людей мира… Короче, концы прятать в воду придётся нам!

Киев. Офис фирмы «Промiнь»[88] (мафия). Утро.

Роскошный интерьер. Группа людей в полумраке. Среди них девушка Диана, которую мы видели в аэропорту. У магнитофона в наушниках старый еврей Рабинович записывает перевод с идиш. Передаёт листы серьёзной даме партийного вида – Юлии Свиридовне. Она читает и передаёт «Крёстному отцу».

– «Щинкер»[89]– это вонючка, а «малхамовэс»[90] – «ангел смерти», – уточняет Рабинович. – Да-а-а! Я бы не хотел оказаться ни на месте этого Гороховского, ни на месте этого дедушки, ну как его… Финкельштейна.

– Не загружайте память ненужными фамилиями, Рабинович, – жёстко предупреждает Юлия Свиридовна, – а то как бы вам не пожалеть, что вы оказались на своём месте.

Испуганного Рабиновича выводят.

– Да-а, – задумчиво произносит «Крёстный отец». – А что, этот еврей действительно очень большая фигура?

– Мирового масштаба, Микола Трофимович! – Юлия Свиридовна кладёт перед шефом журнал «Форбс» с портретом Финкельштейна на обложке.

– Ну, вы у нас тоже фигура не маленькая, Юлия Свиридовна. Так что вам эту «стрелку разводить»,[91] – командует «Крёстный отец». – Собирайте своих орлов и с Богом. Чую, на крючок идёт большая рыба.

Село. Дом милиционера. День.

Милиционер Нечипоренко в бинокль осматривает село. Всё вроде бы спокойно…

Окрестности села. День. Эффект бинокля.

Пасутся коровы на лугу. По берегу реки босиком бегают Маргарита и Исаак. Счастливые. Смеются. На мостике под бдительным присмотром мамы Ривы не могут насмотреться друг на друга Бекки и Олежка по кличке «Мелкий».

У могилы цадика заламывает руки в молитве Гороховский. Ему вторит Гутман.

В центре у сельсовета гудит толпа женщин.

В хате у Остапа за неосторожно задёрнутой занавеской занимаются любовью.

У себя в доме возле окна читает книгу механизатор Петро Онищенко и очень по-еврейски вздымает палец, вникая (пока что на русском языке) в понравившиеся ему изречения из Торы.

Какой-то электрик возится на столбе.

Село. Дом милиционера. День.

Милиционер ведёт биноклем панораму по селу. Застывает. Наводит резкость. Звонит телефон.

– Лейтенант Нечипоренко слушает. Так точно. Как и докладывал. А вы ж обещали подмогу. Есть! – Он внимательно смотрит снова в бинокль на…

Улицы села. День. Эффект бинокля.

…электрика, который на столбе как бы что-то чинит, но на самом деле рапортует в воротник своей рубашки.

Панорама в ту сторону, куда смотрит этот странный электрик. На пригорке стоит фургон. На нем написано «Хлеб». Жарко. Задняя дверь фургона открыта. Видно, что всё внутри фургона напичкано какой-то аппаратурой.

Ещё панорамы биноклем милиционера по селу. Несколько таких же фургонов занимают ключевые точки для наблюдения. Совсем уже близко к дому милиционера останавливается машина с надписью на боку «Пепси-кола».

На крыше одной из хат какой-то человек крепит несколько антенн и тарелку космической связи. Панорама по крышам – через улицу, на другой хате уже стоят точно такие же антенны космической связи.

Во дворе у деда Грицька баба Парася развешивает бельё.

Электрик на столбе привстаёт и машет кому-то из своих рукой.

Околица села. По дороге из районного центра движется кортеж автомобилей. Впереди идёт трёхосный лимузин, сопровождавший деда Финкельштейна в его особенно важных поездках в Арабские Эмираты и Южную Африку. По бокам два милицейских мотоцикла. За ними автобус и специальная машина для спутниковой связи.

Село. Площадь перед сельской гостиницей. День.

Кавалькада подъезжает к сельской гостинице. Гороховский и Гутман на полусогнутых ногах подходят к лимузину. Подкатывается на коляске загипсованный рав Залцман. Дверь лимузина открывается. К машине пытается прорваться мама Рива Розенберг. Её отодвигают телохранители миллиардера.

Гороховский и Гутман проскальзывают внутрь лимузина. Кавалькада следует к хате деда Грицька. Водитель автомобиля, попавшего в аварию, виновато катит следом коляску с равом Залцманом.

Возле хаты деда Грицька. День.

Машины останавливаются в переулке. Миллиардер Финкельштейн в сопровождении Гороховского, Гутмана, телохранителей входит во двор. За ним его сотрудники. В том числе Саймон Стерн и Мак О'Кинли.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. День.

На экранах монитора перед полковником и Плоткиным с разных точек возникают подходы ко двору деда Грицька, запруженные селянами.

Видно, как Мак О'Кинли засматривается на рыжую дочку учительницы.

Золотаренко. Да так, что спотыкается.

Видно, как лает пёс Полкан. И как гостей приглашают в хату.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. День.

То же на своих экранах видят Юлия Спиридоновна и Диана.

Хата деда Грицька. День.

В хате нарядно одетые дед Грицько, баба Парася, Исаак, Маргарита.

Вокруг местная власть – мэр села, милиционер Нечипоренко, заведующая птицефермой Валентина Руденко и другие, более – менее, местные официальные лица, вплоть до Марины, начальника почтового отделения.

Хлеб-соль на вышитом полотенце держит учительница Золотаренко.

– Дед! Знакомься, – представляет Исаак на идиш принимающую сторону. – Это Маргарита. А это миссис Парася и мистер Григорий. У Маргариты мама, как и у меня, погибла в авиационной катастрофе, а отец в этом… в Афганистане. Так что договариваться надо с «дедушка и бабушка». – «Дедушка и бабушка» Исаак произносит на русском языке.

Тут он натыкается на взгляд деда Финкельштейна.

– На твой вопрос, дед, цитирую Тору.[92] «Дварим».[93] Глава «Тецэ» XXI, 11–14 «…и увидишь женщину красивую. И возжелаешь её. И захочешь взять её себе в жены. То приведи её в дом свой, и пусть она обреет голову свою и не стрижёт ногти свои. И месяц…» – Исаак даёт сигнал Маргарите. Она снимает косынку. И оказывается – она острижена наголо. Все ахают. А Маргарита гордо смотрит по сторонам.

А Исаак продолжает: – Мы начали отсчитывать месяц, дед. Сегодня день второй. Очень надеюсь на сокращение срока с твоей стороны.

Исаак и Маргарита выходят из хаты. Стоит гробовая тишина.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. День.

На мониторах всё, что происходит в хате и вокруг. Камер слежения не пожалели.

Перевод речи Исаака осуществляет старушка Броня Марковна. Она в наушниках. А рядом внимательно застыли в ожидании полковник Голодный и лейтенант Плоткин.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. День.

У своих мониторов Юлия Спиридоновна и Диана. Им всё переводит старик Рабинович.

Хата деда Грицька. День.

Ошалевший миллиардер оглядывается. Потом смотрит на стоящих перед ним бабу и деда Панченко. Долго. Наконец Финкельштейн натужно улыбается. Дед Грицько и баба Парася улыбаются в ответ. Миллиардер отламывает кусочек хлеба, макает в соль. Жуёт.

– Ну и что ты, «шмок», мне посоветуешь делать? – говорит Финкельштейн на идише скорчившемуся за его спиной Гороховскому. При этом он добродушно продолжает улыбаться деду Грицько и бабе Парасе. – А, «шлимазл»?

Ты посмотри на них. На этих «гоев».[94] И это мои будущие «михитуным»?![95] Даже в страшном сне мне такое бы не приснилось. Ты посмотри на эти «пуным». На эту рожу. «Небех»![96] «Д-е-д-у-л-я», – последнее слово он произносит на русском языке, как говорил Исаак. И продолжает улыбаться.

Все, кто не понимает идиш, улыбаются тоже. Они думают, что всё в порядке.

Не улыбаются Гороховский, Гутман и Саймон Стерн. И ещё перестаёт улыбаться дед Грицько. У него начинают играть желваки на скулах. Он багровеет.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. День.

Всё произносимое Финкельштейном переводит вслух для СБУ старушка Броня Марковна. При этом она укоризненно качает головой.

Хата деда Грицька. День.

– …И надо мне было вот так жить. Так надрываться… – продолжает Финкельштейн, – чтобы единственного внука. Своими руками… Этим малограмотным, тупым… Ничтожества! «Шлимазойлем»![97]

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. День.

Старый Рабинович, волнуясь, громко переводит продолжение речи Финкельштейна для мафии.

Хата деда Грицька. День.

Все селяне продолжают, ничего не подозревая, радушно улыбаться. Но на слове «шлимазойлем» взрывается дед Грицько. И кричит на чистом идиш:

– Ах ты, «дрек мит фефер»![98] Ты «швицер» и «мудила»! Ты думаешь, умнее всех. «Ди махст а лайтише пуным»!.[99]

Улыбаешься, гнида! И думаешь, что никто тебя не понимает все твои «фойлышэ штыке».[100]

– Оп-па! Говорит! – изумляется милиционер Нечипоренко. Переводит взгляд на ошалевшего Финкельштейна: – Понимает!

Да! Это для Финкельштейна как взрыв бомбы. Он застывает. Улыбка сползает с его лица.

А дед Грицько продолжает. Он выстреливает много слов на букву «Ш», потому что в идиш большинство ругательств как раз на эту букву начинаются.

Финкельштейн краснеет, бледнеет.

И тут кульминационный момент – дед Грицько скручивает сочную «дулю»[101] и суёт её миллиардеру под нос. Все вокруг охают. Не понимая по содержанию, что случилось, но понимая по форме.

Вот после этой «дули» под славную залихватскую хасидскую мелодию «Гоп, казакэс» начинается бесславное бегство Финкельштейна.

Двор у хаты деда Грицька. День.

Это настоящий исход. Первыми в узкие двери хаты протискиваются сопровождающие миллиардера большие телохранители. Потом он сам, втянув голову в плечи, выскакивает и бежит к лимузину. За ним сопровождающие его лица и Гороховский с Гутманом.

А дед Грицько бежит к калитке и, удерживаемый из последних сил бабкой Парасей, милиционером и мэром Борсюком, достреливает вслед ещё не сказанные слова.

Заливается пёс Полкан. Поднимают гвалт псы по соседству. Из-за всех углов, заборов этот исход наблюдают селяне.

Работают все камеры слежения. С самых разных точек. Из-под забора. С дальнего окна. С высоты птичьего полёта.

Улицы села. День.

Хлопают дверцы машин. Кавалькада трогается с места. Поспевший только уже к концу визита, водитель, толкающий коляску с загипсованным равом Залцманом, разворачивает её и начинает толкать обратно к сельской гостинице.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. День.

От экранов мониторов поворачиваются друг к другу полковник и лейтенант. Потом смотрят на старушку Могеншвицер. Та вне себя от возмущения:

– Была бы я помоложе и не в коляске, я бы плюнула в лицо этому зарвавшемуся Финкельштейну. Сволочь! Таки да, падлюка! А дед Грицько – герой! Его речь, мальчики, это речь настоящего мужчины!

– Текст выступления обоих докладчиков в трёх экземплярах! – командует лейтенанту полковник Голодный.

– Для генерала и президента.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. День.

– Вот так, Дианочка, надо со всеми мужиками! – восхищённо произносит Юлия Спиридоновна. – «Дулю»!

Улицы села. День.

Селяне обсуждают происшедшее. Успокаивают деда Грицько и бабку Парасю.

На берегу реки, размахивая руками, что-то объясняет Маргарите Исаак. Девушка плачет.

Сельская гостиница. Большая комната. День.

На железной, видавшей виды кровати – без матраца – прямо на сетке, сидит миллиардер. Он в прострации. Вокруг в скорбном сочувствии весь его штаб, в том числе и Саймон Стерн и Мак О'Кинли.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. День.

На мониторах картинка оцепеневшего миллиардера с разных точек со всех заблаговременно утыканных в сельской гостинице видеокамер.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. День.

Та же картинка на мониторах. Даже более подробно. Камер слежения ведь у мафии больше.

Двор Мотри и Остапа. Вечер.

Во дворе, который как раз выходит углом на площадь, собрались селяне. Смотрят на окна гостиницы. Волнуются. Консультируются с дряхлым дедом. А тот поднимает палец вверх и произносит:

– При Николае Втором… Нет хуже для еврея, чем если его дитё пару себе выбирает в другом народе! Вот у нас еврей был. Молочник. Тевье звали. И его дочка за украинского хлопца пошла. Так неделю плакали по ней, как по умершей. И вычеркнули из рода своего.

– Ну! – гудит народ.

– Да-а… – Мэр Борсюк поворачивается к механизатору Петру Онищенко и укоризненно ему говорит: – Это тебе, товарищ Онищенко, не… Захотел – вступил в партию… Захотел – выписался.

Сельская гостиница. День.

У двери в комнату, где в прострации отсиживается миллиардер Финкельштейн, телохранители. Расталкивая их, в комнату вбегает мама Рива Розенберг.

Она причитает на идише вперемежку с английским языком:

– Реб Бэрэлэ! Помогите. Вы всё понимаете, вы всё можете!

Я не переживу! Моя дочка! Ребекка!

В дверях возникают светящиеся от любви Бекки и её избранник Олег Тягнибок по кличке «Мелкий». Один метр девяносто сантиметров.

– Вы слышите!? Вы же родной человек. – Рива тянет к Финкельштейну свой мобильный телефон. – Здесь среди… Вот свёкор на проводе. Сам Розенберг.

Финкельштейн поднимает голову. Берёт телефон. Слушает ор своего друга. Говорит на идиш:

– Шлёма, ша! Ты попался на Шполер Зейде, как и я. А ведь не верил. Вот иди теперь к своему психиатру. Не надо истерики! У тебя в любом случае, как положено! По маме внуки будут евреи. И при таком… – он оценивает взглядом «Мелкого». – мальчике… «Бэзрат Хашем»![102] Это будут «айзэнэр»…[103] Крепкие детки. Так чтобы их было много, и чтобы им всем Бог дал здоровья!

Отдаёт телефон. Телохранители выводят рыдающую маму Риву. А Финкельштейн оглядывает всех своих сотрудников и говорит на английском языке:

– Так! Эмоции в сторону. В тексте этого старика было две-три рациональных мысли. Саймон, сформулируйте!

– Первое! – по-деловому начинает Саймон Стерн. – Утверждение о происхождении миссис Параси. Девочкой она была спасена от расстрела фашистами отцом мистера Григория. Утверждение номер два о внешности мистера Финкельштейна, о его родителях, поведении и воспитании… Это мы опускаем. Утверждение три! Оппонент выразил сомнение в долгосрочности стабильных отношений между Исааком и мисс Маргаритой, мотивируя предположением, что Исаак унаследовал выше опускаемые качества своего деда. Утверждение четыре! В случае предполагаемой уже беременности мисс Маргариты семья мистера Панченко принимает на себя заботы по воспитанию ребенка. «Без ваших "занюханных" миллиардов!» Извините, босс, это согласно тексту. Результат встречи: потеря инициативы с нашей стороны. Гипотетичность возобновления контактов…

– Саймон вопросительно смотрит на босса.

– Предлагаемые действия? – спрашивает Финкельштейн.

– По первому утверждению мистера Панченко я предлагаю…

Двор сельской гостиницы. Вечер.

Закипает работа. Разворачивается система связи. Подключаются компьютеры. Склоняются над приборами походной телекоммуникационной сети сотрудники Финкельштейна. Выставляются антенны международной спутниковой связи.

Улицы села. Вечер.

В фургоне «Молоко», стоящем на взгорке, техники мафии тоже не дремлют. Перехватывается сигнал.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Вечер.

Диана в наушниках переводит для Юлии Спиридоновны результат перехвата:

– Звонок в Вашингтон. Белый дом. Мистер Финкельштейн просит перенести встречу. А это уже звонок королю Саудовской Аравии. Перенос визита. Контакт с Аргентиной. Фирма «Рубине». Отмена делового завтрака…

Улицы села. Вечер.

В фургоне «Хлеб», стоящем на другом пригорке, суетятся техники СБУ.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

Лейтенант Плоткин смотрит на монитор компьютера. Переводит результаты радиоперехвата полковнику Голодному:

– Звонок в Израиль раввину Лау. Международный центр каббалы. Иврит. Это для нас попроще будет. Вопрос по «Галахе», – поясняет затравленному полковнику Голодному. – «Галаха» – основной закон для религиозных евреев. Теперь контакт с Бостоном. Центр имени рава Соловейчика. Чистый идиш. Запускайте свою старушку.

Из соседней комнаты ввозят на кресле бабушку Могеншвицер. Она надевает наушники и сразу начинает диктовать перевод. Полковник отходит в угол и звонит генералу. Шёпотом:

– Господин генерал. Ну, очень высокий уровень. Президенты, премьеры, шейхи, бля… Не справлюсь. Жду вашего приезда. Вы заняты?! Понимаю.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Вечер.

Диана продолжает перевод результатов перехвата:

– Через центр Симона Визенталя он запрашивает Москву. Федеральная служба безопасности. Архив. Договаривается на срочную ночную работу, в отделе комиссии по расследованию злодеяний фашистов. Ещё архив Министерства гражданской авиации. Запрашивает документы по авариям и катастрофам.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

Лейтенант Плоткин:

– Областной архив загса. Архив роддома города Ирпень. Это где родилась девочка Рита.

– Ну, бля! – возмущается полковник Голодный. – Этот миллиардер просто как у себя дома «гуляет по буфету». И всё на мою голову…

Сельская гостиница. Большая комната. Вечер.

Освещённые окна. Носятся между приборами спутниковой связи и телефонами сотрудники миллиардера. Тот сидит. Задумчив и суров.

Окраина села. Вечер.

Опускается вертолёт. Из него выходит «Крёстный отец» в сопровождении двух телохранителей. Встречает его Юлия Свиридовна:

– Спасибо большое, Микола Трофимович. Вы же по радиоперехвату видите. Другая весовая категория. Это «гэбня» (СБУ) не понимает! Прислала сюда этого полковника. А сам генерал Косолапов отсиживается в Киеве.

– Потому и отсиживается, – улыбается «Крёстный отец», – что понимает. Толя Косолапов никогда не рискует.

Площадь перед сельской гостиницей. Вечер.

На площади дежурит милиция. Подъезжает роскошный «Мерседес». «Крёстный отец» выходит из машины, В сопровождении телохранителей и прекрасной Дианы, пересекает площадь.

Диана передаёт визитку телохранителям миллиардера:

– Мистер Денисенко просит аудиенции у мистера Финкельштейна.

Сельская гостиница. Большая комната. Вечер.

Входят «Крёстный отец» и Диана. Восемь старых железных кроватей без матрацев. На одной из них сидит Финкельштейн.

Встаёт. Здоровается с «Крёстным отцом».

– Речь идёт о возможности оказания содействия, – говорит «Крёстный отец», а Диана переводит его на английский язык. – Я имею неограниченные возможности на территории страны и в ближнем зарубежье.

– Простите, я не понял. – Финкельштейн крутит в руках визитку гостя. – Какую власть вы представляете, мистер Денисенко? Криминальную или государственную? – Диана переводит это «Крёстному отцу».

– Всю!

– Ну и чем вы мне можете помочь в моей ситуации?

– Да-а. Как-то… – Тут «Крёстный отец» задумывается. – А, действительно! Вы правы! У меня, знаете, тоже ведь с внучкой… С Иркой. Проблема! Каких женихов я ей не сватал! А она связалась с засранцем! Пустозвон!

Композитор, бля!

– И это все сложности? Вы что, не можете сделать из него звезду?

– Та-а. Хоть сейчас! – машет рукой «Крёстный отец». – Моцартом могу сделать. Дело в другом. Григорий Ау-эр-бах! Понимаете? Ну, жид он пархатый…

Диана спотыкается на переводе, делает огромные глаза и шепчет:

– Простите, Микола Трофимович, что так и переводить? Про «пархатого»?

– Ты что! Вырвалось! – спохватывается «Крёстный отец».

– Мистер Денисенко огорчён… – выходит из положения Диана, – что его внучка сменит его гордую фамилию Денисенко на фамилию Ауэрбах.

– Ничего страшного. Ауэрбах заслуженный еврейский род.

К ним подходит Саймон Стерн. Извиняется. Отводит Финкельштейна в сторону. Докладывает на идиш:

– Первое. Справка из центра рава Соловейчика.

«Правнучка деятеля любавичского крыла религиозного еврейства Украины – известного цадика Шполяр Зейде Перл Махлевич и три её малолетних дочери расстреляны фашистами в сентябре 1941 года». Второе. Справка из архива ФСБ России «Информация о том, что Парася Панченко приходится дочерью Перл Махлевич и спасена семьей Василия Панченко при расстреле евреев не подтверждается».

Доклад Стерна улавливается микрофоном, который размещён на одинокой лампочке в центре комнаты.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Ночь.

Старик Рабинович переводит его Юлии Свиридовне, а та быстро передаёт содержание в…

Сельская гостиница. Большая комната. Ночь.

…наушник за ушком Дианы. Та сообщает шепотом всё «Крёстному отцу».

Тем временем Финкельштейн возвращается к визитерам и сворачивает аудиенцию. Жмёт руку «Крёстному отцу», он вручает свою визитку:

– Спасибо за протянутую руку помощи. Не забуду. Но я привык сам решать свои проблемы. Был рад познакомиться.

Гости выходят.

Финкельштейн Саймону на идиш:

– Значит, вероятность того, что бабушка этой девочки еврейка…

– Пятьдесят на пятьдесят.

Финкельштейн молчит. Смотрит на команду своих сотрудников и радистов.

У них поздний ланч. Кушает в своём инвалидном кресле рав Залцман. Ему помогает водитель.

В самом углу примостился Гороховский. Гутман ставит перед ним тарелку. Гороховский подносит ложку ко рту и ловит на себе взгляд миллиардера. Замирает.

Финкельштейн поворачивается и выходит во двор.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Ночь.

Броня Марковна переводит диалог Финкельштейна и Саймона про вероятность для полковника и лейтенанта.

– Во, бля! Расист! Проценты считает! Внук, значит, ему похер?! – возмущается полковник Голодный.

Двор сельской гостиницы. Ночь.

Финкельштейн задумчиво ходит по двору. Резко останавливается и командует Саймону Стерну:

– Этого «швицера» Гороховского ко мне!

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Ночь.

Полковник разворачивается к мониторам, на которых двор гостиницы. Говорит с тревогой:

– Всё! Это ж они сейчас своего трепача кончать будут. Я ж говорил – евреи! У них же, бля, шаг вправо, шаг влево. Не заржавеет!

– Как?! Сейчас?! Надо вмешиваться, товарищ полковник! – волнуется лейтенант.

– Стоять, лейтенант! Какая у нас задача? Собирать информацию и ждать приказа. В рапорте укажем: «Неожиданно споткнулся». Сам слышал? «Пятьдесят процентов!» Подставил он Хозяина? Подставил. «Галаха»! Как ты сказал, «основной закон для религиозных евреев». Да ещё к этому его, крутого миллиардера, дед Грицько так урыл! При людях! А он, видно, не привыкший, чтобы его «опускали». Хоть на ком-то, а отыграться этому денежному мешку надо.

Двор сельской гостиницы. Ночь.

Во дворе прохаживается Финкельштейн. Саймон Стерн подводит к нему упирающегося Гороховского.

Финкельштейн не оборачивается.

– Я здесь, – робко пищит Гороховский.

Пауза затягивается. Над дрожащим Гороховским угрожающе нависает телохранитель миллиардера. У калитки, поглядывая по сторонам, ещё один охранник.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Ночь.

В экран монитора слежения напряжённо вглядываются «Крёстный отец», Юлия Свиридовна, Диана и старик Рабинович. За спиной у них два «братка».[104]

– Учись, Сеник! – шепчет первый «браток» второму.

– А чего? Ну, обычное «мочилово»[105] будет.

– Тут важно, Сеник, не что будет, а кто будет. Выпускники Гарварда.

Двор сельской гостиницы. Ночь.

Длинные тени от фонаря. Глухой двор за гостиницей. Тишина.

– Послушайте, босс! – не выдерживает Саймон Стерн. – Ну, учитывая репутацию КГБ как источника информации, можно всё-таки говорить о пятидесяти пяти процентах вероятности, что бабушка Парася Панченко и соответственно её дочь, мать Маргариты, еврейки. Следовательно, Маргарита… Даже шестьдесят процентов!

Дом милиционера. Ночь.

Милиционер Нечипоренко на своём наблюдательном пункте у окна. Рядом с ним мэр Борсюк и механизатор Петро Онищенко. По очереди они смотрят в бинокль ночного видения.

– Жалко! Этот реб Гороховский мужик хороший… Был, – вздыхает механизатор Онищенко.

– Это же как всё хорошо начиналось! – волнуется мэр Борсюк. – В шляпах… Евреи… Аномалия… Ну ты ж, Сашко, милиция! Где ж порядок?!

– А всё будет в порядке, – говорит милиционер. – Сами говорите – «аномалия». Какой там радиус поражения? Двадцать километров. А я думаю, больше.

Двор сельской гостиницы. Ночь.

Слышен тонкий звук присутствия Благодати.

– …Шестьдесят пять процентов, шеф! Семьдесят! – выдыхает Саймон Стерн.

Финкельштейн поднимает голову. Смотрит на звёздное небо. Вздыхает:

– Боже мой, как давно я не смотрел на небо.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Ночь.

Все сгрудились у мониторов.

– Боже мой, как давно я не смотрел на небо… – шепчет перевод весь и под славную залихватскую хасидскую мелодию «Гоп, казакэс» изпереживавшийся старик Рабинович.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Ночь.

Полковник Голодный и лейтенант Плоткин уткнулись в мониторы.

– Боже мой, как давно я не смотрел на небо… – плачет, переводя слова, Броня Марковна.

Двор сельской гостиницы. Ночь.

– Благословен ты, Господь, создающий миробытие! – произносит шёпотом Финкельштейн и решительно поворачивается к Гороховскому. – Послушайте, «швицер», у вас есть шанс. Вы идёте к этому грубияну и говорите, что так и быть. Мы будем жениться!

Дом милиционера. Ночь.

Милиционер, мэр и механизатор Петро на посту наблюдения следят, как…

Улицы села. Ночь. Эффект прибора ночного видения.

…Гороховский в сопровождении Гутмана бредёт по улочкам. Кажется, что село спит. Но в своих дворах волнуются селяне. Они внимательно следят за происходящим.

Сельская гостиница. Ночь.

Саймон Стерн проходит по коридору гостиницы, останавливается возле двери комнаты, в которой мама Рива заперлась с дочкой Бекки. У двери на полу горюет «Мелкий». За дверью рыдания.

Саймон стучится. Входит. Смотрит на рыдающих маму Риву и Бекки. Улыбается:

– По указанию мистера Финкельштейна мы попутно пробили информацию по вашему… У вас удивительно лёгкий случай, миссис Розенберг. Доложите свёкру, что Олег Тягнибок по маме, бабушке с маминой стороны, и глубже в века… Кац! Так что поздравляю, миссис Розенберг! Поздравляю, Бекки! «Мазл Тов»![106] Надеюсь, что позовёте на свадьбу.

У двора деда Грицька. Ночь.

Вот хасиды подходят ко двору деда Грицька. У калитки на лавочке сидят наши влюблённые. Исаак и Маргарита. Они горюют.

Воспрянувший духом, гордый своей миссией Гороховский успокаивающе похлопывает Исаака по плечу – мол, всё будет в порядке.

Хасиды уверенно входят во двор, потом в хату.

И минуту спустя вылетают, сопровождаемые криком деда и лаем псов, среди которых солирует верный пёс Полкан. Как подбитые птицы, несутся хасиды в ночи прочь от хаты деда. А дед Грицько несётся за ними, тщетно удерживаемый бабой Парасей, но у калитки останавливается и докрикивает:

– Ты ж понимаешь! – он перекривляет Гороховского: – «Мистер Финкельштейн, так и быть, согласен на женитьбу». А на хер он не пройдёт, козёл старый?!

Баба Парася падает в обморок. Дед подхватывает её.

Вместе с внучкой Ритой они вносят бабку Парасю в хату. Исаак пытается войти в хату тоже. Но дед Грицько захлопывает перед ним дверь.

Сельская гостиница. Большая комната. Ночь.

Ходит из угла в угол Финкельштейн. Жмутся к стенке Гороховский и Гутман.

Встревоженные Саймон Стерн и Мак О'Кинли подходят к Финкельштейну. Саймон протягивает ему биржевую распечатку:

– Извините, мистер Финкельштейн, но дело крайне срочное. Только что получено сообщение. «Бирс» в Японии начал резко играть на понижение…

Они натыкаются на взгляд босса. Пятятся. На коляске к Финкельштейну подкатывается загипсованный рав Залцман.

– Согласно «Галахе»…

Финкельштейн что-то шепчет ему на идиш и смотрит так, что рав Залцман замолкает и откатывается.

– Ну-у… – шепчет Мак О'Кинли Саймону Стерну. – Начинаю учить идиш.

Финкельштейн садится на кровать. Сидит, молчит.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Ночь.

Полковник Голодный вне себя:

– Ну что ему, бля, этому деду Грицько, неймётся? Ох, чую я, доведёт он дело до международного скандала. Придётся мне заняться его политпросвещением.

У двора деда Грицька. Ночь.

Полковник Голодный с лейтенантом Плоткиным подходят к калитке. Вежливо здороваются с уныло сидящим на лавке Исааком. Входят во двор. Стучат в двери.

Входят. Через минуту они вылетают, как пробки. За ними до самой калитки бежит дед Грицько:

– И не хер мне перед носом «гэбэшной» корочкой мотать! Ну что ты можешь? Нет у вас Сибири! Её сейчас только российская «гэбня» может пользовать. А Караганду – казахская. А то что, послав на хуй этого старого мудака, я проявляю антисемитизм… Я и твою контору посылаю туда же. Для меня вообще есть только две нации – нормальные люди и падлюки!

Вслед уходящим «эсбэушникам» недоуменно смотрит Исаак. Всё затихает. И юноша засыпает на лавке.

Мимо него опять кто-то проходит, но Исаак спит.

Просыпается он только от крика деда Грицько:

– Ну и что вы можете? Ну, разнесёте хату по кирпичикам.

Ну замочите вы меня, бандюганы. И что?!

Из двора выбираются «Крёстный отец», Юлия Свиридовна и Диана с «братками» сопровождения. В дверях хаты стоит дед Грицько и докрикивает:

– Не хер пугать! Всё! Чтобы никого во дворе! Спускаю с цепи Полкана!

Неудавшиеся визитёры останавливаются возле Исаака.

– Это не понятиям, шеф! – говорит «Крёстному отцу» первый «браток». – Да дайте команду и мы его…

– И пальцем не трогать! – говорит «Крёстный отец». – Потому что уважаю! Обоих дедов! Сам такой!

Уходят.

Из-за забора во двор выглядывает милиционер. Шёпотом зовет деда Грицька.

Тот подходит. За забором группа селян. Мэр, механизатор и даже хулиганы Федька и Жора.

– Ты, дед, того… – оглядываясь, шёпотом говорит мэр Борсюк. – Мы тут это… Выражаем солидарность! Короче, всё село за тебя.

– Спасибо.

– Ты, главное, дед, должен быть уверенный в себя… – выдаёт Жора.

– А, ты, молокосос, пошёл на хер! Ещё эта сопля учить меня будет!

Дед Грицько уходит в хату, хлопает дверью.

Хата деда Грицька. Ночь.

Дед Грицько возвращается к столу. Садится.

– Грицю, а Грицю, угомонись, – причитает баба Парася. – Хлопец же хороший. Любит. И Ритка ж… И этот старичок уже согласился.

– Деда… – просит Рита.

– Нет, внучка! Вот как с самого начала поставишь, так оно и будет. Или принцесса ты наша, или…

– Так он просто дедушка Ицику. Мне же не с ним жить.

– Врёшь! Ты, Ритка, в их род идёшь.

Стук. Дед срывается к двери:

– «От бiсови дiти»![107] Опять лезут! – открывает дверь. Там стоит сонный Исаак. Рядом виляет хвостом пёс Полкан. – О! Ты смотри! Полкан Ицика уже за своего считает. – Переходит на идиш: – Слушай, хлопец, ты вот что. Хочешь, чтобы всё было по-хорошему? – Выносит подушку, кладет её на лавку под окном. Показывает Исааку: – Всё! Спать! Шлуфэн![108] – переходит на русский язык: – Полкан, охраняй! Рита! В хату! Никуда он не денется. Ещё больше любить будет.

Возвращается за стол. Молчат.

– А что, если у этого… свата гордость взыграет? – вздыхает баба Парася. – Плюнет. Увезёт внука.

– Тогда он не дед нашему Ицику, а гавно, – хмурится дед Грицько.

Молчат. Тихо. Очень тихо вокруг.

– Ой, боюсь я, Грицько. Меня всю трусит, – шепчет баба Парася.

– А я что? Железный? Меня не трусит? Ты спроси меня, Парася, родная. Звёздочка моя! Почему я всё это заварил.

– Ну?

– Сон мне был. В ночь после свадьбы. Сказано было. Не голосом, но ясно. Что вот зачали мы сейчас дочку. А от неё будет у нас внучка… И встретится её душа с другой душой.

– Ой, не пугай, деду!

– Да! И всё, что приключилось… Я это уже видел! Снилось. И этих клоунов, которых на хер сейчас посылал. Всё было. Вот до сейчас! Мы сидим в хате, а Ицик спит во дворе…

– А дальше?! – хором спрашивают баба Парася и Маргарита.

– В том-то и дело что… Ой! – Дед Грицько резко замолкает. Волнуется: —…Вот так свеча горит. Вот так ты, Парася, стоишь… Потом я голову поворачиваю. Голову…

Он хочет повернуть голову, но боится. И тут он слышит голос. И Парася с Ритой слышат голос. И это голос цадика Шполер Зейде:

– Да, поворачивай голову, Грицю! Не бойся!

Дед поворачивает голову и видит. Видят и Парася с Маргаритой.

Старик с гривой седых волос сидит за столом напротив.

– Так было? Ты тогда меня увидел и спросил… – говорит Шполер Зейде.

– Да. Я спросил: «Шо робити, дiду?».[109]

– А я тебе что?

– А не ответил ты!

Затаив дыхание, на них – двух стариков – смотрят баба Парася и Маргарита.

– Вус махт аид?[110] – спрашивает, улыбаясь сквозь слезы, дед Грицько.

– Дрейцех,[111] – весело отвечает Шполяр Зейде.

– Юр?[112]

– Шлэпцах.[113] Всё помнишь, Грицю. Как там говорил рабби Нахман из Браслава. Виноват я, спорил с ним всё время. Донимал. Но это он хорошо сказал: «Как хорош и прекрасен этот мир, если мы не теряем в нём Души».

И тут Шполяр Зейде вздыхает и запевает. Дед Грицько улыбается и подхватывает. Это не песня со словами. Это «Нигун». Напев. И столько в нём души, покоя и сердца, что светлеют лица бабушки Параси и Маргариты. Сидят они и слушают. И хотят, чтобы это продолжалось и продолжалось.

– Может, чаю? Или горилки? – очнувшись, спрашивает баба Парася Шполяр Зейде.

– Горилку[114] будем пить на свадьбе.

– Думаете, будет свадьба? – спрашивает Рита.

– Не думаю. Знаю! – Шполяр Зейде прислушивается. – Он уже идёт.

Улица села. Ночь. Эффект прибора ночного видения.

На всех пунктах наблюдения приникли к биноклям. Селяне подглядывают в окна, из-за заборов. По улочкам, в тумане пешочком, сопровождаемый Гороховским и телохранителями, идёт старик Финкельштейн, и все камеры слежения фиксируют это.

У хаты деда Грицька. Ночь.

Финкельштейн останавливает своих телохранителей и Гороховского. Сам открывает калитку. Глухо ворчит пёс Полкан. Исаак на лавке под окном просыпается. Видит своего деда.

– «Ша»! – командует он собаке и на идиш деду: – Заходи!

Дед входит во двор. Внук и дед стоят и смотрят друг на друга.

– «Зиндале».[115] Ты похудел…

– «Зейде»![116] Сделай что-нибудь, «Зейде». Я не могу без неё жить!

Финкельштейн осторожно стучит в двери хаты.

Дверь открывается. В дверях дед Грицько.

Финкельштейн смотрит на него. А он смотрит на Финкельштейна.

Финкельштейн склоняет голову перед дедом Грицько!

Продолжается напев, ведомый двумя мужскими голосами, начатый дедом Грицько и Шполяр Зейде.

Эпилог

Спутник. Поле возле села Песчанное. День.

С огромной высоты поле, где идёт подготовка к свадьбе.

У Мемориала Цадика Шполер Зейде. День.

Накрываются столы на поле. Крепится балдахин для «Хупы», Белый свадебный шатёр.

Этим руководят Гороховский и Гутман.

Улицы села. День

Автобусы с множеством хасидов в сопровождении милиции въезжают в село по пыльной просёлочной дороге.

А в самом селе переполох. Кучи машин. Сигналят лимузины. Они не могут разъехаться на узких улочках.

Какие-то арабские шейхи. Африканцы в мундирах. Среди всего этого мотается милиционер Нечипоренко. Всё объясняет, всех разводит. Потеет.

– Господи! Такого даже не снилось. Президенты, премьер-министры, шейхи, банкиры… – он бормочет, загибает пальцы.

Но тут снова крик и гудение машин. Милиционер снова бежит на выручку. В помощниках у него десяток милиционеров и проштрафившиеся мафиози – Жора и Федька.

Мэр Борсюк и механизатор Петро Онищенко разговаривают с Саймоном Стерном и Мак О'Кинли. Переводит учительница Золотаренко.

– Как аналитик, – говорит Мак О'Кинли, – предсказываю наплыв паломников. Так что советую вам птицеферму перенести.

– Да вы что! – обижается мэр Борсюк. – Я теперь каждый день в район вместо одной машины с яйцами пять отправляю. И три цистерны с молоком!

– Не скрою, очень интересно слышать это от материалиста, – смеётся Мак О'Кинли.

– Но поверьте, что радиус действия у этого мемориала большой. А перенос фермы наша фирма готова осуществить за свой счёт, – говорит Саймон Стерн. – И потом, это будет не перенос. Строим новую птицеферму, на современном уровне. Хотя бы вон там. Это что? – Он показывает на стоящие невдалеке от могилы цадика полуразрушенные здания.

– Оказывается, была синагога, – говорит механизатор Онищенко. – Давно. Потом церковь. А сейчас склад.

– А это? – Саймон показывает ещё на одно полуразрушенное здание.

– До вчерашнего дня не верил… – мнётся мэр Борсюк. – Там тоже была синагога.

– А потом церковь? – спрашивает Мак О'Кинли.

– Нет! Сразу склад, – даёт справку механизатор Онищенко.

– О'кей! – резюмирует Саймон Стерн. – Мы предлагаем комплексную помощь. Перенос птицефермы и восстановление этих зданий для функционального использования.

– Как? Две синагоги?! – удивляется мэр Борсюк.

– Нет! Зачем же. Одна, понятно, синагога. А это, пожалуйста, храм.

– Православный? – уточняет механизатор Онищенко.

– А у вас есть католики? – оживляется Мак О'Кинли.

– Ещё нет! Но судя по всему… – разводит руками мэр Борсюк. – Будут и католики. И буддисты будут. Тут бы гостиница на пару тысяч мест не помешала бы. Любовь это такой дефицит!

– О, мистер Борсюк! – улыбается Мак О'Кинли. – Я готов взять вас в свой аналитический отдел.

У Мемориала Цадика. Балдахин для «Хупы». Вечер.

Собирается очень изысканная иностранная публика. Президенты, Шейхи, Миллиардеры… Уж такой это бизнес – бриллианты. Он объединяет всех.

Финкельштейн знакомит с ними «Крёстного отца» Украины.

А «Крёстный отец» на вечере не один. Он с дочкой и её другом, композитором Гришей Ауэрбахом. Рядом генерал Косолапов и другие политические и не очень политические деятели.

А вокруг обязательное сопровождение этих разных премьеров и президентов – ребята с ядерными чемоданчиками, оперативные машины, вертолёты всех мастей. Куча охранников – чёрных и белых – от разных служб безопасности.

И как-то очень ясно видно, что все девушки села нарасхват. Вокруг них вьются гости. Такие гости! И все с серьёзными намерениями. Потому как старательно знакомятся с родителями будущих невест.

Вот милиционер Нечипоренко и его жена Галя разговаривают пусть и жестами, но с плечистым офицером морской пехоты из эскорта президента США, не сводящим глаз с их дочери Раи. А мэр села Борсюк с супругой беседуют с арабским шейхом, восхищённо глядящим на их младшенькую дочку.

Да и стойкий холостяк Мак О'Кинли не может глаз оторвать от рыженькой дочки учительницы Золотаренко.

Начинается свадебная церемония. Рав Залцман. ведёт этот торжественный процесс, сидя в кресле с загипсованной ногой, Финкельштейн торжественно подводит к балдахину внука Исаака. С другой стороны дед Грицько и баба Парася ведут внучку Маргариту.

И возникает мелодия Благодати. Она как вздох. Что-то заставляет Финкельштейна повернуть голову. Его взгляд выхватывает из толпы селян статную женщину его же возраста. Женщина чувствует его взгляд, поднимает на Финкельштейна глаза. Они смотрят друг на друга.

Звучат первые слова с которых начинается завораживающее таинство бракосочетания.

И тут вдруг сквозь толпу к Финкельштейну протискивается Саймон Стерн и Мак О'Кинли:

– Мистер Финкельштейн. Экстренно! – кричит в панике Саймон Стерн и суёт в руки Финкельштейна мобильный телефон. – «Бирс» пошёл на резкое понижение. Горим! Вот телефон. На проводе Нью-Йорк. Шмулевич. Дайте команду на сброс акций. Меня он не слушает…

– «Хупа»! – резко обрывает его Финкельштейн и отбрасывает телефон. – Вы что, не видите, что идет «Хупа»?!

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Вечер.

– В чём дело? – спрашивает Юлия Свиридовна.

– Да на нью-йоркской бирже паника. – Диана включает на компьютере биржевой сайт. На экранах мониторов кадры паники на биржах. Брокеры. Жесты. Глаза. Толпы и ор. – Да, обвал. В таких случаях надо срочно продавать акции, пока они ещё чего-то стоят. Или…

– Или что?

– Банкротство господина Финкельштейна. В лучшем случае «параграф одиннадцать». В худшем – «седьмой».

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

Лейтенант Плоткин быстро проглядывает на компьютере индексы биржи:

– О, господин полковник! Если сейчас не среагировать, завтра Финкельштейн голый.

– То есть ни тебе белых пароходов. Ни тебе небоскрёбов. Ну? Несчастные ребята, оказывается, эти миллиардеры. Все время в ожидании, что вот-вот их трахнут. Ха! А он тут разогнался. «Построим синагогу, церковь»… А завтра бац! И уже без штанов! Что же он не реагирует? Тревога! В ружьё!

– Он сказал: «Идёт "Хупа"». Верующий человек.

– А по мне, так полный мудак!

У Мемориала Цадика. Балдахин для «Хупы». Вечер.

Раввин читает молитву. Маргариту начинают обводить вокруг Исаака.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

– Пять точка три. – Лейтенант Плоткин следит в Интернете за падением курса на бирже. – Пять точка один. Четыре точка семь…

У Мемориала Цадика. Балдахин для «Хупы». Вечер.

В толпе возле балдахина Хупы Мак О'Кинли не отрывается от экрана портативного компьютера.

– …Четыре точка три… – шепчет Мак О'Кинли Саймону Стерну.

А Маргариту обводят вокруг жениха положенное число кругов. Сияя от счастья, она становится рядом с Исааком.

Он смотрит на неё.

Пункт наблюдения мафии. Хата № 2. Вечер.

– …Четыре точка один… – читает с экрана бегущие цифры Диана.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

Полковник и лейтенант смотрят на экран телевизора. Там по каналу Блумберга хроника паники на бирже и бегущие цифры.

– Три и девять… – констатирует лейтенант Плоткин.

У Мемориала Цадика. Балдахин для «Хупы». Вечер.

Всё по традиции – лопается бокал под ногой жениха.

Счастливые лица Исаака и Маргариты. Деда Грицька и деда Финкельштейна. Плачет от счастья баба Парася. Радуются Гороховский и Гутман.

Все начинают движение к свадебным столам, которые ломятся от еды.

Все занимают места согласно правилам. «Кошер» у одних, «халал»[117] у других, сало у третьих. И так далее.

Поле свадьбы. Вечер.

Танцуют зажигательно хасиды. Навстречу им танцуют украинский гопак селяне. И кому можно – выпивают, а кому нельзя – закусывают.

Саймон Стерн и Мак О'Кинли наблюдают за отплясывающим среди хасидов Финкельштейном и дедом Грицько.

– Успокойся, Мак, – Саймон закрывает крышку лэптопа перед носом Мак О'Кинли. – В наши функции входит только анализ. Решения принимает Всевышний. Поэтому предлагаю сейчас приступить к анализу вот этой бутылки. Фирма «Немиров». «Медовая с перцем». Старинный еврейский рецепт. Между прочим, вечная валюта. Дефолты ей никогда не грозят. Была, есть и будет. Твое здоровье! – Они выпивают.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Вечер.

Монитор компьютера, по экрану которого бегут биржевые индексы. Полковник выключает его перед носом у лейтенанта:

– Всё понятно. Пошли, Вова. Гуляем на последние деньги старичка Финкельштейна!

Поле свадьбы. Вечер.

В вихре свадьбы полковник, танцует с Юлией Свиридовной, и лейтенант Плоткин, выплясывает с Дианой. «Зажигает» внучка «Крёстного отца» со своим композитором Ауэрбахом. Да и сам «Крёстный отец» с дамой, которая помощник Государственного секретаря Госдепа США.

Полковник Голодный сталкивается в танце с генералом Косолаповым.

– А как же наблюдение? – грозно сдвигает брови генерал.

– А, главное, чтобы было, что наблюдать, – отшучивается полковник.

– Не понял. Завтра доложите!

Полковник в ответ легкомысленно машет рукой, протискивается к столам, плюхается за стол рядом с дряхлым дедом – долгожителем. Выпивают.

За столом устроились рядом старушка Броня Могеншвицер и старик Рабинович. Они поют на идише: «А Ицик от а хасэнэ геат».[118]

Танцуют шейхи, премьер-министры, офицеры с ядерными чемоданчиками. Монахи.

На саксофоне рыжий американец, удивительно похожий на постаревшего Клинтона, выжимает «А Ицик от а хасэнэ геат».

Танцующий Финкельштейн смотрит, как на женской половине танцует та самая приглянувшаяся ему женщина. А Гороховский переглядывается с заведующей птицефермой Валентиной.

Ошалевшая от счастья Бекки Розенберг смотрит на своего «Мелкого». Но рядом бдительная Мама Рива и сам мистер Соломон Розенберг. Потому что никаких касаний до свадьбы!

Исаака поднимают на стуле над толпой. А на женской половине поднимают Маргариту. Несут их навстречу друг другу. Они плывут над морем голов.

Поле свадьбы. Утро.

Многие заснули прямо за столами и вокруг. Между ними пробирается хасид. Будит своих, и они цепочкой, чернея в тумане, тянутся к реке, собираясь на «микву»[119] перед утренней молитвой.

Улицы села. Машина наблюдения «Молоко». Утро.

Мерцают экраны. Рядом спят техники. Спит охрана вокруг. На пультах пустые бутылки из-под водки. Тарелки с едой.

Улицы села. Машина наблюдения «Хлеб». Утро.

На пультах пустые бутылки из-под горилки. Недоеденные бутерброды. Мерцают экраны.

Улицы села. Утро.

Хасиды стучат в окно хаты деда Грицько. Исаак целует Маргариту, быстро одевается и бежит к реке.

Река. Утро.

Хасиды говорят благословение и окунаются в молочную от тумана реку. С ними сам миллиардер Финкельштейн.

Поле свадьбы. Свадебные столы. Утро.

Многих сон застал врасплох. Спит даже бдительный милиционер Нечипоренко рядом с женой, уронив голову между тарелками на свадебный стол.

Хасиды будят к молитве спящего у стола Саймона Стерна. Тот просыпается и, уходя, ненароком будит Мака О'Кинли. А он сразу включает свой лэптоп. Входит в индексы биржи. Замирает, не на шутку озадаченный. Громко ахает.

Просыпается бдительный полковник Голодный. Толкает в бок спящего за столом лейтенанта Плоткина. Сует ему его лэптоп.

– А ну, лейтенант, загляни в свой электронный талмуд. Может, будем пенсию этому Финкельштейну выпрашивать.

Лейтенант смотрит на экран компьютера. Вздрагивает. Тянется к водке. Полковник его останавливает.

– Пятнадцать точка девять, – заикается лейтенант.

– То есть?

– А то, что после этой паники на бирже, товарищ полковник… Куда наш миллиардер не встрял… Короче, он сегодня в три раза богаче, чем вчера.

– Ну, бля! – задумывается над тарелкой с недоеденным холодцом полковник Голодный. – Вот я же тебе говорю всегда, Вова… Есть Бог! Есть! – Он встаёт по стойке «смирно» и смотрит на холм, над которым встаёт солнце.

У Мемориала Цадика на холме. Утро.

Много людей. Молятся. Селяне. Гости. Развеваются на ветру белые, полосатые талесы хасидов, одеяния арабских шейхов, буддистских монахов.

Звучит хорал. Детский голос начинает молитву:

– Да возвысится и освятится Имя Его! Амен! В мире, сотворённом по воле Его…

Сначала соло, потом голосов становится больше. И наконец, звучит мощный хорал. Общий на разных языках гимн «Аллилуйя».[120] Басы в хоре, цимбалы, колокола.

Молится Финкельштейн и дед Грицько. Саймон Стерн, Мак О'Кинли. В своей инвалидной коляске молится рав Залцман. Молятся Гороховский и Гутман. Мэр Борсюк, милиционер с женой и дочкой Раей, механизатор со своей семьёй. Элеонора, Микола. Все девушки – невесты села. Дряхлый дед. Жора и Федька. «Эсбэушники» и мафиози. Президенты, премьер-министры…

Совершают намаз арабские шейхи. В нирване кришнаиты, Голубеет небо, проплывают облака над землёй. Всё наполнено Благодатью Божьей.

Примечания

1

Приверженец одного из религиозных течений в иудаизме.

Буквально – «учение благочестия» (иврит, и идиш),

2

Кантор или хазан – «посланник общины». Мужчина, ведущий богослужение в синагоге.

3

Кадиш – еврейская молитва, прославляющая святость имени Всевышнего и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению. Эту молитву читают только при наличии миньяна (десяти взрослых мужчин), (иврит и идиш).

4

Десять взрослых мужчин (иврит и идиш).

5

Свод законов и их толкований в иудаизме (иврит и идиш).

6

Договорились (идиш).

7

Буквально: «бабушкины сказки». Ироничное название для историй, притч, анекдотов (идиш).

8

Будьте здоровы! (идиш).

9

Что (украинский язык).

10

Семья, родня (идиш).

11

Посмотри! (идиш).

12

Лицо. Здесь в значении «рожа» (идиш).

13

Бандит (идиш).

14

Кошмар (идиш).

15

Восторг, удовольствие. Благодать! (идиш).

16

Фаршированная рыба (идиш).

17

С вермишелью в виде бантиков (идиш).

18

Пища, соответствующая канонам иудаизма.

19

Хозяин (идиш).

20

Переносной аудиоцентр.

21

Дочь, ласковое обращение (украинский язык).

22

Праведник, святой человек, мудрец, духовный наставник (идиш и иврит).

23

Что? (идиш).

24

То! (идиш).

25

Ужас! Караул! (идиш).

26

Сватовство (иврит и идиш) – традиционный еврейский метод знакомства, основой которого является построение семейных отношений при помощи посредников, называемых “шадхен”.

27

Сват (иврит и идиш).

28

Чёртов (украинский язык).

29

Дерьмо с перцем (идиш).

30

Псих, сумасшедший (идиш).

31

Не сделаешь (украинский язык).

32

Да будет благословенна его память! (иврит).

33

Быстро! (идиш).

34

Большой заработок (идиш).

35

Никто, ничего, пустое место (идиш).

36

Слушай (украинский язык).

37

Да будет благословенна его память! (иврит).

38

Красивая девушка (идиш).

39

Сумасшедший! (идиш).

40

Да будет угодно Всевышнему! (иврит).

41

Шум, суматоха, ералаш, кошмар (украинский язык). В идише «Гэвалт»

42

Принадлежащее кому-то (английский язык).

43

Парень, юноша (украинский язык).

44

Совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев (иврит и идиш).

45

Не еврейка.

46

Игрушки, безделушки (идиш).

47

В иудаизме сплетённые пучки нитей (часто шерстяных), которые надлежит носить мальчиками и мужчинам, прикрепив их к одежде (иврит).

48

Многотомный свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма (иврит).

49

В иудаизме название церемонии торжественного освящения трапезы в субботу (иврит и идиш).

50

Суббота (идиш). Шаббат (иврит) В иудаизме суббота – седьмой день недели. День отдыха, в который Тора предписывает воздерживаться от любой созидательной работы.

51

«Ой, и (не дай бог) беду!» (идиш).

52

Чужие, едящие свинину (идиш).

53

Кошмар, шум, суматоха (идиш).

54

Обращение к каждому взрослому мужчине (идиш). В отличие от «Ребе», которое является обращением к учителю, религиозному руководителю.

55

Обряд обращения не еврея в иудаизм (иврит).

56

В иудаизме: рав, раввин – дипломированный служитель культа, духовный наставник, руководитель религиозной общины (иврит и идиш).

57

Тост «За жизнь!» (иврит).

58

В иудаизме высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Торы и Талмуда (идиш и иврит).

59

Лучший студент в изучении Торы и Талмуда (иврит).

60

Выскочка; «трепач» (идиш).

61

Еврейские девушки-красавицы (идиш).

62

Мужской половой орган, прошедший операцию обрезания. В переносном смысле: придурок, тупица, контуженный (идиш).

63

Приветствие «Мир вам!» (иврит и идиш).

64

Зашипит (украинский язык).

65

Потому что (украинский язык).

66

Сумасшедшие! (идиш).

67

Туалет (английский язык).

68

Здесь в значении – Дурная голова! (идиш).

69

Еврей – извозчик 18–20 века (идиш).

70

Или (украинский язык).

71

Форма вежливого обращения, сударь (украинский язык).

72

Может быть (украинский язык).

73

Обряд бракосочетания в иудаизме. Назван по одноименному навесу, под которым происходит церемония (идиш и иврит).

74

Помолвка (идиш).

75

Одна из канонических книг Ветхого Завета. Трудная для понимания и самая таинственная книга. Название книги на иврите – “Шир га-Ширим ашер ли-Шломо” , т. е. наилучшая, или наиглавнейшая из всех других песен.

76

Молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало (идиш).

77

Вот так! (идиш).

78

Восклицание, соответствующее русскому «Боже мой!», буквально: «Больно мне!» (идиш).

79

Восклицание “Ой-ой-ой!” (идиш).

80

Хватит (идиш).

81

Восклицание “горе мне!” (идиш).

82

Женщина не еврейка (идиш).

83

Патологический неудачник (идиш).

84

родственник одного из супругов по отношению к родственникам другого супруга (украинский язык)

85

Спасите! (украинский язык).

86

Отец мужа (русский и украинский язык)

87

Мужской половой орган, не прошедший обряда обрезания. В переносном смысле: глупец, недотёпа, дурак (идиш).

88

Луч (украинский язык).

89

Вонючка (идиш).

90

Ангел смерти (идиш).

91

Разобраться, решить вопрос (жаргон, криминальный).

92

Пятикнижие Моисеево. Ветхий Завет (иврит).

93

Завершающая книга Пятикнижия «Второзаконие» (иврит).

94

Чужие, едящие свинину (идиш).

95

Родители супругов (идиш).

96

Бедный», убогий (идиш).

97

Множественное число от «шлимазл» – Патологические неудачники, недотёпы (идиш).

98

Дерьмо с перцем! (идиш).

99

Делаешь порядочное лицо (идиш).

100

Обман, лицемерное поведение (идиш).

101

Жест, фигура, выполняемая с помощью пальцев одной руки (сложенная в кулак рука с большим пальцем, просунутым между указательным и средним). Используется в различных конфликтных ситуациях, как элемент утверждения и давления (украинский язык).

102

Да будет угодно Богу! (иврит).

103

Сильные, крепкие (идиш).

104

Члены преступной группировки (жаргон).

105

Убийство (жаргон).

106

Поздравление, пожелание счастья и удачи (идиш и иврит).

107

Вот чёртовы дети! (украинский язык).

108

Спать (идиш).

109

Что делать, Дед? (украинский язык).

110

Как поживает еврей? (идиш).

111

Крутится (идиш).

112

А года? (идиш).

113

Тянутся (идиш).

114

Водка (украинский язык).

115

Сынок (идиш).

116

Дедушка! (идиш).

117

Еда, приготовленная с соблюдением требований Исламского Закона. Шариата (арабский язык).

118

Популярная еврейская песня «Ицик женится!» (идиш).

119

В иудаизме ритуальное утреннее омовение (идиш и иврит)

120

Молитвенное хвалебное слово, обращенное к Богу (все языки).

Content

Ефим Гальперин
Аномалия. «Шполер Зейде»

Предисловие

Пролог

Часть первая Гости

Часть вторая Благодать

Часть третья Ожидание

Часть четвёртая Чудо

Эпилог

Примечания