И.Евстигней

Переводчик (роман-притча)

Переводчик – это бог: ведь он создаёт понимание из непонимания.

«…но если бог – переводчик, что же он переводит?»

Урсула Лё Гуин «Слово для леса и мира – одно»[1]

Переводчик, как незаметный серый кот, всегда рядом мурлычет вам на ушко и спасает вас от одиночества…

Из допроса инопланетянина:

– Пункт шестой, – нерешительно зачитал комендант. – Образование высшее син… кре… кри… кретическое.

… Хлебовводов ревниво вскинулся:

– Какое? Какое образование?

– Синкретическое, – повторил комендант единым духом.

– Ага, – сказал Хлебовводов и поглядел на Лавра Федотовича.

– Это хорошо, – веско произнес Лавр Федотович. – Мы любим самокритику. Продолжайте докладывать, товарищ Зубо.

– Пункт седьмой. Знание иностранных языков: Все без словаря.

– Чего-чего? – сказал Хлебовводов.

– Все, – повторил комендант. – Без словаря.

– Вот так самокритическое, – сказал Хлебовводов. – Ну ладно, мы это проверим…

«Сказка о тройке» Братья Стругацкие

…Теперь я знаю язык такой красивый и такой смертельный…

Мой рот истекает кровью, когда я на нём говорю…

Гвендолин Мак-Ивен

Россия. Третий слой

Ночное небо было незнакомым и чуждым – слишком высоким, слишком прозрачным, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке. Я сидел почти в этом небе… на каменном прямоугольнике, возвышавшемся над землёй на добрых пятнадцать метров – похоже, дом этажей в пять, не меньше. Тёплая куртка была распахнута настежь; пронизывающий ветер яростно трепал футболку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и почувствовал, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, метрах в пятистах, на фоне этого странного, распаханного багровыми зарницами неба неторопливо и торжественно оседало, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливое, вросшее в землю как гигантский моллюск сооружение. Что это? Гора? Башня?.. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвертый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого странного неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.

Я встал – джинсы на коленях были разодраны в клочья, где только успел? новые ведь… – и подошёл к краю площадки. Подо мной насколько хватало взгляда, по широкой, метров пятнадцать, дороге медленно текла человеческая река. Так значит, это не дом? Я сижу не на крыше дома? Но что это? Ворота?.. "Баб-илу", "врата божьи" – почему-то всплыло в голове… Вавилон… Что за чушь? Я медленно опустился на колени – движения давались с трудом, будто воздух сгустился до состояния тягучего киселя – вцепился пальцами в зубчатый поребрик и заглянул вниз… В смутном свете тысяч факелов подо мной уходили вниз мощные стены, выложенные глазурованной плиткой цвета персидского сапфира со всполохами роскошных золотых рельефов. Между этими стенами были распахнуты гигантские арочные створы ворот, через которые текла, просачивалась толпа – лица, лица, лица… смеющиеся, жующие, говорящие, оливковоглазые, чуждые, будто сошедшие с полотен Босха, все в инфернальных красноватых бликах от свеженачищенной меди створов. А между высокими крепостными стенами уходила вдаль Дорога Процессий —…чёрт, да откуда я знаю это название?!.. – и этот каменный мешок казался ещё зловещее из-за злобных оскалов львиных морд в ореоле багровых грив, взиравших с небесно-голубой лазури стен.

Сквозь гомон человеческой толпы пробивался утробный гул оседающей башни. Я поднял глаза. Вокруг каменного монстра, на фоне этого странного неба, роем трупных мух метались потревоженные с ночёвки птицы. Уже начала оседать вершина: венчавший крышу храма золотой полумесяц —…золотые рога великого бога Мардука?.. – нехотя накренился и скатился к центру, нырнув в провал. Казалось, башня держалась золотыми рогами за небо – как только те исчезли в воронке, её внешние стены начали быстро складываться внутрь, как у непрочных домиков-замков из глиняных табличек, которые я любил строить в детстве. Теперь уже грохот перекрыл все человеческие звуки, и весть о происходящем – судя по всему, чудовищном, невероятном происходящем – донеслась от хвоста процессии до её середины. Толпа взволновалась, зашевелилась, судорожно заметались факелы, уродуя дёргающимся светом человеческие лица, и люди побежали… Они бежали вперёд, снедаемые суеверным страхом, прочь из этого города, за его стены, дальше, как можно дальше отсюда… В узком проёме ворот они давили, топтали друг друга, налетая на падающие факелы, вопя от боли и ужаса, пытаясь ухватиться скользкими от крови пальцами за маслянистую гладь глазурованных стен… Но меня это не волновало. Люди меня больше не волновали… больше… или никогда? Я не отводил глаз от останков гигантского моллюска, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях, и меня вновь и вновь, перекрывая друг друга всё с нарастающей силой, захлёстывали волны чистого, опаляющего, божественного восторга, от которого немели кончики пальцев…

Неужели это сделал я, Накиру[2], пришелец, чужой? Убил душу, разрушил сердце этого роскошного, высокомерного, жадного, немилосердного, самоуверенного, грешного и жестокого города городов, столицы мира?[3] Я лёг на спину, закинул руки за голову и впервые с того вечера —…какого того вечера?.. – посмотрел в небо. Снизу доносились человеческие крики, вопли, стоны. А я лежал и любовался лёгким, прозрачно-серым с розовым отсветом, каким оно бывает только в этот первый весенний месяц нисану, небом. Да, это сделал Я! Я! Вы слышите все боги этого мира?! Это сделал Я!

Я проснулся, как от толчка, жадно хватая ртом воздух. Сел на полу посреди размётанных листов бумаги вперемежку со скомканными отрезами шёлка, то вздымавшимися жемчужными волнами, то растекавшимися зеркально-радужной гладью. Шея затекла от неудобного лежания, ухо горело, так что пришлось изо всех сил растереть их ладонями. Да ладно, не привыкать… Кажется, засыпать среди ночи на толстенных талмудах или клавиатурах компов – извечный удел переводчиков. Пока я спал, бессовестный ночной ветер настежь распахнул балконную дверь и теперь хозяйничал в полупустой комнате, ласкаясь о складки тончайшего шёлка и деловито шурша бумагой. Ветер пах ночью, тишиной и тем едва уловимым влажновато-тяжёлым запахом большой воды с тревожными нотками тины и донной рыбы, которым всегда пахнет воздух на берегу воронежского искусственного моря.

Я пошарил рукой под слоем бумаг, нащупал увесистый рулон шёлка и дёрнул на себя размотавшийся конец, сбросив уютно устроившегося на нём и не менее бессовестного, чем ночной ветер, рыжего кота Елисея. Чёрт возьми, да когда ж ты, красавец первый дворовый, перестанешь спать на моих переводах?! Под Елисеем обнаружился и искомый пухлый блокнот. Я нашёл чистую страницу и принялся покрывать её мелкой убористой вязью, пока не забылся, не затерялся в путаных лабиринтах нейронных сетей только что посмотренный – или показанный мне? – фильм. Да знаю я, знаю… абсолютно бессмысленная, дурацкая и, тем не менее, отточенная годами привычка записывать свои сны… Глупая надежда на будущее спасение, когда мир вокруг меня начнет окончательно рушиться и рассыпаться на мельчайшие осколки. Глупец…

Наконец я захлопнул блокнот, оттолкнулся ногами от пола и впрыгнул в низкую боевую стойку. Ушуистские полукеды мягко спружинили о ковёр. Елисей лениво приоткрыл один глаз – ну-ну, хозяин, крут, крут, нечего сказать – перекатился через спину и повторил мой прыжок. Победоносно глянул на меня – извечный котовий спор, кто из нас двоих круче – и засеменил впереди меня на кухню.

Запах кофе опиумными струями вытекал из кофемолки и тут же подхватывался, закручивался по кухне свежим ночным бризом. Кофе, излюбленный напиток переводчиков и других обитателей ночного царства… сегодня сварим кенийский, который хорош и без того, с мягким послевкусием вина, а если ещё добавить в кофемолку кожистое зёрнышко кардамона и кусочек алого кайенского перца… Но на этот раз чувство тревоги, невесть откуда взявшееся и так немилосердно выдернувшее меня из сна, не исчезало и продолжало шевелиться внутри беспокойным спрутом. Что-то случилось, пока я спал. Или пока не спал? Да, это точно, что-то случилось, никаких сомнений, причём что-то ужасающе и крайне важное, что ни в коем случае нельзя было – недопустимо было упустить… но что?!

Я выложил влажновато-шоколадную пыль в старую джезву и поставил её на огонь. Город за окном сладко спал; мой любимец – единственный пирамидальный тополь, которому удалось дорасти до окна моего десятого этажа (все остальные в нашем дворе не перерастали уровня седьмого-восьмого) мягкой кисточкой-верхушкой упорно растушёвывал пастозную черноту июльского неба. Ощущение тревоги не отступало, протягивая свои скользкие щупальца из марианских впадин моего подсознания. Чёрт возьми, да что вообще происходит?!!!

Наконец в джезве мягко задышало-зашевелилось, начало приподниматься со дна, пробивая плотную пену. Я выключил огонь, плеснул тяжёлую жидкость в толстостенную чашку из чёрной глины, чтобы подольше не остывало (когда переводишь, это немаловажно, особенно в мёрзлые осенние и зимние дни, из такой чашки можно пить кофе горячим целых две-три страницы!) и плюхнулся в кресло, вытянув ноги на подоконник. Итак, попытаемся разобраться. Пряная горечь не подвела, рассеяла предутренний морок в голове, прочистила мысли безупречно, как всегда. Вчера… так, что у нас было вчера?… Нуууу… скромная по любым меркам вечеринка с друзьями… и подружками тоже… Да нет, вряд ли причина в ней. Немного водки со льдом… и чёрный ром… поболтали, потусовались… ну да, потом ещё было пиво, но ведь добротное, нефильтрованное… в «Тарантуле», где пара неплохих групп играла альтернативный рок. Потом вернулся домой, сел за перевод, потому что сроки поджимают… опять же, как всегда… Перевод? Да нет, тоже вряд ли. Обычный научно-литературный труд на ново-китайском…

Я резко подскочил. Обжигающий кофе плесканулся на ноги, мгновенно прошёл сквозь тонкие джинсы, и я едва не завопил от боли. Чёрт, чёрт, чёрт!.. Потирая на ходу то одну, то другую ногу, я бросился в комнату и начал судорожно перебирать распечатанные ночью бумаги. Да нет, нет… в русском переводе ничего необычного: первый слой – ничем не примечательная научная статья о каком-то социо-историческом исследовании процессов миграции народов в регионе Атлантики; второй слой – такой же непримечательный роман о двух китайских влюблённых, которые, преодолев впечатляющую вереницу всевозможных трудностей, к концу книги стали идеальной семейной парой. Оригинал на новокитайском? Я сгреб к себе скомканные отрезы шёлка и, стоя на коленях, принялся аккуратно раскладывать их на ковре. Тонкая ткань, причудливо разукрашенная узором иероглифов, послушно разглаживалась под ладонями, приятно холодя кожу. Вот он, отрывок, над которым я работал вчера. Так… Ничего. Предыдущий отрывок. Тоже ничего. Следующий… ещё… Ничего примечательного, и уж тем более ничего столь ужасающе важного, чтобы подскакивать среди ночи, как ошпаренному! Я усмехнулся. Да уж, как ошпаренному, точнее не скажешь… Параноик конченый…

Я восседал на полу посреди развалов китайского шелка, как удачливый в делах средневековый купец в своей процветающей лавке, перекладывая взад-вперед отливающие муаром невесомые полотнища-страницы, одаривавшие мои руки изысканной лаской. Ничего. Но откуда тогда взялась эта тревога? Я на мгновение затих и осторожно прислушался – мерзкий спрут никуда не исчез и продолжал копошиться где-то в донных глубинах моей души. Что ж, наверное, именно так и начинается безумие…

С улицы веяло покойной дремотой. Под неярким светом настенной лампы вытканное чёрной нитью тонкое кружево иероглифов сливалось в один причудливый узор, где уже невозможно было различить ни отдельных символов, ни их смыслов. Я бесцельно скользил глазами по глади вчерашнего отреза и вдруг замер, застыл, закостенел, боясь шевельнуться… Спрут, скрывавшийся в глубинах нейронных сетей, наконец-то набрался сил и хлестнул жгучим щупальцем по окаемке сознания. Только бы не упустить… Путаное прядево иероглифики растекалось на перламутровом шёлке – я читал его, не вчитываясь, видел, не вглядываясь, осознавал, не вдумываясь… «Бог… Бог…» Дальше, дальше, только не потерять эту рвущуюся под рукой, ненадежную паутинку… «Бог…что развратный юнец…» Я взмок. Ну, давай же, давай… «исполняет все прихоти… все… каждого… всех… Я встретился с ним… я узнал это… я доказал это…»

Змейки холодного пота медленно сползали по лбу. Я откинулся назад, оперся спиной о стену. Хрупкая паутинка мысли оборвалась, и я не делал попыток её восстановить. Всё это было попросту невозможно. Невозможно, и всё тут. И никаких сомнений. Никаких" может быть". Мне просто показалось… По-ка-за-лось. Да, просто показалось. На этом и остановимся. Потому как, будь это правдой, об этом бы уже знал весь мир. Да-да, весь мир. Третий слой в ново-китайском?!!! Который существовал всегда, только об этом никто не знал? Никто не знал, потому что это тщательно скрывалось? Или же начал нарождаться совсем недавно, и я был первым за пределами Поднебесной, кто это обнаружил? Ха-ха-ха! Да, именно так – три раза «ха-ха-ха»! Первооткрыватель, чёрт тебя побери!.. Перед глазами всплыла идиллическая картинка – осенний парк, укрытый ковром из охровых листьев, четкие, словно вычерченные тушью икебаны изогнутых веток в прозрачном мареве воздуха, и белеющие вдали стены больничного здания… а точнее, элитной клиники для душевнобольных переводчиков, где рано или поздно оказывается большинство моих коллег по цеху… «А чего вы хотите, молодые люди?» – худолицый человек в белом халате со скальпельно-режущим взглядом, читавший у нас в универе так называемый курс «Профилактики», разводит руками. – Чрезвычайно высокая плотность нейронов, необычайная разветвленность аксонов и дендритов, лабильность нейронных связей – в результате, способность к мгновенному перестроению нейронных сетей, а отсюда и к быстрому переключению с одной структуры сознания на другую, то есть с одного языка на другой. А это есть патология. Понимаете, молодые люди, патология. За всё в этой жизни приходится платить. Поэтому, по большому счету, это лишь вопрос времени, как скоро вы окажетесь у нас. И я здесь для того, чтобы научить вас, как можно дольше оттянуть этот момент…»

Всю жизнь осторожно ступать по хрупкому льду ментальной "нормальности", под которым бурлят мутные воды безумия, осознавая, что в любое мгновение тонкая ледяная корка под твоими ногами может вдруг треснуть, рассыпаться на мириады мельчайших осколков, собрать которые воедино будет уже не под силу ни тебе самому, ни богу, ни чёрту – вот плата за сверхпроводимость и сверхподвижность нашего мутированного мозга, за тот дар или проклятие, которое позволяет нам становиться теми, кем мы есть, сектой избранных и отверженных одновременно, а проще говоря переводчиками. Говорят, что раньше, в старые добрые времена, всё было иначе. Великая глобализация, мир без границ, где в тигле общечеловеческого переплавлялись и сливались воедино языки, культуры, национальные мыслительные паттерны и пестованные веками архетипы. А потом… потом началась великая деглобализация, или великое разбегание по норам, если хотите, или второе вавилонское столпотворение, как кричали церковники. Одна за другой, мир начали захлестывать волны глобальных войн и смертельных эпидемий, кровь омывала континенты, от страшных болезней вымирали города, страны. Там, где жили миллиарды, остались миллионы; где жили миллионы, остались тысячи; где жили тысячи, не осталось никого… И люди испугались. Они разбежались по своим норам, наглухо запечатали границы, выстроили непреодолимые стены. И стали жить в своих тесных национальных мирках. И жили так десятки лет, потом сотни… Войны и эпидемии удалось преодолеть, жизнь начала возвращаться в нормальное русло. Но за эти три-четыре сотни лет великого размежевания произошло необратимое. Люди размежевались не только земными границами, они размежевались внутри своего человеческого вида на глубоком ментальном уровне – на уровне фундаментальных операционных систем человеческого сознания. Разные нации перестали быть совместимы друг с другом. Они перестали понимать друг друга. Вместо прежней единой и непрерывной радужной сети языков, где один язык плавно перетекал в другой через серию переходных и пограничных говоров и наречий, каждый язык обособился, отгородился, испуганно обрезал все свои связи, окуклился и, наложенный на расшатанные животным страхом и вирусами физиологические структуры, стал развиваться своим уникальным путем. Проще говоря, теперь люди практически не могли – не могли в буквальном, физиологическом смысле слова – выучить и понять какой бы то ни было язык помимо собственного. Это было равносильно тому, чтобы научить кошку говорить по-собачьи. И только мы, редкие полумутанты-спецы, врожденные переводчики – один на сто тысяч – могли переключиться, понять, перевести…

Тише…тише… только не надо паниковать. Может быть, тебе всё это привиделось. Какой только бред не полезет в голову после того, как смешаешь водку и ром с пивом, верно?? Кому-кому, а тебе с твоей неуемной фантазией в этом деле доверять нельзя, сам знаешь. Главное, не торопись. И с выводами тоже.

Я притянул к себе планшетник, провел пальцами по экрану, и по чёрному маслянистому фону проскользнула, провилась антрацитовая змейка.

– Приветствую тебя, хозяин.

– Привет, – сейчас мне было не до разговоров. – Открой поисковик. Любые форумы переводчиков, языковедов, литературоведов, да блин кого угодно! Отчеты об исследованиях, статьи… На любых языках. Срочно! Поиск темы… любое упоминание, всё что угодно, о третьем слое в новокитайском языке.

Планшетник послушно вывел на экране моё задание, мудро отфильтровав всю эмоционально окрашенную лексику, и выдал традиционную табличку: «Выполнить?»

– Нет! – от испуга я едва не подскочил на полу. – Отмена!

Чёрт возьми, что ж ты делаешь! Выходить в сеть с таким запросом??!! Да спецам из ФСБ раз плюнуть – вычислить пользователя, который задает такие… мммм… нестандартные вопросы. А уж твой вопрос нестандартен, можешь быть уверен. И, безусловно, весьма актуален с точки зрения государственной безопасности. Поэтому им заинтересуются, можешь не сомневаться. А поскольку у нас на всю страну переводчиков с новокитайского человек двадцать наберется, не больше, и все мы стоим на учете в пресловутых органах, эти бдительные парни уже через пару часов будут стучать к тебе в дверь!

– Отмена, – смиренно согласился планшетник. – Что дальше?

– Отключайся. Запрос из памяти сотри. Полностью, к чертям собачьим, чтобы никаких следов. Понял?

– Понял. Хозяин, можно немного полазить по сети?

– Валяй, – кивнул я. – Только сам знаешь…

– Знаю. Спасибо, – антрацитовая змейка в знак благодарности завернула замысловатый пируэт и исчезла в радужной воронке в центре экрана. Я задумчиво посмотрел на планшетник, погрузившийся в цифровую медитацию. Интересно, чем он там занимается, в сети? Общается с себе подобными? Пытается осознать себя? Я провел рукой по лбу… и что за странные мысли сегодня лезут тебе в голову?

Пару лет назад я удосужился перевести на нем сборник алгоритмических стихов с немецкого. Программисты платят за них неплохие деньги – говорят, будто черпают в них вдохновение. Хотя один из особо преданных поклонников моего таланта, сам программист от бога и хакер в одном лице, как-то по большому секрету, ну и по большой пьяни, не без того, признался, что «вдохновение» это носит чисто утилитарный характер.

Проще говоря, они используют эти стихи как основу для написания программ, «…да, Алекс, да… а в твоем переводе они вообще супер… ты профи… ты их чувствуешь… знаешь, как я тебя искренне уважаю… ценю… да, разумеется, немного подправленные…» Впрочем, мне было на это плевать. Заплатили деньги – а там пусть хоть корабли в космос на этих стихах запускают. Пренеприятнейшая вещь заключалась в том, что переводить эти стихи можно было только от руки на бумаге или, на худой конец, на печатной машинке (а где её возьмешь в наши-то дни?) Алгоритмические стихи напрочь сжигали БИОСы и материнские платы, затирали жесткие диски или, в лучшем случае, обрушивали системы.

Я с тоской посмотрел на лежавший передо мной пухлый томик стихов, который мне предстояло – и не раз – переписать от руки (я не гений, чтобы с первой же попытки выдать идеальный перевод!), плюнул на всё (ну же, красавец, неужто подведешь?…) и врубил планшет. Где-то на половине книги тот начал подвисать, задумываться над самыми невинными командами, наконец в ответ на мою просьбу сохранить последний переведенный стих задал глубокомысленый вопрос: «Зачем?» и отключился.

Я был в панике.

Придурок! Пофигист хренов! Из-за собственной лени загубить своего верного помощника! Как в лихорадке, трясущимися руками я схватил мобильник, отыскал номер того самого программера-хакера… три часа ночи? Плевать! Тот спокойно выслушал мой раскаянный бред о загубленной компьютерной душе, благосклонно принял обещание всех земных благ за её спасение, довольно хмыкнув в телефонную трубку, что давно мечтал о нечто подобном («…Матвей, выручай!.. любые алгоритмические стихи, какие только пожелаешь, бесплатно, в лучшем переводе… только вытащи его, Матвей!»), но, когда узнал о причине такой щедрости, тяжко вздохнул.

– Знаешь, Алекс, я не бог. Ну я понимаю перевести один, максимум два стишка. Нормальный комп от этого поглючит-поглючит, да потом сам же и восстановится. Но вытащить комп, в который загнали целый сборник! Знаешь, что ты сделал?! Всё равно что всадил живому человеку миллиграмм сто героина и при этом внушал ему разную чушь про строение мира, бессмысленность бытия и другую подобную чепуху. После такого не выживают!

Матвей всё же приехал. Ввалился в комнату в пять утра, заспанный и взъерошенный, в застиранной футболке и спортивных штанах, с фельдшерским реанимационным чемоданчиком в руках. Покачал головой – «… и как только таких извергов до техники допускают!..» – и засел за планшет. Через два дня дисплей мигнул в первый раз. Через четверо суток реаниматор вылез из-за стола, с трудом разогнул затекшие ноги и, недобро глянув на меня, предупредил: «Готово. Живой. Но если ещё раз узнаю, что пытал технику алгоритмическими стихами… Это ж такая зараза – они потом ею по сетям обмениваются. Мало того, что свой комп загубишь, так и все остальные, которые в сеть входят, могут с катушек съехать. Представляешь себе всемирную паутинку из миллионов свихнувшихся компов?..»

В общем, стихи с немецкого с той поры я переводил только от руки, для чего пришлось восстановить давным-давно, сразу после школы утерянный почерк. Но с планшетником продолжало твориться что-то неладное. Временами он зависал, выдавая зашкаливающий уровень загрузки. Иногда вежливо осведомлялся: «Хозяин, можно поработать в сети?» Что-то происходило в недрах его электронного мозга. Лексикон его стремительно обогащался. Наконец, через несколько месяцев появилась змейка – поначалу я её даже не заметил. Она умело маскировалась: на чёрном фоне её шкурка приобретала антрацитовый окрас, на белом – молочный. Она с любопытством вслушивалась в мои команды, иногда что-то подсказывала, а остальное время мирно дремала в углу экрана. Назначение её мне было неясно, но постепенно я привык к ней и стал воспринимать её не иначе, как душу своего планшетника. Разумеется, это было уже слишком. Даже для меня. Но не обращаться же со своими странными фантазиями к специалистам? Поэтому со временем я смирился, и так мы и жили вместе – и работали тоже.

За окном принялось светлеть нехотя и вяло. Небо вновь навалило на город толстое одеяло облаков, готовых в любую минуту разродиться проливным дождём, и мой неугомонный друг своей кисточкой-верхушкой продолжал размазывать в воздухе тоскливую серую акварель. Холодное дождливое лето. Я сидел у стены и смотрел сквозь распахнутую балконную дверь, как очередное утро этого дождливого лета входит в город. А, может быть, порасспросить Всеволода Валентиновича? Всё же психиатр, психотерапевт и лингвист в одном флаконе, и «наш» человек, несмотря на свою в общем-то зловещую экзекуторскую роль в качестве главы региональной спецкомиссии, которую раз в год должны были проходить все местные переводчики и которая выдавала заключения о нашей психической нормальности и, соответственно, профпригодности… ну, или направления на лечение в ту самую элитную клинику, что было равносильно смертному приговору. Другими словами, это был человек, перед которым мы были обязаны изливать душу. Да-да, именно так – обязаны. Это было прописано в наших лицензиях, тех самых бумажках, которые, грубо говоря, и были нашим разрешением на нормальную жизнь. А для тех, кто не хотел говорить – сыворотка правды. При мысли об этом моё тело невольно содрогнулось… Однажды мне дали испытать на себе её действие. Нет, вовсе не из злых побуждений. Просто для того, чтобы знал. И потом уже, после того, переслали видеозапись, на которой я – вжавшись в угол на полу медкабинета, изо всех сил сжимая голову руками и дрожа от невыносимой боли, пока мой мозг выворачивался наизнанку и судорожно выдавливал из себя всё своё содержимое – говорил, говорил, говорил… Да и переслали тоже не из каких-то там извращенных намерений. Просто для того чтобы не забыл. Впрочем, я бы не забыл и так…

Итак, мы изливали перед Всеволодом Валентиновичем свои души, но делали это вовсе не потому, что так было нужно, а потому… потому что без этого, говоря начистоту, попросту бы не выжили. Как бы мы ни хотели, как бы ни пытались строить из себя нормальных людей, скрытая до поры до времени латентная болезнь – …патология, молодые люди… – давала о себе знать. А он, как никто другой, чувствовал нашу боль. Лет пятнадцать назад его дочь, тоже одна «из наших», покончила жизнь самоубийством… «Алексей, я упустил её, упустил!!! Понимаешь?! Не заметил первых симптомов, ей же было всего двадцать три, это слишком рано! Да, она могла стать гениальным переводчиком, у неё были все задатки… да, к сожалению, у не были все задатки…»

Я вытащил из стопки в гардеробной не совсем уж до неприличия застиранную серую футболку, натянул чистые джинсы и спустился во двор в тёплое сырое утро. Прямо за домом начиналось пустынное побережье и водохранилище, в этот ранний час томно лизавшее песчаный берег. Профессиональные пловцы и гребцы-байдарочники говорят, что в нашем воронежском море тяжёлая вода… что это означало наверняка, я не знал, но фраза «у вас в воронежском море тяжёлая вода» не вызвала во мне внутреннего протеста, поэтому я с ней соглашался… Я дошёл до стоянки, залез в свой чёрный, огромный как танк внедорожник – да, блин, да, Алекс! Сплошные понты, куда ж без них?! – и завел двигатель. Шесть часов утра. Для визитов, мягко говоря, рановато. Бессовестно рановато. Но даже если и так, ждать я не мог. Ночное открытие копошилось внутри тревожным червем, подгоняло – узнай, докопайся до истины, чего бы тебе это ни стоило… ты должен…

Я вырулил на второй этаж северного моста; всегда любил ездить по верхней эстакаде – ощущение, будто несешься прямо над водной гладью – и вдавил в пол педаль газа. Мэтт Беллами (за прошедшие пятьсот лет никто так и не сумел переплюнуть этих бритов из группы Muse) вкрадчиво нашептывал на староанглийском…

Don" t kid yourself… and don" t fool yourself…

This love" s too good to last… and I" m too old to dream…[4]

А насчет любви-то он прав. Ох, как прав… Я лихо завернул по крутому завитку развязочной эстакады, оставил по правую руку изумрудную пену крон в полузазброшеннном парке Динамо, утонувшем в огромном овраге – здесь три года назад мы познакомились с Алей. Что ж, эта любовь была действительно слишком хороша, чтобы длиться вечно… Была?… А откуда же тогда эта хлесткая боль, стоит лишь в памяти проскользнуть её имени?

Я нервно усмехнулся, увидел своё лицо в зеркало заднего вида…. да будь уж честен хоть сам с собой! Признай, что ты законченный идиот, который сломал, разрушил всё собственными руками…

– Нет, Алексей, ну что ты? Вовсе не рано. Не нужно извинений. В моём-то возрасте шесть часов – уже позднее утро. Проходи на кухню. Я как раз заварил восхитительный чай. С сагандайля. Что в переводе с давным-давно умершего бурятского языка означает «трава, продлевающая жизнь», знаешь такую? С самого Байкала привезли… А теперь и приятный собеседник на чай сам пожаловал.

Всеволод Валентинович сделал приглашающий жест рукой и улыбнулся. Болезненно осунувшееся лицо, очки в тонкой оправе, порядочный, замечательный умничка, интеллигент, наверное, в сотом поколении. Человек, с которым по-настоящему тепло и уютно. И взгляд – этот его взгляд, который всегда меня поражал. Полный глухой тоски и… искреннего, неподдельного интереса. Мало кто из людей сегодня смотрит вот так – с интересом. Ленятся? Боятся? Я предполагал, что и то, и другое, потому что смотреть на кого-то с интересом означает не бояться показать свою слабость и не лениться взять на себя ответственность, верно? А многие ли сегодня на это способны? Куда как проще отгородиться ото всех и вся стеной равнодушного взгляда…

Короче говоря, с ним мне было спокойно и хорошо, не то что с отцом, хотя тут и сравнивать-то нельзя. Мои отношения с отцом – отдельная история… С женой Всеволод Валентинович развелся; она так и не смогла простить ему, что он не сумел спасти их дочь. Да он и сам не мог себе этого простить. Заживо ел себя за то, что не сумел сделать невозможное, остановить цепную реакцию деградации, когда одна за другой рвутся, рушатся нейронные сети и нейроны пускаются в дикий дьявольский пляс, и ты не в силах удержать их, склеить разбившийся на миллионы осколков мир…

– Алёш, что-то случилось?

Янтарный травяной настой ударил о белоснежную гладь пиалы, омыл её, едва не выплескиваясь наружу, закрутился истекающей паром воронкой.

– Да нет, в общем-то, нет. Просто хотел спросить… – я запнулся. Ничего не случилось? И потому ты примчался к человеку в субботний день ни свет, ни заря?

По кухне растекался терпкий пыльцовый аромат сагандайля, травы, которая продлевает жизнь, а за окном ударили по стеклу первые тяжёлые капли дождя.

– Да, на следующей неделе начинается тренинг по восстановлению матрицы русскоязычного мышления. И я бы очень хотел, чтобы ты на нем появился. Когда ты в последний раз был на восстановительных программах?

Я пожал плечами. Кажется, с полгода назад… сам знаю, что давно, необдуманно…

– Вот то-то и оно. Пока тебя не возьмешь за ручку и не отведешь туда едва ли не силком… Алёш, тебе как никому нельзя ими пренебрегать. Ты же работаешь даже не с одним языком, как многие, а, как минимум, с десятью. Да ещё и болтаешь на них, как на своём родном. Меня это очень тревожит…

Всеволод Валентинович отставил чашку и сдавил ладонями виски.

– Поверь мне. Я не хочу потерять никого из вас. А ты, как никто, ходишь по грани. Слишком глубокое погружение каждый раз. А такие радикальные и регулярные перестройки ментальных структур, как у тебя, ни к чему хорошему не приводят, сам знаешь… с этим не шутят.

Я молчал. Плотная завеса дождя за окном, как оплывшая линза старинного кинескопа, размыла город, лишила его четких контуров, смешала краски. Старый-старый-престарый мир, от скуки предающийся всё более изысканным извращениям и порокам… и, сколько себя помню, соперничество между нами двоими, кто – он или я – исказит реальность причудливее и больнее… соперничество, в котором я в конце концов обречён на победу – и на поражение… Но почему же тогда в этом мире мне так хорошо и уютно?.. Ливень хлестал по стеклу, перерисовывая реальность крупными, смелыми мазками импрессионистов – кто там из небесных живописцев сегодня назначен ответственным за написание картины мира? Ах да, сам божественный Клод-Оскар Моне… – и нашептывал мне ответ на мой вопрос «…потому что этот мир твой… твой… твой…»

– Да, Алёш, не хотел тебе об этом говорить… но первые признаки я заметил уже давно.

– Какие признаки?

Я отвел взгляд от окна. Как видишь, счет снова сравнялся. Один-один.

– Ну, взять хотя бы то, что у тебя произошло с Алиной. Твоя реакция была абсолютно неадекватной, согласен? Я бы даже сказал ненормальной. Ты же хотел на ней жениться? И что?

– И что?! Вы не понимаете, она сделала аборт! Убила моего ребенка!.. А я…я… – я задохнулся, – я даже не знал! Вернее, узнал случайно, она мне даже не сказала! Не предупредила о том, что беременна! Для неё это было неважно, понимаете?!..

По венам полоснула волна жгучей боли, прокатилась до самых кончиков пальцев и закрутилась там раскалённой воронкой, вытягивая из тела ниточки нервов. «…Один-два в твою пользу…» – шепнули мне из-за стекла. Я с ненавистью посмотрел на дождь, отвернулся от окна и наткнулся на внимательный взгляд.

– Так зачем же ты пришёл?

Я заколебался. А, может, мне действительно всё привиделось? Официально считается, что в ново-китайском языке существует два слоя, что обусловлено раздвоенной структурой их сознания. Два слоя мышления – два слоя языка. Всё чётко и понятно… если, конечно, слова "чётко и понятно" вообще применимы к чему-либо китайскому… Если объяснять совсем просто, то первый слой – это главная тема разговора, а второй слой, чуть более смещённый в сторону подсознания, затрагивает более глубинные темы и ведет, так сказать, побочный сюжет. Первый слой передается первичными, основными значениями слов, второй слой – вторичными значениями, скрытыми в сложной графике иероглифов, нюансами и оттенками смыслов, подсмыслами, интонациями, специфическими синтаксическими конструкциями и речевыми оборотами. Вследствие подобной специфики языка синхронный перевод в новокитайском как таковой был невозможен. Да и о каком синхронном переводе могла идти речь, если на одном уровне с вами обсуждали условия протокола сотрудничества между российской и китайской компаниями в рамках последнего межправительственного соглашения, а на втором уровне мягко критиковали российскую внешнюю политику с отсылкой к великому Лао-Цзы? Поэтому переводили последовательно, сначала первый, затем второй слой. Из одной книги на ново-китайском получалось две книги на русском. В голове у китайцев два слоя сознания мирно уживались друг с другом и гармонично взаимодействовали между собой, порождая невероятное по красоте, своеобразию и сложности мировосприятие – и, конечно же, язык. Страшный сон для переводчиков. За гранью понимания для всех остальных – непосвященных, иноязычных.

Я сам был наполовину монголо-китайцем, наполовину чистейшим русским. Благодаря моему отцу, а вернее его странной, полутайной-полузапретной любви к девушке-китаянке, переводчице при российском консульстве в Гонконге. Поэтому ново-китайский был для меня почти что родным.

"Почти", потому что, несмотря на суженный – котовий, как, ластясь, говорили девушки – разрез глаз и высокие азиатские скулы, в меня намертво впечаталась, перетекла вместе с отцовской с кровью и генами та самая неизбывная и никем до конца не изученная и не понятая матрица русскоязычного мышления. Я чувствовал язык Поднебесной, наслаждался им, как юркий лазурный дракон купался в двух потоках его небесной реки… Но третий слой? Нет, это невозможно… Я выдохнул. Ладно, была не была…

– Всеволод Валентинович… мой вопрос может показаться вам немного странным… Но я знаю, вы интересуетесь синологией, поэтому решил обратиться к вам… Вы ничего не слышали о третьем слое в новокитайском? Может быть, кто-нибудь из переводчиков говорил вам, что ему показалось… Или какие-то исследования нейролингвистов? Ну, я не знаю, любая информация… ничего не проскакивало?

– Третий слой?! Ты уловил третий слой в ново-китайском?!!!

От неожиданности я дернулся. Всеволод Валентинович навис надо мной, тяжело дыша, вцепившись трясущимися руками в край стола – нездоровый, лихорадочный блеск в глазах за тонкими линзами очков, и…

…абсолютно неуместное в этой ситуации мелодичное позвякивание дорогих фарфоровых пиал о блюдца.

– Где?! Каким образом?! Чья-то речь? Переговоры? Контракты? Книга? Да говори же!!! Говори!!!

Я вжался спиной в подоконник. Ох, не надо было, не надо… Ливень за окном превратился в поток водопада, безжалостно смывающий к чертям этот мир. И в чью же пользу теперь у нас счет?

– Да нет, Всеволод Валентинович… Вы неправильно меня поняли. Ничего я не уловил. Так, сон приснился, слишком реалистичный, – я выдавил из себя неубедительную улыбку. – Вчера повеселились с друзьями, немного перебрали… Не спалось утром, захотелось с кем-то поговорить… Вот, вспомнил о вас и приехал…

– Но вы знаете, мне уже нужно идти. Спасибо вам за чай… – мне удалось выскользнуть из-за стола, и теперь я медленно пятился в сторону коридора, не сводя с собеседника глаз. Как в детстве, когда в каком-нибудь закутке безжалостно выжженного солнцем приютского двора, среди жухлых перьев травы на раскаленной терракоте кто-то из нас обнаруживал случайно заползшую кобру, и нужно было не сдрейфить перед друзьями, да и перед самим собой (ты что, слабак?!) – медленно, глядя в чёрные бусины глаз и не прекращая тягучей, ласковой скороговорки, приблизиться к настороженной змее и молниеносно (а слабо быть быстрее неё?) схватить её чуть пониже головы, так, чтобы не смогла извернуться, дотянуться до голой загорелой руки ядовитым жалом. Тело холодело от страха, кровь замирала и едва пульсировала в венах, и казалось, что сам вот-вот превратишься в холодную, кожистую тварь.

«…Ляо-Ша, здорово у тебя получилось! Ты прямо с ней разговаривал! А она тебя слушала! Ты прямо змееуст… Дай, дай мне подержать!..» Восторженные голоса друзей, разливающаяся внутри горячим теплом гордость и змеиное тело, упруго обхватывающее руку… Мне стало смешно. К чему это вспомнилось именно сейчас? И без того, поди, глупо выгляжу со стороны – потенциальный псих пытается сбежать от психиатра…

– Я обязательно приду на тренинг на следующей неделе… Клянусь… А теперь я пойду, ладно? Не буду мешать вам работать, да и самому тоже надо, сроки горят…

Он поймал меня за рукав уже у самой двери.

– Лёш, я тебя напугал, извини… Не хотел, – Всеволод Валентинович устало провел ладонью по лбу.

– Напугали? Нет, что вы…

– Ну я же вижу, напугал, – он утомленно улыбнулся. – Сам знаю, что порой не могу себя сдержать. Слишком болезненная тема… Хотя сейчас уже чуть отпустило. Чуть легче стало. Время всё же лечит… даже самые неизлечимые раны. К сожалению или к счастью… Ты же знаешь, моя дочка тоже переводила с ново-китайского. Да, она работала и с другими… неблагоприятными языками – арабским, языком свистящих. Но всё это произошло, когда она переводила именно с ново-китайского, понимаешь? Какой-то дурацкий пакет контрактов на поставку медицинского оборудования. Ничего особенного. Я сотни раз перечитал переводы первичного и вторичного слоев. Ничего. Вообще ничего. Всё стерильно. На втором слое бездарные стихи о любви. А она сгорела на этом переводе буквально за пару месяцев! И я ничего не смог сделать, даже не успел понять, что происходит, упустил её! Всё произошло слишком быстро!

– Поэтому Лёш, я тебя прошу… Если ты действительно что-то узнал, почувствовал, помоги мне докопаться до правды! Мне это важно, нужно, понимаешь?! Чтобы остаться… человеком. Подожди минуточку, я сейчас…

Всеволод Валентинович исчез в лабиринтах своей квартиры, через пару минут появился и сунул мне в руку прозрачную пластинку флэшки.

– Вот, здесь снимки тех контрактов. Я думаю, что ты действительно что-то почувствовал. И это был не сон, я прав?

Я промолчал. А что мне прикажете делать – рассказать обо всем начистоту? И о том, что прочитал на третьем слое, тоже?! Нет уж, пока что я в здравом уме…

– Алёш, честно говоря, я не знаю, насколько в принципе возможно существование третьего слоя. Ни с теоретической, ни с практической точки зрения. Почему об этом никто не говорит? Сами китайцы знают о нем, но умалчивают? Вряд ли такое возможно… какая-нибудь информация всё равно бы, да просочилась. Если он действительно существует – это сенсация. Но мне плевать на эти сенсации. Понимаешь, плевать! – голос Всеволода Валентиновича мелко дрожал. – Я не собираюсь никому ни о чем говорить! Я просто хочу узнать, почему погибла моя дочь. Кто в этом виноват. Алёша, пожалуйста, помоги мне…

Чёрт, чёрт… Я выскочил за дверь, бормоча скомканные извинения. Какой же ты идиот! Зачем внушать человеку надежду, когда… Когда что? С чего ты, собственно говоря, вообще начал дергаться? Что больше всего тебя поразило – возможность существования третьего слоя в языке Поднебесной или тот смысл, что ты уловил? Ах да, а что именно там было? Какой-то богохульный бред про бога, который, как мальчик по вызову – "развратный юнец" – исполняет людские прихоти? Да в такое можно поверить, только проснувшись посреди ночи после бессовестной, безбашенной пьянки!

Я вдавил педаль газа в пол так, что шины мерзко скрипнули по асфальту, хамски подрезал какого-то пижона в вычурном кабриолете и вырулил на Большую Толмачеевскую. Что ж, чувства юмора воронежским архитекторам не занимать. Застроенная низенькими древними домишками, судорожно вцепившимися фундаментами в крутой склон, узкая улочка затейливо-извилистой змейкой спускалась от университетского холма к водохранилищу. Знаменитая "Башня переводчиков", а точнее штаб-квартира Всероссийской гильдии переводчиков, располагалась почти на середине спуска, там, где улочка делала особенно крутой разворот при 40-градусном уклоне – страшный сон для автомобилистов и пешеходов, особенно в скользкие гололедные зимы.

Почему-то – я не мог найти этому никаких разумных объяснений – я не любил эту башню. Это уродливо-приземистое сооружение, гигантской улиткой притулившееся на склоне холма, вызывало у меня неосознанное чувство отвращения. Плод странной, даже больной, на мой взгляд, фантазии тогдашних архитекторов – и переводчиков. Строили-то на свои деньги, скинулись в общак, и выбрали именно этот проект – почти что точную копию Вавилонской башни с мрачных картин "мужицкого" голландца Питера Брейгеля Старшего, так любившего изображать калек. В Москве тогда, триста лет назад, строить башню не разрешили. Сослались на то, что московский-де университет выпускает всего около полусотни переводчиков в год, а воронежский в два раза больше. Оно и понятно, кому хочется иметь у себя под боком толпу потенциальных сумасшедших? Подальше их от столицы… Хотя насчет" толпы", конечно, я преувеличил. Какая там толпа, когда людей "с особыми задатками" из года в год на всю страну рождается, дай бог, с пару сотен? А в Европе на все страны и столько не наберется. Нас вычисляли с самого детства, лет с пяти, а кого и раньше, и потом уже не спускали с нас глаз, контролировали, опекали – элитные школы, лучшее образование, завидное финансовое благополучие – но всё это с плохо скрываемым налетом настороженной брезгливости. И я прекрасно их понимал. Будь я на их месте, точно так же относился бы к эвентуальным психам, от которых и избавиться бы от греха подальше, да не можешь – потому что без них не можешь… Такой вот невеселый каламбур… да…

По небу клочьями грязной ваты неслись облака. Я притормозил на узкой парковочной площадке, стрех сторон плотно заросшей кустами бересклета, спрыгнул на мокрую плитку и подошёл к башне. Остановился в нескольких метрах у массивного подножья, закинул голову и внимательно – да чего уж там, подозрительно — осмотрел её ярус за ярусом, сверху вниз. Традиционный ритуал… Итак, Алекс, всё хорошо, всё в полном прядке… Как видишь, ничего не изменилось. Но откуда же тогда, какого чёрта, опять, опять, как и всякий раз, эта тянущая глухая тоска и страх? Спокойно… Сейчас ты поднимешься в свой кабинет… где он у нас сегодня? Секундочку, нужно подумать… на пятом ярусе? Да, точно, на пятом. На пятом ярусе, который должен быть ярко-алого цвета. Почему они не облицевали эту башню плиткой, как ту, первоначальную? Пятый ярус должен быть выложен плиткой алого цвета – нет, не красного, а именно алого, чистого и пронзительного, как насыщенная кислородом кровь. Откуда я это знаю? Да откуда?… Об этом лучше не думать, Алекс, да, вот именно, об этом лучше не думать – ни сейчас, ни потом, никогда…

Я подошёл к башне, на мгновение прижался лбом к холодной, чуть влажноватой стене с проплешинами изумрудного мха – как и всегда, мне показалось, что я ощутил утробное биение её пульса – и начал подниматься по внешней круговой лестнице на пятый алый этаж. Лестница была старой, с выщербленными каменными ступенями. Шириной около двух метров, она плавным серпантином опоясывала снаружи башню и доходила до самого верхнего, седьмого яруса – немного немало, а высота 90 метров. И при этом никаких ограждений, даже номинальных декоративных перилец! О чём только думали её строители?!

Ступени были мокрыми после дождя, в заполненных водой выбоинах играло лазурное небо, и я прыгал через это небо, через две-три ступени, и беспокойно-радостный утренний ветерок путался в моих волосах и футболке, а я поднимался всё выше и выше, туда, где неслись ватные облака и чёрными молниями резали воздух стрижи, и город оставался внизу… От переполнявшего меня восторга я едва не промчался мимо массивной медной двери, на которой были выгравированы полуистертые буквы… «Есть в башне некий свет возвышенной дороги, ведущей вглубь небес по неземной траве. И на ступень взойдя, мы все – немножко боги, а выше правит он – немножко человек…»[5]

Интересно, почему сегодня башня снова закинула мой кабинет на пятый ярус? За все эти годы она ни разу не спускала меня ниже четвертого этажа. Это случайность, лотерея или… что или? Тайный умысел? Ох, Алекс, расслабься. Ты же знаешь, что латентная паранойя – не лучшее из твоих человеческих качеств. Башня тасует помещения в произвольном порядке, в соответствии с заложенной в неё компьютерной программой… Я улыбнулся, толкнул тяжёлую дверь, поприветствовавшую меня привычным скрипом – двадцать седьмой век на дворе, чёрт возьми, а петли скрипят, как во времена великого потопа – и ступил в прохладную полутьму.

Призрачный лунный свет бесшумным водопадом стекал по каменным ступеням. Какая-то нехорошая сегодня луна. Ох, нехорошая… Круглая, плоская. И свет у неё нехороший… Неживой. А ещё хуже, Алекс, то, что ты пьян. В задницу пьян. Ну да, экватор – это событие. Весь третий курс переводческого факультета сегодня нализался как никогда слаженно и дружно… Но ключи-то от дома в этой треклятой башне забыл один ты… И на какой же ярус она успела перетасовать твой кабинет? На самый верхний, восьмой? Интересно, почему не на крышу? Вон к Денису она относится куда милосерднее, чем к тебе, – первый, второй, никогда выше третьего не поднимает… Везунчик… Так, а на каком ты сейчас? На четвертом, синем… Да, а с чего ты вообще взял, что он синий? Терракотовый, как и все остальные…

Меня шатнуло особенно сильно, так что внизу по правую руку в болоте лунного света мелькнули чёрные кроны деревьев. Сорок метров до земли!

Я покрылся холодной испариной и вжался спиной в стену. Чёрт тебя дёрнул карабкаться пьяным по внешней лестнице на самую верхотуру! Придурок… Сейчас, минутку, переведешь дыхание и дальше осторожно, не спеша, вдоль стеночки, до первой же двери, а там уже по внутренней лестнице… Правильно: осторожно и не спеша, вдоль стеночки… Главное, чтобы за это время башня не скинула твой кабинет с заветными ключами куда-нибудь на первый уровень. Вот смеху-то будет… Я хихикнул… Да, Алекс, ничто не постоянно под луной. Особенно под такой луной. Ни твоя жизнь, ни твои гениальные мозги… Ни даже эти стены… Вот смотри-ка, только что были глиняными, шершавыми, и уже на тебе – ровные, гладкие, выложенные глазурованными изразцами цвета азуритовой сини…

Азуритовой сини?! Я отдернул руку, как ошпаренный, отпрянул назад и рухнул на колени, судорожно вцепившись пальцами в края лестницы. Ступени под ладонями почему-то выщербились, изъелись, изрезались неровной мозаикой. Тягучая ночная тишь раскололась и рассыпалась мелкой стеклянной пылью. Внизу подо мной, у самого подножья башни, там, куда изливался этот водопад мертвяцкого лунного света, гудела, взрывалась криками и колыхалась темной жижей толпа. Дымящиеся факелы выхватывали из толпы искаженные эйфорией лица. Я медленно поднял голову. Надо мной, вместо ненавистной, но так хорошо знакомой "Башни переводчиков", уходил ввысь, упирался в небо гигантскими золотыми рогами одновременно божественный и святотатственный в своём вызывающем великолепии многоцветный языческий зиккурат.

Я осторожно разжал пальцы и попытался отползти от края лестницы, но мне это не удалось. Ноги запутались в ворохе плотной ткани… и что тут у нас? Ах да, разумеется, плащ. Куда ж без плаща?.. Да, Алекс, не очень-то богатая у тебя фантазия, нечем похвастаться, прямо сказать. Уж после такого дикого количества выпитого алкоголя мог бы нафантазировать что-нибудь не столь банальное… А ещё бы лучше остался в джинсах, как привычнее. Так, а где твой меч? Меч должен быть обязательно, это ж неизменный атрибут… Я пошарил рукой в складках ткани и – вот ведь, как угадал! – нащупал у левого бедра узкие ножны. Для меча слишком короткие, для кинжала длинноваты. Что за странное оружие? Акинак? Хотя какая разница. Главное, что оно есть. С оружием всегда чувствуешь себя безопаснее. Даже во сне. Особенно во сне…

Тревога хлестнула нежданной пощечиной резко, наотмашь. Сердце сжалось в маленький тугой комок и замерло. Будто вдруг кто-то содрал с этого мира полупрозрачную защитную пленку, и тот стал моим – безжалостно моим, до боли, до тошноты… Я инстинктивно вцепился в рукоять меча. Воздух… даже воздух стал хорошо знакомым, родным… как же ты истосковался по этому воздуху, пришелец…. воздуху, что сочится сладковатыми ароматами драгоценных смол, отголосками гортанных чужеземных наречий, пряной вязкой тоской… Этот мир твой, Накиру, пришелец, твой… и ты должен ему отомстить… Гул толпы внизу стал громче, она зашевелилась, как огромная стая светляков. Что-то огромное, сверкающее, золотое качнулось метрах в ста впереди. Неверные отблески факелов пробежали по округлым бокам золотого исполина, великого владыки богов Мардука. Несколько минут гигантская статуя медленно покачивалась на месте, затем приподнялась и поплыла прочь от башни, уводя за собой людей. Когда гул смолк, я разжал сжимавшую рукоять меча ладонь и мягко повалился на бок, глядя в чёрный провал неба… Также нельзя, нельзя! Так нечестно… это всего лишь сон…

Внутри башни царил полумрак. Я притворил за собой массивную дверь и коротко бросил:

– Зажги свет.

В узких нишах послушно засветилась гирлянда ламп, залив желтоватым светом длинный извилистый коридор. Я ступил на подвесной пол, и некрашеные старые половицы сухо скрипнули под моими ногами. В своё время башню построили с так называемой изменяющейся геометрией пространства, и теперь она тасовала кабинеты, библиотеки, конференц-залы и подсобные помещения, как и когда ей вздумается. Кошмар для обслуживающего персонала. Впрочем, самим переводчикам особых неудобств это не доставляло. Говорят, будто башня как-то считывала наши мыслительные паттерны, анализировала и синтезировала их и затем развлекалась, играя с нами в гигантские пространственные пятнашки.

Было ли это так на самом деле или нет, никто не знал. За последние лет сто никто так и не удосужился залезть в храм – на самый верхний, восьмой ярус, где скрывался головной мозг каменного монстра, центр управления башней и её главный компьютер. Да и зачем? Башня исправно делала своё дело, так что уже на подходе к ней я, да и любой мой коллега, всегда точно знал, где и что она разместила на этот раз.

Я прошёлся по узкому коридору, свернул налево… и что туту нас? Ну конечно же, архив арабистов… Кто бы сомневался… Платочек булгаковской Фриды… Ты делаешь это специально, да? Я с ненавистью посмотрел на стены. Сколько ещё ты будешь напоминать мне об этом?! Демонстративно не глядя по сторонам, я промаршировал мимо створчатых, кружевной ковки воротец архива и пнул ногой дверь в свой кабинет. Ладно же, хорошо…

С арабского решался переводить далеко не каждый. Переплавленные в единое целое в раскаленном ближневосточном тигле семитская и хамитская языковые ветви, приправленные острыми пряностями бербероливийских диалектов и восстановленного в иврите древнееврейского, настоянные на древнейших субстратах аккадского, финикийского и арамейского, дали невероятную по красоте и чудовищную по своему воздействию языковую смесь. Попросту говоря, арабский язык был наркотиком. На сознание иноязычных он всегда действовал как легкий психоделик, даже если вы обсуждали политико-финансовые вопросы на межправительственных переговорах или перекидывались с гостиничным портье парой слов о погоде. Его действие заметно усиливалось, если вы решали пофлиртовать с симпатичной бойкой магрибкой или поторговаться на рыночных развалах из-за понравившегося клинка – «Посмотрите, господин, на эти крупные кольца с волнистыми прядями… это же настоящий хоросанский булат…[6] а эта тугра, спрятанная в восхитительном арабеске! Вы знаете, чей это знак?!.. Возьмите его в руки, возьмите… О, господин, да в ваших руках меч становится живым! Мои наивысшие похвалы господину…», и вы чувствовали, что уже не в силах сопротивляться, устоять перед медовым шербетом грёз, в который погружало ваше сознание эта гортанная, с напевно-тягучими эль скороговорка. И, наконец, арабик превращался в настоящую, убойную наркоту, если… ну, если читать или слушать те самые запретные и вожделенные наркотические стихи.

Наркотические стихи были главным предметом контрабанды, которым Объединенные Восточные Эмираты снабжали весь мир. И единственным, для которого невозможно было перекрыть границы. По своему спектру и интенсивности действия они имитировали все виды наркотиков, когда-либо созданных человеком, от растительных галлюциногенов до высококонцентрированных синтетических опиатов. Употребляли их по-разному. Иногда просто слушали тягучие полу-декламации полу-напевы. Иногда всматривались-вчитывались в курсивную, вьющуюся бесконечной спиралью вязь букв. Тайна этих стихов заключалась в том, что действовали они на человеческий мозг в любой форме, даже если человек ни слова не понимал по-арабски и едва различал отдельные буквы в хитросплетениях насталика или цветущего куфи. Но самое тонкое и изысканное, извращенно-болезненное наслаждение достигалось только тогда, когда человек знал перевод. Ясно, что переводы эти заказывались, скажем так… по неофициальным каналам и оплачивались весьма и весьма щедро. Чего там греха таить, я был знаком с этим продуктом арабской культуры. Больше из любопытства. Изредка соглашался перевести легкие небольшие стишки… ну и дома обычно валялся пяток-другой, для себя, про запас… Проблема была в том, что эти стихи были фактически одноразовыми. Прочитав или прослушав их единожды, во второй раз человек не получал и сотой доли первоначального кайфа. А на третий раз… на третий раз они превращались в бесполезный набор букв… За настоящие" тяжёлые" стихи я взялся всего один раз. Мне нужны были деньги. Много денег. И я готов был заработать их любым путем. Обрадованный моим согласием заказчик, известный питерский мафиози, лично приехал в Воронеж, чтобы передать мне переплетенный вручную пухлый альбом со страничками из полупрозрачной папиросной бумаги…

Через полтора месяца я перестал появляться на работе. Дни проводил в полусне-полуяви, с наступлением сумерек открывал альбом, быстро – пока не начало действовать – переводил один-два стиха, продираясь сквозь пьянящий затейливый ажур настилика. А потом всё теряло свой смысл и реальность, всё, что было внутри меня и вовне, оставляя лишь одно-единственное желание – следовать за этой тонкой нитью, уводящей в вязкое болото сладострастно-томительного бреда. Наслаждение нарастало крупными, стремительными всплесками и вскоре становилось таким острым, что я корчился от него, как от невыносимой боли, со стоном катаясь по полу, тонкая струйка слюны стекала у меня изо рта, но мне было всё равно… только ещё раз, ещё один раз пережить этот безвольный, бесконечный оргазм.

– И зачем ты это делаешь? – голос Всеволода Валентиновича был ровным и тихим, как парящие за окном снежные хлопья. Он сидел напротив на низком диванчике и спокойно смотрел на меня. А я лежал на полу перед окном и смотрел на перламутрово-серое с мальвовыми прожилками небо, из которого мерно сыпалась невесомая белая вата. Интересно, что у нас сейчас – утро, день или вечер? Сколько времени он вот так сидит и смотрит на меня? Ты идиот, забыл закрыть дверь. Теперь давай, вперед – оправдывайся, изворачивайся, отвечай…

Я с трудом сел, привалившись спиной к стене. Голова кружилась от невероятной легкости, казалось, качни я ей посильнее, и она оторвется от тела и улетит к потолку, как наполненный гелием воздушный шарик.

– …мне нужны деньги…

– Зачем?

Ватная снежная тишина просачивалась сквозь неплотно прикрытую балконную дверь и заполняла собой комнату, смешиваясь с сизой гущей сумерек… Зачем мне нужны деньги?… Та последняя поездка в Сянган оказалась сумбурной и непонятной. Привычный цейтнот по времени, сложные запутанные переговоры, стопки сопутствующих документов, которые нужно было перевести срочно, срочно! И странная встреча с дядей, маминым братом, который – первый раз в жизни! – напился при мне подогретой тут же, на маленькой настольной жаровне рисовой водкой и расплакался, некрасиво размазывая слёзы рукавом дорогой шёлковой ифу с переливчатыми бабочками, нелепо порхавшими по его грузному телу. «…Ляо-Ша, мальчик, я виноват перед тобой»… пьяный всхлип. Ну и развезло же дядьку всего-то после пары рюмок!… «Мне даже не разрешили взять тебя в семью! Они сделали всё, чтобы… Если бы сестра осталась жива, твоя жизнь не пошла бы под откос…» Ещё один пьяный всхлип… «Но я доволен моей жизнью, дядя Хэй!» «О чем ты говоришь, сынок? Разве у тебя – жизнь? Это путь к безумию»… «Дядя Хэй, но что значат твои слова "они сделали всё"? Кто они? И что они сделали?» Долгое молчание, ещё пара приземистых рюмочек нежно-зеленоватой водки с тонким, мучнистым привкусом риса. «Ляо-Ша, она же попала в ту аварию неслучайно. В этом мире ничто не происходит случайно, ты же знаешь…» На этом последнем признании дядя замолк наглухо и намертво. На следующий день я обшарил весь огромный, разваливающийся от старости и пустоты, как антикварный шифоньер, дом, доставшийся мне от мамы, но ничего подозрительного не обнаружил. Никаких намеков на то, какая трагедия могла произойти здесь больше двух десятилетий назад, о которой намекал пьяный дядька… Услуги частного детективного агентства с хорошей репутацией стоили очень дорого, а, учитывая давность событий и моё требование абсолютной и безусловной конфиденциальности, мне назвали такую астрономическую сумму, что я медленно осел на кресло в приемной.

– Я не могу сказать вам, зачем мне нужны деньги.

И снова тишина. Словно падающий за окном снег методично пожирал все сущие в этом мире звуки.

– И сколько тебе должны заплатить за перевод?

Я назвал сумму. Весьма немалую, по моим меркам.

Всеволод Валентинович молча достал чековую книжку, стремительным росчерком вписал в не названную мной цифру, и бросил сухо и резко, протягивая мне чек:

– Не смей больше браться за эту мерзость.

И, вышел, не оглядываясь и не прощаясь, будто бы меня и не было в этой комнате, да и вообще в этом мире, громко хлопнув входной дверью.

На следующий день я пошёл на работу. И на следующий день тоже. На третий день, крадучись и таясь от самого себя, я аккуратно запер двери своей квартиры, достал из глубины кладовки квадратный, в массивном ручном переплете альбом и раскрыл на последней странице. Вечерние сумерки мягко вползали в комнату. Лампу зажигать я не стал. Обратноповернутое руническое прядево настилика влекло за собой, манило, звало… Я осторожно провел пальцами по чёрному ажуру букв, чуть выпуклому на тонкой папиросной бумаге… Алекс, всё будет хорошо…

не противься нам, иди за нами…

…мне не хватает дыхания, чтобы глотнуть этот мир, протёрто моё сознание до призрачных, сказочных дыр…[7]

…мммм… как сладко…

Безлюдная заснеженная равнина; низкое и мрачное зимнее небо умиротворено сыплет на землю невесомые снежные хлопья. Справа и слева – смутные контуры леса; далеко впереди, как будто бы в ином мире, редкие огни, и… едва протоптанная кем-то извилистая тропинка, по которой иду я. Ощущение чистого холода на коже. Ощущение чистого холода на душе. И сладостный, почти сладострастный покой и безмятежность. Это и есть моё убежище. Мой рай. Сумеречный, выстывший рай… рай для меня одного.

На следующее утро я с отвращением стянул с себя влажные от мочи джинсы, отнес альбом в туалет и около получаса, методично разрывая его на страницы, спускал в унитаз.

Когда мой питерский заказчик узнал о том, какая судьба постигла почти переведенный сборник наркотических стихов, обошедшийся ему, как я подозреваю, в небольшое состояние, я чуть было не повторил его участь. Я имею в виду утопление в унитазе. Меня спасли крепкие ребята из спецслужб. Ворвались в квартиру, безжалостно разделавшись с входной дверью и моими мучителями… Пожалуй, в первый и единственный раз я был рад тому, что нас, толмачей, держат под бдительным присмотром органы безопасности. После того случая я по-настоящему сорвался на наркотических стихах всего один раз, когда… ну, в общем, когда я узнал, что у меня должен был… мог бы родиться сын.

Мой пустой и гулкий кабинет оказался затоплен солнечными лучами, упрямо пробивавшими себе дорогу сквозь прорехи облаков. Эти лучи отражались от огромного – во всю левую стену – мозаичного панно из многоцветной смальты и раскрашивали пол и противоположную стену россыпью мелких радужных пятен. Проходя мимо, я привычно провел кончиками пальцев по неровной мозаике, на которой странная река неспешно несла свои мутно-охристые воды, испещренные прожилками сизых бликов, под выжженным аметистом неба. Через реку был перекинут плоский деревянный мост на массивных каменных быках. Левый берег был затянут поясом крепостной стены из красного кирпича, правый утопал в купах пальм. Что это была за местность, я не знал, но пейзаж почему-то казался смутно знакомым. По углам мозаичная картина отсырела и обвалилась. Надо будет покопаться в архивах, узнать, кто из моих трудолюбивых предшественников выложил эту роскошь. До меня кабинет пустовал больше ста лет, и я, став его полноправным хозяином, оставил в нем всё, как было – грубо оштукатуренные голые стены, скрипучий паркетный пол, громоздкий антикварный стол красного дерева рядом с высокой аркой окна и роскошное мозаичное панно, которое, собственно говоря, и определило мой выбор. Впервые я попал в эту комнату ярким и слепящим январским днем и замер на месте, ошеломленный и растерянный, стоя в потоке струящегося с панно радужного многоцветья.

Мой загранпаспорт лежал на рабочем столе посреди живописных бумажных развалов, где я его и оставил. Растяпа. Я взял тонкий пластик, до отказал набитый всяческой информацией о моей персоне, начиная с отпечатков пальцев и параметров радужки глаза, заканчивая выданными визами, сроками визитов, уровнями допуска и прочей ерундой, и сунул его в карман. Ничего не меняется в этом мире. Ничего. Время остановилось, законсервировалось, испуганный мир впал в летаргический сон и будто бы ждал какого-то – хотелось бы надеяться, не апокалипсического – чуда, чтобы выйти из своей зомбической комы…

Я обошёл вокруг стола и плюхнулся в кресло. Так, что тут у нас? Толстенная пачка всяческой предварительной, сопроводительной и согласовательной чепухи для визита правительственной делегации в Великое и Справедливое Африканское Государство. Да уж, справедливое.

Я хмыкнул. Разделились на касты, которые дипломатично назвали "социальными группами", каждой едва ли не насильно насадили свой язык: низшим кастам попроще и попримитивнее, высшим кастам посложнее и попродвинутее. Разумеется, всё из благих намерений, как же иначе? Но язык… язык-то, он, как известно, определяет сознание. Формирует его структуру вплоть до физиологического уровня, предопределяет мировосприятие и будущие ожидания его носителей. Результат был вполне предсказуем и описывался одним словом "доигрались": у каждой касты своя культура, литература, профессии, образ жизни и виды на будущее. И почти генетическая межкастовая несовместимость. Всего таких социальных групп существовало около полусотни, истинной глубины разрыва между ними никто не знал, поскольку справедливое африканское правительство не очень-то стремилось распространяться о своих внутренних делах. Лично я знал с десяток африканских языков – главным образом, высших каст политиков, военных, финансистов, служителей культа и пр., несколько языков низших каст, выученных исключительно ради любопытства и, разумеется, язык-модератор, обеспечивавший минимальный уровень межкастовой коммуникации.

Я перелистал документы. Работы на пару недель, не меньше. Ну да ладно, до поездки ещё два месяца, так что если смотаться на несколько дней в Сянган… быстренько и потихоньку, одна нога здесь, другая там… то успею перевести по-любому… Ах да, через две недели ещё приезжают французы, и меня уже вписали к ним ведущим переводчиком. Любят меня в европейском департаменте МИДа, ох любят, чёрт бы их побрал… Но французы – это легко, особо готовиться не нужно.

Я оттолкнулся ногой от стола и, выполнив на кресле точно рассчитанный пируэт – отъезд назад на три метра с 160-градусным разворотом (два года тренировок!) – остановился прямо напротив широченной арки окна. Ультрамариновый глянец водохранилища, перетянутого темными ремнями мостов, грязно-белые паруса многоэтажек на левом берегу, и, если приподняться на кресле, до боли знакомый двухэтажный дом Али среди приземистой старинной застройки правобережья. Странный город Воронеж, разрозненный, калейдоскопный… как будто кто-то, без всякой цели и замысла, черпанул по пригоршне всего, что было под рукой – мрачноватой исторической мистерии и сверкающего футуризма, щемящей душу красоты и показушного уродства, божественной гениальности и беспардонного жлобства – смешал, растоптал ногами в старом мешке и бездумно высыпал осколки по обе стороны раздутой плотинами реки. У этого города не было цельной души. Рваный, всегда чужой, но в то же время тёплый и родной, как лоскутное одеяло… Пусти меня, отдай меня, Воронеж, уронишь ты меня иль проворонишь? Ты выронишь меня или вернёшь? Воронеж – блажь, Воронеж – нож… семьсот лет назад написал о нем Мандельштам. Проворонишь ты меня, ой, проворонишь… Ты ведь уже решил для себя, верно, Алекс? Решил поехать в Гонконг и встретиться с профессором Лингом, который написал те самые слова… Зачем? Ну, для тебя это слишком сложный вопрос. Ты ж не привык обдумывать причины и последствия своих решений, не так ли?… И всё ж зачем? Для того чтобы действительно докопаться до истины с этим третьим слоем? Или чтобы бежать сломя голову, бежать от самого себя, от этой неутомимым червем разъедающей душу тоски?

Да какая к чертям собачьим разница? Я вскочил на ноги, зло пнул кресло, которое послушно откатилось обратно к столу, и выскочил из кабинета. Дверь за мной гулко хлопнула. Ох, и психованный ты, Алекс, ох и психованный… Кованая, без намека на изящество и увешанная ошметками паутины лестница (здесь что, никогда не убирают?!) гигантской спиралью уходила в густую полутьму нижних ярусов. Бессчетные ступени из толстых дубовых плашек, и столб прохладного воздуха в середине спирали… Когда несешься вниз быстро-быстро, перескакивая через две-три ступени, кажется, что летишь… Откуда-то яруса с третьего доносился приглушенный, полный одиночества голос Ноэля Харрисона…

…круг, как оборот спирали, в колесе как колесо,

без конца и без начала, вихря вечное кольцо,

как картинок кутерьма…

словно крыльев кружева мельниц твоего ума…

Красивая песня. Интересно, кому из моих коллег в субботу спозаранку тоже не спится? Надо зайти поздороваться. Хотя нет, времени в обрез… Времени в обрез? О чем это ты?… Ах да, сегодня у нас суббота. А по субботам из Внуково летает вечерний рейс до Пекина. Там пересадка до Сянгана. Если поспешить, то можно успеть. Следующий рейс только через неделю. Как раз этим-то рейсом можно и вернуться. Как удачно всё складывается… Удачно? А, может быть, ещё скажешь, совершенно случайно? Я хмыкнул. Ладно, Алекс, оставь пока свои параноидальные замашки, не время…

– Лёша, доброе утро! – Саша стояла на пару витков ниже и радостно махала мне рукой. – Ой, Лёшка, как хорошо, что это ты! Я сразу тебя узнала!

– Привет! – я перегнулся через перила и махнул ей в ответ. – Ты что, ясновидящая?

– Да нет, просто с такой скоростью по лестнице носишься только ты. Лёшка, правда, как хорошо, что ты здесь. А то я уже не знала, что делать!

Саша стояла растрепанная, красноглазая после бессонной ночи, в мятой мужской рубашке, но всё равно милая, персиковая и смешная. Все третьекурсницы, даже самые невыспавшиеся и уставшие, похожи на нежных фарфоровых куколок… Бедная девчонка. Отец и мать – конченые пьянчужки, живут где-то в сибирском захолустье. Способности к языкам у неё обнаружили случайно и – что редко бывает – к счастью для неё же самой. Однажды к ним в городок нагрянули двое учёных из Австралии проверить какую-то очередную теорию насчет тунгусского метеорита. Каково же было удивление её матери, уборщицы в захудалой местной гостиничке, когда в один из дней она обнаружила своё шестилетнее детище, восседающее за столом вместе со знаменитыми – нечасто в их запечье заезжают такие гости! – постояльцами, пьющее из большой кружки чай с местным медом и беззаботно пересвистывающееся с ними на их высоко-звенящем, с соловьиными переливами языке… И как только такие умные и серьезные дядьки могут разливаться трелями, как скворцы весной? И эта, засранка, поглядите! Когда только успела? Дочь у родителей быстренько изъяли, поместили в престижную школу-интернат для детей с выраженными языковыми способностями… к сожалению, дети с такими способностями редко рождаются в нормальных семьях…

Я аккуратно заправил ей за уши две особо бесцеремонно выбившиеся прядки и шутливо провел указательным пальцем по носу.

– Не спала всю ночь?

– Да, Лёша, прямо не знаю, что делать. Посмотри, пожалуйста… Задали перевести стихотворение Маяковского на ново-китайский. А я пока не чувствую этот язык, и всё тут! Никак не могу уловить. Только первый слой, да и то кое-как…

Я взял у неё из рук распечатанные листы и присел на ступеньку. Так, что туту нас? О, сам Маяковский… стихи о советском паспорте… да уж, наши преподы на лингвистическом всегда отличались изысканным чувством юмора.

Краснеть я начал медленно, с ушей, но густо и безвозвратно. Хорошо хоть на моей смуглой коже эта не в меру девичья стыдливость не так бросалась в глаза… Нет, конечно, с порнографией я был знаком. Чего уж там. Бывает… иногда. Но то, что я прочитал на втором слое, на порядок превосходило мои познания в этой области. Да уж… ничего себе… Я ошарашено поднял глаза на Сашу. Ну, девчонка, дает…

– Лёша, что-то не так? – она умоляюще смотрела на меня. – Что там у меня получилось на втором слое? Можешь хотя бы вкратце?

– А, ну… что получилось?.. Как бы тебе сказать… Ну, там…

Я потер лоб.

– А знаешь, неважно… Давай лучше поступим так: я быстренько набросаю тебе перевод, свою версию. На втором слое вкратце опишу историю любви Маяковского к Лиле Брик. Был у него такой объект воздыханий. Слышала, наверное? А ты прочитаешь мой перевод много-много раз, пока не уловишь этот подтекст, договорились?

Саша кивнула. Я расправил листы на коленке и принялся покрывать их убористыми столбиками иероглифов. Чёрт, время… время! Лажовый перевод получается впопыхах, ну да ладно, всё лучше, чем было. Наконец я черканул последний иероглиф, всунул Саше в руки исписанные листы, чмокнул в шёлковистую щечку и рванул вниз по лестнице.

– Ой, Лёшка, спасибо! С меня причитается!

Звонкий у Саши голос, колоратурное сопрано, отточенное соловьиными трелями австралийского. Я так и не сумел овладеть их разговорным – речевой аппарат не позволяет.

– Причитается? Это хорошо… люблю благодарных девушек… Через недельку, когда вернусь, ОК?

Я вполоборота шутливо козырнул ей двумя пальцами и, больше не оглядываясь, поскакал вниз. Время, время… я должен успеть…

– Блин, какой же ты всё-таки кобель… как и все мужики… – Саша вздохнула и медленно побрела в свой в кабинет.

Ну почему, почему с женщинами всегда вот так – чуть что, так сразу кобель? Терпеть не могу это слово!

Город уже проснулся. Я промчался по узкой Петровской набережной, где о поросшие смарагдовой водорослью гранитные стены мерно бились аспидно-чёрные волны тяжёлой воронежской воды. Над городом снова полз свинцовый слизняк туч, придавливая крыши домов своим тяжёлым брюхом. Нехорошее ощущение, давящее… Ну и хрен с ним. Главное, чтобы не задержали ближайшие рейсы до Москвы… Я на скорости зарулил во двор, заскочил в подъезд под неодобрительными взглядами двух суровых соседок и влетел в квартиру. В коридоре сходу схватил небольшой городской рюкзак, распахнул гардеробную – много вещей с собой брать не буду, лечу всего ж на неделю… пара чистых джинсов, футболки, трусы… да, вот эти семейные, до колена, темно-синие с красными машинками, счастливые, обязательно… Почему счастливые? Потому что приносят удачу… Если бы вы знали, из каких задниц они меня вытаскивали. Глупо звучит, сам знаю. Но ведь работают же, не подводят… Так, а билеты? Я чертыхнулся, кинулся в гостиную, откопал среди шёлково-бумажных развалов на полу планшет и минут пять водил пальцами по экрану. Готово. Билеты в наше время не проблема, самолёты летают полупустыми. Кому охота переться за границу? Непонятно там, страшновато и скучно.

Тот самый отрез шёлковой ткани лежал чуть поодаль, в сторонке. Будто сам выполз из общей кучи. Я аккуратно свернул его, сунул рулон в отдельный карман рюкзака, сверху придавил планшетом. Так, вроде бы всё.

– Ну что, Елисей, идём?

Рыжий лощёный красавец никак не отреагировал на мои слова. А что ты, Алекс, собственно говоря, хотел? Будто не знаешь, кто в доме хозяин! Изящно прогнувшись, котэ одарил меня высокомерным взглядом и невозмутимо продефилировал в сторону кухни… Ах, так? Хорошо же, посмотрим… Пружинистым прыжком я перекрыл ему дорогу, подхватил точно рассчитанным движением под мягкий пушистый животик и крепко прижал к правому бедру, чтобы не вырвался. Не ожидавший от меня столь подлого выпада Елисей противно мявкнул и притих. Ну что, котэ, понял, кто у нас главный? Теперь бы только Наталья Петровна была дома. Я закинул рюкзак на плечо, закрыл дверь квартиры и нажал кнопку лифта.

С жизнерадостной и громкоголосой толстушкой-хохотушкой Натальей Петровной, соседкой с шестого этажа, меня, собственно говоря, познакомил мой Елисей. Все, кому я рассказывал эту историю, смеялись – мол, дожил, Алекс, тебя даже твой кот с женщинами знакомит… Она проживала свои сорокалетние женские годы вместе с такой же жизнерадостной и упитанной дворнягой Герой, по своему экстерьеру сильно смахивавшей на благородную сицилийскую чирнеко дель′этна, которую так любили изображать на своих полотнах итальянские мастера. На ночь мой Елисей обычно уходил шариться во двор, а утром неизменно возвращался домой в компании этих двух развеселых… мммм… девиц. В первый раз это случилось около года назад бессовестно ранним воскресным утром. Где-то в половине шестого утра кто-то до упора вдавил пальцем кнопку звонка и держал её, не отпуская, отчего мой древний звонок верещал на всю квартиру, как сирена воздушной тревоги в старых фильмах о войне. Я буквально взвился на постели. Не одеваясь, как был в семейных трусах подскочил к двери, не спрашивая, кто, распахнул её и увидел… увидел на пороге их… на площадке между лифтами, в ореоле солнечного света стояла яркая, искристая рыже-шоколадная троица – посреди возвышалась мощная тетка в длинном цветастом платье, рыжем кожаном пиджаке и сандалях на босу ногу. Справа от неё сидела огромная шоколадная псина с крупными янтарными бусами вокруг шеи и такими же влажными янтарными глазами. А слева… слева гордо восседал мой желтосолнечный Елисей.

– Ой, извините, я вас не разбудила? – тетка радостно улыбнулась без малейшего намека на раскаяние или смущение. – Ваш котик… Это же ваш котик, верно?.. Мы с Герой возвращались в прогулки, а он забежал в подъезд вместе с нами… Ну не выгонять же его обратно на улицу? Жалко его. Замерз, поди, за ночь, проголодался, бедняга… Вот мы с Герой и решили отвезти его домой…

Бедняга-котик сидел у её ног и сладко жмурился. Чтобы мой кот по собственной воле зашёл в подъезд – и, более того, в один лифт! – вместе с собакой, да ещё и таких немалых размеров? Да, дела…

Будто бы угадав мои мысли, тетка – Наталья Петровна, как она представилась примерно через пару месяцев после нашего знакомства – заголосила дальше:

– Да нет-нет, вы не подумайте! Моя Гера вашего котика не обидит, ни-ни. Она котов любит! И я тоже!

И снова засмеялась.

Собака Гера и впрямь оказалась самой доброй и душевной животиной из всех, что мне доводилось встречать в моей жизни. В особо радостные солнечные дни, когда мы случайно сталкивались у подъезда и я присаживался перед ней на корточки, чтобы поздороваться и погладить морду, Гера облизывала мне пол-лица и тут же делала на асфальте лужу от восторга и ощущения полноты жизни.

На моё счастье, девушки оказались дома.

– Лексей! Какие гости!

Между рыхловатых белых голеней Натальи Петровны тут же просунулась любопытная Герина морда, задрав её цветастый халатик выше колен.

– Да я к вам, как всегда, с просьбой… Не могли бы вы приютить у себя моего Елисея на недельку?

– Ой, Алексей, да какие могут быть разговоры? Конечно! Мы же с твоим Елисеем друзья! Правда, Елисей? – она потрепала его по загривку, и тот удовлетворенно муркнул. – Гера вон даже без него скучает. Проходи, проходи, кошатик…

Елисей ловко вывернулся у меня из рук, прошмыгнул мимо неповоротливой Геры и по-хозяйски исчез в глубинах квартиры. Даже не обернулся. Предатель…

– Вот деньги, ему на корм. Возьмите… – я вытащил из кармана стопку полусмятых бумажек.

– Ой, да что ты, Лексей?! Не надо, ничего не надо! Спрячь немедленно! Что ж я твоего красавца не прокормлю что ли? Да я бы и вас двоих прокормила, если бы ты захотел…

Ну всё, начинается…

– Наталья Петровна, огромное вам спасибо. Выручили, как всегда. С меня магарыч! Хотите, привезу вам с Герой нефритовые ожерелья? (Алекс, ну почему именно нефритовые? И почему ожерелья? Откуда у тебя такая больная фантазия?) Гере к её шоколадной шкуре великолепно подойдет нежно-зеленый цвет!

Я влетел в лифт и вдавил в стену кнопку первого этажа. Всё. Теперь точно всё.

Стеклянная колба международного терминала Внуково была гулкой и полупустой. За огромными стеклами моросил мелкий скучный дождик из тех, что не смывают грязь, а, кажется, наоборот покрывают мир слоем мутной, грязно-бурой пастели. Девушка за стойкой регистрации и паспортно-визового контроля смотрела на меня мнительно и опасливо… Вы знаете, что у нас вообще-то не практикуется продажа билетов непосредственно перед рейсом? Бронирование производится заранее, от нескольких недель до нескольких месяцев… Нет, безусловно, покупка билетов за несколько часов до вылета формально не запрещена… но мы обязаны сообщать обо всех подобных случаях в соответствующие органы, вы понимаете… Да-да, разумеется, я в курсе этих правил…

Наконец девушка кивнула, ткнула в кнопку виртуальной клавиатуры и забегала по столу изящными пальчиками.

– Какова цель вашего визита в Китай?

– Личная.

– Личная? – от удивления она замерла и уставилась на меня, как на выходца с того света, не меньше.

– Я там родился… И там похоронена моя мама. В этом году годовщина её смерти. Двадцать лет…

Вообще-то двадцать лет было в прошлом году, ну да чего уж там… Всё равно ездил к ней и в позапрошлом году, и в прошлом, и до этого каждый год, ни одного года не пропустил, и буду ездить потом… Что-то тянуло туда, к ней, постоянно…

– Вообще-то я планировал съездить давно, но возможность появилась только сейчас. Вот я и решил, пока есть время… Ненадолго, на недельку.

– А работаете вы…?

– Переводчиком.

Девушка кивнула, не сводя глаз с монитора.

– Да, я вижу. Давно проходили медицинское обследование?

– Вы имеете в виду у психиатра? Сегодня утром.

– Федеральная служба безопасности поставлена в известность о вашей поездке?

– Разумеется. Но при наличии долгосрочной визы отдельного письменного разрешения на каждый выезд не требуется.

Да, Алекс, врешь, как по маслу. Теперь тебя уж точно ничего не спасёт. Умышленный обман должностного лица при исполнении… Минут через пять девушка протянула мне паспортную карточку вместе с трехцветным бело-сине-красным посадочным талоном.

– Удачной вам поездки.

И внезапно улыбнулась мне искренне, по-хорошему, по-родному, как расцвела… А ведь у неё будут из-за тебя неприятности, безбашенный и бессовестный ты эгоист. Таких девушек нельзя обманывать, ни на работе, ни в любви, ни в жизни, ты же знаешь, никак нельзя…

– Благодарю вас…

И неслышно добавил, прошептал про себя: «Извини…»

Потом взял с таможенной стойки свой разворошенный рюкзак и прошёл в посадочную зону. Малочисленные пассажиры занимали несколько кресел, нахохлившиеся и встревоженные, как намокшие воробьи на голых осенних ветках. Переживают? Боятся? Я подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. С десяток чёрных лаковых сигар аэрокосмических лайнеров мокли на лётном поле. Да, вот они, итоги великого размежевания. Второго Вавилонского столпотворения. Теперь, пересекая границу, вы буквально попадали на другую планету, где чуждым было всё – люди, мышление, язык. Перестав общаться на пять столетий, люди отвыкли общаться. Они перестали – и уже не хотели — понимать друг друга. Отвращение и скука – вот два ключевых слова, которыми отныне можно было охарактеризовать отношения между странами. Глобальное отчуждение на фоне радикально различных ментальных структур и процессов. И только мы, переводчики, полумутанты, полубезумцы, полубоги, избранные и отверженные одновременно, рвущимися ненадежными нитями помогали хоть как-то сшить, подлатать худо-бедно этот распадающийся на части мир.

Я сел на пол, оперевшись спиной о стекло. Вытащил из рюкзака планшетник и, пробежавшись пальцами по экрану, отыскал фотографию Али. Любимое до боли лицо с глазами дикой кошки в струящейся шали волос цвета тёмного янтаря, в которые я так любил зарываться рукой и смотреть, смотреть, как эта нежно-шёлковая шаль бесконечно долго скользит по моей коже, по самым кончикам моих нервов, оставляя за собой сладострастно-бесстыжий след тончайшего, извращённо-невесомого мужского наслаждения… Я коснулся кнопки «Написать сообщение», и на мониторе выскочило привычное «Вы не можете отправить сообщение, так как вы заблокированы этим пользователем», и тут же мерзко-холодная рыба-тоска вынырнула из глубин груди, резанула бритвенным опереньем плавников и исчезла внизу живота. Я несколько минут смотрел на фото, боясь шевельнуться из-за режущей боли, потом медленно провел двумя пальцами по своим губам и осторожно-осторожно – чтобы не спугнуть, чтобы не почувствовала – прикоснулся ими к губам на холодном экране… прости, котёнка… я знаю, что сам во всём виноват… И, уже больше не глядя на неё, не думая о ней, порывистым движением выключил планшетник. Сколько ещё можно ждать, и надеяться?.. Глупо всё это – глупо то, что случилось, глупо то, что ты сделал, глупо то, что ты делаешь сейчас. Отпусти эту девочку и забудь… так будет лучше для неё, и для тебя… и скользкая угрёвая рыба-тоска вновь высунула свою холодную морду, глянула мне в глаза и нырнула вглубь живота…

И только когда я провалился в огромное уютное кресло и услышал едва уловимое урчание двигателей, на меня снизошло сладостное спокойствие. За толстыми линзами иллюминаторов, между звёзд, здесь, в предкосмосе пылавших искристой россыпью драгоценных каменьев, почти видимым глазу мутноватым дымком вилась бесконечность. Ничего уже не повернуть обратно, Алекс. И ничего не вернуть. Это как гигантская воронка, которая либо затянет тебя на самое дно и погубит, либо выплюнет обратно – с пустой и мертвой душой… Ну и пусть… Я закрыл глаза… остаться наедине с собой… с душой, единой с миром наважденья, где зеркала меняют отраженья…[8] откуда эти строки?..

Неслышно, как вороватый кот, я крался по узкой улочке, вымощенной массивными известняковыми плитами с красной окаемкой. Мягкие сапожки из козьей кожи скрадывали движения, а в складках шерстяного плаща коварной змейкой притаился изящный, удлиненный по египетскому образцу, кинжал с рукоятью в виде двух переплетенных львиных тел и двумя львиными мордами вместо гарды. Красивая, холимая, безжалостная игрушка. Я привычно обвил ладонь вокруг рукояти, и кинжал подался ко мне, влился мне в руку. Я остановился и замер, вглядываясь в звёзды. А звезды замерли, вглядываясь в меня…

Поднебесная. Безумие

В Сянган мы прилетели уже ночью. Город лоснящейся рептилией лениво ворочался под брюхом самолета, мерно покачивая тускло мерцающими кольцами. В салоне было почти пусто; в Пекине мне пришлось пересесть на «Лодку небесной реки», старый дребезжащий лайнер местного производства, державшийся в воздухе, как я подозревал, только благодаря своему названию и помощи богов. Полсотни пассажиров, все жители Поднебесной, как загипнотизированные, прилипли к иллюминаторам. Я отстранился от стекла, откинулся на спинку кресла – плохо прикрепленное к полу, вот-вот отвалится, оно мягко качнулось – и закрыл глаза. «Ну, здравствуй… – прошептал я. – Примешь меня?..» И затаился, затих, прислушиваясь к ударам собственного сердца. И в ту же минуту влажное, обволакивающее, напоенное солью и сотнями ароматов дыхание мягко коснулось меня, лизнуло, будто узнавая, радуясь мне, как брошенный пес, повизгивая от переполняющих его чувств, встречает непутевого хозяина. «Ну, здравствуй же, здравствуй… – задыхаясь от волнения, ещё раз прошептал я. – Видишь, я снова вернулся…»

Наконец шасси на удивление нежно коснулись земной тверди, наша "лодка" заложила залихватский пируэт и начала неспешно выруливать к терминалу. Я мысленно поблагодарил всех богов Поднебесной за то, что оставили нас в живых, потом пилотов за их непревзойденное мастерство – почему-то я был уверен, что возносить благодарности стоит именно в такой последовательности. Аэропорт Чхеклапкок был, как всегда, сверкающим, футуристическим, стерильным и безлюдным. До мелочей знакомый терминал, сталь и стекло, стекло и сталь, всё блестит и сверкает, как в самых крутых компьютерных играх… сто метров прямо, почти бегом, вприпрыжку, движущаяся дорожка – это для ленивых, потом направо и вверх по эскалатору, и снова по эскалатору, и вот он – огромный, переполненный воздухом и светом зал иммиграционно-таможенного контроля с рядом узких стоек на противоположной стороне. Это всё моё, моё, мой город, мой воздух, мой мир, и я – я снова здесь!.. От избытка чувств я разбежался по жемчужно-серому зеркалу пола, лихо крутанул арабское сальто, даже рюкзак в руке не помешал – высоко получилось, молодец, профи, чего говорить… ещё разок, слабо? Мне слабо?!! («Ох, Алексей, да тебе и пить-то не надо. Пятьдесят граммов достаточно – лишь бы для запаха. А дури у тебя и своей хватает….» – отец недовольно постукивает пальцами по подлокотнику кресла, крепкие отполированные ногти и добротный, играющий искрами бриллиант в фамильном перстне…) Я перевернулся в воздухе ещё раз и приземлился прямо напротив пожилого китайца в ярко-красной, вырви глаз, униформе за высокой стойкой, который с неприкрытым удовольствием смеялся, наблюдая за моими упражнениями.

– Ваш паспорт, господин…?

Я вытащил из кармана тонкий пластик и протянул улыбавшемуся таможеннику.

– Хммм… так вы не гражданин Поднебесной? – ниточки бровей удивленно взлетели вверх.

– К сожалению, – пожал я плечами. – Но я здесь родился.

И уточнил на втором слое:

– Моя мать была китаянкой.

Такие точки на i лучше расставлять сразу. Проверено опытом.

– Тогда минуточку, небольшие формальности…

И на втором слое:

– Сейчас мы решим эту маленькую проблемку…

Ого, неужели сотрудники иммиграционно-таможенной службы научились шутить?! Он приложил мой паспорт к терминалу, пару раз согласно кивнул головой, вглядываясь в монитор (ещё бы, с визами-то у меня полный ажур… пока что…), задал несколько стандартных вопросов и через минуту бравым шлепком прилепил мне на грудь переливчатый фиалковый бэдж в форме уродливой кляксы.

– Теперь вы наш гость. Желаю вам хорошего пребывания в нашей стране, – он протянул мне паспорт и показал рукой на бэдж. – Идентификационную карту не снимать! Носить на видном месте!

– Знаю, знаю, не снимать, даже в душе! – и, не удержавшись, вставил на втором слое: – Буду лепить её себе на задницу! (Конечно, куда ж я без идентификатора, который будет извещать окружающих о том, что я иностранец и со мной нужно вести себя подобающим – острожным – образом?)

И потом на двух слоях сразу:

– Спасибо! – залихватски козырнул доброму таможеннику, схватил свой просвеченный насквозь рюкзак и выскочил из здания аэропорта в густую чернильную ночь.

Снаружи обдало сразу же и нещадно, как в на совесть натопленной русской бане, так что футболка и джинсы мгновенно напитались влагой и намертво прилипли к телу. Да ладно, не привыкать. Я махнул рукой группке местных извозчиков, сбившихся в тесный кружок и что-то активно там обсуждавших, и уже через полминуты широкий, как шаланда, древний красный автомобиль подкатил ко мне, плавно покачиваясь на рессорах, как на волнах.

– Доброго прибытия! Куда господин едет? О…

Удивился таксист на обоих слоях сразу. Перевел глаза с фиолетовой кляксы-иностранки на моё лицо, потом снова на кляксу. Да, вот так-то вот получается: две родины, а в результате ни одной настоящей, везде как чужой… вернее, как «свой среди чужих, чужой среди своих» – точнее не скажешь, уж не помню, откуда эта фраза… В любом случае, объяснять ему мне ничего не хотелось, поэтому я плюхнулся на заднее сиденье и коротко бросил:

– В Гонконг, за Спину Дракона, чуть дальше, к заливу Большой волны.

– Знаю, – таксист кивнул. – Но далеко и поздно?

– Да, далеко и поздно, – подтвердил я. – Я заплачу.

Десяток-другой секунд китаец напряженно обдумывал ситуацию, потом наконец кивнул головой и захлопнул дверцу. Я усмехнулся. Точно так же напряженно обдумывали ситуацию наши (о, всё же наши?) русские девчонки, с которыми я пытался познакомиться в ночном клубе или малознакомой компашке. Улыбнуться в ответ или нет? Сказать своё имя или лучше не стоит? Какой-то он странный… да нет, вроде симпатичный, и забавный… И шепот добросердечной подружки… да он же полукитаец! К тому же ещё и переводчик! Они же все чокнутые! Ну и что, что красавчик? И прикольный? И деньги есть? А дети пойдут – от них же дети рождаются, как и они сами, чокнутые!.. Ой, да, об этом-то я не подумала… тогда лучше не надо… И смущенная улыбка в ответ – извини, я жду своего парня, а он очень-очень ревнивый, сам понимаешь… Да, конечно, понимаю. Извини и ты тоже, удачи…

– Господин, можно включить музыку?

– Что? – не успел я вынырнуть из своих мыслей.

– Музыку включить можно? – перепросил таксист.

– Ах да, конечно, можно…

Первой со мной заговорила только Аля… моя радость, моя любушка, моя милка, моя, моя, МОЯ… и напоенная горячечным жаром ладонь скользит по шёлковистой, вся в росинках пота, змейке позвоночника…

Я вздрогнул. Музыка прокралась тихо, коварно, сгустилась из воздуха как едва заметное марево, подрагивающее над дорогой в полуденном зное, и потом вдруг ударила резко, без предупреждения. Третья часть концерта номер два соль-минор «Летняя гроза» рыжего священника Вивальди, отрешенного от сана за недозволенное поведение во время службы. Странный выбор музыки… неожиданный… Брызжущие потоки звуков вырвались из тесной каморки кабины и выплеснулись в чужую и терпкую, напоенную соленой влагой Южно-китайского моря ночь. Заднее сиденье автомобиля было широченным и пружинящим, как добротная антикварная софа. Я сдвинулся за спину водителя и по совместительству любителя европейской классики, оперся спиной о дверцу и смотрел, смотрел, не в силах оторвать взгляда, как за прозрачной линзой крыши трепещущие струи барочной, девятисотлетней выдержки грозы омывают уродливый лес небоскребов…

Солнечный свет прорвался в комнатушку для гостей на втором этаже приземистого длинного дома, где уже с четверть века располагался так называемый спортинтернат – пятеро наставников-тренеров и около трех десятков пацанов и девчонок, по разным причинам не устроивших своим существованием свои семьи. Мой родной дом, вернее один из моих родных домов… О, господи, Алекс, да есть ли у тебя в этой жизни хоть что-то определенное? Нераздвоенное, нерастроенное, неразчетверенное или вообще не разбитое на сотни осколков? А к чему такие вопросы, если это зависит не от тебя? Разве ты виноват в том, что это старое, сложенное из крупного камня здание спортинтерната одной стеной упирается в наш участок, где в полусотне метров от забора, в тени игольчатых буддийских сосен притаился наш с мамой дом, теперь заброшенный и пустой… На следующий день после гибели мамы директор интерната, мастер Джан, решительным шагом вошёл в нашу гостиную, молча забрал у женщины-полицейского рюкзачок с моими нехитрыми пожитками, уже собранными для отправки в какой-то приют, крепко взял меня, пятилетнего, за руку и увел к себе. Так я и жил и воспитывался в его школе-интернате, из окон которой был виден наш с мамой дом, до пятнадцати лет, пока вдруг не понадобился своему отцу.

Закрыть на ночь ставни я, конечно, не удосужился, и теперь солнечные лучи бесцеремонно хозяйничали в комнате, как будто бы тут вовсе никого и не было. Я поджал ноги, чтобы укрыться от их жаркой ласки, но лучи нахально поползли выше, пядь за пядью захватывая брошенный на пол футон и чёрные разливы простыней. Я вжался в узкую полоску тени, что ещё оставалась у грубо штукатуреной стены, и попытался было снова заснуть, как вдруг коридор взорвался топотом десятков ног, моя дверь настежь распахнулась, в неё ворвался ещё один бесцеремонный и очень мелкий солнечный лучик с отчаянно взъерошенной головой и смеющимися глазами, завопил «Подъем!» и, уже на ходу, несясь в сторону лестницы, докричал: «За опоздание – пятьдесят отжиманий!» Ага, сейчас, пятьдесят отжиманий… кончились те времена… теперь я взрослый и самостоятельный… гость… и могу спать, сколько мне влезет, хоть до обеда! Я лениво перекатился на спину… и откуда только, паршивцы, узнали, что в комнате для гостей кто-то есть? Я же приехал вчера поздно ночью, когда они дрыхли, как сурки… Я блаженно закрыл глаза, вытянулся во весь рост на гладком шёлке простыней… и уже через мгновение копался в старом скрипящем шкафу в стопке ушуистских штанов, чертыхаясь и пытаясь подобрать среди них те, которые более-менее подошли бы к моей явно неазиатской длине ног. Да ладно, вот эти, приспущу на бедра, чтобы подлиннее казались, авось не свалятся. Потом натянул на себя футболку, кеды, сунул голову под струю ледяной воды, бившую из полуржавого крана в каменную ракушку мойки, и, оттолкнувшись ногой о подоконник точно рассчитанным, отточенным с детства движением, впрыгнул в выстланный мозаичной светотенью колодец двора.

…Мельчайшая бурая пыль, вздыбленная в воздух десятками прыгучих ноге терракотового плато спортплощадки, сухо поскрипывала на зубах и за пару часов покрыла лицо тонким забралом. Я скорее размазал грязь, чем вытер пот со лба рукавом футболки, и вздрогнул. Чёрт возьми, и почему я всегда так остро реагирую на чужие пристальные взгляды? Точняк, вялотекущая паранойя…

– Аликэсай, подойди ко мне.

Мастер Джан стоял на краю площадки. Совсем не изменился, как и десять, и пятнадцать лет назад всё такой же сухопарый и жилистый, как старый волк, с режущим своей обманчивой безмятежностью взглядом. Этот взгляд я всегда ощущал на самом дне своей черепной коробки.

– Рад тебя видеть, мальчик. Опять по работе?

Я полукивнул-полукачнул головой, и да, и нет одновременно. Глупое детское правило «врать нехорошо» всё ещё сидело в голове, хотя уже мешало всё реже. Но на этот раз, разумеется, я облажался (если уж врёшь, то ври так, чтобы поверить в это хотя бы самому!) и получил заслуженное – меня окатили тем самым ненавидимым мною взглядом и высокомерноотрывисто бросили уже на ходу:

– Зайдёшь ко мне, когда освободишься.

И это всё?! Всё, чего я достоин?! Ни лишнего тёплого слова, ни улыбки? Только хлёсткая пощёчина презрения за то, что посмел, счёл возможным сказать что-то не начистоту? Да почему ко мне – ко мне! – такое отношение?! «Зайдешь, когда освободишься…» А обязан ли я заходить и отчитываться, как нашкодившее дитя? Он что, не понимает, что я взрослый человек и имею право делать всё, что я – Я — захочу? Ни перед кем не отчитываясь в своих поступках? Я опустился на землю и смотрел ему вслед. Утреннее солнце жгло так нещадно, что казалось, в венах у меня течёт не кровь, а кипяток… А, может быть, Алекс, дело-то вовсе не в солнце… и не в его словах… а в том, что рядом с мастером твоя неполноценность начинает прямо-таки бить в глаза? Все твои мелкие страстишки, сомнения, тревоги, которыми ты привык жить, вылезают наружу, как микробы под микроскопом, и становятся просто смешными? А признавать это, ох, как неприятно… Да и если бы только это! Ты ведь прекрасно отдаешь себе отчет в том, что никогда тебе не подняться до его уровня, никогда не сбросить с себя этой дешевой елочной мишуры, к которой ты так привязан… Не того полета ты человек… Поэтому ты зайдешь к нему. И отчитаешься, оправдаешься, объяснишь… Просто потому… просто потому что это по-человечески. Потому что в тебя безоглядно, ничего не спрашивая и не прося взамен, вложили столько души… как и во всех остальных полуброшенных, полузабытых пацанов.

Я встал с земли и решительно зашагал к дому. Пора начинать своё "расследование". Чего тянуть? Библиотеки уже открылись. Наверное, будет лучше пока никого не дёргать, порыться самому в книгах, поглубже познакомиться с творчеством профессора Линга, авось, что и само всплывет на поверхность, а потом уже решать, что делать дальше… Но сначала душ!

Ледяные струи ударили о разгоряченную кожу, обожгли, сперли дыхание и укатились бурным ручьем по выстланной изумрудным мхом канаве. Импровизированный местный душ – чуть расширили нишу в скале под водопадом, выдолбили в камне желоб, чтобы отвести сточную воду – функционировал так же исправно, как в детстве, и был таким же студеным. Почему-то мне вспомнилось, как однажды в детстве учитель истории рассказал нам о разливах Нила в Древнем Египте. Тогда, восьмилетним, я подумал, что Нил разливается из-за таяния ледников, и твердо верил в это все эти годы… пока пару лет назад не приехал с правительственной делегацией в Египет и в один из дней не забрался (разумеется, незаконно) на самую вершину пирамиды Хеопса. Там, под этим пустынным, иссушающим насквозь африканским солнцем мне в голову неожиданно ударила мысль – да откуда здесь могут быть ледники?! И, если нет ледников, почему тогда разливается эта священная река? Так это и осталось для меня загадкой…

Не дожидаясь, пока моя кожа покроется корочкой льда, я вылез из-под душа, натянул прямиком на мокрое тело джинсы и футболку из разряда "поприличнее", заскочил на пару минут на кухню, где послушно выслушал жалобные причитания нашей поварихи: «Ляо-Ша, какой ты худой… как дворовый щенок… Тебя там, в России, совсем не кормят…» Ха, да кому меня там кормить? Сам кормлюсь, и вполне нормально, кстати… Проглотил привычный рисовый отвар с кусочками рыбы – эх, сейчас бы мою привычную утреннюю чашечку свежесваренного кофе с щепоткой апельсиновой цедры и россыпью мелкого моравского аниса! – и выскочил за ворота.

Их я заметил сразу, как только вошёл в вагон местной подземки – "массовой транзитки", как её тут называют. Двое в скучных серых костюмах со скучными лицами просто бросались в глаза своей нарочитой неприметностью. Впрочем, они особо и не скрывались. Что ж, почти всё официально: официальный иностранец, а к нему приставлен почти официальный "служебный" эскорт… Я прислонился затылком к прохладной металлической стенке вагона и закрыл глаза. Ладно, чего заранее волноваться? Авось куда-нибудь вывезет… поймал себя на этой мысли и усмехнулся: видать, Ляо-Ша, ты всё же гораздо больше русский, чем привык считать…

«Центральная библиотека», – прочирикал звонкий девичий голос, на втором слое пожелав всем хорошего настроения. Я заботливо оглянулся на пару своих сопровождавших – мол, идём, парни, не отставать – и вышел на пустынную платформу. Мозаичная дорожка из лепестков турмалиновых и родолитовых роз вилась по пустынным кварталам мимо частокола заброшенных небоскребов, выщербленных чёрными провалами окон. Они торчали из земли, как полуразрушенные драконьи зубы. По каким-то ведомым им одним соображениям китайцы не сносили старые ненужные дома, просто оставляли их умирать своей смертью. Что ж, возможно, в этом была своя логика… Город, где живут и умирают дома…

Местная библиотека представляла собой комплекс из десятка приземистых зданий, сверху донизу забитых древними бумажными фолиантами и переливчатыми рулонами шёлковых книг Новой эпохи, когда в стране запретили издавать бумажные книги, фактически прекратили производство бумаги и перевели всю печатную продукцию на шёлковую основу. Ну, под предлогом якобы "возвращения к корням", но на самом деле ради достижения одной совершенно очевидной цели – установления тотального, всеобъемлющего и всепроникающего контроля. Естественно, после принятия законов "Новой эпохи" количество издаваемых книг и всевозможной периодики резко сократилось – дорого, однако, принтовать на шёлке, это вам не на бумажках всякую непотребную муть штамповать – что практически свело на нет всякое брожение умов. Гениальный ход, надо признать. Во многом именно благодаря нему, а не каким-то там благовидным мерам всего за пару десятилетий в стране, которая балансировала на грани панического безумия и кровавейших революций, вымирая с непостижимой скоростью – за сотню лет великой глобализации и последовавшего за ней великого размежевания от двух с половиной миллиардной нации осталось едва ли пятьсот миллионов – воцарился покой и порядок. К лучшему или к худшему, кто его знает? Да и есть ли у нас право судить?

Я отыскал здание со скромной вывеской «История, философия, социология», пытавшееся скрыться от чужих глаз в цветущей пене орхидных деревьев, поднялся на неспешном эскалаторе к стеклянным дверям и вступил в стерильную, тщательно откварцованную прохладу библиотечного холла.

За библиотекарской стойкой Центральной муниципальной библиотеки города Гонконга сидела русалка. Да-да, именно так – русалка. Уж можете мне поверить, в девушках я разбираюсь неплохо, меня не обманешь… Я ошеломлённо уставился на неё, напрочь забыв о всяких нормах приличия. Русалка нехотя оторвалась от книги, окатила меня прозрачным омутным взглядом, томно тряхнула водопадом волос, переливавшихся всеми оттенками зеленого от нежного хризолита до глубокого изумруда с прожилками золотых прядей, и неожиданно – абсолютно по-человечески, тепло – улыбнулась.

– Добрый день, господин! Чем могу вам помочь?

– Помочь? А да, могли бы… – пробормотал я и снова замолк.

Русалка спокойно ждала. Наконец, я сглотнул и кивнул в сторону её головы:

– Занятная гамма…

По её лицу скользнула неверная русалочья улыбка.

– Знаете, я хотел бы ознакомиться с работами профессора Линга. Вы можете мне помочь?

О, чёрт, что-то явно было не так. Не так должны реагировать молоденькие симпатичные библиотекарши на такие простые вопросы. Хотя в общем-то, Алекс, зачем лукавить? («Алексей, будь честным хотя бы перед собой…» – тут же услужливо всплыло в голове. Господи, и почему мои русские родственнички и друзья так любят произносить эту глупую патетичную фразу?!) Итак, Алекс, зачем лукавить? Уж ты-то, пожалуй, лучше других знаешь, почему это некое и таинственное "что-то" идёт не так…

Эх, была не была…

– Насколько я знаю, это профессор вашего местного университета, и у вас должно иметься полное собрание его работ. Меня особенно интересуют его последние исследования, в частности, за последние год или два.

Девушка торопливо склонилась к монитору, спрятавшись от меня за завесой нефритовых прядей, и забегала пальцами по клавиатуре.

– Да, у нас имеются работы профессора Линга, но только пятилетней давности. Возможно, в последние годы у него не было новых публикаций. Будете делать заказ?

Интересно, можно ли верить словам очаровательной фарфоровой куколки, которая на втором слое щебечет вам о необычайно изменчивой погоде, установившейся этим летом над полуостровом Девяти драконов – «знаете, то испепеляющая жара, то проливные ливни… потоки на улицах аж до самых (восхитительных, персиковых, с ямочками по боками, я в этом не сомневался) коленок!» Насколько я помнил, та исследовательская работа, которую я переводил в России, была издана чуть больше года назад. Перевод был заказан Институтом истории Российской академии наук, следовательно, работа попала в страну вполне официальным путем – вряд ли наших академиков можно было заподозрить в пристрастии к контрабанде. А это значит, что до недавнего времени в самой Поднебесной опусы профессора Линга представляли собой чисто научный интерес и находились в открытом доступе. Но потом вдруг случилось нечто — что именно, хотел бы я знать! – что насторожило китайские органы безопасности, заставило их принять меры, и так далее и тому подобное, со всеми вытекающими отсюда последствиями… в том числе и для меня тоже…

– Странно, а я был уверен, что профессор всегда полон свежих идей и грандиозных планов. Видимо, я ошибался. Что ж, придется довольствоваться старыми работами. Может быть, открою для себя что-то новое… – я прервался на полуслове, поймав ошарашенный взгляд девушки, и едва не захохотал… Да, Алекс, хреновый из тебя шпион, прямо сказать. Задумался. Отвлекся. И что ты там цитировал на втором слое? Ах да, отрывок из «Оды великой радости любовного сплетения Неба и Земли» Во Синцзяня? Как там у нас… «любовница послушная, наложница услужливая, – щек мягких полукружие, и лезвия бровей…» Чудненько… И с таким-то вот гениальным умом ты ещё на что-то надеешься?! Например, открыть "что-то новое" в социо-исторических опусах профессора Линга, вдоль и поперек изученных спецами аналитического отдела Управления государственной безопасности Поднебесной? Какая восхитительная самонадеянность…

Я ткнул наугад в первые пять книг, дождался, пока девушка неспешно, как и подобает русалке, прикатит массивную тележку с переливчатыми рулонами, и устроился перед огромным окном. Посетителей в зале было мало, троица студентов с тоскливыми взглядами и парочка аспирантов. Было хорошо и спокойно. Может быть, я действительно становлюсь параноиком? Нелепые догадки, подозрения… («Лёшка, будь честным хотя бы перед собой…» Чёрт подери, опять эта фраза! На этот раз голосом Али. Ну да хорошо, буду, буду!)… бредовые галлюцинации посреди душной летней ночи… Да ладно бы просто галлюцинации. Махнул рукой да забыл. Так ведь нет, ты повелся на них! Поверил, рванул из страны, как ошпаренный, чтобы проверить свои догадки! Ну, хорошо, Алекс, допустим, ты и впрямь сумасшедший. Но почему тогда в библиотеке нет последних трудов профессора Линга?! Кому и зачем могло понадобиться изымать работы историка-чудака, которого интересует лишь давным-давно забытое прошлое, укрытое толстенным слоем пыли веков?

Заправив край тонкой ткани под деревянный валик, чтобы удобнее было читать, я дернул за болтавшийся перед глазами красный шнур. С потолка с мягким шелестом упала-развернулась бумажная ширма с полупрозрачными водяными драконами. Ну не могу я с собой ничего поделать – не люблю я читать книги на людях и всё тут. Поэтому читал я всегда воровато, украдкой, выискивая местечки поукромнее и ревностно следя за тем, чтобы кто-нибудь – не дай бог! – не заглянул мне через плечо. Почему-то чтение представлялось мне занятием в высшей степени интимным, в чем-то сродни занятию любовью (ох, Алекс, как хорошо, что тебе не пришло в голову высказать эту мысль нашему психиатру!). Как будто бы для того чтобы пролезть сквозь узкую кроличью нору в сотворенный чужим сознанием мир, нужно было поднять забрало, сорвать с лица все маски и скинуть с души тяжёлые защитные латы… в результате чего человек с открытой книгой в руках сам становится открытой книгой для сторонних глаз, ну или для камер наблюдения…

Иероглифы были вплетены в ткань простой чёрной нитью. Для художественной литературы, а тем паче для поэзии, часто использовали перламутровую или хамелеоновую нить, а иллюстрации вышивали вручную, и такие книги стоили целые состояния. Но научная литература ткалась без подобных роскошеств, а газеты так и вовсе принтовались чёрной краской на искусственном шёлке. Ладно, перейдём к делу. Что тут у нас? «Антропотоки и модель этнокультурных плит»…[9] Да уж, весьма увлекательно… «Тогда как Океан представляет собой мировое пространство коммуникации, производство геополитического материала, в том числе демографического ресурса, носит в основном прибрежноконтинентальный характер. Рассмотрим геополитический чертёж земного шара в период с…» Какая-то странная мысль резанула моё сознание, но тут же исчезла. Ладно, обдумаю это потом, на досуге. А пока… а пока очевидно одно: никакого третьего слоя нет и в помине!

Через пять часов, когда чёрная россыпь иероглифов стала сливаться перед глазами в неразборчивую каракульную мешанину, я поднял ширму, скатал последний рулон и жестом показал русалке, что книги можно убрать. На выходе из здания стояла пара банкоматов. Я походя всунул в один свою банковскую карту – если российские спецслужбы уже взялись за меня, счет скорее всего будет заблокирован – и после секундного размышления набрал сумму. За услуги в Китае платили по странному принципу" после и сколько сочтете нужным", но, на удивление, бизнес в стране процветал. Через секунду на экране замигала надпись «Оплата произведена», и на втором слое «Спасибо за ваш визит. Будем рады видеть вас снова». Вот и ладненько. Пока не заблокировали. Значит, какое-то время у меня ещё есть. Я выдернул из банкомата карточку и выскочил на улицу.

Снаружи меня подхватил горячий, солёно-слёзный муссон и уже не отпускал ни в просторной красной шаланде такси, пойманной мною тут же, на узкой улочке меж облупленных небоскребов, – он залетал в открытые настежь окна и ласкал, держал меня нежными, родными ладонями – ни когда я поднимался по выщербленной каменной лестнице старого кладбища, многоступенчатым амфитеатром врезанного в склон холма над роскошной, подернутой пастельно-бирюзовой дымкой бухтой; ни потом, когда я медленно присел на колени и прижался лбом к тёплой, напитанной солнечным светом башенке-надгробию с многослойными завитками крыши. Симпатичная молодая женщина со смеющимися глазами, какой я её помнил по сохранившимся фотоснимкам, смотрела на меня пристально, не отрывая взгляда, будто пытаясь впитать меня всего, впечатать, выгравировать в своей памяти до мельчайших деталей… «Вот и я, добрый вечер, мама…»

Она продолжала неотрывно смотреть на меня и улыбаться. «Видишь, каждый раз я приезжаю к тебе всё более взрослым… скоро стану старше тебя… и всё более сильным и умным…» Она засмеялась, засветилась, протянула изящную золотистую руку, сотканную из солнечных лучей и соленого ветра, и ласково потрепала меня по волосам. «Ты мой взрослый, самый-самый глупый и самый-самый любимый сын…»

…не отпускал он меня и тогда, когда я лежал вниз лицом на пустынном песчаном пляже, том, что почти напротив интерната – только спуститься вниз по ущелью, по заросшей влажной зеленью туннельной аллее к океану – и лениво смотрел, как переливаются застрявшие в ресницах соленые капли под робкими лучами вечернего солнца. После полуторачасового заплыва голова слегка кружилась, тело было легким и невесомым, будто всё ещё парило в зеленовато-прозрачной толще воды. Именно ради этого сладостного ощущения полета, которого безжалостно лишает нас воздух, мы в детстве купались в любое время года, даже в страшный сезон штормов – надо было лишь неслышно, втайне от дежурного воспитателя, выскользнуть из окна подсобки, выходящего в заросли чайного кустарника, быстро-быстро добежать до побережья, скинуть с себя всю одежду, чтобы потом не выдать себя мокрой футболкой или штанами и… и летай! Главное было не бояться. И я не боялся – ведь тонет лишь тот, кто боится…

Солнечный диск вяло погружался в блеклую воду, как разморенная медуза, утягивая за собой шафрановые щупальца-лучи. В тех книгах, которые я бегло просмотрел сегодня, я не обнаружил ни намека на существование третьего слоя. Ни-че-го. Немного заинтересовала меня лишь одна из ранних работ, да и то из-за самой темы. В ней профессор анализировал мифологию различных народов и классифицировал все нации по двум категориям – те, кому с разной степенью успешности и на разных этапах своей истории удалось воплотить в жизнь свои мифы-мечты (да-да, оказывается, мечты есть не только у людей, но и у наций. Вот уж никогда об этом не задумывался!), и те, кто потерпел в этом неудачу. Однако ученый ограничивался лишь сухой классификацией, не объясняя причин подобных удач или провалов. В целом же я остался топтаться на том же месте, откуда начал. В голове услужливо всплыла старая пословица на древнем, а потому однослойном вэньяне – «не спросив дороги, не спеши вперед». Однозначно разумно, но в твоем случае, Алекс, дорогу спрашивать не у кого, да и в общем-то небезопасно. Может, стоит заглянуть в университетскую библиотеку, а потом уже встретиться и с самим профессором?

Я вздрогнул, когда рядом с моей головой вдруг раздался сухой шорох. Мастер неслышно подошёл по песку – на вкрадчивых тигриных шагах не сказывался возраст – и присел рядом, положив ладонь мне на затылок. Я почувствовал, как тело невольно напряглось под этой обманчиво мягкой ладонью… Чего там скрывать, я никогда не отличался особым послушанием, а воспитание у нас в спортинтернате не отличалось особой мягкостью, следуя древнему принципу, что только из-под огненной палки выходят достойные люди. Что ж, может, оно и так… а, может, и нет… как теперь узнаешь? Но тело об этом помнило, даже спустя столько лет, и я снова зябко поежился.

Я молча смотрел на побелевшие от злости скулы отца и думал о том, что бледнеть от ярости – пожалуй, единственное качество, которое я унаследовал от него. Ну, если не брать в расчет пронзительно-дерзкие изумрудно-котовьи глаза. («Человека с такими глазами невозможно жалеть, – однажды сказала мне Аля. – Чаще всего в него просто хочется метнуть тапком…»). Всё остальное у меня было от мамы, ну или само по себе… по крайней мере, мне так нравилось думать.

– Знаешь, Алексей, я даже благодарен вашему учителю за то, что он держал тебя в ежовых рукавицах. С тобою иначе нельзя. Ты не умеешь ценить хорошего отношения, – отец раздраженно мерил шагами просторный, безупречный в своей роскошно-краснодеревной антикварности кабинет. – Я уже пожалел о том, что привез тебя в Россию. И чувствую, что пожалею об этом ещё не раз. Всё больше склоняюсь к мысли о том, что уж лучше бы журналюги раскопали всю эту грязь…

Почему "грязь"?

– … про внебрачного, брошенного мною на задворках Поднебесной ребенка…

Разубеждающий, полный сарказма акцент на слове "брошенный". Великолепно, папа!

– Думаю, моя политическая карьера выдержала бы один подобный скандальчик…

Безусловно бы выдержала, не сомневаюсь…

– Да ты знаешь, какие механизмы мне пришлось задействовать, скольким людям причинить беспокойство, чтобы отмазать тебя от суда и замять это дело?!..

Я стоял и молча смотрел на его побелевшие скулы.

Их было трое на выходе из ночного клуба. Приличного ночного клуба, кстати сказать, с хорошей репутацией, в славном и приличном городе Киеве. Нас тоже было трое. Я и ещё две девчонки, смешливые, полненькие, темноволосые сестрички, с которыми я познакомился накануне, когда после особо тяжкого дня переговоров – переводил с японского, а это, кто знает, отдельный и очень длинный разговор – отправился проветрить голову на берег Днепра. Стоял ранний ноябрь, по прозрачной воде скользили янтарные листья, похожие на капли солнечных лучей. Я воровато огляделся – плавок-то с собой не взял, да и кто берет с собой плавки, отправляясь в командировку в Киев в ноябре месяце? – быстро, пока никого нет, скинул с себя одежду и нырнул с невысокого пандуса в студеную воду. Она обожгла, опалила, я вынырнул из неё поплавком, стараясь не заорать, и потом минут десять барахтался среди солнечных листьев, стараясь самому не покрыться корочкой льда. И только когда уже вылез на берег, стянул с себя и принялся выжимать те самые, счастливые, с красными машинками, семейные трусы, услышал за спиной задорный девичий смех. Несколько секунд я так и стоял с полувыжатыми трусами в руках. И что только занесло этих девиц на набережную в такую собачью погоду? Сидели бы лучше дома, семечки лузгали, и не мешали нормальным людям купаться! Потом нарочито спокойно натянул на себя футболку, джинсы, засунул мокрые трусы в боковой карман рюкзака и только тогда повернулся. Метрах в пятидесяти – и откуда только взялись? – стояли, опершись о перила, две симпатичные украинские пампушки-хохотушки и покатывались со смеху, глядя на меня…

Как же их звали? Чёрт, я даже не помнил их имена!

Так вот, на выходе из ночного клуба нас ждали трое. Сценарий был отработанным и заезженным до омерзения.

– Эй, ты, узкоглазый, оставляешь нам девочек и проваливаешь отсюда цел кой…

Парни довольно заржали.

– Нуты понял? Давай катись отсюда, и побыстрее!

У одного в руке сверкнул нож, он бравировал им, скорее пугал, чем приготовил для дела. Уж в этом-то меня не обманешь. Иначе не выставлял бы напоказ, спрятал бы в рукаве. Внутри тяжёлым холодным студнем колыхнулось насмешливое спокойствие. Хотите поиграть? Ладненько, поиграем… И привычная пустота в душе. Ни скользких проплешин страха, ни жгучих щупалец злости. Лишь одно желание – причинить боль. Звериную, чистую боль… Я ударил первым. Тот, что с ножом, вырубился сразу. Выверенный классический удар в челюсть, вживленный в мышцы годами тренировок. Удар, блок, ещё удар, захват сустава, залом, сухой хруст… второй, кажется, даже не успел понять, что происходит. Да и куда вам, дешевые уроды, со мной тягаться? Со мной и королевская кобра-то в реакции не сравнится… Я раскидал их, как в низкопробном пошленьком боевике. Ещё пара трудноуловимых движений, и третий медленно сполз вдоль стены. Сел, раскачиваясь и тихо постанывая от боли. Я подошёл к нему, резко пнул ногой в левый висок. У него что-то сухо щелкнуло у основания черепа, и он медленно завалился на бок. Первый по-прежнему лежал ничком, кажется, без сознания, в правой руке судорожно сжимая нож. Я шагнул к нему, вывернул эту руку с ножом назад до предела, обхватил ладонью его кулак и с размаха всадил лезвие промеж его карманов брюк, между ягодиц… Ну вот и всё, ребятки, повеселились… Потом схватил под локти двух визжащих девчонок и поволок их по ветреным улицам отпаивать дикой смесью абсента с горилкой в ближайший ресторанчик…

Как выяснилось спустя неделю, эти парни оказались какими-то там сынками, но мой папашка оказался всё равно влиятельнее их папашек, ну и так далее, также по весьма заезженному сценарию…

Я натянул футболку и джинсы и сел на тёплый песок. Мастер Джан устало смотрел на блекнущее солнце и молчал.

Я тронул его за рукав.

– Мастер, бог есть?

Он не ответил, продолжал молчать, не глядя на меня, будто не считая нужным отрывать ради меня взгляд от далекого равнодушного неба.

– Мастер…

– Знаешь, мальчик, – наконец он заговорил так тихо, что я едва различал его голос среди предсумеречного шепота волн. – Полгода назад, той зимой… я оказался на Новых территориях, совершенно случайно, нужно было купить кое-что для школы перед праздником фонарей… Я выходил из лавки, когда встретил своего бывшего ученика. Теперь он служит в полиции, лейтенант. Он обрадовался, когда увидел меня, расспросил про школу, а потом попросил поехать вместе с ним, чтобы забрать одного ребенка. Сказал, что они обнаружили подпольную лабораторию на болотных островах… Туда привозили людей, и детей тоже – из неблагополучных семей, из глухих деревень, или просто бездомных… Изымали у них органы для трансплантации… Прибыльный бизнес, сам понимаешь, люди готовы отдать любые деньги, чтобы спасти жизнь себе или своим близким. Я поехал с ним…

Ночь вкрадчиво наползала на берег, жадно слизывая палевую глазурь с песчаного пляжа.

– Я врач по образованию, работал им в молодости, пока не пришёл в спортшколу… Я привычен к крови и боли… Но в той лаборатории… когда я зашёл туда, там были полки с пластиковыми контейнерами-холодильниками, много полок, по всей комнате, в несколько рядов, и в каждом контейнере комки живой плоти… Я упал на колени, на какие-то сточные решетки в полу, и меня вывернуло наизнанку, выкрутило всего до последней капли, как тряпку, от омерзения, от душевной судороги. Мой мозг не выдержал этого. Я потерял сознание… Потом в маленькой каморке на заднем дворе мы нашли мальчика, лет пяти. Он забился в угол и никому не давался в руки…

Океан дышал рядом, большой, ласковый, тёплый.

– Ляо-Ша, бог есть?

Я опустил глаза. И ничего не ответил. Мастер молча поднялся и пошёл прочь, а океан преданно бежал рядом, ластился у его ног, лизал горячим языком, словно провинившаяся собака, пытаясь загладить тайную, известную лишь им двоим вину…

Я бежал вниз, быстро-быстро перебирая ногами по выжженным до белесой желтизны ступеням Этеменанки. Сто, двести, триста, тысяча, две, три… Золотой ярус, серебряный, алый, синий, пурпурный, белый… и, наконец, последний, чёрный… На верхнем ярусе, небесно-голубом, том, что выложен дорогим глазурованным кирпичом и упирается в иссушенное лазоревое небо страшными и кривыми исполинскими золотыми рогами, я никогда не бывал. Да халдеи туда никого и не пускали. Там, на самом верху, находится священный храм великого бога Мардука, где по слухам стоит огромное, застланное роскошной золотой парчой ложе бога Мардука и золотой стол бога Мардука. Никто не смеет проводить там ночь, даже сами жрецы-халдеи, кроме одной только женщины, которую бог выбирает себе в наложницы из всех местных женщин. Видел я её. Красива, будто вся из меда вылита, глаз не оторвать. Аж дух захватывает. Хотя на что мне чужие красавицы? У меня своя – загляденье…

Я вспомнил о Шунрии[10] и принялся спускаться ещё быстрее, крепко прижимая к груди стопку глиняных табличек. Сейчас забегу в Южный дворец в канцелярию, отнесу эти пророчества, а уж переведу их завтра с утра, авось ничего с ними не случится, не испортятся – тем паче что караван с египетскими посланниками, что прибыли специально за ними по приказу своего фараона из далекого чёрного Кемета, отбывает только после великого новогоднего праздника акиту. И потом бегом поскорей к ней, к ней, к ней, к моей девочке, к моей любушке, у которой губы покрыты небесной пыльцой, а тело сладчайшим розовым маслом, лишь бы успеть, пока её родители не вернулись из загородного поместья… Я ловко оббегал на лестнице тяжеловесных жрецов, шествовавших неспешно и важно, как жуки-скоробеи, медиумов и предсказателей с бледными лицами в одеждах, источающих тревожные ароматы потустороннего мира, задумчивых астрологов с пачками табличек в руках, медленно поднимавшихся к своим ярусам.

– Рамша тава!.. Рамша тава!.. Рамша тава!

(Добрый вечер!.. Добрый вечер!.. Добрый вечер!)[11] Некоторые кивали в ответ:

– Лэ-альмин-хъи Накиру!

(Живи вечно, Накиру!)

Чёрный ярус, первый, самый высокий. Там, внутри, в полутьме тайных лабиринтов, куда вход разрешен только жрецам-халдеям, да их прислужникам, стоит огромная, в 12 локтей[12] высоты статуя верховного бога Вавилонии, сына чистого неба Мардука, отлитая из 600 талантов[13] наичистейшего золота. Пообок от неё – большой алтарь, где жрецы из халдейского рода приносят в жертву взрослых животных, а прямо перед ней, у ног Мардука – золотой алтарь, где режут только сосунков и воскуривают драгоценный ладан. По правде говоря, не люблю я это место. Пахнет здесь смертью, но смертью не чистой, как на полях сражений, а смертью насильственной, нежеланной. Поговаривают, что подчас этот золотой истукан требует испить даже людской крови. Хотя мало ли разных страстей говорят. Поменьше надо уши распускать. И без того что-то сидит глубоко внутри, там, где бьется горячий комок сердца, и гложет, гложет без устали, без конца, день и ночь. Устал я от этого. Может, и правы те, кто прозвал меня Накиру, пришельцем, чужим. Хоть и родился в этом городе, а что толку? Всё равно как чужой. Может, потому что говорю на чужих наречиях, толмачом служу, да и много с чужаками дело имею, так и сам стал чужаком?

Быстрее, быстрее… Я почти бежал по мощенной известняковыми плитами площади, кольцом охватившей громадину зиккурата. Вот уже и высокие ворота, что ведут из храмового города Эсагилы, за ними нестройные ряды богатых трех-, четырехэтажных домов, где живут священнослужители, предсказатели и астрологи. Дальше улочки поуже и дома попроще, для прислужников да паломников со всего света. Я нырнул в плотное людское месиво – пестрое разноцветье одежд, мешанина чужеземных ароматов, перезвон золотых-медных украшений, бряцанье оружия, разноголосье языков. Египет, Сирия, Эфиопия, Элам, Персия, Сидон, Мидия, Аравия, Ливия… И в обычные-то дни чужестранцев немерено, а уж накануне праздника вдесятеро больше. Ещё бы, отец богов Мардук будет выбирать себе новую наложницу. Все хотят посмотреть на красавицу, а то и выставить на суд бога своих дочерей. Вдруг да и выберет? Почести семье всякие, а деньжищи… Опять же не мешает молитвы богам вознести, грехов за год немало поднакопилось, а то и с просьбами какими обратиться… И чтобы повернее дошли до ушей небожителей, жертвенного козленка жрецам передать и мешочек с серебряными шекелями. А если есть мешочек поболее, с серебряными минами, то можно и к астрологам пойти, судьбу свою разузнать… И не нужно забывать про богатые пиры с щедрыми угощениями во все из одиннадцати дней празднества. Короче говоря, визит в столицу мира, "врата богов" Вавилон, город роскошный, греховный и сладострастный, где каждый ищет наслаждений да удовлетворения своей непомерной жадности и амбиций, – событие великое…

Я легко скользил сквозь толпу, и пьянящая радость – я люблю, и я любим, любим, любим! – выплёскивалась из меня, обдавая всё вокруг хмельной пеной – людские лица, жесты, дома, звуки, запахи, слова, город…

– Подъем!

От дикого крика я взвился на полу. Да уж, Алекс, отвык ты в России от такого бесцеремонного обращения, взрослым стал, остепенился. Я впопыхах натянул на себя ушуистские штаны, футболку, глотнул ледяной воды прям из-под крана и выпрыгнул в окно. За опоздание на тренировку – пятьдесят отжиманий, невзирая на то, что ты взрослый и умный, так что лучше уж поспешить…

Зачем вам тело, если оно ничего не умеет? Где-то давным-давно прочитал, что тело должно уметь говорить, причем говорить на разных языках – и не только на упрощенном до безобразия пиджине обыденной жизни, но и на молниеносно-жестком языке боевого искусства, на высвобождающем чувства языке танца и… да-да, на расслабленном, сумеречном, томительно-сладостном языке любви. Физической любви. Секса… Вот чёрт, как же хочется сейчас этого самого секса! Когда он у тебя был в последний раз?

Месяц назад? Точно, с месяц… С рыжеволосой красоткой Лерой, студенткой пятого курса мединститута. Помимо восхитительной круглой попки и живого ума, у Леры был ещё один преогромнейший плюс – она считала себя непревзойденной во всех отношениях, поэтому у неё всегда было превосходное настроение. А для женщины, как я уже понял в свои двадцать шесть лет, это весьма и весьма большой плюс. С ней было весело и легко, мы много смеялись, она с удовольствием принимала от меня горы подарков и, окруженная толпой поклонников, неизменно твердила, что я – единственный мужчина, за которого она бы с радостью вышла замуж. «Лёшка, котик, ты такой же законченный эгоист, как и я. Ты это прекрасно понимаешь! Как бы ты ни притворялся, как бы ни пытался строить из себя порядочного и благородного, тебе на самом деле наплевать на всех и вся. Ты всегда думаешь только о себе… Я тоже, поэтому нам с тобой вдвоем будет хорошо…» Нам с ней вдвоем и правда было хорошо. Особенно в постели. К счастью, для хорошего секса необязательно нужна любовь…

Я лежал на спине в перистой тени королевского депоникса, раскинувшего свою пылающую крону у края спортивной площадки, не в силах сдвинуться с места после убийственной трехчасовой тренировки. Ладно, Алекс, хватит философствовать и мечтать о бурном сексе. Какой тебе сейчас секс? Не смеши людей… Тут до душа бы доползти… тем паче что в ближайшее время тебе никакой секс всё равно не светит. Так что давай, пошевеливайся! Через пять дней тебе, кровь из носу, нужно вернуться в Россию, и так неприятностей не оберешься – зачем поехал, почему заранее не поставил в известность и т. д. и т. п. – а ты в своём "расследовании века" ещё не продвинулся ни на йоту, Шерлок.

Я поднялся, стряхнул со штанов кровавые лепестки депоникса и поковылял к водопаду.

Девять корпусов сянганского университета, разместившегося на полуострове Коулун,[14] были построены в виде девяти разноцветных драконов, которые свернулись кольцами или вздымались на задних лапах посреди изумрудной зелени парка. Немного поплутав по тенистым дорожкам, я наконец-то вышел к корпусу историко-философских наук. Чёрная рептилия уютно растянулась рядом с небольшим поросшим ряской озерцом. Всё верно, гуманитарные науки – чёрный цвет – стихия воды. Полный фэн-шуй… Вход в здание располагался в том месте, где по моим понятиям у дракона должен был находиться желудок.

– Хорошо хоть не сделали вход в заднице, – вслух утешил я сам себя и двинулся было к прозрачным дверям.

– Смотря куда тебе нужно, – внезапно раздался за моей спиной насмешливый женский голос.

Я резко обернулся, почти что отпрыгнул в сторону – чёрт, Алекс, да ты совсем дерганым стал, нельзя же так реагировать на женские голоса! – и увидел перед собой китаянку со стопкой переплетённых шёлковых альбомов в руках. «… глаза, полные воды, и лик, словно нежный розовый бутон, с которого твои губы жаждут снять капли утренней росы…» Девушка была красива до умопомрачения, до потери всякой мужской воли, так что впервые в жизни от женской красоты у меня перехватило дыхание… по-настоящему перехватило, а не для красного словца, просто перестало дышаться и всё, а я стоял и ошарашено и бесцеремонно разглядывал её с ног до головы… о, боги Поднебесной, да неужели ж такое возможно?…

– Так куда тебе нужно?

– Мне… куда?.. На исторический, – пробормотал я, одновременно попытавшись извиниться на втором слое за своё странное поведение.

– Аааа… а то я подумала, что на медицинский, к психиатрам, – протянула она и весело смотрела на меня.

А ведь почти угадала. Сама не знает, насколько близка к истине.

– Да нет, я просто… просто задумался, а вы так тихо подкрались сзади… – я наконец-то немного пришел в себя и сумел улыбнуться.

– Тогда идём!

– Куда?!

Ох, Алекс, да ты, как я погляжу, совсем голову потерял…

– Туда, куда ты хотел! – она лихо крутанулась на каблучках и зацокала по выщербленной плиточной дорожке. – Исторический находится в хвосте здания, то есть дракона, поэтому вход на факультет расположен именно там, где ты и подумал.

Она шла, не оглядываясь, уверенная в том, что я бегу за ней следом, как послушный щенок. И, конечно же, она была права…

– А ты что, окончил школу и хочешь поступать на истфак?

Ну вот, опять та же история! Да знаю я, знаю, что выгляжу моложе своих двадцати шести лет! Вечно охранники ночных клубов останавливают на входе, так что приходится доставать водительские права или паспорт и под ехидные насмешки друзей или, того хуже, подруг доказывать своё совершеннолетие. Но чтобы красивая женщина принимала меня за школьника! Это, знаете ли, уже слишком! Она что, не заметила мой бэдж иностранного подданного?! Хотя, может, и впрямь не заметила… Я скосил глаза вниз. Прилепленная утром на футболку фиолетовая клякса-иностранка едва выглядывала из-под полы расстегнутой рубашки. А, возможно… возможно, это и к лучшему…

– Вовсе нет. Я уже учусь в универе… на инязе, – мрачно соврал я.

– О, на инязе? – Тай, как она представилась мне на втором слое, одарила меня очередным насмешливым взглядом. – Будущий переводчик?

– Ну да, – ещё мрачнее подтвердил я.

– Тогда понятно, почему ты от женщин скачешь, как дикий. И с какого же языка переводишь?

– С русского, арабского, японского, ну и ещё так, по мелочи, типа америколы…

Все языки перечислять я не стал, хватит с неё и такого списка.

– О! – мне показалось, что в её голосе проскользнул оттенок уважения. – Молодец! Насколько я в этом разбираюсь, это очень круто! А зачем тебе понадобился исторический?

– Да задали перевести на русский одну работу здешнего препода, а мне непонятны некоторые моменты. Никак не могу разобраться, что он имел в виду, особенно на втором слое. Вот, хотел найти его самого и спросить.

– Понятно, – она улыбнулась. – К сожалению, не могу тебе помочь, сама я работаю на другом факультете, мало кого тут знаю, да и со временем цейтнот. А мы, собственно говоря, уже и пришли. Тебе прямо через холл, видишь вон ту дверь с двумя фигурами императоров по бокам? Это их деканат, там спросишь. А мне наверх.

– Подождите!..

Я хотел остановить её, задержать под любым предлогом, как любой мужчина инстинктивно хочет удержать рядом с собой красивую женщину, но её точеная фигурка уже исчезла за дверями лифта.

Через пару часов моего «расследования» мне стало ясно, что имя профессора Линга действует на людей подобно разряду полицейского электрошокера. Как только я произносил его имя, приветливые улыбки на лицах мгновенно сменялись непроницаемой маской, кто-то, напрочь забыв про пресловутую китайскую вежливость, утыкался в бумаги и переставал реагировать на мои расспросы, а некоторые так и вовсе сбегали от меня под всевозможными предлогами, а то и без. Проболтавшись полдня по бесконечным коридорам гуманитарного корпуса, я выяснил только одно: примерно с год назад профессор Линг уволился из университета и исчез. О дальнейшей его судьбе никто не знал… ну, или не хотел говорить.

Когда моя голова начала гудеть от пустых расспросов, а живот свело от голода, я ввалился в студенческую кафешку, уютно разместившуюся в левом драконьем глазу. Пристроился там за столиком у прозрачной линзы-стены, буквально за минуту проглотил целую пиалу риса с какой-то сложной смесью водорослей и приправ, а потом долго-долго сидел с чашкой ароматного травяного чая в руках, приправленного горьковатым горным медом, и смотрел, как высокое сянганское небо заливает тяжёлосерой акварелью туч, как первые тёплые капли неуверенно сползают по пыльному стеклу…

Ну вот и всё, тупик, дальше идти некуда. Как иностранец, ты здесь на птичьих правах, да к тому же с тебя не спускают глаз… Плюнуть на всякую осторожность и, несмотря ни на что, попытаться найти таинственно исчезнувшего профессора? Я хмыкнул. Да лучше уж сразу обратиться к тем парням в серых костюмах, что ходят за тобой по пятам. Они-то уж точно знают. Сэкономишь время и силы – сразу же вышлют из страны, и делу конец… А, может быть, ты вообще зря всё так усложняешь? Может быть, профессор Линг просто устал от научной деятельности и решил посвятить себя литературному творчеству? Удалился в тихое местечко и пописывает там себе свои любимые любовные романы?

Я откинулся на спинку кресла, поражаясь собственной тупости. Ну, конечно же, любовные романы! Второй слой!!! Как я мог упустить его из виду?! Перевод того исследования мне заказала наша академия наук, так? Так. Но обычно для таких работ заказывают перевод только первого слоя, потому что второй слой нахрен никому не нужен, верно? Верно. Но мне заказали перевод обоих слоев, потому что… потому что так, скорее всего, было оговорено контракте. А тот факт, что так было оговорено в контракте, означает, что автор придает большое значение тому, что написано не только на первом, но и на втором слое… То есть мнит себя… мммм… литератором, так сказать, из чего вытекает… из чего вытекает, что, желая повысить своё писательское мастерство, профессор мог быть как-то связан с филологическим факультетом, и его работы, вполне вероятно, могут храниться не только в библиотеке исторической литературы, но и на филфаке… Разумеется, умственно-аналитические способности службы безопасности Поднебесной недооценивать тоже не стоило, но чем чёрт не шутит?..

Филологический факультет располагался в отдельно стоящем корпусе-дракончике цвета тусклого чароита, притулившемся среди высоких кленов в паре сотен метров отсюда. Я мелкой рысью промчался по запутанным дорожкам парка, с наслаждением вдыхая напоенный влагой воздух и радуясь тому, что дождь стих, и… и не успел. Уже на самом выходе из зеленой гущи, на самом пороге, рванул коварный порыв ветра, будто поджидал-дожидался специально меня, тяжёлая листва весело затрепетала, зашелестела, обдала меня с головы до пят ушатом холодной воды и – радостно захлопала в ладоши, засмеялась оттого, что вот-таки удалась проказа, поймала молодого наглеца…

Так я и влетел в корпус филфака. Пожилая консьержка на входе равнодушно посмотрела на мою мокрую голову, с которой струйками стекала дождевая вода, но ничего не сказала. Видимо, была привычна к эксцентричности начинающих гениев.

Что ж, продолжим наше расследование…

Поплутав полчаса по темным путаным переходам и порасспросив десяток студентов, я наконец остановился перед дверью, на которой прямо ножом по дереву, без всяких там церемоний, была выцарапана надпись «Литературный клуб», на втором слое гласившая «Перед входом остановись и подумай – а нужно ли это Миру». Ого, ничего себе, предупреждение… Я замер, как вкопанный… А ведь и впрямь, Алекс, об этом ты не подумал?.. Вот ты ищешь чего-то, пытаешься до чего-то докопаться – а нужно ли это миру? Может быть, мир прекрасно обойдется и без этого, а?

Сомнения, сомнения, опять одни сомнения. Когда-нибудь они сожрут тебя заживо, параноик ты конченный. Я зло тряхнул головой… Да плевать мне на весь мир. Мир-то, может, и обойдется, а вот я… Я – нет! Решительно потянулся к дверной ручке и… опять не успел!

Дверь резко распахнулась, из неё вылетела молодая женщина со стопкой шёлковых отрезов в руках, с размаху налетела на меня, отчего все её лоскуты разлетелись по сторонам облаком пёстрых бабочек, застыла на месте и подняла на меня удивлённые глаза.

– Это опять ты?!

Я не менее оторопело посмотрел на Тай, потом перевёл глаза на радужное многоцветье у себя под ногами… вот чёрт, и откуда только она здесь взялась? Надо же было наткнуться на неё снова… Совпаденье? А если нет? А даже если и совпаденье, к добру оно или нет? Эх, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил, вот точно конченный параноик…

– Извини…

Я опустился на корточки и принялся поспешно собирать шёлковые отрезы. Тай даже не пошевелилась, не сделала вид, что пытается мне помочь. Так и стояла, как королева, и смотрела сверху вниз, как я копошусь у неё под ногами, аккуратно складывая в стопку тонкие листы шёлка с неумело-первокурсничьей любовной лирикой…

– Да ты тоже извини, – она улыбнулась. – Просто сам виноват, стоишь под дверью, как страж из императорской терракотовой армии!

Ах, вот значит как, я же ещё и виноват в том, что она носится по зданию, как угорелая, и сшибает с ног нормальных людей!

– Так здесь же написано «Остановись и подумай». Вот я стоял и думал, – пробурчал я себе под нос, уткнувшись глазами в пол и продолжая разглаживать тонкий шёлк.

– А-а-а, тогда всё понятно, – протянула Тай, – и что написал? Поэму, роман или стихи?

– Ничего.

Я положил в стопку последний отрез и поднял на неё глаза. Ну, вообще-то, честно говоря, не на неё. До её лица мой взгляд не дошёл, застопорившись гораздо ниже, на уровне её коленей… вот это да!.. И что там наш злобный старикашка-бог смеет вещать в Библии о любодействе после того, как собственными же руками сотворил такое… такие… вот такие, как эти… круглые, чуть полноватые, персиковые, с ямочками по бокам… Я с трудом проглотил слюну и слегка подался назад, потому что почувствовал, ощутил всем своим мужским нутром, что было слишком близко, что уже готов был – да что там готов, мысленно уже сделал и это, и многое другое, куда мне угнаться за собственной похотливой фантазией? – так вот готов был вжаться лицом в эти коленки, забыть обо всём и вся, о всех своих поисках и сомнениях, об этом неуловимом профессоре с его дурацкими измышлениями на существующем разве что в его и моей голове третьем слое… В конце концов, может, не только миру, но и мне самому это нахрен не нужно, и я так давно не прижимался к тёплому женскому телу…

– Нравятся?

Тай насмешливо взирала на меня сверху вниз. А я наконец-то сумел довести взгляд до её глаз, улыбнулся ей в ответ и покачал головой:

– Не то слово…

Она чуть посерьезнела и продолжала молча разглядывать меня.

– А… а что ты делаешь сегодня вечером? Может быть, встретимся? Я хочу тебя куда-нибудь пригласить…

О, господи, Алекс, ну вот что это такое? Чего ты там бормочешь? Разве так разговаривают с красивыми женщинами, а? Школьник, десятый класс, не больше, ей-богу. Тай была права…

– Пригласить? Меня? – она с сомнением посмотрела на мою мокрую прилипшую к телу футболку и джинсы.

Ну да, вид не очень впечатляющий, согласен. Не мачо, чего там говорить, совсем не мачо…

– Не думай, у меня есть деньги. Я подрабатываю… переводами…

Ой, Алекс, ну и несет же тебя в твоем косноязычии, причем несет явно не туда…

– И мне нравится один старый ресторанчик на пике Виктории…

– О, даже так? Ну как же я могу отказать мужчине, который приглашает меня на свидание, стоя передо мной на коленях? – Тай почти откровенно смеялась. – Такое даже со мной случается нечасто. Сегодня я заканчиваю работу в семь!

Она проворно присела, подобрала с пола стопку шёлковых листов и через мгновение уже скрылась за ближайшим поворотом… Чёрт, а ведь мне даже не пришло в голову, что я всё это время разговаривал с ней, сидя у её ног…

Остаток дня я провёл, зарывшись с головой в старинный стихотворный трактат, написанный ещё на однослойном вэньяне и посвященный так называемой философии воды, который я купил тут же, в небольшой книжной лавке в хвосте дракона. Мозг, привыкший к неизменному второму слою, упорно выискивал скрытый подсмысл в вычерченной чёрной тушью на желтоватой бамбуковой бумаге иероглифике. «Будь водой, будь везде и будь всем, будь в этом Мире – Миру нужно не твое благо, но твое участие…» За стеклом снова шумел дождь, исхлестывая размашистыми струями воды университетские здания и парковую зелень. Да уж, хорошая фраза, прямо в яблочко. Я усмехнулся. То, что я пытаюсь сделать, до чего пытаюсь докопаться – принесет ли это благо миру? Как раз в этом-то я сомневался. Наверное, лучше было бы оставить всё, как есть – лучше и для меня, и для других…

Голова стала тяжёлой, в висках пульсировало. Я откинулся на спинку кресла и смотрел, как серые тучи превращают город за окном в смутный призрак. «Стань водой… признай, что любой из путей, что открываются твоему взору, иль даже скрыты от него, несут в себе истинность, коль существуют… и выбери лишь тот из них, что ты сочтешь истинным лишь для себя и лишь в тот миг, когда ты делаешь свой выбор…» Легко сказать. А как его выбрать, этот путь? Как понять, который из путей истинен хотя бы для тебя и хотя бы в этот короткий и единственный миг, когда в голове всё спуталось, переплелось и сбилось комками, как в тех ошметках старой паутины, что свисают с древней винтовой лестницы в ненавидимой мною Башне переводчиков?

– Лёшка, ты похож на бездомного брошенного кота, которого хочется прижать к себе и согреть, – Аля приглушено засмеялась, словно отдав на съедение ночной тьме все свои звонкие нотки, и нежно взъерошила мои влажные от пота волосы. Я склонился над ней ещё ниже, к её смутно светящемуся овалу лица, к её шепчущим губам, прижался щекой к исподней стороне её руки, туда, где вдоль нежной кожи вьётся едва уловимый бесстыже-сладостый аромат, и едва не застонал от удовольствия.

– …такты захотела заняться со мной любовью только потому, что я похож на уличного кота?..

По правде говоря, не очень-то приятно слышать подобные признания от женщины, с которой ты только что в первый раз занимался любовью и которую ты… ты… ну давай же, Алекс, давай, договаривай! Неужто слабо признаться в этом даже самому себе?., которую ты… любишь.

– Да… и поэтому тоже… Но ты ничего-ничего не понимаешь… Ты слышишь меня? Ни-че-го. Ничегошеньки… Потому что ты глупый и гадкий мальчишка с глазами, как у брошенного уличного кота… И я хочу сделать тебе хорошо… чтобы ты забыл обо всём-обо всём… и обо всех… И любил только меня… Иди ко мне… – её шёпот становился всё горячее, всё настойчивее, и я тонул в нём, и в ней, и в этой жаркой ночи, и слышал, как в ответ с моих губ срывается что-то такое нежное, что и вслух-то сказать было стыдно, и я задыхался от этой нежности, и чувствовал, как её тело становится моим, моим… моим…

Я встряхнул головой. Да что это за адское наваждение?! После твоего разрыва с Алей прошло уже больше года, так какого чёрта ты опять, в стотысячный, в треклятый миллионный раз об этом вспоминаешь? Ты должен понять, сказать себе раз и навсегда, что ничего уже не вернуть, не исправить, что о ней нужно забыть… Да-да, именно так, приказать себе забыть, запретить себе думать о ней – раз и навсегда! В конце концов, мужчина ты или слабак, тряпка? Так сотри ж её из своей чёртовой памяти подчистую!..

А хотя с чего вдруг ты так распсиховался? Неужели и впрямь из-за этих воспоминаний или… или причина гораздо проще? А именно в твоей потенции? Вернее, в абсолютном и беспардонном её отсутствии в данный конкретный момент времени, когда она так нужна, а у тебя, как ни старайся…

Я склонился над Тай и провел щекой между её грудей. Ничего. Полный, стерильный ноль. Мои поцелуи соскальзывали с её гладкой фарфоровой кожи, не оставляя на ней ни следа возбуждения, словно им попросту не было за что зацепиться. Я скользил руками по её безупречному телу, стараясь отыскать на нём хоть малейший изъян, хоть одну неудачно прилепившуюся родинку или даже царапинку, которые могли бы притянуть, закрутить вокруг себя тёмную воронку сладострастия. Но не находил ничего. Неужели для физической любви нам нужно несовершенное тело?!.. Наконец, я сдался. Бессильно откинулся на спину на громадной цветастой постели, стоявшей прямо напротив окна, за которым по чёрной глади залива мельтешили светляки джонок и прогулочных катеров, и закрыл глаза.

– Извини, малышка… Видимо, я сегодня устал. Сделай всё сама…

Почему-то она не обиделась, не оскорбилась на подобное моё хамство; оказалась опытной, несмотря на своё безупречно-совершенное тело, опытной именно так, как надо, теми едва уловимыми движениями бедер, от которых у мужчин пересыхает во рту и прокатывается по телу, уходит в самый низ живота мощная, вздымающая плоть волна наслаждения… и… и кто там говорил об отсутствии потенции в двадцать шесть лет?

– Ляо-Ша – какое странное имя, – Тай расслабленно водила пальчиком по моей груди. – А что ты всё-таки делал у нас на филфаке?

– Ждал тебя, – улыбнулся я.

– Я это уже поняла, – она потянулась вверх и нежно укусила меня за губу. – И всё же…?

– Искал одного человека.

– И на историческом тоже?

– И на историческом…

– И кого же?

Эх, была не была. В конце концов, о моих вчерашних розысках спецслужбам наверняка уже всё известно, тем более что я особо и не скрывался. Поэтому чего я теряю?

– Профессора Линга.

Тай отпрянула от меня так резко, что от неожиданности я сам едва не подскочил на постели. Ничего себе реакция на имя обычного преподавателя… Интересно, куда же я всё-таки влип?

– И зачем он тебе?

– Да я тебе уже говорил. Чтобы проконсультироваться. Мне на практике перевода задали перевести на русский одну его работу, а я никак не могу разобраться с некоторыми моментами, не могу понять, что именно он имел в виду. Вот и хотел спросить у него самого…

– Ты врешь, – Тай сидела на кровати и пристально смотрела на меня.

– …Вру, – кивнул я.

Чёрт, Алекс, уж в твоём-то возрасте пора научиться врать женщинам… мммм… более убедительно!

Я тоже привстал на постели, обмотал вокруг бедер простыню – да нет, никакой повышенной стыдливостью я не страдаю, просто не могу вести разговоры с женщинами на отвлеченные от секса темы в голом виде – и пододвинулся к Тай.

– Солнышко, понимаешь, мне правда нужно найти этого человека. Не для плохих целей, поверь мне. Просто мне нужно кое-что у него спросить. Это связано с его исследованиями. И очень важно для меня. Я вчера попытался его найти, потратил полдня, но мне сказали, что он уволился полгода назад, и, где он сейчас, никто не знает. Тогда я попытался найти его последние работы, чтобы попробовать разобраться самому, но тоже никакого результата. Поэтому я и подумал, что, может быть, у вас на филфаке остались какие-то его труды…

Тай продолжала смотреть на меня с подозрением, но, кажется, немного успокоилась. Ещё бы, когда на втором слое страстно внушаешь женщине о том, как безумно хорошо тебе с ней было в постели….

– Так ты ничего не знаешь?

– О чем?

– О том, что твой профессор сошел с ума и его были вынуждены поместить в клинику для душевнобольных? Оказалось, что он уже пару лет страдал сильнейшим психическим расстройством, но ему удавалось как-то скрывать это от окружающих, даже от родных, представляешь? Но потом уже скрывать стало невозможно… К нам приходили из службы безопасности, изъяли все его работы, сказали, что они неблагоприятно воздействуют на подсознание человека и могут привести к таким же последствиям, как у профессора.

– Теперь понятно…

Ну вот, Алекс, теперь-то точно тупик. Работ профессора в свободном доступе не осталось, все прибраны к рукам спецслужбами. Попытаться пробраться к нему в больницу? Ну, во-первых, неизвестно, в какой клинике он находится. А, во-вторых, если всё так серьёзно, то наверняка к нему приставлена такая охрана, что и комар не пролетит…

– А ты ведь не местный, да?

Я улыбнулся и покачал головой:

– Не местный. Почти не местный.

– И откуда ты? – Тай пристально смотрела на меня.

– Из России.

– И ты не студент?

– Нет. Хотя был им когда-то, конечно. Но сейчас я работаю, уже пять лет. Переводчиком.

Она сидела на постели, поджав по себя ноги, и молчала. Какой я всё же козёл…

Я протянул руку и ласково провел ладонью по её волосам.

– Прости, солнышко. Я не хотел так, правда. Не хотел тебя обманывать.

По крайней мере, нарочно. Просто не знал, как поступить лучше…

Неожиданно она подняла голову и посмотрела на меня каким-то странным, бессмысленно-нежным взглядом:

– А знаешь, мне всё равно, кто ты… Ты… замечательный, кем бы ты ни был…

Потом обвила меня руками, прижалась ко мне своей полной грудью и, уже медленно сползая вниз, скользя языком по моему животу, пробормотала:

– Я вспомнила, у меня где-то осталась одна работа этого твоего профессора… Принес нам её в литературный клуб почти перед тем, как его забрали… Я взяла её домой, чтобы почитать, отредактировать второй слой. А потом, когда всё это началось, совсем про не забыла. Лежит где-то в книжном шкафу. Я тебе ее найду потом… потом, хорошо?.. Мой милый…

Уже под утро, когда свежий ветер наполнил просторную комнату шумом прибоя и терпким соленым воздухом, я дрожащими руками расправил на полу трехметровый отрез ткани. Уставшая Тай, которую после нескольких бурных любовных спаррингов я безжалостно заставил искать в шкафу обещанную работу профессора, мирно спала на своей королевской постели. От волнения иероглифы прыгали у меня перед глазами, я до боли всматривался в узорчатые строки… Ничего. Совсем ничего. Я посмотрел на дату. Написано всего семь месяцев назад. На полтора года позже, чем то исследование, которое я переводил в России… Ну а что, собственно говоря, ты хотел? В глубине души ты же знал, с самого начала знал, что всё, что привиделось тебе той ночью, – не более чем бред… Но ты обрадовался этому бреду! Вцепился в него мертвой хваткой, ухватился как за предлог, лишь бы только куда-то бежать, что-то делать, искать, суетиться, потому что… потому что уже вовсе невозможно было, невыносимо жить наедине со своими мыслями… с самим собой…

Я поднялся с пола, прошел на кухню и поставил на огонь крошечный стеклянный чайник. Отыскал в верхнем шкафу бумажный пакетик с зеленым лунцзинем и бросил щепотку в заварник. Вскоре плоские листочки начали медленно набухать, в прозрачной воде заскользили золотистые и зеленоватые змейки, воспаряя в воздух терпкими весенними ароматами. Отрез пудрового шёлка лежал тут же, на столе, куда я его в сердцах швырнул по приходу на кухню, и весёлый утренний бриз ласково теребил свисавший со стола край ткани. Я бездумно смотрел на мягкие переливы шёлка, и вдруг вновь почувствовал это. Это было странное чувство, словно на глади реки кто-то тонким прутиком только что написал свою тайную мысль. Водная гладь безмятежна, но ещё хранит на себе след чужой тайны… Я подошел к столу и прочитал. Это была та же самая мысль, которую я прочитал несколько дней назад, с раскалывающейся от похмелья головой, сидя на полу своей воронежской квартиры. Только на этот раз выраженная более четко, ясно и убедительно. Дышать стало тяжело, на лбу выступили капли ледяного пота. Я дрожащей рукой поставил чашку с чаем на стол и медленно сполз на холодный кафель.

Легкий шорох резко выдернул меня в реальность. Я дернулся, больно ударился затылком о ножку стола и вспрыгнул на ноги. Ох, Алекс, нервы тебе лечить надо, причем срочно, пока голова цела… Это была Тай, ещё до конца не проснувшаяся, завернутая в складки чего-то карамельно-молочно-жемчужного и оттого похожая на старинную китайскую куколку.

– Ляо-Ша, с тобой всё в порядке? – она зевнула. – Ты что, совсем не спал?

– Да… так и не смог заснуть, – пробормотал я, поспешно собираясь с мыслями. – После ночи с тобой…

Она подошла к столу, мельком взглянула на развернутый лоскут:

– А, понятно, чем занимался… И что ты нашел в этом профессоре Линге?

– Ничего особенного. Всё, что мне было нужно, я уже нашел.

Я присел на краешек стола, обхватил её за талию, притянул, прижал к себе, что есть силы. Ощутил её тёплое дыхание где-то между своим плечом и ухом, прикоснулся губами к её волосам, пахнувшим мною, и прошептал:

– Мне с тобой было очень-очень хорошо… ты меня слышишь?.. Спасибо тебе…

И, уже выскользнув от неё неверным предательским змеем, у самого порога извиняющимся голосом пробормотал:

– Тай, солнышко, мне нужно идти, хорошо? Я постараюсь тебе позвонить…

И выскочил за дверь.

Не люблю… ненавижу подобные сцены! И ненавижу себя за то, что вынужден их разыгрывать! И такие отношения тоже ненавижу! Ради чего всё это?! Ради каких там ещё высших целей, которые, как известно, никогда и ничего не способны оправдать?

И… и как же всегда невыносимо больно рвать тонкие ниточки-паутинки, которые протягиваются между людьми иногда годами, а иногда сразу же, за одно мгновение, стоит лишь сказать первое «Привет!»…

Несмотря на очень раннее утро, старомодный и трудолюбивый паромчик «Стар Фэрри» уже деловито пыхтел у причала. Я зашел на нижнюю зеленую палубу, где на неудобных деревянных скамьях дремало с десяток местных жителей. Гавань была подернута нежной утренней дымкой. Противоположный берег сонно щерился зубьями небоскребов, местами уцелевших и отливавших сизоватым блеском зеркальных стен, но большей частью полуобрушенных, изъеденных чёрным кариесом выбитых окон… Я облокотился о вытертые перила и смотрел вниз на воду, где в мягких струях, расходившихся по сторонам от тяжёлого днища-утюга, резвились оранжевые рыбки. Вдруг вдоль борта у самой ватерлинии я заметил какую-то надпись. Чтобы её прочитать, мне пришлось встать на приступок и так сильно перегнуться через перила, что лицо обдало россыпью соленых брызг.

…«Не плыви по течению. Не плыви против течения», и на втором слое «Плыви поперек него, если хочешь достичь берега», – гласили обшарпанные иероглифы.

– Эй, парень, смотри не свались за борт, – внезапно раздался откуда-то сверху добродушный голос. Я поднял голову и увидел на верхней белоснежной палубе самого настоящего капитана в белоснежной рубашке с почти такой же белоснежной аккуратной бородкой.

– А что ж вы так низко сделали надпись? Держу пари, у вас из-за неё не один десяток пассажиров пошел на корм рыбам?

– Вообще-то эта надпись не для любопытных пассажиров, – капитан весело рассмеялся. – А для меня.

– Для вас? Зачем? – удивился я.

– Да так, помогает… по жизни, – он неопределенно махнул рукой и вернулся на капитанский мостик.

«Не плыви по течению, не плыви против течения»… Интересно, Алекс, а куда плывешь ты? Что не по течению, это уж точно. И судя по тому, что сейчас ты сидишь на этом пароме, а не в какой-нибудь российской или китайской каталажке, то и против течения ты пока тоже не плыл – по крайней мере, так явно… А вот плывешь ли ты, куда тебе надо? Или туда, куда надо… кому-то? Куда тебя так мягко, но упорно подталкивают? Слишком уж много случайных совпадений и везений, не кажется ли тебе? Взять хотя бы одно беспрепятственное пересечение границы (это в нашито дни!) или случайное знакомство с Тай, которая, как оказалось, так много знает о профессоре и даже сохранила одну из его последних работ! Но ты пока предпочитаешь закрывать глаза на эти поцелуи фортуны. Ладно, твое дело… Остается только надеяться, что тебя попросту не толкают ко дну…

Когда паром мягко ткнулся бортом в резиновый причал и жидкая вереница пассажиров потянулась по трапу на берег, я отыскал глазами капитана, стоявшего на своём мостике, и прокричал ему:

– Мне тоже помогло! Спасибо!

Тай сказала мне, что профессор Линг жил со своей семьей на Новых территориях в небольшой деревушке, приютившейся у подножия гор чуть вглубь от побережья. Сама она в гостях у профессора никогда не была, но отыскала в дальних закоулках своего планшетника его старый адрес. Жила ли его семья по-прежнему там, она не знала. Но я был рад и этим сведениям. Хоть какая-то зацепка… В то мгновение, когда я вновь уловил ту ускользающую мысль на третьем слое, я понял – окончательно и бесповоротно – что должен встретиться с профессором. Найти его и выяснить у него всё. Вытрясти из его головы, больной или здоровой, всё, что он знает, до мельчайших и незначительнейших подробностей. Что бы мне это ни стоило, пусть даже за мной будут гнаться все спецслужбы мира… Ну, на тот момент я ещё не знал, сколь пророческим окажется это данное мне самому себе обещание.

Дребезжащий монорельс с распахнутыми настежь окнами, опасно накреняясь на крутом повороте, въехал в лесную гущу, где меня тут же оглушил неимоверный гомон птиц. Просека вилась промеж уродливоузловатых стволов камфорных деревьев, мощных столпов кленов и низкоросло-раскидистых пальм и была настолько узкой, что, казалось, временами красная обшарпанная стенка вагона скрежещет о кряжистые стволы.

– Вы можете выйти на этой остановке или на следующей, – повернулся ко мне кондуктор, у которого я на терминале монорельса добрые десять минут пытался выяснить, смогу ли я доехать на этом маршруте до нужной мне деревушки. – От этой остановки дорога короче, но идти придется лесом, по тропинке. А от следующей дорога чуть дальше, но можно подъехать на автобусе или на попутной машине.

Я поблагодарил кондуктора и, дождавшись, когда монорельс притормозит перед очередным крутым виражом, оперся рукой о низкий бортик окна и выпрыгнул из вагона. Кондуктор ошарашено посмотрел мне вслед – видно, нечасто местные жители пренебрегали дверями подобным образом – и убрал палец с кнопки остановки. Монорельс весело прогрохотал мимо крошечной платформы и исчез за поворотом. Кроме меня желающих выйти на этой станции не оказалось.

Тропинка и вправду оказалась лесной, настоящей; она то карабкалась вверх по крутым склонам, то петляла между огромными валунами и деревянными волнами эритьеры, а в одном месте пересекала по хлипкому подвесному мостику горный ручей. Я сошел с мостка, пробрался по скользким камням к воде, встал на колени на большом плоском булыжнике, опустил голову в поток… и завопил! Вода была студеной, адски студеной! Все кости черепа заломило сразу и одновременно. Но зато и мысли прояснило тоже сразу и одновременно. Я выдернул голову из ручья, сел на камне торчком, как китайский болванчик, боясь шевельнуть головой, ощущая, как ледяные струйки скользят по разгоряченной коже… Идиот!!! Господи, какой же ты идиот!!! Распоследний тупица! Ты должен был заметить, почувствовать это сразу! Да твоя сраная, твою мать, интуиция должна была забить во все колокола! Ткнуть тебя мордой в то, что их не было! Их… тех самых, скучных и неприметных, в серых костюмах… твоего полуофициального «эскорта», которым в плановом порядке всегда и везде снабжают всех иностранцев.

Да уж, Алекс, чем может быть вызвано подобное доверие, догадаться нетрудно. Либо они знают, куда ты направляешься, и ждут тебя там, на месте; либо просто-напросто послали за тобой настоящий "хвост", обнаружить который тебе с твоей потрясающей приметливостью не стоит и надеяться… Но когда же они всё-таки исчезли? Вчера утром по дороге в универ они ещё были, это точно. Да и потом, когда ты встретил после работы Тай, ловил такси на университетской площади, они мельтешили сзади. А вот когда вы вышли из ресторанчика… да кто ж их знает, были они там или нет?! Ты же в этот момент был занят изучением строения женского тела, активно шаря у Тай под блузкой, так что окружающий мир тебя в принципе не интересовал…

Я пролез через заросли прибрежной травы и стал подниматься вверх по вырубленным в камнях ступеням. В конце концов, Алекс, всё это абсолютно логично. Да, ты прожил в этой стране четырнадцать лет, но это не твоя страна! Не твоя, понимаешь? Чужая. И ты не имеешь никакого права лезть в их дела. Это их язык, пусть они с ним и разбираются, появись у него ещё хоть десяток слоев с самыми безумными подсмыслами.

И если с тобой случится что-то плохое, в этом будешь виноват только ты, а не они – потому что они просто-напросто защищают себя и свои национальные интересы.

Внезапно я остановился и расхохотался вслух. Да уж, тщеславие – поистине неискоренимый порок. Неужто ты и правда всерьёз полагаешь, будто можешь оказаться опасным для интересов такой страны, как Поднебесная? Да и вообще какой бы то ни было страны? Оказывается, вдобавок к вялотекущей шизофрении и параноидальным синдромам у тебя ещё и мания величия, дружок! Да сделай ты что угодно, хоть распни себя на кресте, мир этого и не заметит!.. Кстати, насчет шизофрении… не знаю, как справляются со своими внутренними голосами другие люди, но мой мне хотелось придушить с завидной периодичностью…

Тропинка постепенно стала шире и ровнее и вскоре вывела меня к деревне. В первом же доме мне подробно объяснили, как найти жилище профессора, и через десять минут я уже стоял перед приземистым домом, укрывшимся за плотным бруствером из розовых кустов. Мелкие, с рваными лепестками розы всех оттенков палой листвы источали вокруг себя вязкий аромат. Я подумал, что, пожалуй, стоило бы осмотреться, проверить, нет ли засады, но потом отказался от этой мысли – не с моими навыками начинающего шпиона этим заниматься – и тихонько постучал в дверь.

– Да, мой муж не совсем здоров и сейчас находится на лечении в клинике, – сухо ответила мне немолодая женщина с усталым лицом. – Большего я вам сказать не могу.

Она отвела от меня безжизненные глаза в темных провалах глазниц и молча вышла из комнаты, оставив меня одного. Никакого китайского гостеприимства, никакой традиционной чашечки чая. Что это? Печаль? Страх? Я огляделся. Просторная гостиная была густо напоена розовым ароматом и солнечными лучами, в воздухе безмятежно парили пылинки, медленно оседая на изысканную резную мебель. Я подошел к высокому книжному шкафу и провел ладонью по запыленному стеклу. Пустые полки, как и всё вокруг, были покрыты толстым слоем пыли; только внизу валялась пара алых рулонов, судя по всему, сочинения партийных лидеров. В доме царила кладбищенская тишина; казалось, женщина растворилась в воздухе, как только вышла из комнаты. Ну вот и всё. Больше здесь искать было нечего.

Я аккуратно прикрыл за собой дверь и спустился по каменным ступенькам. Почему-то я был уверен, что здесь должно было произойти что-то важное, что даст мне, если и не ключ к разгадке тайны, то какой-то явный знак, зацепку… Но вместо этого лишь запустенье и тишина. Только легкий ветерок лениво перебирал опавшие лепестки роз, когда я шел по выложенной камнями дорожке.

Вдруг под одним из кустов я заметил какой-то яркий предмет. Я остановился, раздвинул колючие ветки. И улыбнулся. Там, спрятанный подальше от докучливых взрослых глаз, стоял игрушечный грузовичок, а рядом сиротливо валялось отломанное колесо и кузов. Да уж, серьезная поломка. Почему-то раньше мне не приходило в голову, что у профессора могут быть дети.

Больно ободрав руку о зверские колючки, я вытащил на свет божий грузовик и валявшиеся рядом детали. Судя по вмятинам на кабине, машина побывала не в одной страшной аварии. Я присел на дорожку и попытался приладить колесо к оси, но отверстие было слишком разработанным, и, как только я ставил грузовик на землю, колесо тут же соскакивало. Тогда я отыскал в кармане носовой платок, зубами оторвал от него узкий лоскут, обмотал его вокруг оси, послюнявил и с силой насадил поверх колесо. Теперь оно сидело туго. Осталось разобраться с кузовом.

Похоже, все обитатели этого дома двигались бесшумно, как привидения. Даже дети. Только по легкому сопению за моей спиной я понял, что там кто-то стоит. Я осторожно скосил глаза вправо и посмотрел на хозяина машины. Тот зачарованно разглядывал отремонтированное транспортное средство.

– Я тоже пробовал вставить колесо, но оно у меня всегда отпадало, – наконец сказал он, не глядя на меня. – Как вам это удалось?

– Ты же сам видел, – я улыбнулся. – Ты следил за мной с самого начала.

– Не следил. Просто смотрел, – уточнил мальчишка. – Но из-за вашей спины ничего не было видно.

Минут сорок мы вместе разбирались со всеми премудростями ремонта автомобилей. Уж в чём в чём, а в этом-то деле я был мастер – игрушки в нашем спортинтернате ценились на вес золота…

– Ну вот, теперь ты сможешь чинить свои автомобили сам. А мне пора идти, – я поднялся и потрепал китайчонка по голове. Если бы Аля тогда не избавилась от нашего будущего ребенка, года через четыре у нас был бы такой же сынишка…

Тогда я вернулся после трехмесячной командировки в Канаду и случайно встретил в аэропортовской кафешке своего хорошего приятеля, работавшего врачом-хирургом в нашей областной больнице и по совместительству инструктором ножевого боя, на чем мы, собственно говоря, и сошлись. Мы уже прощались, когда он тронул меня за рукав куртки и, немного смущаясь, сказал:

– Ты смотри там, Алекс, поосторожнее. Не переусердствуй. А то вернулся, соскучился. Набросишься на Алину, как тот жеребец, а она всё же перенесла хирургическую операцию, как ни крути…

– Какую ещё операцию? – ошарашено спросил я.

– Ну как же, аборт даже на таком небольшом сроке – не такой уж пустяк.

Помню, как после его слов сознание резанула жгучая боль, как начал задыхаться оттого, что легкие скрутило мертвой судорогой, как потом уже, когда встретился с Алей, говорил ей через мутную пелену боли что-то плохое, страшное, что больше не хочу, не могу её видеть никогда, никогда в жизни, и как Аля стояла с белым мертвым лицом… Тогда, во время того ужасного и окончательного разговора, она сказала, что мне нужно было бы родиться не мужиком, а бабой, нарожать себе десяток детишек и нянчиться с ними как курица-наседка. Не знаю, как насчет нарожать – честно говоря, этот процесс представлялся мне самым экстремальным из всех, что придумал извращенный ум матушки-природы. Пусть лучше рожают сами… Но они же должны отдавать себе отчёт в том, что в этом деле мы полностью зависим от них!

– Вы ищите моего папу?

Я застыл на месте. Откуда он знает? Подслушал наш разговор с его матерью? Что касается меня, то я бы ни за что на свете не стал выпытывать у ребенка семейные тайны, потому что это нечестно. Но этот вопрос задал не я. Его задали мне, спокойно и внимательно наблюдая за моей реакцией.

– Да, я ищу твоего папу, – я посмотрел на него.

– Зачем?

– Потому что мне нужно с ним поговорить.

– О чем?

– О чем?.. О том, что очень важно для меня. А для него, наверное, нет…

Мальчишка вытащил из кармана потрепанных джинсов смятый конверт и протянул его мне.

– Вот. Папа раз в месяц пишет мне письма, и здесь есть его адрес. Мы с мамой даже ездили к нему один раз. Сначала нужно было ехать на машине, а потом плыть на маленьком корабле…

Я шел по узкой дорожке к автобусной станции, когда из-за невысокой зеленой изгороди, окружавшей местный буддистский храм, бесшумно появились трое в темных костюмах. Заборчик был настолько низким, что я удивился, в какой позе они меня там поджидали – уж не стоя ли на карачках.

– Нам нужно с вами поговорить. Это очень важно для вас! – почти слово в слово повторил один из них фразу, которую я несколько минут назад сказал сам. Однако на втором слое его предостережение стоять и не двигаться звучало куда менее мирно.

Не став выяснять, о чем со мной желали поговорить доблестные представители управления госбезопасности Поднебесной, я перелетел через заборчик, зайцем промчался по лабиринту из пузатых каменных божков, позеленевших то ли от старости, то ли от "многие знания – многие печали", и бросился в лесные заросли. Вскоре топот ног за моей спиной стих. То ли агенты выдохлись, то ли просто решили не тратить на меня силы. Да и впрямь, куда я от них денусь в их-то стране? Может, полуазиатская внешность и спасет меня первое время, позволив смешаться с толпой, но ненадолго.

Я остановился и прислушался. Молодец, оторвался от погони, скептически поздравил я себя. И что дальше? Так и будешь скрываться в лесах? Или лучше уж сразу пойдешь сдашься в российское посольство? У нас в стране хотя бы презумпция невиновности есть, а китайцы так и не удосужились её ввести за последние полтысячи лет…

Я быстро шагал между густых деревьев, автоматически уклоняясь от веток, на которых дремали древесные змейки, и злился сам на себя. Вдруг моя идентификационная карта, которую я предусмотрительно прилепил едва ли не подмышку – вроде и на груди, но и под распахнутой рубашкой незаметна – замигала неоново-оранжевым светом. Я оторопело уставился на неё. Прежде клякса была фиолетовой, что означало, что с визой у меня полный порядок. Оранжевый означал, что срок визы истекает через двадцать четыре часа. Мигающий красный – что срок визы истек и человек находится на территории Поднебесной незаконно. Правда, с таким я никогда не сталкивался. До сих пор…

То, что они отменили мою трехлетнюю визу, это понятно. Но как они передали эту информацию на мою идентификационную карту?! Эта же карта программируется единоразово при въезде в страну с указанием срока визы… ну да, программируется… если только в неё не вживлён приёмо-передатчик вместе со следящим устройством, показывающим моё местонахождение с точностью до десятков метров. Но это же… незаконно! Это же запрещено международной конвенцией о правах иностранных граждан!!! Одно дело – полуофициальный "эскорт", который приставляется ко всем иностранцам якобы в целях их же безопасности, и совсем другое дело – когда на тебя вешают настоящий жучок! Это прямое нарушение моих прав свободного человека!!!

Судя по всему, твои права свободного человека не особо волнуют сотрудников китайских спецслужб, усмехнулся я. Рывком содрал с футболки оранжевую кляксу и повертел в руках. Сломать к чертям собачьим? Поймут сразу… Внезапно я наткнулся взглядом на пару крошечных чёрных глазок. Изумрудная змея толщиной в руку свесилась с дерева в паре метров от меня и раскачивалась, уцепившись хвостом за ветку. Я осторожно подкрался к ней сбоку, завел сзади левую руку и молниеносно схватил чуть пониже зеленой треугольной головки. Потом плотно прижал идентификационную карту к гладкой коже и замотал сверху обрывком носового платка, оставшимся от ремонта машинок.

Уже наступила ночь, когда я добрался до города. Полпути я проехал автостопом, остальную часть прошел пешком, и валился с ног от усталости. В спортинтернате меня наверняка уже ждут, так что соваться туда не стоит. У Тай… да, наверное, тоже… Поэтому я отыскал на набережной недорогую забегаловку для местных, довольно шумную в этот час, и без сил рухнул на стул за единственным свободным столиком в дальнем углу. Как ни странно, никакого страха я не испытывал. В том, что рано или поздно до меня доберутся, я не сомневался, и от этой мысли почему-то становилось спокойнее. Это был вопрос времени – что ж, значит, это время нужно использовать с толком.

Я подозвал пожилую официантку и заказал травяной чай, чем, похоже, вызвал у неё искренний шок. Когда она ушла, я вытащил из рюкзака планшетник и пробежался пальцами по экрану. Тот приветливо мигнул мне, но сразу же выдал надпись: «Заряди батарею, а то вырублюсь через 3 минуты». Извини, дружок, я и правда забыл, что тебе время от времени нужно кушать… Поискал глазами розетку, которая нашлась прямо под моим столиком – и кто только придумал размещать розетки в таком неудобном месте? – размотал шнур и сполз со стула, чтобы воткнуть штекер в тугой разъем.

Внезапно что-то заставило меня обернуться. В кафе вошел невысокий мужчина с типичным нарочито неприметным лицом, подошел к барной стойке, цепким взглядом скользя по полутемному залу, перекинулся парой слов с барменом и энергичным шагом вышел на улицу. Да уж… я всё же надеялся, что их спецслужбы работают не так оперативно.

– Вылезай, вот твой чай, – услышал я сверху насмешливый голос.

Я медленно вылез из-под стола и отряхнул джинсы.

– От тех, кто тебя ищет, под столом не спрячешься, – официантка проворно расстелила тростниковую циновку и поставила на неё массивную глиняную кружку, прикрытую толстой крышкой.

– Да понятно, – улыбнулся я. – Только вы не подумайте, я никого не убивал. И ничего не крал…

– А нас, милок, вовсе не интересует, чего ты там натворил. Мы просто не сдаем своих гостей. А ты раз здесь оказался, значит, тебя сам бог к нам привел.

Она поправила циновку и ушла.

Ха, ничего себе! Это что ж, я попал в какой-то мафиозный притон, где они скрывают своих от властей? Круто! Как в настоящем боевике! Только вот удастся ли тебе потом убедить местные спецслужбы в том, что ты оказался здесь по чистой случайности… ну, или по божьей воле?…

Настой оказался на удивление хорош. По внутренним глиняным стенкам кружки стекали капли эфирных масел, смешивая свой терпкий фимиам с освежающим букетом горных трав и вязким ароматом меда. Вкус был своеобразным, но меня он буквально вернул к жизни. Я достал из кармана мятый конверт, который дал мне сынишка профессора, и прочитал обратный адрес. «Национальный экспериментальный центр психокоррекционных технологий»… Это название мне ничего не говорило. Никогда о таком не слышал. Ладно, сейчас посмотрим.

Я вошел в сеть и отыскал сайт центра. Помнится, мальчишка сказал, что они плыли к папе на корабле, и действительно лечебница находилась на одном из многочисленных островов, которыми в изобилии усеяны воды у побережья Гонконга. Как утверждал сайт, центр представлял собой лечебное учреждение для людей с различными психическими расстройствами и находился под непосредственным патронажем Первой медицинской академии Поднебесной. Ведущие специалисты, самое современное оборудование, передовые методы лечения. Всё понятно, кто бы сомневался. Гостевая книга была наполнена фотографиями плачущих от счастья родственников и бывших пациентов, улыбающихся вполне осознанными, порой даже мудрыми улыбками. Что ж, оптимистично, нечего сказать… Может, Алекс, и тебе стоит заранее подсуетиться и зарезервировать себе местечко в этом раю для психов? Глядишь, и вправду вылечат, когда твои нейронные сети рухнут к чертям собачьим? Насторожила меня одна лишь фраза. О том, что доступ на территорию клиники строго ограничен и требуется предварительно, за месяц, получать разрешение на посещение «только ближайших родственников».

Я открыл карту, нашел похожий на морскую звезду остров с причудливо изрезанной линией побережья и максимально приблизил изображение. Да, всё в точности так, как и было обещано на сайте – «величественные, возвышающие дух скалы; источающие мирру, очищающие сознание хвойные леса; и умиротворяющие душу тёплые воды южно-китайского моря». Жирная красная линия вокруг острова означала категорический запрет на доступ на эту территорию. Очень странно, с чего вдруг такие меры безопасности в отношении обычной психокоррекционной клиники, пусть даже самой передовой? Охраняют, как самый секретный военный объект…

Я откинулся на спинку стула и глотнул травяной отвар. Закрыл глаза, блаженно ощущая, как по телу разбегается тёплая волна. Итак, что ты теперь собираешься делать? Переправишься вплавь с ближайшего острова в надежде на то, что тебя не подстрелят с патрульного катера? Или попытаешься прикинуться психом? Тебе это будет несложно, усмехнулся я… А если всех новоприбывших пациентов первые несколько месяцев держат в изоляторе? Это вполне вероятно. Да и документов у тебя никаких. И даже если тебе удастся проникнуть на остров, как ты собираешься найти среди почти трех тысяч пациентов человека, которого ты и в глаза никогда не видел?

Впрочем, помимо психов в лечебнице всегда есть санитары… да-да, вот именно, санитары… а что, это мысль!

Я торопливо пролистал на экране записную книжку, нашел номер Кьёнга, потянулся пальцем к кнопке" позвонить" и остановился… Постой, Алекс, притормози… Взгляни на себя – вот ты сидишь сейчас почти в полной заднице, с аннулированной визой, скрываешься от властей. Ладно, ты сам этого хотел. Нарывался, можно сказать. Но какое ты имеешь право втягивать в неприятности другого человека, тем более близкого друга? Конечно, не в первый раз это… В спортинтернате мы с моим соседом по комнате не раз реализовывали лихие авантюры, за которые вместе, а то и вместо зачинщика, получали добрую порцию побоев. Я автоматически потер левое ухо, на котором до сих пор сохранились шрамы от хлесткой учительской палки. Помнится, тогда Кьёнг подбил меня сбежать ночью из интерната, чтобы посмотреть на местную улицу красных фонарей… Но ведь то, во что ты сейчас хочешь втянуть Кьёнга, никак нельзя назвать детскими шалостями!

Несколько минут я неподвижно сидел, глядя на фотографию Кьёнга, потом поморщился от отвращения к себе и нажал кнопку вызова.

На том конце линии раздавались длинные гудки, и я облегченно вздохнул. Не берет трубку – ну и замечательно. Значит, не судьба. Я уже поднес палец к кнопке сброса, как вдруг услышал знакомый сдержанный голос:

– Добрый вечер, May, я внимательно тебя слушаю.

Я улыбнулся. Только Кьёнг по-прежнему называл меня моим детским прозвищем "кот", что на фоне его изысканно-вежливой, пересыпанной старомодными докторскими словечками манеры выражаться звучало довольно смешно.

– Кьёнг, я тоже рад тебя слышать! Извини, что так поздно. Ты спал?

– Не совсем.

А, ну всё ясно. Известный врач-нейрореаниматолог, входящий в десятку ведущих специалистов Поднебесной, страдал тяжелейшим и, как признавал он сам, неисцелимым недугом – страстью к женщинам. Обхаживанию слабого пола он отдавался с тем же рвением, с которым занимался искусством врачевания, и, надо сказать, немало преуспел в этом деле. Его любовные похождения вызывали у меня искреннюю зависть, но… но куда тебе, Алекс, с ним тягаться? Я вздохнул.

– Слушай, Кьёнг, я сейчас в Гонконге… – я помолчал. – И мне очень нужно с тобой встретиться. Прямо сейчас.

– Приезжай.

На том конце линии раздались короткие гудки. Видимо, мой приятель был действительно… мммм… крайне занят, раз позволил себе проявить такую невежливость. Ладно, постараюсь не слишком торопиться. Надеюсь, он успеет закончить то, что начал.

Планшетник на столе пару раз предупреждающе пискнул. Ну что там ещё?

«Хозяин, твое имя появилось в базе данных Канцелярии № 1 по защите государственной тайны Управления государственной безопасности Поднебесной, а также было упомянуто в отчетах № 1-3338887 от 07.07.2689 г., № 1-5678880 от 08.07.2689 г…»

Я ошарашено уставился на монитор. Откуда у него такая информация??!!

Судорожно, едва попадая пальцами по крошечным клавишам, напечатал вопрос.

«Из интранета Управления госбезопасности», – резонно ответил планшет. «А как ты туда проник?!»

Чёрт, чёрт!!! Проникновение в компьютерную сеть Управления госбезопасности Поднебесной! Да это же карается… карается… да лучше вообще не думать о том, чем это может караться. Тем более что доказать, что это сделал сам комп по собственной инициативе, а не ты со своими смехотворными навыками пользователя… Искусственный разум, чёрт его подери! И как мне только пришло в голову переводить на нем те треклятые алгоритмические стихи?! Я обхватил голову руками.

«Это было несложно. У меня хорошие связи с их серверами».

Ну, понятно… Круто ты попал, Алекс. Ох, как круто. Да чего уж теперь… Я засунул планшетник обратно в рюкзак, оставил на столике мелочь и вышел из бара. С наслаждением вдохнул пахнущий ночью воздух и побрел по пустынной набережной.

Постепенно небоскребы Полуострова девяти драконов остались далеко позади, исчезли и каменные постройки, сменившись легкими хижинами из толстого желтоватого бамбука за невысокими изгородями. Из-под одного домика выскочили два дерущихся кота, едва не сбив меня с ног. Я перепрыгнул через спутанный серо-рыжий клубок – пускай развлекаются парни – и пошел дальше.

Разумеется, на свои доходы ведущего врача-нейрореаниматолога Кьёнг мог бы позволить себе куда более роскошное жилище где-нибудь в фешенебельном районе Коулуна. Но он утверждал, что эта бамбуковая хижина на сваях напоминает ему детство. Будто бы до трехлетнего возраста (да что он там может помнить до трехлетнего-то возраста?!) он жил вместе с родителями точно в такой же плетенке и помнит, как по утрам плясали пылинки в солнечных лучах, пробивавшихся в расщелины между рассохшимися стволами. Поэтому в первую же неделю после окончания мединститута он с докторской педантичностью обследовал все прибрежные поселки и через неделю поисков купил у местных властей этот большой и добротный дом, пустовавший последние лет десять. По-хозяйски отремонтировал его, сменил крышу, укрепил сваи, отмыл с присущей врачам любовью к порядку и стерильной чистоте, выскреб полы и стены, застелил циновками, заставил новейшей техникой и зажил себе в удовольствие, едва ли не каждую неделю приводя сюда новых женщин, одна роскошнее другой.

Хижину Кьёнга я узнал сразу, по припаркованной напротив навороченной широченной «Колеснице императора» цвета бархатного бордо, перегородившей собой почти всю улицу. Сибарит хренов. Я протиснулся между машиной и стеной дома, поднялся по хлипким ступенькам и постучал в дверь.

– Открыто, только ручку поверни, – донеслось из дома.

– Да помню я о твоей ручке, помню – пробурчал я. – О ней вся Поднебесная знает.

Действительно, о том, что у Кьёнга нет замков ни на одной двери, знала вся деревня. Он охотно помогал местным жителям, фактически работая негласным деревенским лекарем и наотрез отказываясь брать плату за свои услуги, поэтому ему платили неподдельной любовью и уважением и оберегали его жилище, как зеницу ока.

– Ну, здравствуй, братишка! – Кьёнг подошел ко мне и вдруг прижал к себе с неожиданной для него горячностью. – Ты не представляешь, как я рад, что ты приехал!

И тут же немного отстранился, скользнул по мне цепким взглядом, как рентгеном просветил.

– Я видел мастера Джана. Он сказал мне, что ты прилетел три дня назад.

Я пытался связаться с тобой, но не смог. У тебя всё в порядке?

Я отвёл взгляд.

– В порядке… почти…

Ну что он на меня так смотрит?!

– May, если с тобой что-то случится… Ты же знаешь, насколько ты мне дорог! Могу я тебе чем-то помочь?

Я с трудом сглотнул, помедлил. Если бы он знал, насколько он дорог мне… или не дорог, раз всё же сумел договориться со своей совестью, пришёл к нему?

– Ты сейчас один?

– Уже один, – Кьёнг улыбнулся. – Отправил её домой на такси.

Я прошёл на кухню, сел-провалился в приземистое ротанговое кресло, выстланное изнутри мягчайшей подушкой, и рассказал ему всё. И про то, как неожиданно посреди душной летней ночи уловил третий слой в переводимой мною работе, и про то, что мне удалось узнать о профессоре Линге, и про повышенное внимание ко мне со стороны китайских спецслужб, и даже про мучившие меня сомнения в нормальности собственной психики. Умолчал лишь об одном: о том, что именно я прочитал на третьем слое.

– Насчет своей психической состоятельности можешь не волноваться. По крайней мере, пока. Это я тебе говорю, как врач.

Кьёнг устало потер виски. Да уж, веселая у него выдалась ночка. Сначала полночи бурной любви с пышногрудой девицей – я посмотрел на чёрный кружевной лифчик, второпях забытый на кухонном столе… размер четвёртый, не меньше – а теперь вот я со своими бредовыми идеями.

– А насчет нашего языка… Вот уж не думал, что ты в это влезешь. Думал, далеко ты, до России не дойдет. Ну да ладно. Раз уж всё равно влез… Короче говоря, дела обстоят так. Последние лет пять действительно начали ходить слухи о появлении третьего слоя в ново-китайском. Особенно в наших медицинских кругах. Ты знаком со строением головного мозга?

Я кивнул головой. Ещё бы, когда всю жизнь балансируешь на грани безумия, волей-неволей начинаешь интересоваться, что там скрывается под твоей черепной коробкой.

– Всё элементарно: ствол, подкорка, кора. В свою очередь, кора состоит из древней, межуточной коры и новой коры или неокортекса. Так вот, начали поговаривать, что известны случаи обнаружения некоего нового отклонения в строении головного мозга. Якобы у некоторых пациентов на поверхности неокортекса обнаружена "сверхкора" – тончайший слой, образованный в результате странного разрастания и мутации глиальных клеток. Традиционно считалось, что глиальные клетки выполняют чисто вспомогательные функции и не участвуют в мыслительных процессах. Другими словами, глия формирует своего рода каркас, в ячейках которого находятся тела нейронов, защищает и изолирует их, препятствует утечке биотоков, поддерживает баланс веществ и так далее – то есть обеспечивает нормальное функционирование, так сказать, настоящих "мыслящих" клеток, нейронов. Количество клеток глии в нашей центральной нервной системе в 10–50 раз больше, чем нервных клеток. Теперь же речь шла о том, что обнаружена новая физиологическая структура – сверхкора – которая помимо прочего делала возможным, пусть чисто теоретически, появление третьего слоя в ново-китайском языке. Безусловно, меня это заинтересовало. Я начал исследования. Тысячи томограмм, энцефалограмм… Но ничего я тогда не нашел. Никаких подтверждений. Никаких признаков сверхкоры. Хотя искал я в общем-то недолго. Примерно через полгода меня вызвали в первую канцелярию, сказали, что им известно о моих исследованиях и что они сами интересовались этим вопросом, но все эти слухи о сверхкоре и третьем слое оказались не более чем пустышкой, придуманной жадными до сенсации журналистами, и попросили меня больше не заниматься этой темой. Я и перестал.

– Но почему ты никогда не рассказывал об этом мне?! – я ошарашено посмотрел на Кьёнга.

– О чем, May? Во-первых, как я уже сказал, это были всего лишь слухи, к тому же не нашедшие подтверждения. Да, я обнаружил пару случаев, когда с весьма большой натяжкой можно было бы говорить о "сверхкоре".

Но это был не сплошной слой, а отдельные, разрозненные наросты глиальных клеток поверх коры – словно мелкие лужицы, которые остаются на асфальте после дождя. Во-вторых, никакой особой активности этих зон, которая могла бы свидетельствовать об их участии в мыслительных процессах, я не обнаружил. И, в-третьих, ты же переводчик, поэтому я считал, что, если бы тебя и мог заинтересовать этот вопрос, то только с чисто лингвистической точки зрения. Но взаимосвязь между этими новообразованиями и нашим языком не входила в рамки моего исследования.

– Хорошо, Кьёнг, я понял. А какой могла бы быть эта… взаимосвязь? По-твоему мнению? Ну, если предположить, что сверхкора всё же существует?

– Вопрос, безусловно, интересный. Я думал об этом. Если рассуждать логически, то картина примерно такова. В нашем ново-китайском языке на первом слое мы обычно говорим то, что сознательно хотим сказать, что должны сказать, что требуют правила приличия и так далее. Второй слой обычно выражает наши подспудные или побочные мысли, то, что искренне интересует или волнует нас в данный момент. Он ближе к тому, что мы называем подсознанием. Управлять этим слоем гораздо труднее, и дети не умеют этого делать, но годам к шестнадцати подавляющее большинство людей обучаются полностью его контролировать. Иногда второй слой может выдать самые тайные наши мысли и чувства, но такое происходит, как правило, только с маленькими детьми, людьми в состоянии наркотического или алкогольного опьянения или под влиянием сильных эмоций. Соответственно, третий слой может означать прямой путь к подсознанию или же к сверхсознанию, как его некоторые называют. К истинной сущности человека, не умеющей кривить душой и лгать, к чистой правде – всегда и везде. На третьем слое можно будет говорить… с самим богом.

Я вздрогнул. То же самое странное чувство, как той похмельной воронежской ночью, когда я прочитал третий слой, кольнуло болезненно, врасплох. Это было своего рода… ощущение выхода за рамки что ли… да-да, пожалуй, именно так, точнее не скажешь – ощущение выхода за рамки дозволенного (дозволенного кем?), смешанное с острым чувством опасности. По спине пробежал неприятный холодок, от которого я нервно поежился, что, разумеется, не ускользнуло от профессионального взгляда нейрореаниматолога. Да, Алекс, конспиратор из тебя хреновый. Все твои эмоции и мыслишки у него, как на ладони…

– May, ты от меня что-то скрываешь?

– Я? Да нет, ничего… – я покачал головой. – Пожалуйста, продолжай дальше, мне очень интересно.

– Ну, хорошо. А ты представляешь, что это может означать для китайской нации? Помнишь слова, высеченные на камне в Шаолине: «Круглое – не круглое, прямое – не прямое»? Да у нас даже слова «нет» в языке не существует, мы все свои мысли и чувства стараемся выражать окольными путями, чуть ли не намеками! А тут раз, и на тебе – все вдруг начинают правду-матку рубить, причем сами того не желая! А международные отношения? Как можно защищать свои национальные интересы, если любой дипломат на переговорах выдаст все самые страшные государственные тайны? Ладно, первое время иностранцы, может, и не научатся понимать третий слой. Но пройдет двадцать лет, тридцать, и другие страны отыщут у себя очередных мутантов – не обижайся, May, но с медицинской точки зрения вы, переводчики, представляете собой не что иное, как мутантов – которые будут способны овладеть третьим слоем ново-китайского. Вон ты-то уже сумел уловить третий слой, значит, и другие со временем смогут…

Кьёнг взволнованно шагал по комнате. От его всегдашней невозмутимости не осталось и следа. Ничего себе, Алекс, ну и муравейник ты начал ворошить…

– А внутри страны? Постепенно даже журналисты начнут писать чистую правду. Представляешь – открываешь газету, а там все события описаны так, как они есть, в истинном свете? Да ни одно государство такого не выдержит! Десяток лет подобной "откровенности" – и всё, Поднебесную просто съедят, разорвут на клочки, изнутри и снаружи.

Ветер с океана всё настойчивее трепал занавески на распахнутом окне и рьяно позвякивал медными колольцами на алых шёлковых нитях, что гроздью свисали с потолка тут же, напротив окна. Да, Алекс, о таких глобально-пагубных последствиях своей эскапады ты и не подумал, не так ли? Ты ведь никогда ни о чем не думаешь… кроме как о себе…

– Кьёнг, а эта "сверхкора" может быть только у китайцев?

– Откуда же мне знать? – Кьёнг улыбнулся. – Как ты понимаешь, у меня не было доступа к мозгу иностранных граждан.

– И всё же?

– Я считаю, что нет, не только. Возможно, раздвоенность нашего языка и сознания каким-то образом провоцирует образование так называемой "сверхкоры". Но, раз это происходит, значит, с чисто физиологической точки зрения такое возможно в головном мозге любого человека, независимо от его национальности.

– А какие это может иметь последствия?

– Ты имеешь в виду для носителей других языков, где нет подобного расслоения, как в ново-китайском? Ну, я могу только предполагать… Возможно, некое расширение сознания. Более глубокое понимание мира. Телепатия! Восприятие космической энергии! Возможность выхода в другие измерения! Связь с высшими силами, если таковые существуют!

Кьёнг рассмеялся.

– Послушай, May, мы тут с тобой занимаемся полнейшей ерундой! На полном серьезе обсуждаем то, чего нет. Поверь мне, это всего лишь плод воображения. Человеку всегда нравились тайны. Человеку хочется верить в сказки, в то, что он сверхчеловек, что его существование не ограничено рамками обыденной жизни.

– Да, но ваше управление госбезопасности не считает это сказками…

– Вот именно. И им не нужны никакие научные доказательства! Поэтому, May, до этого разговора с тобой я просто за тебя волновался. Теперь я за тебя боюсь. Можешь сказать мне честно, насколько глубоко ты влез в это дерьмо?

– Ну, как тебе сказать… – я пожал плечами. – Что влез, это точно. Но, насколько глубоко, пока сам не знаю.

– Слушай, а хочешь, я за тебя поручусь? Схожу в ту самую первую канцелярию и поговорю с ними? Чтобы тебя, по крайней мере, выпустили из страны? А ещё лучше оставайся здесь! Пообещаешь им, что больше не будешь лезть, куда не следует. Такой переводчик, как ты, в любой стране на вес золота. Найдешь себе хорошую работу, купишь домишко неподалеку от меня. Или, если хочешь, модерновую студию в районе для богачей. Да мы с тобой вместе весь Гонконг на голову поставим! Далась тебе эта Россия?

Похоже, Кьёнг был искренне воодушевлен этой перспективой. Судя по его горящим глазам, а также по тому, что на втором слое он излагал мне сладострастные подробности своих последних любовных похождений, я мог предположить, каким образом он планировал поставить вместе со мной на голову весь Гонконг…

– Нет, Кьёнг, спасибо. Я не смогу здесь остаться, – я покачал головой. – Знаешь, в глубине души я всё-таки больше русский, чем ты думаешь… да и чем думал я сам. Хотя я лишь недавно это понял. Поэтому я постараюсь разобраться со своими проблемами сам и вернуться домой. Только мне нужна твоя помощь…

Кьёнг пристально посмотрел на меня и вдруг расхохотался:

– Ой, May, я не могу! Разберусь сам, но с твоей помощью!.. Да ты совсем не изменился! Помнишь, сколько раз в интернате мне приходилось расплачиваться за твои "гениальные идеи", а? До сих пор следы остались!

Он повернулся ко мне спиной, задрал футболку и продемонстрировал тонкие полоски шрамов, оставшихся от учительских палок. Ха, подумаешь, нашел, чем бахвалиться. Вообще-то я за его авантюры расплачивался ничуть не меньше. В следующий раз непременно ткну его в это носом, а сейчас не время сводить счеты.

Я осознал свои мысли и улыбнулся. Вроде взрослые умные мужики, а детство играет…

– Так чем я могу быть тебе полезен?

Ну что, Алекс, снова была не была?

– Кьёнг, мне нужно встретиться с профессором Лингом и поговорить с ним, – скороговоркой выпалил я.

В один миг расслабленное веселье на его лице сменилось маской настороженности, прямо как у персонажа в средневековой итальянской комедии дель арте…

– Ах вот оно что… И позволь узнать, зачем?

– Просто нужно. Я не могу тебе объяснить. По крайней мере, пока. И мне нужна твоя помощь.

Несколько минут он молчал, уставившись в пол и о чем-то усиленно размышляя.

– Ну, хорошо… – наконец произнес он, словно приняв для себя какое-то решение. – Начнем с того, что попасть в этот психокоррекционный центр очень и очень непросто. Даже мне, как нейрореаниматологу, для этого требуется наличие специального уровня допуска плюс, для каждого посещения, отдельное разрешение. Сама клиника расположена на острове Синь. Пробраться туда тайно, через море, не получится, можешь мне поверить. Охрана там – рыба-игла не проскользнет. Значит, остается один вариант – проникнуть туда более-менее официальным путем. Вариант с родственником отпадает. У них там все родственники на учете, да и разрешение нужно получать за месяц. Но есть ещё одна идея. В общем, так… Не далее как послезавтра, – он посмотрел на часы, – а вернее, уже завтра из нашей клиники туда отправляется группа молодых врачей и интернов. Человек двадцать. На стажировку. Причем эти интерны поступили к нам из разных мединститутов, поэтому знакомы между собой и с врачами довольно плохо. Замечательно, Ляо-Ша, как ты считаешь?

В его голосе зазвенели металлические нотки, заставившие меня невольно поежиться.

– Ну да, замечательно, – кивнул я.

– Но меня беспокоит одна очень странная вещь… Видишь ли, группы стажеров из нашей клиники, да и не только из нашей, но и других материковых клиник, не ездили в этот центр последние года три, не меньше. По каким именно причинам, неизвестно. Ходили слухи, будто на острове тестируются какие-то новые психокоррекционные технологии, поэтому туда допускается только внутренний персонал. И вдруг пару месяцев назад нам в клинику поступает предложение возобновить контакты и прислать первую группу практикантов уже в июле. И как раз накануне отъезда этой группы внезапно появляешься ты и говоришь, что тебе срочно, просто позарез нужно попасть в этот центр. Причем появляешься ты не в день отъезда, а за день – то есть тогда, когда ещё есть время что-то предпринять, договориться, подделать документы, каким-то образом затесаться в эту группу. Слишком уж гладко всё складывается, прямо-таки одно к одному. Очень странно, не так ли?

Он упер в меня колючий подозрительный взгляд.

Нет, Кьёнг, к сожалению, мне это уже не кажется странным. Наоборот, именно такое вот "одно к одному" кажется мне единственно и естественно верным. Потому и вспомнил сразу о тебе, заглушил свою совесть и позвонил тебе среди ночи. Почему? Возможно, я сумею объяснить тебе когда-нибудь, потом… если выберусь из этой истории живым.

– Ляо-Ша, что ты от меня скрываешь?

Я опустил голову и промолчал. Извини, братишка…

– Что ты прочитал на том третьем слое?!!!

Губы у меня пересохли, голова вдруг резко отяжелела после бессонной ночи. Я поднялся и шагнул к двери.

– Ладно, я лучше пойду…

– Да, пойдешь. Спать. И без глупостей, ясно? – Кьёнг решительно перегородил мне путь. – До семи утра ещё пара часов, так что у нас есть возможность хотя бы немного отдохнуть. Нам предстоит тяжёлый день. Во-первых, надо сделать, вернее, подделать тебе документы, а, во-вторых, придумать, как включить тебя в группу стажёров…

Он провёл меня в крошечную комнатушку с единственным окошком, которое выглядывало на пустынное побережье, усыпанное палево-розовой галькой, бросил на кушетку подушку и одеяло, и уже через секунду я провалился в глубокий сон… или в явь?… в мою личную, персональную явь, предназначенную только для меня… для меня одного…

Да, Алекс, для тебя одного… Ты знаешь это… Ты знаешь всё… Что было в прошлом… что будет в будущем…

Чей это шёпот? Откуда?..

Это ты? Ну, здравствуй…

Яркие ещё лучи вечернего солнца пробивались в прореху между тяжёлых парчовых занавесей, которыми были задёрнуты два высоких окна, и растворялись в полумраке комнаты. Я лежал на боку и внимательно изучал нежные изгибы голой спинки Шунрии, беззастенчиво прогуливаясь по ней взглядом туда-обратно… и обратно туда… хотя что тот взгляд?… Взглядом-то сыт не будешь… Я сложил вместе три пальца, указательный, средний, безымянный, прикоснулся к её бархатистой коже и неторопко заскользил по узкой ложбинке, змейкой улегшейся вдоль спины. Прошелся по изящному загривку, проскользнул промеж холмиков лопаток, плавно нырнул в долину талии и, затаив дыхание, принялся медленно-медленно подниматься вверх по умопомрачительному склону туда, где за двумя восхитительными ямочками начинались сладчайшие персиковые половинки… Шунрия дернула попкой и засмеялась. Меня обдало волной возбуждения, и, уже не выдерживая, на грани мыслей, дыхания, слов, я подтянулся к ней, прижался к её спине, нещадно вдавил твёрдое, мужское в нежные половинки, и зарылся лицом в шёлковистые волосы. Её волосы пахли розовым маслом, горьковатой карамелью и ещё чем-то тёплым, женским, пьянящим, от чего я терял всякий рассудок.

– …Коооот… ты гадкий, развратный, уличный ассирийский кот… – прошептала Шунрия. – Ты же знаешь, мой отец убьет тебя, если узнает…

– Мне плевать на твоего отца. Ты моя. Ясно? МОЯ. И будешь моей! И отчего ты называешь меня уличным?! Я богатый.

– А отцу неважно, что ты богатый. У него и без того шекелями и минами подвалы забиты. Ему нужна слава. Власть. А ты уличный, безродный кот, – Шунрия улыбнулась и потерлась об меня спиной. – А ещё ты чужой… чужой здесь… везде… Нездешний какой-то. Разве сам этого не чуешь?

Я не ответил, только продолжал молча вбирать в себя её запах, скользя губами от ушка по тёплой шее к ключице.

– За это и люблю тебя… рыжий… И ещё люблю, когда ты вот так прижимаешься ко мне, сзади… и я чувствую, какой ты там, внизу… как сильно ты меня любишь…

Дыхание Шунрии сбилось, я взял её за плечи, резко перевернул на спину, навалился сверху. Запустил руку в её волосы, чтобы вовсе уж никуда не делась, потому что моя, моя!., и начал целовать губы, глаза, лоб… Она изогнулась, подалась бедрами ко мне, и от жгучего желания я застонал, и, уже на пределе рассудка, шептал, шептал, не в силах остановиться, вдавливая её в это роскошное ложе, покрытое мягчайшими пуховыми перинами и дорогим шитым льном:

– Моя любимая, моя, моя, моя, моя…моя…моя…МОЯ…

Но только откуда, откуда это тянущее чувство тревоги, от которого никуда не спрятаться, не скрыться?! Словно стоишь на краю пропасти, и ледяной ветер бьет тебе в спину…

– Доброе утро! Эй, May, да просыпайся же ты наконец! Пошли купаться! Сегодня нам ещё предстоит масса дел!

Кьёнг стоял надо мной и что есть сил тряс за плечо. Нейрореаниматолог хренов, так же всю душу из человека можно вытрясти! Да вернулся я уже, вернулся, встаю…

Вода у этой части побережья оказалась на редкость прохладной, даже тело начало покалывать словно мелкими иголками. Наверное, какое-то холодное течение подходит к берегу. Я нырнул в прозрачную нефритовую толщу, заложил пару крутых кульбитов – прям-таки фигуры высшего пилотажа, ощущение полета под водой и правда было фантастическим – и вынырнул на поверхность.

– Поплыли вон к тому камню, – Кьёнг махнул рукой в сторону осколка скалы, торчащего из воды метрах в пятистах от берега. – Кто первый!

Ну-ну, усмехнулся я, нашел, с кем соревноваться. Поплавал бы он в нашем воронежском море с его тяжёлой и маслянистой водой. Да у меня после нашей воды здесь будто подводные крылья вырастают!

Я уже пару минут сидел на камне, тщетно пытаясь согреться под нежарким утренним солнцем, когда из воды появилась взъерошенная голова моего приятеля.

– А всё же зря ты не хочешь остаться у нас, – отфыркиваясь, выдал он. – Я тебе скажу одну вещь насчёт русских…

Он проворно вскарабкался на соседний уступок. Купаться этот эротоман предпочитал голым, и я внутренне поежился, представив, каково ему сейчас было сидеть на холодном камне, покрытом изумрудной водорослевой слизью. Но тот, похоже, был к этому привычен.

– В скором времени вас, русских мужчин… – он запнулся, посмотрел на меня и фыркнул от смеха.

– «В душе я больше русский, чем ты думаешь…» – передразнил он меня.

– May, да ты в зеркало себя видел?.. А, ладно… Так вот, в скором времени вас, русских мужчин, перестанут пускать к себе все страны. Визы будут давать только женщинам, а вы станете строго не въездными. Насколько мне известно, некоторые страны уже планируют ввести некоторые ограничения.

– Это ещё почему? – удивился я. – Я ничего подобного не слышал.

– Ты же знаешь, генетиков давно интересует проблема национальных геномов и закономерностей их выражения. Так вот, в ходе недавних исследований было установлено, что вы, русские, являетесь… как бы сказать помягче… препотентными кобелями.

– Что?! Какими ещё кобелями?!

– А чего ты так возмущаешься? Тебя что, никогда так не называли? – довольно захохотал Кьёнг.

Ну-ну, кажется, у моего приятеля сегодня прекрасное настроение… Конечно, называли. Та же Аля, чуть что, так… ненавижу это слово!

– Ладно, не напрягайся. Дело не в кобелиных наклонностях, а в препотентности. Говоря научным языком, препотентность – это способность производителя передавать с повышенной устойчивостью свои индивидуальные качества потомству. Проще говоря, при скрещивании ваши русские гены почти полностью подавляют" иностранные" гены, отвечающие за выражение некоторых ключевых национальных признаков. В частности, они подавляют чужие гены, кодирующие структуру головного мозга и сознания. Например, если мать ребенка – негритянка, а отец – русский, ребенок вполне может родиться чернокожим, но структура сознания у него будет, как у русского. Думать он будет, как русский. Так что, Ляо-Ша, хотя я и смеюсь над тобой, но ты прав. Ты узкоглазый только снаружи. Твой отец влил в тебя русскую кровь… а вместе с ней и русскую душу.

– Значит, они боятся, что русские мужики будут ездить по всему миру и заделывать маленьких шпионов?

– Не то чтобы шпионов, но лет через двадцать пять, когда такой метис вырастет, он будет подсознательно отдавать предпочтение всему русскому – поддерживать политику России, тянуться к её культуре, доброжелательно относиться к русским людям и всё такое прочее. Понимаешь? Своего рода пятая колонна в каждой стране! Этакий мягкий захват мира, без оружия, исключительно силой любви.

У меня перед глазами возникла красочная картина, как тысячи русских мачо активно завоевывают мир своими могучими членами, и от дикого приступа хохота я едва не скатился с неширокого уступа.

– Смеешься? Да тебе плакать нужно. Вот посмотришь, как только результаты этих научных исследований окончательно подтвердятся, вас вообще никуда впускать не будут. Ну или, в лучшем случае, будут заковывать в пояса девственности при пересечении границы. Так что я смогу свободно ездить куда угодно и трахать там кого угодно… женщин, я имею в виду, – уточнил он, поймав мой взгляд. – А ты не сможешь.

– Не смогу, – послушно согласился я. – Потому что я всё равно не смог бы оставить своего ребёнка в чужой стране.

К моему удивлению, Кьёнг промолчал.

Когда у тебя есть деньги и ты знаешь, к кому обратиться, фальшивые документы сделать несложно. Деньги у ведущего нейрореаниматолога Поднебесной имелись в избытке. Как и нужные знакомства. К тому же своенравная мадам по имени Фортуна благоволила ко мне совершенно уж бесстыжим образом. Я этому уже не удивлялся, а Кьёнг предпочитал молчать. Один из интернов внезапно заболел, освободив для меня вакантное место в группе практикантов.

– Итак, кем же ты будешь? – мой приятель окинул меня скептическим взглядом. – На нейрореаниматолога ты вряд потянешь. Да и с человеческой жизнью всё же не шутят. Мало ли что может случиться по пути или уже там, на месте. Невропатолог тоже отпадает. Для этого требуются довольно глубокие специализированные знания. Остается только психиатрия. Ты хоть что-нибудь знаешь в этой области?

– Знаю, – угрюмо кивнул я. – Каждый год у этих изуверов обследуюсь. Они мне каждый раз пытаются поставить диагнозы один страшнее другого и грозят психушкой.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Кьёнг, но, поймав мой убийственный взгляд, поспешно добавил:

– Да нет, прекрасно не то, что тебя в психушку хотят упечь. А то, что ты хоть какой-то медицинской терминологией владеешь. Не будешь абсолютным профаном, если что. Если будут спрашивать, говори, что ты специализируешься на ментальных патологиях переводчиков. А на месте как раз заодно посмотришь на своих бывших коллег…

После полудня к нашему столику в местном ресторанчике из разряда «только для своих» подошел человек в безупречном костюме и вручил мне свиток из плотного шёлка вместе с глянцевой карточкой.

– Вот ваша паспортная карта и диплом. А вам просили передать глубочайший поклон, – повернулся он к Кьёнгу.

– Сколько с нас? – мой приятель полез в карман за бумажником, но человек остановил его жестом.

– То, что вы сделали для нашего господина, не оплатить никакими деньгами. Благодарю вас.

Он отвесил нам легкий поклон, развернулся и упругим шагом вышел из-под крытой террасы на залитую солнцем улицу.

– Жена местного дона попала в аварию, – не дожидаясь моих расспросов, объяснил Кьёнг. – Говорят, это было подстроено, стреляли по колесам.

Она была беременна, на последнем месяце. Её саму мы спасти не сумели, а вот ребёнка вытащили. Да и вообще его парни у нас в реанимационном отделении частые гости.

Я развернул на столе плотный бордовый шёлк, на котором золотыми нитями было вышито, что я с отличием окончил Пекинский институт медицины по специальности психиатрия.

– Да уж, с красным дипломом они явно переусердствовали, – пробурчал Кьёнг. – У меня и то обыкновенный.

Он повертел в руках мой новый паспорт и задумчиво сказал:

– Теперь у нас осталась одна проблема. И если мы её не решим, все наши усилия пойдут прахом. И эта проблема называется Управление государственной безопасности. Нам нужно каким-то образом внести тебя в соответствующие базы данных…

– Вот это как раз и не проблема, – вздохнул я, отодвинул тарелки и вытащил из рюкзака свой планшетник.

– Ты что, собираешься взломать внутреннюю сеть службы госбезопасности?! – глаза Кьёнга были полны ужаса. – Да за такое… за такое и к смертной казни приговорить могут!

– Да ничего я не собираюсь ломать, она уже взломана. Он постарался, – кивнул я на планшет.

– Кто постарался?!!

– Он!

Кьёнг посмотрел на меня так, как, вероятно, смотрел на своих самых безнадежных пациентов.

– Послушай, Кьёнг, когда-нибудь потом я тебе всё объясню. А пока давай сделаем то, что надо. Хорошо?

На причале Кьёнг нервно поправил мне воротничок рубашки, совсем как заботливая мать, провожающая сына в дальний опасный путь. Я увидел, как слегка подрагивают его руки… Да он же за тебя переживает, причем переживает по-настоящему, бессовестный ты эгоист!

– Возвращайся, братишка. Да помогут тебе все боги.

– Вернусь. Обязательно… И спасибо тебе огромное…

Я торопливо обнял его и взбежал по трапу на катер. Махнул ему рукой – мол, не надо дожидаться отплытия, теперь уж я сам, иди – и отошел к левому борту. Чтобы не видеть его глаз… Ты ведь, Алекс, почти уверен в том, что ты не вернешься, правда?

На борту я перекинулся парой слов со своими новыми «коллегами», коротко объяснив им, что прибыл на стажировку из известной пекинской клиники, и – не дай бог начнутся подробные расспросы! – ретировался на нос катера, где уселся на палубу, свесив ноги за борт.

Легкий специализированный катер с красными крестами на бортах почти летел над изумительной лазоревой гладью. Мимо проносились маленькие островки, покрытые сочной лаймовой зеленью, словно шарики мятного мороженого, сквозь нежную сливочную дымку проглядывало желто-дынное солнце и истекало сладчайшим соком лучей на голубичную подложку неба – всё было сочно, радостно, ослепительно, сахарно, как на ярком леденцовом лубке, что дарят детям на новый год! Ветер бил в лицо, нещадно трепал мне волосы, я откинул голову назад и засмеялся. А всё же жизнь – потрясающая штука, несмотря ни на что! И, словно вторя моему восторгу, слово всего этого великолепия ещё было мало, мало, нам устроили расчудеснейшее, распревосходнейшее представление! Внимание, внимание, почтенная публика! Только сегодня на арене цирка специально для вас – водные акробаты дельфины-афалины! Посмотрите, нет вы только посмотрите, что они вытворяют! Какие головокружительные трюки! Кульбит, ещё кульбит, сложнейшее сальто, лунная прогулка на хвосте… Ай да артисты, да таких артистов ни в одном цирке мира не сыскать!

Примерно через три часа на горизонте появились очертания скалистого острова. На душе снова стало муторно-мерзко. Я огляделся вокруг. Просто зона отчуждения какая-то… Дельфины отстали от катера ещё час назад, исчезли из виду вкусные пирожные-островки, даже небо, казалось, налилось серой свинцовой тяжестью… В какие неприятности я впутал Кьёнга? Да, мне удалось убедить его в том, что, если вдруг до него доберутся, он должен строить из себя полнейшую невинность и валить всё на меня – дескать, обманул, мутант, обвёл вокруг пальца, плакался, что на острове у него любимая девушка, без которой он жизни не мыслит, и ему просто позарез нужно с ней встретиться. Поверят ли? Вряд ли, конечно. Но ничего иного я ему предложить не мог… За себя я не боялся. Положа руку на сердце, я был уверен, что остров – это ловушка. Слишком уж гладко всё складывалось, слишком уж всё одно к одному, прав был Кьёнг, ох как прав. Не верю я в такую удачу, а вернее даже в целую вереницу удач. Не бывает такого в этой жизни. Да, меня пустят на остров, возможно, даже позволят встретиться и поговорить с профессором, а потом… потом на том же острове и оставят. Скрыться мне там негде, а вот меня скрыть от кого угодно – пожалуйста.

Вскоре катер замедлил свой ход, круто завернул в узёхонький проливчик между скалами и пришвартовался в укромной бухте, нарушив её блаженное спокойствие. Помимо нас у причала стоял всего лишь ещё один катер чуть побольше нашего, тоже с красным крестом на борту. Судя по всему, визитами островитян не баловали. Нас провели к невысокому административному зданию, где выдали по паре небесно-голубых халатов с желтыми кантами. Голубой цвет действует на больных успокаивающе, а желтый помогает привлечь их внимание, объяснили нам. Заполняя анкету, я задержался на пункте «Темы, над которыми вы работаете» и, немного поколебавшись, решительно вывел «ментальные патологии переводчиков». Давай же, Алекс, смелее! Понятно, что неприятно, но другого выбора у тебя всё равно нет. В остальных темах ты и вовсе ни в зуб ногой. Через час нам выдали бэджи с нашими фотографиями и именами, и, как я теперь подозревал, вживленными в них жучками, после чего пришел спортивного телосложения доктор с пронзительным взглядом, представившийся нам как руководитель практики доктор Чань. Он внимательно просмотрел наши анкеты, позадавал по ходу уточняющие вопросы и пообещал каждому предоставить «чрезвычайно любопытный материал» по интересующей его теме.

Наконец, нас отвели в жилой корпус, распределили по комнатам, где мы должны были жить в течение месяца, и показали столовую, предупредив, что мы находимся на территории психокоррекционной клиники, одним из правил которой является свободное перемещение пациентов, поэтому нам следует быть всегда начеку и соблюдать меры предосторожности. Колючей проволоки я и вправду нигде не заметил, но вот камеры наблюдения висели чуть ли не на каждом дереве и беседке. Да и большинство местного медперсонала выделялось неплохой спортивной подготовкой.

– Пойдём, нам нужно успеть позавтракать и переодеться, – дёрнул меня за рукав мой сосед по комнате. Он прав, нужно поторопиться. Мне непременно, не сегодня, так завтра, нужно встретиться с профессором Лингом. Дольше я вряд ли сумею здесь продержаться, мороча голову настоящим медикам. Да и парни из управления госбезопасности тоже не дремлют. Так что в запасе у меня дня два, не больше.

После завтрака нас ожидала обзорная экскурсия по клинике под предводительством доктора Чаня, за которым мы следовали по пятам, как стая желто-голубых волнистых попугайчиков. Клиника и впрямь оказалась раем для душевнобольных. Под кронами деревьев повсюду виднелись группки людей, которые мирно беседовали, пели, рисовали, танцевали или слушали музыку.

– Мы не ограничиваем наших пациентов в передвижении. Такой подход дает замечательные терапевтические результаты. С одной стороны, люди не чувствуют себя больными, с другой стороны, такая свобода позволяет нам более точно диагностировать состояние пациентов, выявлять отклонения и следить за ходом лечения. Контроль за пациентами обеспечивается при помощи крошечных датчиков, которые вживляются им под кожу при поступлении в клинику. Благодаря ним медперсонал всегда может определить местоположение конкретного пациента на территории клиники. Очень эффективная система, впервые применена на практике в нашем центре.

– А вот, кстати, и объект вашего интереса, – доктор Чань повернулся ко мне и показал на молодого человека в чёрной пижаме, сидевшего перед большим мольбертом. Рядом с ним стояла медсестра и методично громким и отчетливым голосом повторяла: «Рисуй! Рисуй! Рисуй!»

– Типичный случай, – остановившись метрах в десяти от странной пары, прокомментировал он. – Бывший переводчик, работал с четырьмя языками: японским, арабским, языком свистящих и австроле. Как вам известно, чем большим количеством языков владеет человек, тем быстрее деградирует и рушится структура его нейронных сетей. А поскольку указанные языки обладают очень разными, можно даже сказать несовместимыми парадигмами, обрушение нейронных сетей произошло в очень раннем возрасте – в двадцать девять лет.

Только теперь я заметил, что молодой человек пристегнут ремнями к стулу, а кисточка зафиксирована у него на руке при помощи тонких резинок.

– Текучесть сознания III степени тяжести. Нейронные связи образуются и разрываются практически случайным образом. Больной не может сосредоточиться на одной мысли, одном языке или одном занятии. Мы стараемся заново выстроить ему структуру сознания, искусственно создать некие стабильные ориентиры, которые обеспечат устойчивость хотя бы элементарных мыслительных процессов. Представьте себе, что вы вбиваете в землю колышки, между которыми человек потом сможет сплести своего рода паутину мыслей.

– А почему она постоянно повторяет ему одно и то же? – поинтересовался я.

– Потому что он забывает, что делает, – улыбнувшись, ответил доктор Чань. – Перед каждым новым мазком он смотрит на рисунок так, слово видит его впервые. Он не помнит, что хотел нарисовать, поэтому каждый раз ему приходится осмысливать рисунок заново. В общем-то, что именно он рисует, для нас не имеет значения. Для нас важна продолжительность концентрации внимания. В данном случае она, как видите, составляет порядка семи-восьми секунд. Это очень мало, но бывают и более тяжёлые случаи. А сам рисунок… это всего лишь обычная, ничего не значащая мазня.

Я подошел поближе и посмотрел на мольберт. По бумаге вились, расползались по углам чёрные черви, местами свиваясь друг на друге в исступленной безумной пляске, местами скрываясь за инфернальными всполохами расплывчатых медуообразных тел. Рисунок и впрямь был тянущим, сумбурным, но я не мог оторвать от него взгляда.

– Это изображение структуры его сознания в виде мутированной ДНК, – с трудом сглотнув вязкую слюну, наконец произнес я.

– Что?! О чем вы говорите?!! – доктор Чань с неожиданной прыткостью подскочил ко мне и оторопело уставился на мольберт.

– Он нарисовал своё сознание в виде спирали ДНК. Видите несколько четко прорисованных участков? Вероятно, это области сознания, не затронутые процессом деградации нейронных связей. А эти призрачные тела – наиболее поврежденные зоны…

– Но как ему удалось это нарисовать? Он же не понимает, что делает!

– Да, не понимает… но, возможно, его подсознание пытается найти пути к спасению и старается дать вам подсказки?..

Доктор Чань с сомнением покачал головой и, уже взяв себя в руки, бросил сухо, пожалуй, даже чересчур сухо:

– Но я ничего не вижу в этом рисунке. И никто, кроме вас, интерн, ничего не видит. Идёмте.

Он резко развернулся, махнул нам следовать за ним и сосредоточено зашагал по тенистой аллее. И только метров через сто, полуобернувшись ко мне, небрежно обронил:

– Зайдите ко мне сегодня вечером. Мы посмотрим другие рисунки и обсудим вашу… теорию.

А я следующие два часа послушно семенил за ним в группке оживленно-радостных интернов и думал о своём собрате по несчастью. Конечно, Алекс, ты должен признать, что в его положении есть несомненные плюсы. Ему даже… можно позавидовать. Окажись ты на его месте, и в России тебя будет ждать не вечнозеленый рай и живописные скалы, а мрачная палата с видом на запущенный старый парк… Кажется, доктор Чань сказал, что он работал всего с четырьмя языковыми парами? А ты работаешь более чем с десятью, и тебе уже двадцать шесть лет. Долго ли ты ещё протянешь, как сам-то считаешь?.. Я поморщился словно от боли, и выругал сам себя. Ну правда, Алекс, сколько можно изводить себя подобными мыслями? Вивисектор просто…

Мы обошли добрую часть острова и наконец-то подошли к высоченной хрустальной свечке главного лечебного корпуса. Мои коллеги, валившиеся с ног от усталости, с удовольствием попадали в огромные мягкие кресла в просторной ординаторской. Идиллия, сплошная идиллия… никаких безумных криков, буйствующих психов, гориллоподобных санитаров, никаких трахающихся по кустам сексуально гиперактивных парочек… всё до безобразия мирно, благопристойно… неправдоподобно.

Словно в довершение этой идиллии улыбчивая медсестра в соблазнительном халатике принесла нам освежающий белый чай, разлила по фарфоровым чашечкам и разнесла на подносе, почтительно наклоняясь перед каждым и демонстрируя своё богатое декольте.

– Какой класс! – восхищенно прошептал мой сосед по комнате, упорно державшийся рядом со мной. – Я был бы не прочь поработать здесь после интернатуры, а ты?

– Если возьмут, – отрезал я. Не люблю почему-то, когда ко мне вот так вот настойчиво лезут в друзья…

После чая мы проследовали за восхитительной медсестрички ной попкой в компьютерный зал, где нас снова ждал доктор Чань.

– А теперь прижмите большой палец к пластине идентификатора, которая расположена слева от клавиатуры. Это и будет вашим паролем. Итак, вы получили доступ к базе данных нашего центра. Здесь вы можете ознакомиться с исследованиями, которые ведутся у нас в настоящее время, с результатами прошлых исследований и будущими проектами. Короче говоря, здесь собран богатейший теоретический и практический материал, как вы сможете убедиться сами. Но это чуть позже. А сейчас каждый из вас должен выбрать себе так называемых подопечных. Три-пять пациентов, которые попадают в интересующую вас категорию и с которыми вы будете работать в течение этого месяца.

Мой сосед, опять оказавшийся за соседним терминалом, с любопытством покосился на меня, но, поймав мой взгляд, отвернулся.

Я поспешно, пожалуй, чересчур поспешно, открыл список пациентов и пробежал по нему глазами. Фамилии профессора Линга среди нескольких сотен фамилий не оказалось. Не нашел я его и в списке больных по отделениям. Чтобы скрыть острое разочарование, я наугад открыл какие-то истории болезни и принялся их изучать.

– Всё в порядке? – доктор Чань неслышно подошел сзади и положил руку мне на плечо.

– Да, – кивнул я. – Доктор, а как насчет сохранения врачебной тайны? Пациенты находятся у вас под своими настоящими именами?

– Как правило, да. При поступлении мы сообщаем родственникам о возможности зарегистрировать больного под вымышленным именем, но большинство из них отказывается. Это простые люди, и им нечего скрывать от своих родных и знакомых.

– А в этом списке указаны все пациенты, находящиеся на лечении в центре?

– Нет. Только те, с которыми вам разрешено работать.

Я изо всех сил ущипнул себя под столом за руку, чтобы не расхохотаться вслух от собственной глупости. Ну конечно же, этого и следовало ожидать! Господи, какой же ты идиот… Называется, подготовился к секретной операции. Ты даже не удосужился попросить фотографию профессора у него дома или у той же Тай! Хотелось бы знать, как ты теперь собираешься найти человека, которого и в глаза никогда не видел, среди двух с лишним тысяч пациентов клиники, часть из которых, судя по всему, содержится в закрытом секторе – в том, который во время сегодняшней экскурсии нам показали лишь издали?

Я потер руку, явно обреченную на появление огромного синяка. Чёрт, надо что-то срочно сделать, сказать. Все мои мнимые коллеги высунулись из-за мониторов и уставились на меня, как суслики посреди степи. И что у меня за дурацкая черта всегда и везде оказываться в эпицентре внимания?!

– Доктор Чань, а можно…

Что можно? Ну же, Алекс, шевели скорее мозгами!

– Можно я возьму себе того молодого человека, которого мы видели сегодня утром, с рисунком?

– Берите, – кивнул доктор. – Его зовут Шах Гиль-Дян.

И тут же за моего плеча раздался недовольный голос моего соседа.

– Но этого пациента я уже отобрал для себя! Меня тоже заинтересовал этот случай!

– Я думаю, доктор Тхинь справится с этим лучше, – безапелляционно отрезал доктор Чань, давая понять, что никакие дискуссии здесь не уместны. Ну вот, кажется, я уже нажил себе врага в лице своего соседа по комнате. Впрочем, меня это мало волновало. Уж пару деньков как-нибудь переживу, а надольше я здесь вряд ли задержусь…

Уже смеркалось, когда я вышел из жилого корпуса и направился по залитому мягким светом парку в сторону главного лечебного корпуса, где меня ждал доктор Чань. Воздух был напоен благоуханием каких-то огромных ночных цветов, белесыми привидениями проглядывавшими из темноты по обеим сторонам аллеи. Пациентов в парке почти не было, а те, что припозднились, умиротворенно подремывали в своих креслах-каталках или сонно плелись в свои палаты. В общем, идиллия must до on, как поется в одной древней песне.

В кабинете доктора Чаня царил полумрак, сам он сидел в глубоком кресле рядом с окном и пристально вглядывался в какой-то листок бумаги, на который падали отблески уличного фонаря. Я подошел к креслу, почти вплотную, и сказал, нет, точнее выпалил на обоих слоях сразу:

– Мне нужно встретиться с профессором Лингом.

И офигел сам от себя. Блин, Алекс, да что ж ты творишь? Мало того, что говорить одно и то же на двух слоях сразу – вопиющая грубость, так ещё и переться вот так напролом, без предисловий и обиняков… Похоже, что «была не была» стало твоим жизненным принципом? Интересно, и как долго ты с ним протянешь?

– Прежде всего, молодой человек, добрый вечер, – не отрывая глаз от листа бумаги, спокойно парировал доктор. – И зачем вам нужно встретиться с профессором Лингом?

А вот теперь я замолчал. Просто заткнулся. Не знаю, но порой в жизни бывают такие моменты, когда ты не можешь врать – просто не можешь и всё тут. В голове крутится с десяток приличных ответов, объяснений и другой подобной чепухи, так что можно было бы наговорить, наврать с три короба… а ты не можешь вымолвить ни словечка. Словно тот ловкий и пронырливый внутри тебя, который умеет лгать и выкручиваться, делает шаг назад и говорит – ну, а теперь действуй ты, настоящий… тот, что умеет говорить и с богом, и с чёртом… и этот настоящий просто стоит и молчит…

– Так зачем?

Доктор Чань отложил на стол лист бумаги – это оказался давешний рисунок моего бывшего коллеги, только теперь уже законченный – и повернулся ко мне. Из парка не доносилось ни звука. Даже местные цикады и те, казалось, впали в летаргический сон под влиянием местной идиллии.

– Третий слой… – наконец выдавил я.

– Что третий слой?

– У меня есть информация, что профессор владеет третьим слоем новокитайского языка. И я хотел бы поговорить с ним на эту тему.

От гомерического хохота моего собеседника, внезапно разорвавшего мертвую тишину, я вздрогнул.

– Интерн, неужели вы верите в эту чушь?!

– Это не чушь, – упрямо возразил я.

– Ах вот как… Значит, вы считаете, что профессор Линг умеет говорить на третьем слое? – отсмеявшись, спросил доктор.

– Умеет ли он говорить на третьем слое, я не знаю. Но писать на нём точно умеет.

– Знаете, доктор Тхинь, ваша гипотеза, безусловно, интересна, но у нас в клинике третий слой – это диагноз. И профессор далеко не единственный, кто находится у нас с таким диагнозом. Мы изучаем этих пациентов вдоль и поперек, обследуем и анализируем всё, что можно – их речь, записи, сутками не спускаем с них глаз, ловим каждое слово и интонацию. И ничего. Вся эта шумиха с третьим слоем – полная чушь. Все эти "гении" и "ясновидцы", якобы владеющие третьим слоем, на поверку оказываются всего-навсего психически нездоровыми людьми. А причина проста: окружающим людям обычно трудно поверить в то, что близкий им человек страдает душевной болезнью, поэтому поначалу они склонны приписывать ему сверхъестественные способности, видеть некий тайный смысл в его сумасшедшем бреде… Мало того, интерн, скажу вам по секрету ещё одну вещь. Многие из этих пациентов поступают к нам, так сказать, по направлению определенных органов. Вам об этом известно?

Я кивнул.

– Даже так? То есть вы осведомлены даже об этом? – доктор Чань стряхнул с себя последние остатки веселости и вперил в меня пристальный взгляд. – Сначала вы с лету расшифровываете рисунки одного из самых безнадежных пациентов, потом утверждаете, что безумный профессор владеет третьим слоем ново-китайского языка, чего не сумели выявить десятки наших лучших специалистов, и плюс ко всему проявляете такую осведомленность… Кто вы такой, интерн?

– Мне нужно встретиться с профессором Лингом, – упрямо повторил я, оставив его вопрос без ответа. Да и что мне было отвечать? «Мутант-переводчик, русский шпион и ваш потенциальный пациент»? Ага, сейчас…

Его ответ меня не удивил. Я его ждал. А точнее, шел сюда за этим ответом.

Как извращенный юнец пробирается темной ночью к пожилой сладострастной даме-фортуне, преисполненный чувством омерзения и одновременно уверенности в том, что и на этот раз ему скажут «да… да… да!» — и ещё чуть дальше, ещё на один бесконечно-невозвратный шаг, с охоткой и наслаждением вымостят дорогу в его персональный ад…

– Хорошо, – он говорил отрывисто и жестко, словно рубил слова. – Завтра. Доступ к профессору. На один день. Потом подробный отчет о том, кто ты, откуда и зачем. Лично мне. А теперь иди.

Доктор Чань поднялся, давая понять, что разговор закончен. Я поклонился и вышел из кабинета.

А потом лежал на своей кровати и долго-долго, почти всю ночь напролет смотрел, как танцуют на потолке тени деревьев под тихую симфонию, что наигрывали у меня над головой тростниковые трубочки «музыки ветра». Между трубочками раскачивалась традиционная круглая бляшка с диаграммой Великого предела – двух рыбок, чёрной и белой, вращающихся в вечном круге. Инь и Ян, свет и тьма, лед и полымя, добро и зло – что может быть проще, чем это разделение? И что может быть сложнее? Всё всегда одновременно во всём и в едином целом… в каждом слове, каждом поступке, каждой мысли… И как же легко качнуть маятник, взбаламутить океан неопределенности, в котором плещутся эти извечные рыбки – и не успеешь заметить, осознать, как вместо добра ты вдруг начнешь творить зло, вместо света тьму, вместо тепла холод… Да и в силах ли человеческий разум понять, осмыслить, охватить, не влечет ли творимое им тепло – когда-нибудь, где-нибудь, на конце какой-нибудь бесконечной цепочки причинно-следственных связей – за собой холод? А свет – инфернальную тьму?.. И, словно этой непостижимой сложности ещё недостаточно, мало, там, на самой грани этого света и тьмы, холода и тепла, добра и зла, где притяжение и единство столь велики, что рушится Великий предел, и неразличимые для человеческих глаз и душ частицы чёрного и белого, не довольствуясь только лишь соприкосновением, проникают, входят друг в друга, там, между тесно переплетенными, почти слившимися воедино рыбками Инь и Ян скользит невидимая серая змейка-дракончик… имя которой Вьюн. Серая змейка-дракончик по имени Вьюн. Моя душа. Душа переводчика. Ни чёрная и ни белая, ни светлая и ни темная, ни тёплая и ни холодная… серый дракончик Вьюн. Любопытный и вездесущий. Везде чужой и везде свой. Текучий, как вода. Обволакивающий собой людские слова и мысли. Способный обращать чёрное в белое, а белое в чёрное, тёплое в холодное, а холодное в тёплое… свет во тьму, а тьму в свет…

Утром я проснулся от неуемного гомона птиц. Равнодушно посмотрел, как сосед по комнате украдкой пытается включить мой планшетник. Ну-ну, пусть попробует. Идиот. Мой планшет предан мне, как самая верная собака. Лениво закрыл глаза и блаженно вытянулся под одеялом. Эх, поспать бы ещё пару часиков. Не надо было философствовать вчера полночи. А теперь… пора.

Перед завтраком я успел навестить своего первого подопечного Шаха Гиль-Дяна. Бывшего переводчика, а ныне безнадежного пациента психокоррекционного центра я застал ныряющим в бассейне с морской водой – видимо, обрушение нейронных сетей не затронуло моторные навыки. Что ж, это радует. Я присел на бортик и помахал ему рукой. Никакой реакции. Он даже не посмотрел в мою сторону. Ах так, ну ладно. Попробуем зайти с другой стороны. От каких там у него языков крыша съехала?

– Исссса!.. (Привет!) – прошипел я на языке свистящих. Безрезультатно.

– Доктор… Тхинь, – пожилая медсестра с уставшим взглядом, наблюдавшая за больным, покачала головой. – Всё это бесполезно.

Ну и пусть бесполезно. Попытка не пытка. Что там у нас ещё? Арабский?

– Ассаляму алейкум!

Тишина.

– Шах, салям!!! – крикнул я ещё громче.

– …салям… – вдруг донеслось едва слышное из бассейна.

От неожиданности я покачнулся и чуть было не рухнул в воду. Вот это да, у меня получилось!!! Он мне ответил! Я оглянулся на медсестру, но та отошла к креслу за полотенцем и не была свидетелем моего триумфа. Надо закрепить успех!

– Киф халяк? (Как дела?) – снова крикнул я.

На этот раз тишина. Мертвая и абсолютная. Лишь тихие всплески воды и бессмысленный взгляд в ответ.

Я вздохнул и поднялся на ноги. Жаль, братишка, что у меня нет времени с тобой повозиться. Думаю, ты вовсе не так безнадежен, как они утверждают…

После завтрака я пошел в главный лечебный корпус. Доктора Чаня на месте не оказалось, но вчерашняя аппетитная медсестричка-администратор подтвердила, что мне выдано суточное разрешение на доступ к пациентам так называемого желтого сектора. Она подошла ко мне почти вплотную, так, что, мне показалось, я ощутил через халат её твёрдые соски (провоцировала специально?), и прилепила на мой бэдж дополнительный жёлтый кругляш. От молодой женщины исходила такая волна сексуальности, что я почувствовал – ещё мгновение, и я прижму её к этому столу и… и, Алекс, блин, озабоченный ты кобель! Права была Аля, и Кьёнг тоже прав. Сейчас провалишь нахрен всю свою «операцию». Давай ноги в руки и мотай отсюда, да побыстрее. Искать своего профессора Линга.

Через пару минут я уже шагал по широкой аллее, безуспешно стараясь избавиться от маячивших перед глазами упругих медсестричкиных прелестей. Знаешь, Алекс, вот честно – порой складывается впечатление, что тобой управляет не голова, а твой член. Ты вышел на финишную прямую. Сейчас ты встретишься с человеком, ради разговора с которым ты поставил на кон свою свободу и, возможно, даже свою жизнь, и узнаешь всё… А ты идешь и мечтаешь о плотских утехах с фигуристой медсестричкой!

На входе в закрытый сектор восседал дюжий санитар с габаритами старинного шифоньера (видать, несмотря на всю идиллию, здесь всё же требуются и такие!) и задумчиво-медитативным лицом. Я спросил у него про профессора, и тот невозмутимо ткнул пальцем в сторону приземистого здания, где располагался местный музыкальный холл…

…и где сейчас сидел и слушал музыку несчастный больной человек, лишенный всего – своей прежней жизни, своих любимых людей, самого себя… человек, который должен был рассказать мне всё.

Только вот что именно "всё"? На самом ли деле существует тот пресловутый третий слой? Или… или то, что ты хотел знать с самого начала, что терзало тебя и безжалостно толкало вперед… мучительное желание узнать, правда ли то, что профессор написал на этом треклятом третьем слое? На третьем слое, на котором говорят с богом…

День выдался знойным, солнце нещадно выжигало землю, оплавляя контуры зданий, деревьев и фонарных столбов. Чтобы срезать путь, я поперся прямиком через открытую спортплощадку, в центре которой дрожало студенистое знойное марево, и ввалился в ампирную полутьму музыкального холла весь мокрый от пота, жадно глотая ртом воздух. Но и здесь было душно, невыносимо душно. Я прошел через жаркий вестибюль к высоким распахнутым дверям. В концертном зале сидело человек двадцать. Со сцены лилась странная психоделическая мелодия, но, прислушавшись, я понял, что странным было только её исполнение, сама же мелодия была хорошо знакомой. Симфония номер четыре в ре минор, написанная тихим и невыносимым гением по имени Роберт Шуман, всю жизнь гонимым с места на место безотчетным страхом, самой ужасной мыслью, которая только может быть у человека – «что будет, если ты никогда больше не сможешь думать?». Мыслью, которая оказалась пророческой…

Я прошел по проходу и тихо сел рядом с пожилым человеком, на которого мне указала медсестра у двери. Он посмотрел на меня покрасневшими воспаленными глазами и молча перевел взгляд снова на музыкантов. Я тоже посмотрел на сцену и болезненно содрогнулся. На сцене играл оркестр местных пациентов, и та вдохновенность, с которой они отдавались музыке, да-да, именно эта отрешенная вдохновенность, и ничто другое, делала их душевные недуги ещё более заметными, кричащими, превращая концерт во внушающую ужас средневековую мистерию, взывающую к безжалостному, вечно умирающему и воскресающему богу…

Я мягко тронул профессора за рукав пижамы, оказавшейся почему-то дикого ярко-розового цвета.

– Профессор Линг, добрый день. Меня зовут Алекс. Я переводчик. Мне очень нужно с вами поговорить.

Человек в нелепой пижаме оторвал взгляд от сцены, медленно повернулся ко мне и, совершенно спокойно – а ты, Алекс, ожидал, что он будет вопить и биться головой о стену? – ответил:

– Да, конечно, юноша. Пройдёмте в вестибюль, чтобы не мешать музыкантам и слушателям наслаждаться этой чудесной музыкой.

Солнечные лучи заливали просторный вестибюль через высокие окна, небрежно задернутые тяжёлыми бордовыми шторами. В горячем воздухе плясала иссушенная вывевка пыли. Я сидел рядом с профессором Лингом на жёстком неудобном кресле и слушал. А профессор говорил. Первые полчаса я ещё пытался задавать какие-то вопросы, стараясь добиться на них хоть сколь-нибудь вразумительных ответов, что-то выпытать, понять. Наивный… Я очень быстро осознал всю тщетность своих усилий. Всё это действительно было бесполезно, как сказала та сегодняшняя медсестра с усталыми глазами. Никогда не достучаться, не докричаться мне до профессора в его безумном сказочном мире. Поэтому я просто сидел рядом и слушал. А он говорил, говорил, говорил… говорил сам с собой, сам для себя, смеялся над понятными лишь ему шутками, рассказывал известные лишь ему истории, плакал над близкими лишь ему горестями…

Мне стало душно. Я расстегнул воротник футболки и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дико колотится сердце и по лбу стекают вязкие капли пота. Из-за приоткрытой двери в холл струились звуки психоделической вариации шумановской scherzo, с каждой нотой становясь всё напористее, всё навязчивее, всё громче, смешиваясь с вкрадчивой речью профессора… и этот поток слов, поток звуков, порожденных больными человеческими душами – я чувствовал, осознавал это с чудовищной, бессильной остротой – окручивал меня, лизал жадным смерчем, проползал в сознание трупными червями безумия… Как утопающий, я судорожно глотал горячий воздух, не приносивший облегчения, бессильно барахтался в этом потоке, уже понимая, что иду ко дну, что уже не смогу всплыть, выплыть, и смотрел, смотрел, не в силах оторвать глаз – о, какая беспощадная, изысканная в своих нечеловеческих мучениях пытка! – как рушится мой, мой, МОЙ, как оказалось, такой хрупкий и дорогой мне мир, как падают один за другим и уходят на дно в пучину безумия осколки любимых лиц, осколки воспоминаний, осколки меня…

Какой же я был невежда, когда считал, что профессор говорит только на трех слоях! Профессор говорил со мной на четырех, пяти, да бог его знает на скольких слоях сразу, которые переплетались, сливались друг с другом в едином потоке и уносили меня за собой в его сладостно-сказочный мир. Слабый голос откуда-то из глубин моей души ещё пытался докричаться до меня, что сдаваться нельзя, что нужно плыть и сопротивляться, но я уже не хотел сопротивляться этому тёплому, мутному потоку… Неси меня, неси ещё дальше, баюкай на своих ласковых волнах, избавь от этой вечной изгрызающей душу печали и чёрного страха, подари мне покой…

Внезапно я дернулся. Пробуждение было резким и мучительным. Боль острым клинком пропорола сознание, рассекая обвившего его змия то ли безумного сновидения, то ли прикинувшегося сном безумия. Я скрючился на кресле жалким зародышем, прижав голову к коленям, сдавливая руками пульсирующие виски. И застонал, заорал от боли, раздвинул колени, и меня вывернуло наизнанку прямо на покрытый причудливой мелкой мозаикой пол. Потом я поднялся, не глядя больше на профессора, неверной походкой доковылял до двери, вышел-вывалился наружу в белесое марево полуденного зноя и, сделав пару шагов вдоль щербатой стены, без сил сполз на землю.

Через полчаса я немного пришел в себя.

Ну и чего ты добился? Надо же, идиот, наткнулся на великую тайну, вообразил себя спасителем мира! Сбежал из страны, сам влез в неприятности по самые уши, так ещё и впутал в них своего лучшего друга. И всё ради чего? Чтобы встретиться с сумасшедшим ученым, и впрямь съехавшим с катушек? И самому едва не лишиться рассудка и внести свой вклад в развитие передовых методов лечения этого инновационного психокоррекционного центра в качестве пациента?

Что ни говори, а злость на себя – великое чувство, особенно что касается способности прочищать мозги и возвращать банальные физические силы. Куда там до неё благородным порывам! Я вскочил на ноги и решительно зашагал через спортплощадку. Мне нужно найти её. Ту, чье испуганное лицо мелькнуло вдалеке между стволами кленов, когда я, чуть живой, вывалился из дверей местной филармонии.

Уже знакомый мне задумчивый санитар на этот раз был занят подметанием дорожки, мерно оглаживая её массивной метлой. На мой вопрос, куда пошла симпатичная посетительница в алом шёлковом платье, он ткнул в сторону гостиничного корпуса.

Тай я нашел в маленькой уютной кафешке, приютившейся на заросшей веранде между гостиничным корпусом и приемным отделением. Она сидела у барной стойки и нервно потягивала какую-то прозрачную жидкость из высокого стакана. Рядом с ней уже стояла пара пустых бокалов с выжатыми кусочками лайма. Ого, ничего себе скорость! Пока я пробирался между пустыми в этот час столиками вперемежку с цветочными кадками, она, не отрываясь, смотрела на меня.

– Привет! А не слишком ли ранний час для того, чтобы такая молодая девушка употребляла в таких количествах алкоголь? – я подошел к ней и положил руку на округлое плечико. Она сбросила её нервным жестом и снова прилипла к стакану.

– Ты приехала к профессору Лингу? – задал я в общем-то риторический вопрос.

– Ну да, – она кивнула и с вызовом посмотрела на меня. – Я навещаю его время от времени, потому что я была его ассистенткой. Подрабатывала у него на кафедре на полставки. А жена к нему не ездит, бросила его. Выдала мне доверенность на посещения, а сама наслаждается жизнью. А вот что от профессора нужно тебе?

Она была его ассистенткой?! Я онемел от удивления. Да мне же буквально сунули её под нос, преподнесли на блюдечке – уж не знаю кто, местные ли спецслужбы или само Провидение – как только я появился на территории университета! На вот, бери, не мучайся, поговори с ней и узнай всё, что хочешь! А ты… ты просто взял и затащил её в постель! Чем и удовольствовался… И ты ещё приходишь в бешенство, когда кто-то называет тебя недалёким кобелём?!

– Я уже говорил тебе, что переводил одну его работу и столкнулся с непонятными моментами. Вот, хотел выяснить, что именно профессор имел в виду.

– Ну и что, выяснил? – недоверчиво хмыкнула Тай.

– Нет. Но ты… ты же всё знала, с самого начала! Почему ты мне ничего не сказала?!

Я почувствовал, как Тай напряглась, сжалась в тугой комок.

– Ты… боялась?

Она промолчала. Бармена за барной стойкой не наблюдалось, поэтому я сам снял с крючка массивную кружку, подставил её под краник пузатого самовара и нацедил красного чая. Немного подумал, взял с полки глиняную бутыль и долил кружку доверху каким-то густым травяным ликером – немного алкоголя мне сейчас не повредит. Но, сделав первый глоток, понял, что сильно ошибся в пропорциях. Ядрёная жидкость обожгла пищевод, скатилась в желудок огненным шаром, и я с минуту сидел, боясь шевельнуться, ощущая себя драконом, готовым выдыхать раскалённые струи пламени. Но потом вдруг тело охватила невероятная легкость, мысли прояснились… А ничего так коктейльчик получился, надо будет запомнить рецепт…

Мимо нас по аллее за плотными рядами кустарника промаршировала группа людей. Трое из них явно не имели отношения к медицине – врачебные халаты не могли скрыть военную выправку.

– Тай, давай я расскажу тебе всё, как есть. Всю правду. Если ты пообещаешь ответить на несколько моих вопросов. Согласна?

Я сказал это на двух слоях сразу, отчего Тай поморщилась. Мало того, что последние три сотни лет это считалось в Поднебесной дурным тоном, так ещё и китайцы утверждали, что такая "однозначная" речь вызывает у них реальный физический дискомфорт, и даже тяжелейшую мигрень. Что ж, это их проблемы. Как полукровка, я подобных неудобств не испытывал.

– Я действительно переводчик. Только живу я не в Поднебесной, а в России. Примерно месяц назад наша академия наук заказала мне перевод работы профессора, посвящённой эволюции народов, живущих вдоль побережья атлантического океана. Я переводил оба слоя – первый как отчёт о научном исследовании, второй как любовный роман. Но через какое-то время мне стало казаться, что в работе профессора есть ещё один слой. Третий слой. Понимаешь?

Тай равнодушно пожала плечами.

– Но меня заинтересовало не столько само наличие третьего слоя – там, где есть два, вполне может появиться третий. Меня поразило то, что я на нём прочитал. Я бросил все дела, фактически сбежал из страны, чтобы прилететь сюда, встретиться с профессором и поговорить с ним. Даже втянул в неприятности своего лучшего друга, о чём теперь очень сожалею… А тебе известно, что профессор написал на третьем слое?

– Нет… не…неизвестно, – икая, сказала она. – А… а что он там написал?

Она решительно опустошила третий стакан. Так, девушку надо срочно притормозить, а иначе мы такими темпами до конца разговора не доберемся… Разве можно разговаривать с пьяной женщиной на серьёзные темы? Да и вообще разве можно разговаривать с пьяной женщиной? Я проследил взглядом за капелькой пота, томно сползавшей в ложбинку между её грудей, и сглотнул. Эй, Алекс, да тебе тоже следует притормозить…

– Он написал там про бога.

Тай хихикнула.

– Про бога? Ну, значит, он точно сошёл с ума. Это называется… – она помахала рукой перед лбом, – бред и галлюцинации.

– Но ваше управление государственной безопасности придерживается другого мнения, – возразил я. – Иначе зачем бы им прятать профессора в закрытой лечебнице, да ещё и подчистую изымать все его последние работы? Их нет нигде, ни в магазинах, ни в библиотеках, ни даже у него дома.

– Но профессор действительно бо…болен. Ты же сам видел, – безуспешно попытавшись придать себе деловой вид, сказала Тай. – А по поводу его работ нам сказали, что пока неизвестно, какое воз…воздействие они могут оказать на читателей. Возможно, в них проявились первые признаки его безумия, что может не…негативно повлиять на нормальных людей. Видишь, на тебя же повлияли.

– Такты считаешь, что на меня повлияли работы профессора?! – что-что, а подобного вывода я не ожидал.

– Ко…конечно, – убеждённо кивнула она, – ты же сам сказал, что после этого совершил множество необдуманных поступков.

Я задумался. А ведь и впрямь, кто знает? Может, она и права? Слишком уж всё перепуталось в этой истории, наслоилось друг на друга, как в каком-то дьявольском слоёном торте – правда и домыслы, реальные открытия профессора и его больные фантазии, мои интимные страхи и государственные интересы, недоразумения, совпадения и чёрт ещё знает что – так что теперь уже и невозможно разобрать, что к чему.

Неожиданно над нашими головами раздалось тихое шипение, и из спрятанного в листве громкоговорителя раздался голос:

– Просим доктора Тхиня срочно пройти в административный корпус.

Чуть-чуть поразмыслив, громкоговоритель приказным тоном повторил свою просьбу. Ну да, пока-то они просят… Я поправил висевший на кармане халата бэдж, сооруженный мною лично сегодняшним утром из подручных материалов. Настоящая идентификационная карточка со встроенным жучком мирно лежала на дне туалетного бачка, предусмотрительно спрятанная в металлическую коробочку, дабы не пропускать сигнала. По крайней мере, минут пять в запасе у меня ещё есть.

– Тай, а над какой темой профессор работал в последнее время?

– Над… над те-емой?

Она проворно схватила мою кружку и залпом отхлебнула добрую часть убойного грога. О, чёрт, да девица ж сейчас рухнет под стол!

– А… не обращай внимания, – она неопределенно махнула рукой. – Я всегда напиваюсь, когда сюда приезжаю… На меня плохо действует… здешняя обстановка…

– Тай, так над чем работал профессор?

– Ну, последняя крупная тема – та, про которую ты переводил… Мы даже ездили в экспедицию по побережью океана… Атлантического… примерно два года назад. Ужасная поездка, как вспомню, до сих пор мурашки по коже, брррр… – она передёрнулась. – Всё чужое, люди чужие. Как они говорят! А как странно смеются…

– А зачем же ты туда поехала?

– Надо было. Я сама напросилась. Чтобы забыть кое-что. Вернее, кое-кого. Я любила одного человека, а он… он женился на другой. Уж лучше сидеть в крошечной гостинице в какой-нибудь Касабланке и трястись от страха и отвращения, чем дома одной… напиваться каждый вечер вдрызг и искать по инету, как правильно вскрыть себе вены. Понимаешь?

– Понимаю…

Боль хлестнула плетью безжалостно, наотмашь. Вот тебе ещё один Фридин-Алин платочек, получай… Я сжался в комок… Только не сейчас, пожалуйста, не сейчас… Мне надо, надо успеть всё разузнать…

– Тай, ласточка, а где именно по побережью вы ездили, по каким странам? – продолжал выпытывать я.

– Да по всем. По Европе, по Франции, Англии, Испании, и по Магрибу, и даже в Штаты летали.

– А к свистящим ездили?

– Нет, ты что, я туда ни ногой! – её передёрнуло от омерзения.

– А профессор туда летал?

Чёрт, нужно было следить за тем, сколько она пьет. Разузнать что-то у пьяной женщины, может, оно и легче, но слишком уж долго, а у меня осталось минуты две, не больше!

– Летал. Только один. Туда вообще никто не захотел ехать. А он ничего не боялся.

– А что профессор делал, когда вы с ним ездили по этим странам?

– Ну, сначала мы таскались по старинным развалинам. Это было не очень страшно и даже романтично… Но потом он бросил это дело. Возил нас только по городам и деревням. С людьми разговаривал, местные газеты читал и новости смотрел, ну ещё в архивах сутками сидел, – она пожала плечами.

– Профессор разговаривал с людьми? О чем? – удивился я.

– Да обо всем. По душам, так сказать. Вот только не понимаю, как с чужаками можно по душам разговаривать? У них же нет души!

Она снова завладела моей кружкой – кажется, местная обстановка и впрямь действовала на неё угнетающе – и добавила:

– Спрашивал, чего они хотят, о чем мечтают. Со стариками много беседовал, интересовался, о чем они мечтали в юности, в молодости, семьдесят, пятьдесят лет назад. Ну, вот…

Я наклонился к ней и по-отечески поцеловал в лоб.

– Спасибо, солнышко. Ты мне очень помогла. Жаль, что не сразу. А теперь мне нужно идти, хорошо? И, знаешь, ничего не бойся и не переживай. Ты не виновата в том, что случилось с профессором. И со всеми этими людьми тоже. Карма у них такая. А у тебя всё будет хорошо, я узнавал…

Я улыбнулся и провёл ладонью по её волнистым волосам. По аллее в нашу сторону быстро шагали какие-то люди. Я не стал их дожидаться, рванул через заросли кустарника, усыпанного душистыми розовыми свечами. Их ветки оказались покрытыми мелкими цепкими крючками – надо же, специально что ли здесь сажают эту гадость, чтобы психи по кустам не шарились? – я больно о них оцарапался, выскочил с противоположной стороны и рванул между деревьев, как заяц. Второй раз за эту неделю. Да ты, парень, набираешь обороты!..

Длинные полы халата путались между ног – ну, не приспособлена одежда врачей для того, чтобы убегать от погони. Куда удобнее бежать в короткой рубашке-канди и легком шерстяном плаще, нужно только придерживать ножны, чтобы не бились по бедру… И быстрее, быстрее, к моей любушке ненаглядной, к моей красотке медовой, о которой стоит лишь вспомнить, замечтаться, как тело отзывается сладостной тугой дрожью, до самых кончиков пальцев… стемнело уж, от чадящих факелов улицы – что призрачный театр теней, и среди этих теней – я, Я, с алым жгучим лепестком пламени там, где сердце, там, где живет-таится ото всех моя любовь…

Я замер на месте, как вкопанный, ошарашено озираясь по сторонам. Чёрт, Алекс, да что с тобой?!!! Какие ножны, какие факелы, тени? Посмотри вокруг – день в самом разгаре, солнышко светит, люди ходят. Это клиника для душевнобольных, куда ты проник незаконно, и сейчас за тобой гонятся люди из управления госбезопасности Поднебесной… Ну что, пришел в себя, вернулся? Куда ты вообще несешься сломя голову? У тебя есть какой-нибудь план? Нет? А что так? Как всегда, не подумал заранее? И тут же на тебе, ну уж совершенно не в тему, раздраженный голос отца в голове: «Алексей, к сожалению, ты не привык думать о последствиях своих поступков. Взять хотя бы эту ситуацию: ты встречаешься с девушкой, говоришь ей, что любишь е, делаешь ей ребёнка, она делает аборт, ты об этом узнаешь, в одночасье на эмоциях рвёшь с ней отношения, она режет себе вены из-за любви к тебе, а в результате именно я вынужден заминать неизбежный скандал накануне своих выборов! Хочется спросить, тебе в принципе знакома такая вещь, как обдумывание и планирование своих действий?»… Да знакома, знакома! Только не во всех же ситуациях можно всё продумать заранее… Вот, например, как сейчас… я всё обдумал, я планировал уехать из страны всего на неделю, сделать всё по-быстрому, шито-крыто, и вернуться!

Никто бы и не заметил… Ага, а в результате, влез в полное дерьмо по самые уши, как всегда… Я чуть не захохотал вслух, осознав, что принялся абсолютно всерьёз оправдываться перед отцом, находящимся в семи тысячах с лишком километров отсюда… Да, Алекс, оправдывайся, не оправдывайся, а тебе п…ц. Понимаешь? П…ц. Причем полный. Где бы ты ни оказался. Даже если тебе удастся вернуться в Россию, что вряд ли, тебя там папашка со свету сживёт из-за своей загубленной политической карьеры… Чёрт, слушай, а ты ведь и вправду шизофреник! Опять эта вечная мысленная жвачка в голове! Иногда твоя голова сильно напоминает помойку, набитую всяким мусором, где пытаться отыскать нужные вещи – в смысле, правильные мысли, выводы или там голос рассудка, да ещё и в нужный момент – абсолютно безнадёжное дело. Лучше бы ты подумал, что ты будешь делать сейчас. Хоть какой-нибудь бы план выработал! Хотя какой может быть план в безвыходной ситуации? А в том, что твоя ситуация безвыходна, можешь не сомневаться… И куда ты сейчас так целеустремленно идешь? В сторону пристани? Но какой в этом толк?

Угнать катер тебе всё равно не дадут. Так зачем? Идешь просто ради того, чтобы идти? Ну-ну…

Внезапно тропинка, по которой я шел, уткнулась в высокую живую изгородь из плотного кустарника. От мысли о том, чтобы пролезть сквозь этот клубок колючей проволоки, я содрогнулся. Ладно, попробуем по-другому… Я разбежался, оттолкнулся ногой о низенькую скамеечку, жалобно скрипнувшую под моим весом, и перелетел через ограду.

Раздался женский визг, и я увидел перед собой круглые от ужаса глаза пожилой медсестры, которая катила перед собой кресло с моим бывшим коллегой. В отличие от своей опекунши, Шах не обратил на меня никакого внимания – видимо, в его мозгу происходили вещи куда интереснее этого. Я извинился перед медсестрой, пробормотал что-то о пользе занятий спортом, деловито оправил халат и двинулся было мимо них по дорожке.

– С…с… тобой…

Я замер на месте. Голос был хриплым, словно заржавел от длительного бездействия. Сидящий в кресле парень схватил меня за рукав и судорожно держал, не разжимая пальцев.

Я повернулся и оторопело посмотрел на него.

– Что со мной?!

Его взгляд оставался по-прежнему далеким и безучастным. Наверное, это был рефлекторный жест. Что-то всплыло в его больном мозгу, вот он и выдал непроизвольную реакцию. Я попытался отцепить его пальцы от халата.

– С…с… тобой.

Я присел перед ним на корточки и заглянул в глаза. Нет, здесь что-то явно было не так. Может быть… а чем чёрт не шутит?

– Ты хочешь пойти со мной? Но я иду очень далеко. Вернее, я сам не знаю, куда. Возможно, никуда. Здесь тебе будет лучше.

Он молчал, только рука, будто в неё вдруг прекратили подачу тока, разжалась и повисла на подлокотнике кресла.

– Прощай, – я провёл ладонью по его безвольно висящей руке, поднялся и быстрым шагом, не оглядываясь, пошёл по дорожке…

Не доходя до ближайшего поворота, развернулся, догнал медсестру, медленно толкавшую перед собой коляску, рывком расстегнул ремни, выдернул из кресла Шаха, бормоча то ли для него, то ли для себя:

– Извини, дружище, но почему-то я не могу оставить тебя в этом раю…

Экспромтом насочинял медсестре какой-то несуразный бред про якобы разработанный лично мною новейший метод восстановления связанности мыслительных процессов, чему она, к моему несказанному удивлению, полностью поверила и, пожав плечами – мол, вам, ученым докторам из столицы, виднее – спокойно покатила пустую коляску дальше.

Шах слегка покачивался, но стоял на ногах довольно уверенно.

– Идём, – я повернулся и махнул ему рукой следовать за мной.

Тот сделал два шага и остановился, как нелепая механическая кукла, у которой вдруг кончился завод. Чёрт, теперь я понял, для чего была нужна инвалидная коляска! Вовсе не потому, что он не может ходить. Ходить-то он может, да и бегать наверняка тоже, просто через пару шагов начисто забывает, что ему нужно делать.

– Хорошо хоть не забыл, как дышать, – я вздохнул, крепко взял его чуть выше локтя и потащил за собой. – А то знаешь, у нас в России есть такой анекдот про ёжика, который шёл-шёл по лесу, забыл, как дышать, и умер.

– Ёжика? – переспросил Шах, на мгновение улыбнувшись, и тут же снова погрузился в свою бесчувственную кому.

– Да, – кивнул я. – Ёжика… Идём же… Ну идём…

Через десять минут я взмок. Тащить Шаха оказалось нелёгким делом, несмотря на то, что тот довольно проворно перебирал ногами. Наконец мы продрались через особо зверские заросли кустарника и по едва заметной тропинке вскарабкались на скалу, нависающую над бухтой слева от пристани. Там обнаружилась заброшенная смотровая площадка. Я перелез через облупленные перила и подполз к самому краю обрыва, но причал всё равно не был виден за выступающим карнизом. Я оглянулся. Шах стоял на площадке и остекленевшим взглядом взирал на море.

– Иди сюда. Быстро, – приказал я.

Тот вздрогнул от резкого звука, но не сдвинулся с места.

– Иди сюда!!! – ещё громче скомандовал я на обоих слоях сразу. – Перелезь через перила!

На этот раз Шах соизволил отреагировать. Прытко перепрыгнул через перила, так что я даже шарахнулся от неожиданности, и встал рядом со мной.

– Сядь на корточки! Возьми меня за ноги! Сожми изо всех сил! Держи!.. Держи…

Мои ладони скользили по каменной крошке. Левой рукой я вцепился в чахлый кустик, невесть как выросший на голых камнях, и попытался сползти чуть ниже. Далеко внизу, прямо подо мной, начиналась кромка воды. Волны исступленно бились об огромные валуны, словно пытаясь раздробить их в каменную крошку. От этого зрелища по спине пробежал неприятный холодок. И что ж это за карма у меня такая – висеть вниз головой над пропастью, вверив свою жизнь в руки сумасшедшего парня, через пару секунд забывающего о том, что он делает?!!

– Держи… держи… – повторял я, как мантру. Из-за моей спины доносилось тяжёлое сопение, но хватка была крепкой. Умничка! Бог даст, останусь живым…

Я ещё немного сполз вниз и увидел пристань. У причала стояло два белоснежных катера с красными крестами и ещё один похожий на торпеду, явно военный. На берегу топталось пять человек в мышиной спецназовской униформе. Немного. Я поймал себя на том, что это кольнуло моё самолюбие. Ха, а ты ожидал, что на твою поимку пошлют целую роту элитного спецназа? Да на тебя и этих пятерых хватит, ну плюс ещё несколько агентов, от которых ты шуганулся в парке.

Внезапно невдалеке раздался шум моторов, и из-за поворота в бухту вынеслась ещё пара военных катеров. Ну вот тебе и ещё взвод спецназа. Даже два взвода, чтобы польстить твоему самолюбию. Внезапно я почувствовал, как хватка ослабла. Идиот, залюбовался спецназом, а парень тем временем забыл, что надо делать!

– Тяни! – заорал я. – Тяни на себя!

Рывок был резким и сильным. Меня безжалостно протащили голым животом – халат распахнулся, футболка задралась вверх – по острым камням, но мне было не до того. Тяжело дыша, я рухнул у края обрыва.

– Отпусти, больно, – попросил я Шаха, по-прежнему судорожно сжимавшего мои лодыжки. А парень-то оказался крепким. Наверняка в своей прежней нормальной жизни каким-нибудь спортом занимался. – Спасибо!

Я отыскал в кармане джинсов завалявшийся платок и промокнул на животе кровоточащие царапины. Ну вот и допрыгался. Два взвода спецназовцев уже сходят на берег. Максимум через полчаса они начнут прочесывать остров. Местности ты не знаешь, скрыться вряд ли сумеешь. Да и куда ты денешься с подводной-то лодки?

Я отполз от края обрыва и посмотрел в противоположную сторону. «Не плыви по течению, не плыви против течения, а плыви туда, куда тебе нужно», – вспомнилась мне надпись на борту старомодного паромчика с жизнерадостным капитаном. Только вот знать бы ещё, где находится это самое "куда тебе нужно".

В прорехах между кронами деревьев виднелись здания психокоррекционного центра. Вот крыша приземистого административного корпуса, вот пара круглых процедурных корпусов, а вот и высокая, сверкающая зеркальными окнами свеча главного лечебного корпуса. Я до рези в глазах всмотрелся в эту башню. Что-то там привлекло моё внимание, хотя я сразу не понял, что именно. Глаза заслезились от напряжения, но наконец-то я увидел два маленьких сверкающих на солнце эллипсоида – две стоящие на крыше металлические стрекозы с опущенными лопастями. Вертолеты скорой помощи! Ну конечно же, как я раньше не подумал! Всё-таки это непростая больница, и мало ли что здесь может случиться… А, может быть, на них просто летает местное начальство. Да какая мне разница?

Уже привычным движением я схватил Шаха за руку и рванул вниз по заросшей тропинке. Так, чтобы добраться до главного корпуса, нам потребуется минут пятнадцать. Пыхтящий рядом Шах больно налетел мне на ногу. Ну, хорошо, минут двадцать. В принципе, можно успеть, пока спецназовцы не блокируют весь остров. А как ты проберешься на крышу? Там наверняка охрана… Ладно, об этом пока лучше не думать. Как и о том, что твои навыки управления вертолетом ограничиваются десятью часами полетов на компьютерном симуляторе, половина из которых, кстати говоря, закончилась весьма плачевно. Ну что ж, опять "была не была"?

Мы мчались по территории клиники, перепрыгивая через клумбы и низкие заборчики, продираясь напролом сквозь живые изгороди. Встречный медперсонал испуганно шарахался в сторону, и немудрено – я плюнул на любые попытки придать нашей паре хоть сколь-нибудь благопристойный вид. Кровь из моего нещадно стесанного живота просачивалась через футболку и алыми пятнами расплывалась по грязному халату. У Шаха вид был не лучше – его зеленая пижама в игривый цветочек местами была разодрана вклочья, и в дыры просвечивала бледная поцарапанная кожа. Ошарашенный охранник на входе в главный лечебный корпус беспрепятственно пропустил нас внутрь. Странно. Хотя что он мог подумать, увидев окровавленного врача, волокущего за собой взмыленного пациента? Да только то, что у психа случился приступ и требуется срочная медицинская помощь. Видимо, здесь случалось и такое, несмотря на всю их идиллию.

– Пропустите, пациенту требуется срочная помощь! – придав своему лицу самое зверское выражение, на которое только был способен, я оттолкнул ещё одного охранника, попытавшегося было перегородить нам путь к лифту, и влетел в кабинку. Так, пятнадцать серых кнопок – пятнадцать этажей. Внизу пять синих кнопок – подвальные этажи. Господи, а в подвалах-то они что делают? И ещё три красные кнопки наверху – всего восемнадцать надземных этажей, всё верно. Только вот рядом с каждой красной кнопкой находился маленький квадратный сканер-дактилоскоп. Всё ясно, ограниченный доступ.

Медлить было нельзя, охранник подозрительно смотрел на нас из коридора. Я пробежался пальцами по панели и наугад ткнул в верхнюю синюю кнопку. Что ж, поедем в подвал. Есть в китайском ушу такой принцип – чтобы пойти вперед, сначала нужно немного пойти назад.

Проще говоря, чтобы через что-то перепрыгнуть, нужно отступить и разбежаться. А чтобы нанести удар, нужно размахнуться. Посмотрим, сработает ли этот ушуистский принцип на этот раз… Лифт мягко закрыл двери, скрыв нас от глаз подозрительного охранника, и тронулся вниз.

Через несколько секунд он плавно остановился и выпустил нас в короткий коридор, упиравшийся во внушительную металлическую дверь с табличкой «Лаборатории. Уровень 1». Наверное, такие же двери бывают в секретных военных бункерах – идеально гладкая поверхность, даже ручки нет, чтобы зацепиться. И что теперь делать?! Но Шаха, по-видимому, это нисколько не смутило. Он уверенно подковылял к незаметному глазку биометра, прислонился к нему своим глазом, и тяжёлые бронированные ворота гостеприимно распахнулись перед ним, как стеклянная дверь на входе в супермаркет.

Я изумленно посмотрел на своего спутника и втащил его в открывшийся проход. Откуда у него доступ в лаборатории? Его водили сюда для исследований, поэтому внесли его данные в биометрический сканер? Скорее всего… За дверью было светло и прохладно. Длинный коридор с вереницей дверей по обеим сторонам. Голубоватый больничный свет. Я поежился. Контраст с душной баней снаружи был чувствительным. Людей в коридоре не было, но камеры наблюдения имелись в избытке, я в этом не сомневался.

Невдалеке послышались гулкие шаги. Кто-то шел по одному из боковых проходов и приближался к центральному коридору. Я судорожно огляделся, увидел по левую сторону обычную деревянную дверь – за такими обычно скрываются каморки, где грозные уборщицы хранят свой инвентарь – и впихнул в не Шаха.

Я ошибся. Это оказалась раздевалка для сотрудников лаборатории. Вдоль стен стояли ряды узких металлических шкафчиков, а в конце комнаты виднелась дверь, судя по доносившемуся из-за неё шуму воды, ведущая в душевые. На низенькой лавочке лежал ворох одежды, владелец которой и намывался сейчас в душе. Стащить у него одежду и переодеться? А может… В углу комнаты стоял внушительный белый шкаф. Я подошел к нему и распахнул дверцы. Ну, конечно же, извращенная дама-фортуна не оставила меня своей милостью и на этот раз. Кто бы сомневался. Не время пока пускать меня в расход, не наразвлекалась ещё со мною вдосталь, не наигралась, хочет ещё посмотреть, как я вьюсь-извиваюсь ужом на сковороде. Ладно ж, смотри… На полках аккуратными стопками лежали чистые выглаженные униформы. Я отыскал стопку с размерами побольше и вытащил два серых комплекта – штаны и блузон с короткими рукавами.

– Раздевайся, – коротко скомандовал я Шаху, и принялся поспешно расстегивать свой халат. Но мой спутник даже не пошевелился.

– Дубина, – пробормотал я, стягивая с себя окровавленную футболку. – Спешить нам надо, понимаешь?

Я сдернул с него пижамную куртку и стащил вниз штаны. Чёрт, и зачем пациентам психиатрической клиники нужны тапочки со шнуровкой?! Микромоторику пальцев что ли развивать? Я присел на корточки и принялся развязывать замысловатый узел.

– Ой! – от испуганного женского возгласа, раздавшегося из-за спины Шаха, я едва не подскочил. В дверях душа стояла абсолютно голая девушка с роскошными бедрами, похожими на гладкие сливочные карамельки – из одежды на ней были только резиновые тапочки с ромашками и полотенце на голове. Да… наверное, мужская душевая всё же находилась с правой стороны коридора…

– Я… мы… вы не подумайте! Просто у моего друга прихватило поясницу, – ляпнул я первое, что пришло в голову. – Он не может нагнуться. Вот… я помогаю ему переодеться.

Почему я помогаю своему другу переодеться в женской раздевалке, я уточнять не стал. Девушка торопливо развернулась и, мелькнув сливочной попкой, ретировалась обратно в душ. Видимо, нечасто ей доводилось заставать здесь двух полуголых мужиков, один из которых сидит перед другим на корточках и чем-то там увлеченно занимается. И что она о нас подумала?!!! Я поморщился… о, чёрт…

Я что есть силы дернул за шнурок, окончательно затянув его в неразвязываемый узел, и посмотрел вверх на Шаха. Тот стоял и блаженно улыбался.

– Ах, значит вот как, да?! – я вскипел от злости. – Значит, на голых девушек мы реагируем, а штаны с себя снять не можем?

– Раздевайся! – рявкнул я на обоих слоях сразу.

Шах недоуменно посмотрел на меня, но послушно нагнулся, за пару секунд разделался с гордиевыми узлами на своих тапочках, снял штаны и аккуратно сложил их на лавке. Я бросил ему серые шаровары, оказавшиеся ему короткими – конечно, раздевалка-то женская, откуда здесь взяться штанам на двухметрового бугая? Помог ему натянуть просторный блузон и попытался было завязать ему тапочки, но тот решительно оттолкнул мою руку и проворно соорудил на них прежние шнурковые головоломки. Ну ладно, сам так сам… боец…

Я запихнул узел с грязной одеждой в мусорный бак и вытянул Шаха из раздевалки. Пускай девушка спокойно оденется… Что делать дальше, я совершенно не знал, поэтому двинулся наугад по коридору. Что за контора?! Ни одной таблички на дверях, только номера! Я осторожно приоткрыл одну из дверей и увидел группку людей, сосредоточенно копошащихся над операционным столом. Те не обратили на меня никакого внимания. Что это, патологоанатомическое отделение?! Да уж, не очень оптимистично… Может быть, в дальнем конце коридора находится пожарная лестница или запасной выход? Но никакой лестницы там не оказалось…

В белой-белой комнате на белом-белом кресле за белым-белым столом восседал толстый чёрный индус в идеально белом халате и, мурлыча себе под нос какую-то весёлую песенку, намазывал скальпелем гигантский бутерброд. Увидев нас, он радостно махнул ножом и пропел-проговорил на идеальном ново-китайском:

– А, практиканты, давайте скорее, а то у меня все мозги позасохнут.

Я втащил Шаха в небольшую лабораторию и остановился посредине, не зная, что делать дальше. Справа стоял металлический стол, на котором аккуратными рядами были расставлены банки с прозрачной жидкостью, в которых плавали какие-то сероватые, с прожилками, пласты жира. А слева за компьютерным столом, сдвинув к стенке монитор, похоже, завтракали.

– Кофе с бутербродами будете? – гостеприимно предложил лаборант и добавил извиняющимся тоном:

– Проголодался, пока вас ждал. А где остальные?

А что, должны быть ещё и остальные? Этого мне ещё не хватало! Надо мотать отсюда, и побыстрее. Я пожал плечами.

– Да там снаружи что-то случилось. Кажется, один из пациентов взбунтовался и сбежал. Наверное, из-за этого они и задержались.

Лаборант откусил добрый кусок бутерброда и отхлебнул кофе из пинтовой кружки.

– Хотите, посмотрите пока сами. Любопытнейший случай, – он мотнул головой в сторону лабораторного стола, на котором возвышалась какая-то космическая конструкция. Насколько хватало моих познаний в биологии, это был электронный микроскоп. – У нас тут на лечении находился один пациент, бывший профессиональный киллер, работал на Триаду. Наша полиция и спецслужбы двадцать лет поймать его не могли! Только когда он свихнулся, его и взяли. Да и то случайно. И знаете, почему он был таким неуловимым?

Я покачал головой.

– У него был синдром переводчика! – торжествующе заявил наш новоявленный наставник. – Понимаете?

Я ошарашено посмотрел на него. Что же касается Шаха, то тот продолжал стоять, как безжизненный манекен, и тупо взирать себе под ноги. Ох, и спалит он нас обоих, чует моя душа, спалит…

– Да-да, из людей с синдромом переводчика получаются отличные – даже можно сказать непревзойденные! – гангстеры и убийцы. Склонность к нестабильности мыслительных процессов, заложенная на физиологическом уровне, обеспечивает отсутствие жесткой заданной логики и каких бы то ни было шаблонов в мышлении и поведении. С одной стороны, такая особенность головного мозга позволяет человеку стать переводчиком – мгновенно переключаться с одной парадигмы сознания на другую и обратно. С другой стороны, если такой человек становится профессиональным убийцей, он получает уникальное преимущество.

Очень трудно выследить киллера, который каждый раз действует по новой и абсолютно нелогичной на взгляд нормальных людей схеме, не говоря уже о том, чтобы предсказать его действия. Всё построено на чистой случайности. Если бы спецслужбы знали, что у этого парня синдром переводчика… хотя всё равно бы вряд ли сумели поймать его раньше, чем он съехал с катушек… Кстати, а вы знаете, каковы физиологические основы синдрома переводчика? Идите, посмотрите под микроскопом, если мозги ещё не засохли.

– У нас? – удивленно переспросил я.

– Да не у вас, а срез коры головного мозга под микроскопом! Ну и практиканты же сейчас пошли, – пробурчал он, откусывая очередной гигантский кусок бутерброда.

Я подошел к микроскопу и прижался глазом к трубке.

– Ну и что видишь?

– Нейроны, – наугад ляпнул я.

– Ну, разумеется, нейроны! Что ещё?

– Очень много нейронов, – сказал я. Да откуда мне знать, что именно я здесь должен увидеть?!

– Вот именно! – наш наставник многозначительно поднял указательный палец. – Очень много нейронов на таком маленьком пространстве! Чрезвычайная плотность нервных клеток вкупе с просто невероятной разветвленностью дендритов и огромным количеством синапсов! Причем по всему головному мозгу! А не только в зонах, отвечающих за речевую деятельность и языковые способности. Мало того, мы обнаружили, что эта разветвленность нейронных связей достигает буквально фантастического уровня в двух зонах – тех, что отвечают за логическое и абстрактное мышление.

– Так это значит, что переводчики обладают более развитой логикой и абстрактностью мышления? – заинтересовался я.

– И да, и нет одновременно! С какой стороны посмотреть… Чрезвычайная плотность нейронов приводит к формированию более коротких дендритов, что вместе с огромным количеством синапсов создает уникальную, можно сказать сверхпроводимую среду. Нервные импульсы в этих зонах распространяются гораздо быстрее, чем у нормальных людей. Более того, такая структура существенно облегчает перестройку нейронных сетей – старые связи легко рвутся и так же легко образуются новые. В результате, почти полное отсутствие жестко реализованных программ! Новые программы создаются мгновенно в зависимости от конкретной обстановки, целей и даже настроения человека, фактически безотносительно предыдущих программ. И мгновенно меняются с каждой новой вводной! Если сравнить такие программы с ручьем, то у человека с синдромом переводчика такие ручьи мыслей попросту не успевают проделать сколь-нибудь глубокое русло и закрепиться в нем, как это происходит у нормальных людей – и каждый раз текут по новой траектории. Представляете, как трудно спрогнозировать поступки такого человека?

Я ещё раз наклонился к микроскопу и всмотрелся в дикую паутину. Да, Алекс, а ведь у тебя в голове то же самое… Вот ты сейчас стоишь и смотришь на чужой мозг, а в это время твои мысли тонкими ручейками растекаются по такому же абсурдному кружеву, сплетенному хихикающим над собственной злой шуткой сатаной… или богом?

– Да, недавно появилась гипотеза о том, что в таком мутированном мозге мыслительные процессы могут протекать на квантовом уровне. Это объясняет их скорость и нестабильность, а также периодические сбои и обрушения. Редкий переводчик доживает до старости в своем уме. А теперь, видишь ли, они ещё и в профессиональных киллеров начали переквалифицироваться, – доктор Янг, как он представился нам на втором слое, печально покачал головой.

– Доктор, – я оторвался от микроскопа и посмотрел ему прямо в глаза. – Нам нужно попасть к вертолетам.

Тот поперхнулся кофе и недоуменно уставился на меня:

– К вертолетам? Но зачем? Если вам нужно вернуться в город, лучше воспользоваться катером. Они ходят регулярно.

– Мы не можем воспользоваться катером. Там снаружи всё перекрыто охраной. Они ищут нас.

– Вас? Но вы же…

– Мы не практиканты. То есть не совсем…

Ох, Алекс, ну заранее нужно продумывать такие вещи, заранее! Хотя куда тебе до этого? Тебя ж только что наглядно ткнули носом в то, что ты на это неспособен.

– Я врач-стажер, а мой брат – переводчик, то есть бывший переводчик…

Тьфу, чёрт, не надо было мне этого говорить. Нами скоро маленьких детишек пугать будут! Доктор Янг выронил из рук остаток бутерброда и тоскливо покосился на измазанный креветочным маслом скальпель, лежавший слишком далеко на столе – не дотянуться.

– Моего брата поместили в вашу клинику, но здесь ему становилось всё хуже и хуже. А это единственный родной человек, который остался у меня на этом свете, понимаете? Наши родители погибли в автокатастрофе. Я специально попросился на практику в ваш центр, чтобы увезти его отсюда. Я спасу его, вылечу его сам! Я просил много раз, но мне не давали разрешения забрать его. А здесь он погибнет. Мы никому не сделали ничего плохого. Нам только нужно пробраться к вертолетам и улететь с острова. Помогите нам, прошу вас, – умоляющим тоном закончил я и добавил: – И мы вас не тронем…

Похоже, последняя фраза подействовала на нашего случайного ментора куда сильнее, чем вся моя предыдущая пылкая речь. Доктор Янг громко икнул и выдал поразительно здравую для его нынешнего состояния мысль:

– Но для того чтобы пройти на площадку к вертолетам, требуется специальный допуск. И ещё нужно договориться с летчиком. Без него вы не взлетите.

– Насчет летчика не беспокойтесь, я договорюсь, – успокоил я своего собеседника. Тот вздрогнул; наверное, представил, какими изуверскими методами люди подобные нам с Шахом могут договариваться с пилотами.

– У вас, как у заведующего лабораторией первого уровня, допуск на площадку, разумеется, есть, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес я.

– От…от…куда вы знаете? – заикаясь, спросил доктор Янг.

Я не удостоил его ответом. Демонстративно сгреб из лотка десяток простерилизованных скальпелей и сунул их в карман своего блузона.

– Идёмте, у нас мало времени.

…И впрямь, не мог же я ему признаться в том…

…Не мог же я ему признаться в том, что воспринимаю то, что он говорит на третьем слое!!! Чёрт, чёрт, чёрт!!! Да я САМ СЕБЕ не мог в этом признаться! Потому что… да потому что как мне теперь быть?! КАК?! МНЕ?! ТЕПЕРЬ?! БЫТЬ?!.. Тшшш… успокойся, Лёш, пожалуйста, успокойся… Ты взрослый и сильный, ты способен вся обдумать и спокойно во всём разобраться, ведь правда? Согласен?.. Согласен, ну и замечательно! Это же началось не прямо сейчас, верно? В первый раз сверхъестественное ощущение, будто ты читаешь чужие мысли, возникло у тебя во время разговора с Тай. Но тогда ты от него отмахнулся, не до того тебе было. А сейчас оно появилось снова. Хотя нет, сейчас это уже не ощущение… а вполне осязаемая и осознаваемая реальность… Будто срезали с моего мозга тонкую пленку, как сдирали с истязаемых кожу фанатики-инквизиторы в темных подвалах Средневековья, и теперь льют на его обнажено-нежную нейронную плоть раскаленный свинец чужих мыслей… через тот самый не существующий ни на каких электроэнцефалограммах третий слой… Но зачем они со мной это сделали? ЗАЧЕМ?! ОНИ?! СО МНОЙ?! ЭТО?! СДЕЛАЛИ?!!! Я не хотел… не хотел!!!.. Я просто хотел быть человеком… просто человеком… немного счастливым, если возможно… а они… Лёш, а почему ты говоришь «они»? Кто это «они»? Всё это началось само собой после разговора с профессором Лингом. И ты это прекрасно знаешь. Просто боишься себе в этом признаться… Мало того, что именно произошло, ты понял сразу же, в тот самый момент, когда скорчился в судорогах, выворачиваясь наизнанку, пытаясь выблевать наружу свою душу, в завешанном бордовыми погребальными шторами музыкальном холле под звуки безумного Шумана… Так что хватит уже истерик. Бери себя в руки и вперед. Ничего страшного не произошло. Ты просто овладел третьим слоем ново-китайского языка. Ты слышишь? НИЧЕГО СТРАШНОГО НЕ ПРОИЗОШЛО. Выживешь… как-нибудь… и с содранной кожей…

Доктор Чан обреченно вздохнул:

– Возьмите хотя бы по одной емкости с образцами. Я скажу им, что это уникальные образцы, которые нужно срочно отправить на материк для анализов. Может, прокатит…

Он кивнул на два трёхлитровых аквариума с металлическими ручками, где в густой зеленоватой жидкости плавали два серых полусферических тела.

– Что это? – содрогнулся я.

– Головной мозг, что ж ещё? – буркнул индус. – Смотрите, не уроните.

Я с сомнением посмотрел на Шаха.

– Но мой брат болен. Он… он всё время забывает, что делает. Он не сумеет пронести это и десяти метров…

– А это уже ваши проблемы, – внезапно осмелев, буркнул доктор Янг и потопал к двери.

Я поднял один аквариум. Тяжёлый. Приказал Шаху взять второй и поспешил за нашим несостоявшимся ментором. Оказалось, что в здании имелась ещё одна лифтовая шахта, видимо, предназначенная совсем "для своих". Доктор Янг подошел к темной двери, наклонился к глазку биометра, и створы раздвинулись, пропуская нас внутрь бронированной кабины.

– Это пожарный лифт, – объяснил он нам. – Но нам разрешено пользоваться им в особых случаях.

– Держи!.. Держи!.. Держи! – каждые пять секунд твердил я Шаху, как попугай. Тот смотрел на меня тупым взглядом, но пока держал… Вот чёрт, и зачем только я тащу за собой этого чокнутого придурка? Я мысленно выругался. Всё это бесполезно! Такие, как у него, изменения головного мозга необратимы! Ему будет становиться только всё хуже и хуже. Так зачем?!..

…Зачем? А затем, Алекс, что, будь ты на его месте (что, кстати сказать, вполне реально), что бы ты предпочел – и дальше кататься в инвалидной коляске, как жухлый овощ, медленно догнивая душой, или чтобы тебя вот так вот бесцеремонно, без спросу, выдернули из твоего катафалка за шкирку, заставили куда-то бежать, нестись сломя голову, время от времени ругаясь на тебя в сердцах самыми страшными матерными словами из-за твоей беспомощности, не жалея тебя ни капли, чтобы тебя куда-то тащили, волокли, куда-то подальше от этого душевного морга, а? Ну так что? Что бы ты предпочел? Молчишь?..

…Ох, только бы побыстрее добраться до вертолетов…

На восемнадцатом этаже створы лифта распахнулись и выпустили нас в небольшой предбанник, на выходе из которого за низенькой конторкой восседали два дюжих охранника.

– Держи! – в очередной раз шепнул я на ухо Шаху и подтолкнул его локтем. – Иди вперед!

– Доктор Янг?.. Добрый день, – один из стражей окинул нас цепким взглядом. – Куда вы идете?

Поговаривали, что в Гонконге в последнее время появилась мода нанимать охранников из числа бывших погранцов, служивших на границе с Японией. А эти парни были рьяными и нервными, что те цепные псы…

– Нужно срочно отправить исследовательские образцы на материк, – не очень убедительно пробормотал доктор Янг, сунул им под нос какую-то карточку и торопливо засеменил по коридору.

– Доктор, подождите, а эти двое… Я что-то не припомню их лиц. Где их пропуска? – я увидел, как охранник начал приподниматься из-за конторки.

– Это практиканты из Первой клинической больницы на Коулуне. Прибыли к нам на практику два дня назад. Я попросил их помочь.

Ну, хоть так. Умничка. Замечательно… для первого раза в роли заложника.

– Смотрите, доктор, будьте осторожны. В клинике ищут какого-то русского диверсанта. Говорят, он крайне опасен. Да к тому же прихватил с собой в качестве заложника одного пациента. На острове полно спецназа – три катера пригнали. Так что будьте очень внимательны!

Доктор Янг обернулся и с полным достоинства видом успокоил его:

– Да я, как настоящий китаец, русского издалека учую. Быстрее, мальчики, – поторопил он нас на втором слое.

Я подтолкнул Шаха в спину, шепнув ему страшным голосом, чтобы он покрепче держал банку, и пошел первым.

Мы уже дошли до конца коридора, доктор Янг завернул на лестничную клетку, ведущую на крышу, когда за моей спиной раздался ужасающий грохот. И звон стекла. Я развернулся пружинистым кошачьим прыжком. И увидел Шаха, стоящего в луже консервирующей жидкости и с любопытством взирающего на лежащий у его ног серый комок. Потом, словно в замедленной съемке, я увидел, как Шах наклонился, осторожно взял в руки этот комок плоти и начал копаться в нем пальцем, как вспрыгнул на ноги охранник, закричав «Это же псих-заложник!», рванул на себя узкую дверцу конторки и на ходу потянулся рукой к левому боку, выхватывая пистолет.

Я как можно аккуратнее поставил свой аквариум у стены – ну не мог я швырнуть его на пол! – зверски вцепился Шаху в плечо и втащил на лестничную клетку. Оттолкнул стоявшего на пути толстячка-индуса, который упал навзничь и тихо крякнул, когда Шах неуклюже наступил ему на живот. И рванул вверх по лестнице дикими скачками – никогда б раньше не подумал, что способен развить такую скорость, да ещё и волоча за собой восемьдесят кило живого веса… хотя за мной никогда раньше и не гнались двое охранников с настоящими пистолетами… Наконец я увидел перед собой решетчатую дверь, сходу выбил её ногой и вывалился на белоснежный настил крыши, а сверху на меня плюхнулся Шах.

– Я знал, что ты здесь появишься.

Я с трудом повернул голову и увидел стоящего надо мной соседа по комнате. Да ладно, приятель, я тоже знал, что ты здесь появишься, поэтому можно без громких фраз… Тот размахнулся и попытался ударить меня ногой в лицо. Уворачиваться было особо некуда, но мне удалось вжать голову в плечи, и его ботинок скользнул по виску, больно стесав кожу. Чёрт, чёрт! Я выкатился из-под Шаха, оттолкнув его обеими ногами, как куль с песком… извини, братишка… перекатился через спину и вспрыгнул на ноги. Мой сосед уже был рядом, выбрасывая кулак мне в челюсть. Я автоматически отклонился и тут же получил мощный удар справа, под солнечное сплетение, от которого я почувствовал, как сжалась и болезненно запульсировала печень. Мой сосед дрался хорошо… слишком хорошо для молодого врача, шесть лет корпевшего над медицинскими книгами…

От очередного удара ногой я уходить не стал. Вернее, почти не стал. Противника нужно любить, прилипнуть к нему как можно теснее… так легче его контролировать… Я пошел навстречу удару, в последний момент слегка скользнул влево, нырнул ему за спину, обхватил шею рукой и, ухватившись за подбородок, крутанул его голову на себя. Он нелепо взмахнул руками и рухнул на белоснежную крышу. Характерного хруста, к счастью, я не услышал – хорошо, значит, правильно рассчитал свою силу. Сворачивать парню шею я не хотел – не враг он мне всё же, просто выполнял свою работу.

Выбежавшего на крышу охранника я поймал у самой двери. Без труда вывернул ему руку – от захвата цинна[15] у него хрустнул сустав, засиделся он всё же на спокойной работёнке – выдернул из ослабевших пальцев пистолет и ударом ногой в живот спустил вниз по ступенькам. Его напарник так и не появился. Видимо, оказался более благоразумным и остался вызывать подкрепление.

Затем уже привычным движением я схватил Шаха за шиворот и рванул к вертолетам, мирно дремавшим за низеньким заборчиком на желтых пятаках. Впихнул Шаха в первую же машину, запрыгнул туда сам и… застыл. Передо мной на тот самом месте, где на компьютерном симуляторе была расположена панель управления с множеством кнопочек и приборов, находилась совершенно гладкая металлическая поверхность с нарисованным посередине кругляшом.

– Ну и что дальше? – задумчиво спросил я сам у себя. – Надеюсь, это не кнопка самоуничтожения?

Я провел пальцами по центру круга, панель мягко раздвинулась, и образовавшейся дыры плавно выдвинулась округлая, вертикально торчащая палка. Джойстик?! Отлично, почти как на симуляторе… только вот на симуляторе мои первые десять попыток взлета заканчивались громким "бум!" и столбом пламени. Да ладно, была не была. Всё равно другого выхода нет. Я обхватил джойстик рукой. Справа на лобовом стекле тут же зажегся монитор, выдав мне массу данных о состоянии летательного аппарата. Я даже не удостоил их взглядом – всё равно ничего не пойму – и решительно вдавил большим пальцем кнопку на "головке" джойстика.

Они выбежали на крышу, когда мы поднялись уже метров на двадцать. Я увидел, как сначала один, потом второй встал на колено и вскинул вверх короткий автомат… По обшивке сухо защёлкало, словно кто-то швыранул по нам горсть гороха. В нас стреляют?.. По-настоящему? Чтобы… чтобы убить?.. Да, Лёх, чтобы убить, и в этом нет ничего страшного!.. Ты слышишь? В этом нет ничего страшного… Ты видел это сотни раз в фильмах про войну. А здесь такой же фильм… или война?.. Ты перешёл грань. Они перешли грань. Всё по-честному. Разве нет? Поэтому сейчас ты спокойно разожмёшь пальцы… Это всего лишь судорога, обычная судорога. От страха. Да нет, даже не страха. Просто от неожиданности. Просто в тебя никогда раньше не стреляли… но это ничего… Видишь, это совсем нестрашно… Так вот, сейчас ты аккуратно разожмёшь пальцы, отпустишь джойстик, вытрешь мокрую ладонь о штаны, и спокойно и уверенно полетишь дальше. Ну что, договорились? Давай – раз… два… три!

…аккуратно разжать пальцы мне не удалось. Вертолет взбрыкнул и метнулся вправо, как дикий конь. Я сделал глубокий вдох и осторожно потянул джойстик на себя.

И всё же лететь ровно и плавно у меня не получалось. Нас ежесекундно то заваливало в воздушные ямы, то резко бросало из стороны в сторону, то снова подкидывало вверх. Полет пьяного шмеля, честное слово… Шах сидел странно притихший, изредка посматривая в окно у себя под ногами. Наконец, я немного освоился с управлением и краем глаза взглянул на монитор. «Карта», нажал я пальцем на зеленоватую надпись на стекле, и бортовой компьютер услужливо выдал мне план местности.

Если честно, куда мы летим, я не знал. Нам нужно было убраться с острова, и бог его знает как, но нам это удалось… Да, Алекс, усмехнулся я, дама-фортуна отдалась тебе в очередной раз всё с той же неистовоизвращенной страстью. А ты не подумал, какую плату она взыщет с тебя потом? Ах, не подумал, как всегда. Ну понятно… Итак, что мы имеем? Виза у тебя аннулирована, есть два паспорта – российский, нынче опасный и бесполезный, и поддельный китайский, на руках у тебя пациент психокоррекционного центра с текучестью сознания III степени тяжести, из одежды – дурацкая врачебная униформа, а за спиной – вусмерть обозленные спецслужбы Поднебесной. Так куда мы летим? В международный аэропорт Ланьтау с его суперпродвинутой системой безопасности? В воздушное пространство которого и муха незамеченной не пролетит? Ох, кот, тебе в голову всегда приходят гениальные идеи…

Алька звонко засмеялась, схватила меня за грудки и притянула к себе.

– Ну так давай, воплощай их в жизнь…

– Прямо здесь? – я улыбнулся, стараясь не показать, как от хлестнувшего возбуждения у меня перехватило дыхание.

Она не ответила, скользнула по сонной артерии жаркими губами и откинулась назад…

Неожиданно нас сильно тряхнуло. Чёрт, Алекс, да ты окончательно спятил?! Нашел время думать о сексе! Я посмотрел вперёд – прямо по курсу перед нами мельтешил рой разноцветных стрекоз. Ну да, над Гонконгом всегда много мини-вертолетов. Городское воздушное такси, да и сами жители покупают себе вместо машин, чтобы летать на острова и на работу на материк… Вопрос в том, зачем ты попёрся над Гонконгом, когда можно было его облететь?!!..

А теперь, как говорится, поздяк метаться. И, постаравшись не зажмурить от страха глаза, я с лету врезался в беспорядочный рой.

Мимо нас прострекотала желтая стрекоза, едва не задев нас тонкими лопастями. Я нервно сжал джойстик потной рукой и огляделся по сторонам. Наверняка у воздушного транспорта есть свои ПДД, но я-то их не знал! Мне казалось, что все эти разноцветные машины движутся совершенно хаотично. При мысли о том, что мне придётся пролететь сквозь их рой, я покрылся холодным потом. И буквально сразу откуда-то справа вынырнул мышиного цвета броненосец и двинулся прямо нам в бок на таран. Но в последний момент пожилой китаец, сжимавший в руках настоящий штурвал – а не игрушечный джойстик, как у меня – вдавил его вниз, и вертолет нырнул куда-то под наши шасси.

Я посмотрел под ноги через нижнюю линзу, но там тоже сновали вертолеты, да к тому же торчали пики небоскребов. Не с моими навыками пилотирования лавировать в этом лабиринте… Шах безучастно восседал на пассажирском сиденье, уставившись в одну точку на потолке.

Напарничек… Куда он там смотрит? Я поднял глаза. Прямо над моей головой находилась небольшая красная кнопка. Что это, катапульта? Вряд ли. Кнопка катапульты должна быть рядом с сиденьем. А это… это наше спасение! Я вдавил кнопку, и в ту же секунду над нами закрутилась-замигала ослепляющими огнями сирена скорой помощи. Мы же медицинский вертолет! Yes, yes, yes!!! Эх, вот теперь прокатимся с ветерком! Стрекозы вокруг нас бросились врассыпную, и я рванул в открывшийся перед нами пустой коридор.

До Ланьтау мы долетели уже вполне уверенно. Я лихо заложил вираж, оставив по левому борту мужской и женский пики Китайской горы Сфинкса, и взял курс на аэропорт. Под нами, чуть в стороне, матово блеснула 26-метровая бронзовая статуя Будды, застывшего в вечной молитве на огромном пьедестале. Помолился бы он за нас… Лететь в аэропорт было полным безумием, я прекрасно это понимал. Не знаю, как именно охраняют такие стратегические объекты, но то, что охраняют их хорошо, можно было не сомневаться.

Мы подлетали к узкому проливу, отделявшему остров от исполинской насыпной площадки аэропорта, когда на лобовом стекле замигали красные буквы, предупреждая о приближении к запретной для полетов зоне, а в кабине раздался суровый мужской голос, потребовавший сообщить место назначения и цель полета. К счастью – о как, Алекс, тебе опять повезло! Как неожиданно, а? – с нами разговаривал не компьютер, а живой оператор. Я уловил на третьем слое, как тот буквально сгорал от любопытства, желая узнать, что случилось. Видимо, давненько у них здесь не происходило ничего необычного, и приближающийся вертолет скорой помощи, да ещё и с опознавательными сигналами психокоррекционной клиники, обещал приятную развлекуху.

Это хорошо. Значит, предупреждения от спецслужб пока не поступало, и охрана аэропорта не поднята на ноги по тревоге. Придав своему голосу должную деловитость, я сообщил на первом слое о срочном вызове, поступившем от медицинской службы аэропорта. На втором слое, дабы удовлетворить жгучее любопытство диспетчера, сочинил красочную историю о впавшем в буйство пассажире, пытавшемся изнасиловать стюардессу прямо в салоне самолета. Интересно, не переборщил ли я с пикантностью? А на третьем слое постарался внушить, что всё сказанное мной является чистейшей правдой. Ну что ж, кажется, у меня получилось…

– Даю посадку на четвертой служебной, – довольным тоном сообщил диспетчер. – Основной терминал в зоне видимости?

– Да, – я увидел в нескольких сотнях метрах перед собой приземистое X-образное строение с притулившимися к нему стрелками самолетов и вытянутыми сигарами аэрокосмических лайнеров.

– Вертолетная площадка справа от терминала. Заход на посадку также с правой стороны. Без пересечения взлётно-посадочных полос.

Я двинул джойстик вправо и вскоре действительно увидел втиснутый между служебными постройками небольшой прямоугольник, на котором уже плотно стоял с десяток вертолетов.

– Диспетчер, вижу какую-то площадку.

– Всё правильно, это и есть четвертая служебная, я слежу за вашим курсом. Ищите свободное место и паркуйте машину.

– Спасибо. Мы долго не задержимся… – поблагодарил я и добавил на втором слое: – А на обратном пути я обязательно сообщу вам подробности, чтобы вы не волновались.

– Обязательно! Спасибо, док!

Кажется, у диспетчера уже начали течь слюни…

Ещё бы у него не начали течь слюни – ведь на третьем слое ты отпустил ему такую сальную шутку! Причем сделал это сознательно. Просто взял и, не напрягаясь, словно делал это всегда, сказал то, что хотел, на третьем слое! Да, вот так вот… просто взял и сказал. Давай-ка, Алекс, посмотри уже правде в глаза! Понятно, что прятать голову в песок – твой излюбленный метод решения проблем… авось, если не думать о них, сами собой забудутся-разрешатся. Но здесь не тот случай. Итак… Во-первых, необходимо признать, что третий слой в ново-китайском языке действительно существует. Во-вторых, люди прекрасно его понимают, пусть бессознательно, но реагируют на него вполне реально. Ты только что сам в этом убедился. И, в-третьих, ты овладел этим третьим слоем. Да?.. Да… И вполне вероятно, что для тебя это ещё один шаг к пропасти… Но разве ты можешь с этим что-то поделать? Нет. Ну так что тогда? Вперед! Пользуйся этим, пока есть возможность. И, ради бога, засунь все свои моральные терзания себе в задницу! Не время для них сейчас…

Мы подлетели к «четвёртой служебной» площадке, которая вблизи оказалась ещё меньше, чем казалась издалека. Мало того, она была заставлена вертолетами как узкая воронежская улочка автомобилями в разгар рабочего дня. Я с тоской посмотрел на наш хвост, на крутящиеся лопасти, пытаясь оценить наши габариты, потом вниз, на крошечный свободный пятачок, где белой краской издевательски был выведен номер тринадцать. Безнадежно, у меня не шансов… Я на несколько секунд завис над этим пятачком и наконец начал медленно сбавлять обороты. Машина, слегка раскачиваясь, плавно пошла вниз. Я покрылся холодным потом и машинально съежился, будто сам собирался падать на бетонную площадку. Снаружи раздался сухой треск, скрежет металла, потом нас мощно тряхнуло, и на лобовом стекле загорелась надпись «Посадка произведена».

Ха! Я сделал это! Я крут, крут, невероятно крут! Я посмотрел вниз. Мы действительно стояли на твердом, надежном бетоне, а вокруг нас валялись обломки наших и чужих лопастей. Ну да хрен с ними. Для первого раза неплохо. Можно сказать, отделались малой кровью. Я сдернул с крючка пару пронзительно желтых фельдшерских курток, висевших за креслом Шаха, и протянул ему одну.

– Одевайся. Быстро.

Тот бессмысленно посмотрел на меня. То ли его растрясло в полете, то ли в клинике ему давали какие-то препараты, действие которых сейчас закончилось, но его состояние и способность к коммуникации стали значительно хуже.

Я торопливо развернул куртку, всунул в рукав одну его руку, потому другую, застегнул несколько пуговиц, толкнул ногой дверь с его стороны и приказал:

– Вылезай.

Он продолжал сидеть, уставившись на меня застывшим взглядом.

– Шах, солнышко, вылези в эту дверь… на улицу, – я был в таком отчаянии, что произнес эту фразу на всех трех слоях сразу. Внезапно Шах, словно очнувшись, приподнялся и выпрыгнул на бетонку. Молодчина. Я тоже натянул на себя куртку с эмблемой скорой помощи на спине, схватил фельдшерский чемоданчик и выскочил вслед за ним.

На нашу удачу четвертая служебная никем не охранялась, технического персонала в этот час здесь тоже не наблюдалось, поэтому наша героическая посадка осталась никем не замеченной. Замечательно. Ну и что ты собираешься делать дальше? Угнать какой-нибудь самолет? От этой мысли я едва не расхохотался. Да уж, как говорится, стоит лишь встать на кривую дорожку криминала, и твои преступления будут нарастать, как снежный ком. Нет, это не вариант. Может, просто попытаться проникнуть на борт какого-нибудь лайнера? Аэропорт международный, большинство рейсов отправляется за границу, а это именно то, что мне нужно. А вот что я буду делать дальше, попав за эту самую "границу"?.. Ну, если дама-фортуна соизволит купить своему любимому содержанцу билет на лайнер, то и о его комфортном вояже она наверняка позаботится, не так ли? От отвращения я поморщился. Ну да ладно. Итак, решено. Будем прорываться на летное поле.

Навстречу нам начали попадаться служащие аэропорта. На двух спешащих фельдшеров никто не обращал внимания, а я старался тащить Шаха так, чтобы это не особо бросалось в глаза. Мы обогнули здание терминала, и перед нами открылось огромное летное поле, расчерченное ослепительными белыми линиями. Судя по размаху, аэропорт строился в расчете на куда более оживленное международное сообщение, и теперь поле казалось почти пустым. Вот такой у нас сейчас стал мир… разрозненный, отчужденный, полный страха и непонимания… Вдалеке лениво выруливал на взлётную полосу среднего размера лайнер. У терминала прилипло к телетрапам ещё три самолета. И ещё один, сочнозелёный, стоял чуть поодаль, с аэропортовским автобусом и заправщиком под брюхом. Да уж, выбор не богат. Зелёный – это у нас авиалинии Истинно-Демократической Арабской Республики, не так ли? Нас это устраивает? Более чем. Арабский язык я знаю, многократная виза в ИДАР у меня есть, правда, в российском паспорте, но это лучше, чем ничего. Да и Тай говорила, что они с профессором Лингом много путешествовали по Магрибу. Если бы мне удалось поездить по их следам, возможно, я сумел бы что-нибудь разузнать…

Сумел бы что-нибудь разузнать?!!!.. Чудненько… так вот, значит, в чём всё-таки дело… Таился сам от себя, боялся признаться… что третий слой был всего лишь предлогом, а на самом-то деле тебя с самого начала волновало совсем другое – а именно, правда ли то, что было написано в той треклятой работе профессора на том треклятом третьем слое… Слушай, Алекс, а, может, пойти и сдаться властям? Ты же знаешь, что так будет лучше и для тебя, и для других, и для… для всего мира. Я усмехнулся. Мания величия? Нет. К сожалению, нет. И ты это прекрасно знаешь. Долго объяснять почему, но ты это знаешь. Тебе-то это уже объяснили… там, на грани всех твоих интимных реальностей, снов, слоев и сознаний…

Я стоял на краю огромного пустого летного поля и смотрел в огромное пустое небо. Рядом тихонько пыхтел Шах. Ну так что, сдаешься?., нет.

И нам надо во что бы то ни стало пробраться на борт этого лайнера.

Наши шансы на успех оценивать я не стал. Какой смысл оценивать шансы в безвыходной ситуации? Стоявший под пузом самолета заправщик втянул в себя гофрированный шланг и медленно покатил прочь. Жидкая цепочка пассажиров иссякла, и теперь у трапа стояла одна стюардесса в сочнофисташковой униформе под цвет самолета. Медлить нельзя. Но и бежать по открытому полю тоже безумие.

Неожиданно у нас за спиной раздался мягкий шелест резины, и справа от нас вырулила багажная тележка, груженная горой чемоданов. «Как по заказу», – мелькнула в голове неприятная мысль.

– Эй, стойте! – рванул я к тележке.

Молодой парнишка с удивлением посмотрел на нас, но притормозил.

– У нас срочный вызов вон на тот борт! – я кивнул головой в сторону самолета. – Сердечный приступ у пассажира.

Внушения на третьем слое даже не потребовалось. Парнишка подвинулся на сиденье и махнул рукой:

– Залезайте.

Эх, будут у него потом неприятности…

Погонять по взлетному полю на багажной тележке – мечта любого нормального человека. Мы мчались как надо, с ветерком, мягко подпрыгивая на стыках плит. Кажется, даже Шах был в восторге от этой забавы. Мы лихо обогнули гигантские шасси и подрулили прямо к трапу. Я соскочил с сиденья и стащил за собой своего напарника.

– Спасибо, – от души поблагодарил я парня. И добавил на втором слое: – Классная у тебя работа.

– Это точно! – засмеялся тот и покатил дальше.

Стоявшая у трапа стюардесса – судя по внешности, настоящая магрибка в самом лучшем, соблазнительнейшем смысле этого слова – изумлённо уставилась на нас. Две чёрные маслины глаз на нежном мёде кожи в оправе шоколадной амиры волос… хороша девчонка, эх, хороша… даже дух захватывает…

– С вашего борта поступил вызов от пассажира. Есть подозрение на сердечный приступ. Вы осведомлены об этом? – последнее я уточнил на втором слое.

Стюардесса беспомощно развела руками. Ну, понятно. Как ни стараются международные авиалинии обучить своих сотрудников мало-мальски изъясняться хотя бы на одном иностранном языке, все их труды идут прахом. В лучшем случае, им удается вбить в голову полсотни слов без всяких там грамматических конструкций и связной речи. Структуру создания людям не изменишь, лабильности нейронных связей не добавишь, а без этого… без этого разве что америколой овладеть можно.

Я ткнул себя пальцем в грудь, чуть слева, и произнес как можно четче, на трех слоях сразу:

– Сердце.

Потом указал пальцем на самолет:

– Пассажир. Лечить.

Кажется, она поняла. Закивала головой и сделала приглашающий жест рукой, показывая, что мы можем подняться по трапу. Я обернулся к Шаху и замер на месте. Тот стоял и смотрел на меня, но не привычным тупоотстраненным взглядом, а даже… даже заинтересованно. Или мне померещилось?

– Идём. Быстро, – едва успел скомандовать я, как Шах прытко рванул вверх, прямо как истинный врач скорой помощи, спешащий на помощь больному. Я едва успел поймать его в тамбуре за шкирку – тот уже двинулся было в пассажирский салон – и рывком затащить в приоткрытую дверь багажного отсека…

Было холодно. Почти невыносимо холодно. Шах, свернувшись до каких-то невероятно компактных размеров, прижался ко мне спиной и дрожал так, что лежавший у меня на коленях планшет подпрыгивал на добрые полсантиметра. Я придерживал комп через рукав фельдшерской куртки – высовывать руку наружу не хотелось – а другой окоченевшей рукой тыкал в монитор, попадая в нужные кнопки один раз из трёх.

Я сделал их!!! Сделал само Управление государственной безопасности Поднебесной! Это круто, действительно круто! Скажи мне кто-нибудь об этом всего неделю назад, я бы только посмеялся над удачной шуткой. А тут… Ха! Они гнались за мной по пятам, как в настоящем супербоевике! Да по мне даже стреляли, причем настоящими пулями! А Я СДЕЛАЛ ИХ!!!

ВСЕХ! Только вот… ради чего?

Хороший вопрос, ради чего… особенно если мы замерзнем сейчас до смерти в этом необогреваемом багажном отсеке. Экономят на топливе, гады. Воображение предательски рисовало в моей голове раскаленный полуденным солнцем салон полицейского автомобиля и душную комнату для допросов с выключенным кондиционером. Вот она, божья благодать!

– Подключение к сети есть? – спросил я у планшета.

– Конечно.

Ничего себе, стиль общения с хозяином! Раньше он довольствовался стандартным «Да». А что будет дальше?! Ладно, ледяной багажный отсек – не лучшее место для разборок с собственным персональным компьютером, но как только я отсюда выберусь…

– Можешь проникнуть в компьютерную систему сянганского аэропорта?

– Без проблем, – залихватски заявил планшет, изобразил на экране традиционные песочные часы с никогда не кончающимся в них песком, и замер.

– Сделано, – через десять минут объявил он. Что ж, профессионально, нечего сказать…

– Узнай, на каком рейсе мы летим. Сегодня 13 мая, пятница. Самолет принадлежит арабской авиалинии.

– Рейс номер 35. Пункт отправления – Сянган, Поднебесная. Пункт назначения – Касабланка, Истинно-Демократическая Арабская Республика. Время полета 10 часов.

Отлично. ИДАР – не самое плохое место на Земле. По крайней мере, демократия у них там действительно настоящая, не то что в Имперских Соединенных Штатах. И ещё в ИДАРе тепло, а в июле так даже жарко… брррр… кажется, моё тело навсегда забыло, что значит жарко, оно промерзло насквозь, и даже сердце начало превращаться в колкую хрустальную ледышку. Да, а что делать с Шахом? У него-то ни паспорта, ни визы. Ладно, с этим разберемся потом. Главное сейчас выбраться живыми из этого багажного отсека.

– Узнай, сколько билетов продано на этот рейс. В каких классах. И имена пассажиров.

– Минутку, шеф.

От такой фамильярности я покоробился, но стерпел… пока что стерпел.

– Общее количество мест 150. Продано билетов 101. В самолётах Истинно-Народной Авиакомпании разделения на классы не существует. Условия во всех трех салонах по шумоизоляции, уровню обслуживания и питанию абсолютно одинаковы. Равноправие всех и возвышение каждого – залог процветания государства. Это информация из официальной базы данных, – будто извиняясь за выспреннюю фразу, объяснил планшет. – Каждый салон рассчитан на 50 человек. В первом салоне продано 29 билетов, во втором 39 билетов, в третьем 23 билета.

– Спасибо. Внеси в салон номер два продажу ещё двух билетов на имя Алекса Кея и Шаха Кея. Распространи информацию по всей системе, в том числе по бортовой сети. Мой номер загранпаспорта ты знаешь. Для Шаха Кея используй тот же номер. Гражданство – Россия, у обоих.

Ха, лихо ты подарил своей стране ещё одного гражданина… Причем весьма сомнительной полезности гражданина, надо сказать.

– Готово, хозяин. Места 41-2 и 42-2. Ещё какие-нибудь просьбы будут?

Просьбы?! Ах, вот значит как – теперь мы воспринимаем мои команды не как приказы, а просьбы, которые мы вольны выполнять по своему усмотрению или нет?! Не замерзни я почти до недееспособного состояния, я бы показал ему, кто здесь хозяин! Тоже мне, самоосознавшийся искусственный разум… Спасибо хоть билеты не отказался подделать.

Ладно, чёрт с ним, потом разберусь, а пока надо прорываться в салон. А для этого, видно, придётся заняться мародёрством. Не дефилировать же нам по лайнеру в канареечных куртках врачей скорой помощи…

– Держись за этот поручень, – приказал я Шаху. Тот немного помедлил, но послушно схватился окоченевшими пальцами за перильце. Кажется, я нашел способ мало-мальски адекватно общаться со своим бывшим коллегой. На трёх слоях сразу. На все попытки внушить что-либо на одном или двух слоях он никак не реагировал.

Да уж, Алекс, замечательные у тебя спутники – бывший пациент психбольницы и комп, живущий собственной жизнью. Да и сам ты беглый теперь уже из двух стран мутант, полуизбранный-полуизгой, обреченный из-за игры генов стать профессиональным переводчиком. Ну, или профессиональным киллером, как оказалось…

Придерживаясь за стену, потому что в хвосте нещадно трясло – блин, не самолет, а древняя раздолбань, того и гляди развалится на части! Конечно, кого волнует какой-то там научно-технический прогресс в мире, который как конченый диссоциативный психотик, распался на множественные личности, неспособные наладить меж собой маломальскую коммуникацию? Вот и задержались в своём развитии на уровне двадцать первого века! – я пробрался к полкам с чемоданами. И который из них выбрать? Ободрав в кровь пальцы о замки десятка-другого саквояжей, я наконец наткнулся на приемлемый мужской гардероб, к тому же почти нашего с Шахом размера. Трясущимися руками откопал пару джинсов и футболок, бросил один комплект Шаху и приказал:

– Сними с себя одежду и надень вот это.

Тот послушно поднялся, стянул с себя куртку, врачебный блузон, штаны и… и так и остался стоять в одних семейных трусах посреди чемоданов, густо покрывшись гусиной кожей, как общипанная курица в холодильнике. Чёрт, опять я забыл, что два приказания подряд – для него уже слишком.

– Одень штаны.

Он нагнулся и принялся натягивать на себя джинсы. Слава богу. Лапочка ты моя. Но застегивать ему ширинку всё равно пришлось мне. Не переставая чертыхаться, я окоченевшими пальцами с трудом справился с жёсткими болтами, расправил под джинсами его огромные ситцевые трусы и надел на него футболку. Мой запас терпения и сил стремительно иссякал. Спрашивается, и какого чёрта ты таскаешь за собой этого придурка, да ещё и возишься с ним, как с младенцем?!

Тепло в моём теле закончилось совсем, просто до последнего джоуля, меня бил болезненный озноб, от которого на коже выступил ледяной пот. Только бы успеть одеться самому… Так какого, спрашивается, чёрта, ты таскаешь за собой этого придурка? Из-за чувства вины? Да какого ещё чувства вины?! Ты что ли виноват в том, что он родился мутантом или что свихнулся раньше тебя? Избавляйся от привязанностей, как гласит великий буддистский принцип…. ха, Алекс, кому-кому, а тебе до этого, как до луны пешком. Ты оброс своими привязанностями, как столетняя ель мхом…. чахнешь над ними, как Кощей Бессмертный над своим златом. Всё моё, моё, моё, никому не отдам!!! Ни крупицы, ни зёрнышка, ни крошечки! Просветленный ты наш… Мастеру Джану так и не удалось научить тебя этой истине. Он всегда говорил тебе, что ты слишком привязан… да что там привязан, намертво пришпилен ко всему, к чему тебе стоит лишь прикоснуться в этой жизни – к людям, друзьям, детям, воспоминаниям, мечтам, книгам и снам, закатам и восходам, зимним сугробам и осенним листьям, к своим дурацким моральным принципам, наконец! «Видимо, ты обречен ползать по дну, как червяк в своей грязи… Жаль, ты способен на большее». На что именно "большее" я способен, я у мастера никогда не спрашивал…

Аккуратно запихнув в чемодан нашу одежду – вот будет сюрприз для его владельца! – я подтащил Шаха к металлической двери и осторожно её приоткрыл. Тамбур оказался полутёмным и пустым, шторки салона были задёрнуты. Я толкнул ближайшую дверь направо и втащил Шаха в уборную. Яркий свет нестерпимо резанул по глазам, я закрыл замок и без сил привалился к стене. В крошечной комнатке было тесно, но блаженно тепло. А когда я подставил руки под кран и в ладони ударила струя горячей воды, я едва не застонал от наслаждения… мммм… как же хорошо… да по остроте ощущений никакой секс тут и рядом не стоял!.. Увидел в зеркало посиневшее лицо Шаха, схватил его руки и тоже подставил под горячую воду. Через несколько минут мы отогрелись, умылись и стали похожи на нормальных людей… а не на двух беглых психов, просидевших пару часов в промерзшем багажном отсеке. Теперь можно пробираться в салон.

В тамбуре уже топтался маленький пожилой китаец. Он одарил нас изумленно-подозрительным взглядом, а я в ответ мысленно предложил ему засунуть его извращенные подозрения себе в задницу. Что я виноват в том, что на месте Шаха не оказалась симпатичная китаяночка? В конце концов, и среди женщин есть переводчицы, и они точно так же оказываются в психбольницах, а уж её бы я спасал с куда большим удовольствием…

– Свободно, – зло бросил я на трёх слоях сразу, отчего китаец дернулся, словно в лицо ему плеснули кипятком, потом рванул Шаха за рукав и решительно шагнул в салон.

Нам повезло. Большинство пассажиров мирно спали, стюардесс в салоне не оказалось. Мы прошли до конца прохода, миновали камбуз и поднялись по ступенькам, ведущим в салон номер два. Там тоже всё было тихо и спокойно. Мы отыскали "купленные" полчаса назад места и плюхнулись в мягкие кресла. Нам продолжало бессовестно фартить, но переживать по этому поводу я уже перестал. Хрен с ней… с этой госпожой удачей. Пусть делает, что хочет. Претворяет в жизнь свои тайные планы – за наш счёт. Всё равно не догадаешься, куда она клонит. Не с моим интеллектом. А уж кто скрывается за ликом фортуны, какие там спецслужбы или иные высшие силы, так и вовсе гадать не хотелось…

Я не сомневался, что на наше неожиданное появление в салоне стюардессы не обратят никакого внимания. Так оно и случилось. Минут через двадцать в проходе появилась аппетитная толстушка в униформе, катившая перед собой тележку, уставленную столь же аппетитно дымящимися тарелочками и кофейничками. Мило улыбнувшись, она поставила перед нами на откидные столики тарелки с горячим кус-кусом и приправами, налила в крошечные чашечки густой кофе и покатила свою тележку дальше, умело лавируя крутыми бедрами между боковинами кресел.

Крепкий ароматный кофе с кардамоном подействовал на меня как снотворное. Шах безмятежно посапывал рядом. Я тоже откинулся назад, утонул в мягких объятиях кресла и почувствовал себя абсолютно счастливым. И впрямь, что ещё нужно человеку в моём положении для счастья? Только знать, что у тебя впереди есть семь часов безопасного сна в тёплом уютном кресле. А что будет потом, когда эти блаженные семь часов иссякнут, утекут тонкими минутными ручейками в реку времени? Да кто его знает… и чёрт с ним… и чёрт с ним…

– …Только не говори ничего… Нет… нет… не надо… я прошу тебя… – голос Шунрии с трудом пробивался сквозь толстую ватную завесу до моего сознания. – Любимый, не надо… не говори…

Узкой ладошкой она плотно зажимала мне рот, её тёплое дыхание обжигало мне ухо, так что я едва не кричал от боли… Хотя, может быть, обжигало не её дыхание, а слова… Каждое слово, как капля раскалённого масла… Я больше не могу, не могу! Эта боль… она невыносима, разве ты не понимаешь, любимая?! Пощади меня!..

– Любимый… я ничего не могла сделать… Ты же знаешь! Он сам меня выбрал…Только не смотри на меня так, Накиру, не смотри!

Она шептала всё быстрее и быстрее, будто пытаясь заговорить меня, смыть мои мысли, чувства, боль потоком своих слов. Где-то высоко-высоко в ночном небе мерцала небрежная россыпь звезд, тьма вокруг была настолько густой, что, казалось, её можно зачерпнуть в пригоршню. Лицо Шунрии едва высвечивалось из этой тьмы, как блеклый барельеф на фоне сакрально-чёрного первого яруса Этеменанки. Адской башни. Дома краеугольного камня небес и земли. Святилища великого бога Бела-Мардука… Я дернул головой, сбросив ладонь Шунрии с губ.

– Мы с тобой убежим отсюда, далеко-далеко… и будем там счастливы, вдвоем…

– Что ты говоришь, любимый?.. – по лицу Шунрии пробежала волна страдания, и окружавшая тьма жадно сглотнула её. – Вавилон – это город городов. Столица мира. А великий Мардук – он везде, ты не понимаешь? Он выбрал меня своей женой, он захотел разделить со мной своё ложе, чтобы любить меня, и мне от него никуда не убежать, не скрыться! Он найдёт меня повсюду, и в караване торговцев, что уходят за жёлтые воды Евфрата, и в дальнем шатре кочевников, что обходят пустыни за быстрыми водами Тигра. Не будет нам с тобой счастья. Нигде. А тебя он убьет, если ты заберешь меня у него! Мардук жесток, он любит кровь и любит смерть…

– Но Вавилон – это не весь мир! Это всего лишь прибежище этого развращенного мерзкого бога, который отнимает тебя у меня! – я тяжело дышал, как загнанный зверь, и Шунрия, будто чувствуя это, навалилась на меня всем своим телом, вдавила изо всех сил в каменную стену, словно, ослабь она хоть немного хватку, и этот зверь вырвется из меня и пойдёт крушить всё вокруг.

– А мои родители… они счастливы, они горды… Это огромная честь – сам великий бог Мардук, отец богов, взял их дочь в свои наложницы! Отныне все будут почитать их, и в городе, и в ближних и дальних селеньях. Сам царь Навуходоносор уже пригласил их к себе во дворец… Ты же всё понимаешь, Накиру!

Шунрия внезапно отпустила меня, закрыла лицо руками и заплакала. Я обхватил её за плечи, прижал к себе, крепко-крепко, намертво, навсегда…. и зарылся лицом в её, мои, волосы…

– Ты моя, моя, моя, моя, МОЯ… ты слышишь?., моя, только моя…

Мы стояли, слившись друг с другом, и я укачивал её, убаюкивал в своих объятиях, шептал, говорил, кричал, плакал, целовал, а тьма – густая, осязаемая, чёрная, живая – жадно глотала мои слова, слезы, поцелуи…

И привычная тревога-тоска, что скользким холодным угрем всегда скрывалась-копошилась где-то глубоко в груди, в илистом дне рядом с сердцем, вырвалась наконец-то на волю, распустила свои лезвийные плавники, и пошла плясать страшный языческий танец, кромсая мою душу в клочья, да резвясь в горячей кровавой жиже…

Я сжал зубы и застонал от невыносимой боли…

Истинно-Демократическая Арабская Республика. Ржавая кровь

– Дорогие гости, через сорок минут наш лайнер совершит посадку в аэропорту Анфа города Касабланка, столицы Магрибского вилайета[16] Истинно-Демократической Арабской Республики, – интимно прошептал мне на ухо томный женский голос, отчего я едва не подпрыгнул. Надо же додуматься разместить динамики в изголовье кресла!

Я встряхнул дрыхнувшего как сурка Шаха, сводил его в туалет, умыл, причесал. В хороших джинсах и футболке, стоившей не меньше нескольких сотен тысяч юаней, с мокрыми взъерошенными волосами Шах оказался весьма симпатичным парнем. Да уж, от недостатка подружек в своей прежне-нормальной жизни он явно не страдал… Я повернул его носом к двери, приказав стоять и не поворачиваться – что поделать, видно, карма теперь у меня такая… справлять свои естественные потребности исключительно в чужом присутствии – потом тщательно умылся сам, крепко взял своего спутника под локоть и вернулся на своё место.

Ну и что теперь, Алекс? Как ты собираешься действовать дальше? Я сжал руками виски, пытаясь сосредоточиться, выработать хоть какой-нибудь план действий, но голова была абсолютно пустой. Бывает такое – тебе нужно срочно что-то придумать, а в голове звенящая пустота, как на пыльном заброшенном чердаке. Хотя, честно говоря, что тут думать? Ты-то, может, ещё и сумеешь прорваться через их кордоны, особенно если парни из управления госбезопасности Поднебесной вдруг сочли унизительным просить у своих иностранных коллег содействия в поимке сбежавших подопечных. А вот у Шаха нет никаких документов. Бросить его в самолете и попытаться прорваться одному… а его пусть возвращают обратно в Поднебесную, на райский психокоррекционный остров в его инвалидное кресло? Я тряхнул головой. Нет. Не могу я его бросить, и всё тут. Что-то во мне противилось одной только мысли об этом. Поэтому… поэтому остается мой традиционный стратегический план "была не была"… а там посмотрим…

Шасси лайнера мягко коснулись бетонной дорожки, избавляясь от ненужной на земле скорости, и меня вдруг охватило абсолютно необъяснимое и дурацкое чувство покоя. Мы с Шахом последними спустились по трапу, но и никто из пассажиров особо не торопился. В наши дни международные поездки – дело нечастое и непростое, готовятся к нему загодя, за несколько месяцев, поэтому никто не суетится, не лезет поперёд других, опаздывая на важную деловую встречу. Пузатый автобус доставил нас к приземистому зданию терминала. Я притормозил Шаха, пропустив вперёд остальных пассажиров, и последним спрыгнул на землю.

Сильный рывок за плечо заставил меня развернуться на месте.

– Врачи? – на нас смотрела та самая очаровательная стюардесса, с которой мы столкнулись у трапа самолёта в Гонконге. Ого, ничего себе сила у девушки…

– …Н-н-нет, – запнувшись, ответил я и тут же осознал свою оплошность. Она задала вопрос на арабском, и я автоматически ответил ей тоже по-арабски.

– Врачи, – уже не вопросительно, а утвердительно сказала она. – Вы не покинули самолёт перед взлётом, и первые три часа вас не было ни в одном салоне. Я следила за вами.

Я молчал, в голове по-прежнему вместо мыслей была одна звенящая пустота. Как назло… А, может быть, так и начинается безумие? С такой вот пустоты? Спросить бы у Шаха, да куда там…

– И вы говорите по-арабски.

Она смотрела на меня, и в её глазах пылала ненависть… Что-что, а ненавидеть арабы умеют. Взращиваемая веками, лелеемая и передаваемая из поколения в поколение, питаемая горячей южной кровью, ненависть мгновенно расцветала роскошным кровавым цветком, стоило оросить её хоть каплей подозрений… Кто мы для неё? Чужие, пытающиеся обманом проникнуть в её дом. С какой целью? Уж никак не для того, чтобы принести добро…

– Я… мы… мы не хотим вам зла, поверьте. Ни вам, ни вашей стране. Мой брат серьёзно болен. Он душевнобольной. А мне сказали, что в Магрибе есть маги… то есть врачи, которые могут ему помочь…

Я стоял перед молодой арабкой, бормоча всякую чушь, и смотрел ей в глаза. И по-прежнему видел в них только ненависть… чистую, холодную, благородную ненависть… Ненависть, которую в иных ситуациях почёл бы за честь, заслужи я её верой и правдой. Но сейчас… сейчас-то я её не заслужил! Разве что своей принадлежностью от рождения к другой нации. Но это же глупо!

Глупо ни глупо, но пытаться ей что-либо сейчас объяснить нет смысла. Все мои слова бесполезны, она никогда меня не поймёт. Не поймёт, просто потому что не хочет понять.

Мы не договоримся.

– Я вызываю службу безопасности, – процедила она сквозь зубы и потянулась рукой к нагрудному карману. Но вытащить рацию я ей не дал. Едва заметным со стороны змеиным движением перехватил её запястье, очень-очень аккуратно, стараясь не причинить сильной боли – девчонка всё же! – надавил на сустав и усадил её на землю. Потом схватил Шаха за руку и рванул мимо дверей терминала в сторону служебных построек.

Краем глаза я видел, как за стеклянной стеной терминала параллельно нам бежит несколько рослых охранников, как замерли, ошарашено глядя на нас, немногочисленные пассажиры и служащие аэропорта. Ну что ж, хоть людей поразвлекаем. Поди нечасто в наши дни можно увидеть в реале такие боевики – разве что с участием свистящих… Мы бежали вдоль нескончаемой прозрачной стены, одной рукой я тащил за собой Шаха, другой вытирал градом катившийся со лба пот. В Касабланке было жарко, градусов сорок в тени, не меньше. А ещё недавно, в ледяном багажном отсеке, мне это представлялось раем…

Наконец стеклянная стена закончилась, невольные зрители исчезли. Сразу же за зданием терминала начались служебные постройки, мы вбежали в проход между какими-то складскими помещениями, потом нырнули направо в узкий тёмный проулок. Облупленные стены щетинились всевозможными рёбрами жёсткости, балками, перетяжками, вперемежку с облицовкой из обшарпанных деревянных щитов, так что строения казались вывернутыми наизнанку. Просто трущобы какие-то… и это центральный международный аэропорт Магрибского вилайета такой могучей и процветающей державы, как Истинно-Демократическая Арабская Республика! А что ты хотел? Какие международные отношения, такие и аэропорты – разруха и запустенье…

За спиной время от времени я слышал топот ног наших преследователей. Проулок, по которому мы бежали, сделал несколько крутых поворотов, пару раз разветвился, закрутился и вывел нас на широкую площадку, упиравшуюся в заднюю стену всё того же главного терминала. Чёрт бы побрал эти арабские лабиринты!

На площадке суетилось несколько служащих. Они снимали какие-то коробки с двух грузовых тележек и подавали их в распахнутое окно подвального этажа. По площадке наперерез нам уже бежало трое охранников, и ещё сколько-то человек догоняло нас сзади. Интересно, сколько? Хотя какая разница? С тремя-четырьмя мужиками без оружия я бы справился. Но с такой оравой, да ещё и вооружённой – вряд ли…

Я мельком посмотрел на Шаха – тот был безмятежно спокоен, хотя и тяжело дышал. Просто буддистский монах, достигший нирваны.

Любопытно, о чём он думает? Что у него происходит сейчас в голове? Может быть, там, глубоко внутри, он живет жизнью куда интереснее той, что пытаюсь навязать ему я? В сказочном мире, где в лазурных небесах парят мудрые драконы, живут владеющие тайнами мироздания старцы, отважные герои сражаются с настоящими чёрными магами, а дома их ждут принцессы с нежной фарфоровой кожей… а я… а я пытаюсь вернуть его в мир, где летают старые раздолбанные лайнеры, где потные герои убегают по аэропортовским трущобам от тупой шкафоподобной охраны, и где дома одного из этих героев вовсе даже не ждёт, а старательно пытается забыть, напрочь вычеркнуть из своей жизни принцесса с нежной фарфоровой кожей…

Нам удалось пересечь открытую площадку быстрее, чем нашим преследователям. По нам не стреляли, видимо, было приказано взять нас живыми. Я бесцеремонно оттолкнул одного служащего, впихнул Шаха в раскрытое подвальное окно и прыгнул вслед за ним сам. Мои ноги тут же потеряли опору, и я полетел вниз. Вернее, не совсем полетел, а заскользил по крутому гладкому жёлобу, и через пару секунд мягко затормозил, плюхнувшись прямо на Шаха. Рабочий, который вместо очередной коробки получил пару запыхавшихся мужиков, испуганно отпрыгнул в сторону и поспешно ретировался.

Сверху донеслись голоса, потом раздался шум. Видимо, охранники решили десантироваться в подвал тем же способом. Я вскочил на ноги, сграбастал Шаха и рванул по длинному широкому коридору. Нам нужно найти лестницу наверх. Или лифт. Пытаться убежать от погони, плутая в незнакомых подвалах – верх глупости. Попытаться скрыться здесь, внизу – тоже не вариант. Вряд ли подземные коммуникации под зданием аэропорта настолько большие и разветвленные, чтобы в них можно было надёжно укрыться.

Я оказался неправ. Мы бежали по коридору, которому, казалось, не было конца. Первую лестничную клетку мы пропустили, вторую и третью тоже – скорее всего, эти лестницы вели на первый этаж главного терминала, а в том, что нам с Шахом удастся затеряться в жидкой толпе пассажиров, да к тому же с нашей неарабской внешностью, я сомневался. После нескольких поворотов то налево, то направо, я вообще потерял направление. Что находится над нами? Здание аэропорта? Или служебная зона? Или уже городские улицы с жилыми домами? Попадавшиеся навстречу редкие служащие оторопело сторонились, уступая нам дорогу.

Наконец мы добежали до небольшого холла, где в ряд выстроились целых шесть лифтовых шахт. Ничего себе, подземелья! Наверху маленький старый аэропорт Анфа, а под землей – целый Пентагон! Кстати, насчёт Пентагона… двери лифтов были металлическими, бункерными, без ручек и кнопок, только глазки биометров на уровне глаз, как на секретной военной базе. И как нам туда попасть? Внезапно до моих ушей донёсся звук приглушённых шагов. Я повернул голову. На том конце коридора в сторону лифтов деловито шагал человек в военизированной форме. Я рывком затащил Шаха за угол и прижал к стене… Что ж, Алекс, надо признать, что у твоего напарника есть, по крайней мере, три неоспоримых достоинства – он никогда не задаёт вопросов, не ставит под сомнение разумность твоих поступков и не ноет. А это в нашей ситуации уже немало…

Нам повезло. Человек в униформе подошёл к лифтовой шахте, прислонился к глазку биометра, и через пару секунд бронированная дверь перед ним услужливо распахнулась. Раздумывать я не стал. Подскочил сзади, развернул, ударил под дых – извини, приятель, ничего личного, просто нам этот лифт нужнее – и влетел вместе с Шахом в просторную кабину.

Двери мягко задвинулись, и я осмотрелся. Никаких привычных кнопок здесь не было, только компьютерный монитор размером с тетрадь. Я прикоснулся к нему пальцами, и на экране появился план этажей.

Названия секторов были зашифрованы в сложные аббревиатуры и ничего мне не говорили. Три этажа вниз, на нижнем этаже шахта лифта разветвлялась горизонтально влево и вправо. Не было на карте лишь того, что нам нужно. Этот лифт не шёл вверх!.. Такого подвоха я не ожидал. Выйти из лифта и попытаться прорваться на поверхность? Но наши преследователи, скорее всего, уже в холле… Я помедлил и наугад ткнул пальцем куда-то дальний левый конец шахты.

«Сектор ХТТ» загорелась на экране витиеватая надпись, и лифт плавно тронулся с места.

Разумеется, на месте нас уже ждали. В оперативности им не откажешь. У выхода из лифта стояли трое в коричневой униформе в картинных позах с пистолетами наголо. Господи, и где они только такого понабрались – насмотрелись древних голливудских боевиков? Отвыкли они от оперативной работы, ох, отвыкли, и немудрено – поди уж лет пятьсот, как началась великая деглобализация и намертво закрыли границы, никто ничего подобного тому, что делали сейчас мы с Шахом, не вытворял. А форма у этих другая, мелькнуло в голове, не мышино-серая, как у аэропортовской охраны наверху, а цвета хаки.

– Лицом к стене, руки за голову, раздвинуть ноги! – напряженно заорал тот, что стоял в центре.

– Не двигаться! – крикнул второй.

Интересно, как можно совместить эти два приказа? Я едва не улыбнулся. Сознание почему-то никак не хотело верить в реальность происходящего. Наверное, даже для моих лабильных мозгов переход от прежнего спокойного существования к джеймсбондовской жизни был слишком резким. И не то чтобы раньше мне никогда не доводилось стоять под прицелом оружия…

Доводилось. Не огнестрельного, конечно, но и не учебно-спортивного, как в официальном китайском ушу. А настоящего боевого оружия с заточенным до бритвенной остроты клинком. В боях без правил… Я скрывал это даже от мастера Джана. Не говоря уже об отце – тот бы придушил меня собственными руками безо всякого там оружия, и вовсе не из-за опасений за мою ничтожную жизнь. А из-за страха за свою политическую карьеру. Раскопай журналисты тот факт, что его сын считается одним из фаворитов на подпольном гонконговском тотализаторе… да об этом лучше не думать… Конечно, такие незаконные тотализаторы существовали в каждой стране, но только в Гонконге проводились бои с настоящим холодным оружием – широкими южными тесаками, узкими северными дао, элитными изящными цзянями, копьями, трезубцами, топорами, секирами, палками и т. д. и т. д. – выбор велик, на любой вкус. Деньги здесь крутились огромные. На меня ставили довольно много – за два с лишком года я удосужился не проиграть ни одного боя. И я с радостью оправдывал свою тайную страсть деньгами… боясь даже подумать, признаться самому себе в том, что дело здесь было вовсе не в деньгах… а в тех нескольких минутах схватки, когда весь мир вокруг меня вдруг уходил в тень, когда во всей этой необъятной и бесконечной вселенной оставались лишь мы вдвоём – я и он, мой противник, когда жизнь становилась похожей на тот невесомый шёлковый шарф, что бросают на лезвие меча, чтобы проверить остроту заточки, когда в полутьме какого-нибудь забытого богом, но не забытого дьяволом подвала меч в руке вдруг оживал, по его клинку волнами прокатывались тускло-голубоватые отблески внутреннего огня, отражаясь на коже рук, и казалось, что металл клинка плавится и стекает на мою кисть, превращая меня в своё продолжение, когда я сливался со своим мечом в единое целое, чтобы выжить… Это был мой персональный наркотик. И куда там до него пресловутым арабским наркотическим стихам!

Я не убивал. Благодаря ли богу или своему мастерству, или, возможно, тому и другому. Мне удавалось обходиться ранениями, после которых противник не мог продолжать бой… до сих пор удавалось. И я старался не думать о том, что будет, если вдруг однажды для того чтобы остаться в живых самому, мне придётся убить другого…

Но вот под дулами пистолетов мне и впрямь никогда раньше стоять не доводилось. Не знаю, как Шаху… Да и что я вообще о нём знаю? О его прежней жизни? Ничего. И вряд ли когда-нибудь узнаю…

Мой напарник, замерев на месте, немигающим взглядом смотрел на троицу в униформе.

– Выполнять команду, – один из них наконец осмелел, подошёл к нам поближе и ткнул в меня пистолетом. Я медленно повернулся к стене и поднял руки за голову, автоматически наложив ладонь на ладонь, не сцепляя пальцев в замок. Чтобы потом не терять драгоценных секунд. И прошипел Шаху на трёх слоях ново-китайского сразу:

– Повернись лицом к стене и подними руки за голову. А как только я крикну «Беги!», беги.

Тот послушно встал рядом со мной и уставился в стену с ничуть не меньшим интересом, чем прежде взирал на вооруженных охранников.

Его обыскали первым. Успокоенный тем, что не нашёл у моего спутника оружия, охранник принялся за меня. Ждать я не стал. Перехватил из-за плеча его руку, развернулся, изо всех сил пнул ногой в живот, отчего тот отлетел на остальных двух коммандос, закрыв им обзор. Парни растерялись, явно не ожидая такого поворота событий. Я вырубил их, как младенцев, и заорал обещанное «Беги!» Услышав мой приказ, Шах рванул вперёд с такой прытью, что я даже опешил – не хватало мне ещё его упустить! – и ринулся вслед за ним по коридору.

Охранники даже не попытались нас преследовать. Странно… Либо они полные олухи, либо… Насколько я понял, подвалы, по которым мы резво бежали с Шахом, использовались ИДАРскими спецслужбами для каких-то своих секретных спецнужд. Почему же тогда проникнуть сюда – раз плюнуть, да и охраняют их дилетанты? И это учитывая невероятный разгул в стране наркотической мафии, перед которой ИДАРские спецслужбы бессильно опускали руки! Нет, всё было совсем так плохо. По остальным фронтам их успехами тыкали в лицо многим спецслужбам мира – за последние полтысячи лет почти свели на нет преступность, довели раскрываемость немногочисленных преступлений почти ста процентов. Досаждали лишь периодические происки со стороны неугомонного Великого и Справедливого Африканского государства. Их бандитские группировки из низших каст время от времени совершали набеги на приграничные поселения, брали заложников, занимались грабежами и прочими бандитскими мерзостями. Но их можно было понять – жизнь в великом и справедливом государстве была ох, какой несладкой. Ну, ещё обиженные на весь свет свистящие изредка совершали небольшие теракты и похищали людей. Однако подобные инциденты были локальны и не так уж часты.

Но вот на фронте борьбы с собственной наркотической мафией арабские спецслужбы терпели полное поражение. По каким-то необъяснимым и непонятным причинам. Подпольные синдикаты наркодельцов были неуничтожимы, как лернейская гидра, а их верхушки неуловимы, как скользкие угри в мутной воде.

С арабской наркотической мафией боролись все страны мира. Почти полный запрет на импорт любых товаров из ИДАРа, тщательнейший таможенный контроль, досмотр грузов, багажа, транспорта, пассажиров… Но все было бесполезно. Арабские наркотические стихи, как вода, просачивались через все кордоны. На границе отсеивалась лишь малая толика всех ввозимых в страну стихов, полностью же перекрыть каналы поставки и распространения до сих пор не удавалось ни одной спецслужбе мира. Поистине арабская наркотическая мафия была всесильна и вездесуща…

И при всём при этом такая беспечность с охраной?! Весьма странно… Перед моими глазами мелькали лопатки Шаха, который мчался вперёд, как заведённый. Куда – да кто его знает? В этих их арабских лабиринтах сам чёрт голову сломит. Мы добежали до конца коридора и уткнулись в тупик.

Я резко затормозил, едва не ткнувшись в спину своего напарника, и огляделся. Да, самый настоящий тупик – ни дверей, ни лестниц, ни проходов, только мрачные бетонные стены с трёх сторон. И что нам теперь делать? Возвращаться обратно клифтам в лапы к разозлённой охране?

Или попытаться найти другой выход? Но как? Может, спросить у своего всезнающего планшета? Глядишь, чего и подскажет, чем чёрт не шутит…

Я сделал пару шагов назад, чтобы опереться спиной о бетонную стену и достать планшет, как вдруг… твёрдая поверхность куда-то исчезла, словно растворилась в воздухе, моя спина не нашла опоры, и я, потеряв равновесие, вцепившись в последнее мгновение в Шаха, провалился назад в пустоту.

На пол я шлёпнулся совершенно неправильно и некрасиво, больно ударившись затылком, словно и не занимался пару десятков лет боевым искусством, а рядом грузно брякнулся мой напарник. И что это было?.. Я приподнял голову – на том месте, откуда мы только что вывалились, как ни в чём ни бывало возвышалась крепкая и нерушимая бетонная стена. Мы с Шахом прошли сквозь стену?! Как бестелесные призраки? Или… или это стена была призраком, мороком? Я вытянул ногу, и мой кроссовок утонул в сером бетоне. Всё ясно, голографическая картинка. Имитация стены. Неплохо придумано. Кто знает, тот проходит, а чужакам и в голову не придёт пытаться пролезть сквозь стену. И охрана не нужна. Разве что камеры наблюдения…

Да, Алекс, кажется, дама-фортуна втюрилась в тебя не на шутку. Такие фортеля выкидывает, что диву даёшься, лишь бы поразвлекаться со своим любимым содержанцем ещё день, ещё ночку, ещё, ещё, ещё… Ну и чёрт с ней. Пусть развлекается. Главное, что я живой. Пока живой…

Я встал на колени и подполз к краю закутка, где была спрятана стена-морок. За ним начинался широкий коридор с редкими дверями. Время от времени по коридору проходили служащие в рабочей униформе, таща в руках какие-то коробки, странные бутыли с реактивами или мешки. Конечно, можно выждать момент, когда в коридоре никого не будет, и попытаться проскочить до следующего поворота, только вот в какую сторону бежать? Если бы знать, можно ли отсюда выбраться на поверхность и где находится этот выход…

Неожиданно одна из дверей широко распахнулась, грузный служащий выкатил из неё приземистую тележку, заставленную рядами коробок, и покатил её вправо по коридору. Куда он везёт столько груза? Вряд ли для внутренних нужд. Скорее всего, на отправку. А раз на отправку, значит, там должен быть выход…

Схватив Шаха за руку, я поспешил вслед за ним. Мы успели пройти всего полкоридора, когда за поворотом раздались голоса. Чёрт, как некстати. Неужели нельзя было подождать?!!!..

…неужели нельзя было что?! Алекс, а с кем это ты разговариваешь? Со своей дамой-фортуной? Ого, да ты никак и претензии уже ей выставлять начал?! Не удовлетворила мол тебя, не вымостила ровной дорожки… Да, приятель, кажется, ты совсем заигрался, почувствовал себя этаким любовником-любимцем судьбы, фаворитом, одарённым царственной милостью… да только вот не забывай – не ты играешь, тобой играют…

Слева я увидел приоткрытую дверь и поспешно втолкнул в неё Шаха. На наше счастье, там никого не оказалось. Я притворил за собой створку и огляделся. Просторное помещение было залито холодным дневным светом. Всё оно, до самой дальней стены, было заставлено плотными рядами стеллажей. И эти стеллажи, от пола до потолка, были завалены всевозможными вещами. Коробками и коробочками, банками и баночками, мужскими ботинками, женскими босоножками, пляжными шлёпанцами, сувенирными куклами, кальянами, зубными щётками, мотками шланга, жестянками с чаем и арабскими пряностями, наборами для шитья, украшениями… Лавка барахольщика, ни дать ни взять. Я запустил руку в прозрачную банку и вытащил оттуда пригоршню упругих резиновых шариков. Что это, резиновые пули? Непохоже.

На верхних полках лежали стопки каких-то книг. Я потянулся, взял одну, открыл на первой попавшейся странице и пробежался по ней глазами. От первых же строк у меня закружилась голова. О как, наркотические стихи… в загашниках доблестной службы государственной безопасности Истинно-Демократической Арабской Республики? Любопытно… Я вытащил из дальней стопки ещё одну книгу, раскрыл её посередине. То же самое…

Судя по всему, стишки из разряда лёгких недорогих наркотиков…

…или не очень лёгких… промелькнула в голове последняя трезвая мысль. И я почувствовал, как меня накрывает волна эйфории. Может быть, мы попали в гости не к ИДАРским спецслужбам, а к местным наркодельцам?

Ну и что, это же замечательно! Они будут безумно рады встрече с нами и обязательно нам помогут! А как здесь хорошо, на этом складе! Как уютно!

Я посмотрел наверх. Из огромных окон на потолке изливался, обрушивался вниз роскошный водопад северного сияния, я стоял в этом водопаде, тонул в его перламутровых переливах, а вокруг меня плясали, завихривались в искристом шампанском танце пушистые серебристые снежинки. Как я люблю снег!.. Я запрокинул голову и подставил лицо под радужный снегопад… У меня всё будет хорошо. Я вернусь домой, помирюсь с Алей. Обязательно помирюсь! Ну и что с того, что уже пытался сделать это десяток раз, а она только молча качала головой и просила уйти? Уж на этот-то раз она меня непременно простит, это точно! Я скажу ей, что люблю, люблю, ЛЮБЛЮ! Она поймёт, она не сможет не понять! И согласится стать моей женой!.. И какие же мы с Шахом молодцы, что приехали в эту чудесную страну! Страну, которая дарит всем счастье… Я взял тяжёлый том, попытался засунуть его под футболку, но тот почему-то не влезал. Тогда я раскрыл его наугад, вырвал десяток папиросных страниц, свернул дрожащими руками в тугую пачку и засунул в задний карман джинсов.

– Шах, братишка, – я подошёл к нему, взъерошил его жёсткие волосы и присел рядом. – Я помогу тебе, обещаю. Ты меня слышишь?

Тот кивнул головой, посмотрел на меня совершенно осмысленным взглядом, и продолжил копаться в банке с резиновыми шариками.

– Я такой же, как ты. То есть могу стать таким, как ты, в любую минуту.

Слова путались у меня в голове, на языке, но мне хотелось говорить, говорить, говорить…

– Я помогу тебе. Потому что, мне кажется, что, если я смогу помочь тебе, то я сумею помочь и себе. И ещё потому что все люди должны помогать друг другу, понимаешь?

Шах снова кивнул.

– А ещё потому что… знаешь, я только сейчас это понял… Мне кажется, что ты можешь помочь мне найти того самого бога… ну того, о котором написал мой друг профессор Линг…

Но полностью излить свою душу Шаху я не успел. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались вооружённые люди. Не ожидая увидеть столь мирной картины, они явно опешили, но на всякий случай окружили нас плотным кольцом, держа под прицелом короткоствольных автоматов.

– Не двигаться, – заорал один из них.

Я удивлённо поднял на них глаза. К чему этот крик, суета? Мы ведь не собираемся делать ничего плохого!

Но они, кажется, этого не понимали. Нас вздёрнули на ноги, завели руки за спину и защёлкнули на них тугие наручники.

– Идти! Вперёд! – раздался отрывистый приказ, и мне в спину больно ткнули дулом автомата.

Шах шёл впереди. Наркотический дурман из моей головы уже выветрился – видимо, тех десяти строчек, которые я успел прочитать, хватало минут на десять. Я протрезвел окончательно. Мы шли мимо складских помещений, иногда в полуоткрытые двери я видел такие же стеллажи, заваленные всякой всячиной. Странно, какого чёрта так охранять какой-то оптовый склад?

Время от времени меня бесцеремонно подталкивали в спину стволом. Шедший впереди охранник тихо переговаривался с кем-то по рации, наверное, докладывал о нас начальству. Нас вывели со склада, провели сквозь ещё одну ненастоящую стену и приказали ждать.

Буквально через пару минут в коридоре появился приземистый араб с лицом, наполовину скрытым под густой чёрной бородой. Что это, новая мода у ИДАРских военных? Никогда раньше такого не видел… Наши сопровождающие вытянулись в струнку. Никак какой-то высокопоставленный чин? Я пригляделся и действительно увидел у него на рукаве нашивку «Ответственный 57-го уровня». И впрямь начальник. Примерно наш подполковник. Я невольно улыбнулся. Принятая в ИДАРе система воинских и гражданских чинов почему-то всегда меня смешила, хотя, надо признать, в ней было рациональное зерно. Наверное, всё же полезно делать акцент не на привилегиях, а на ответственности, которая приходит вместе с подъёмом по иерархической лестнице. Хочешь не хочешь, а мозги хоть немного прочищает. Надо будет отцу предложить…. Все ИДАРские служащие градировались от «ответственных 1-го уровня» до «ответственного 100-го уровня» – президента страны. Немногочисленные преступники именовались «не осознающими ответственности» и распределялись по минусовым уровням в зависимости от тяжести совершённого преступления. А приговорённых к смертной казни называли «лишёнными ответственности». Надеюсь, что нас с Шахом не отнесут к последней категории…

Бородатый араб прошагал мимо строя охранников и остановился перед нами.

– Вы понимаете по-арабски?

Он окинул нас презрительно-высокомерным взглядом.

Я кивнул. Какой смысл скрывать?

– Вот перечень ваших прав. Ознакомьтесь.

Он ткнул мне и Шаху в лицо по бумаге, покрытой мелким курсивом насха[17]. «В нашем положении у нас осталось ещё столько прав?» – усмехнулся я про себя. В Поднебесной список был бы куда короче… если бы был вообще.

Ладненько, прочитаем, только осторожно. Любой письменный текст на арабском на сознание не-араба действует как наркотик. Даже если читать официальную прессу. Или расписание самолётов в аэропорту. Или счёт в ресторане. Конечно, эффект не такой сильный, как от специальных наркотических стихов, но всё же… Поэтому попробуем читать легонько, не особо вникая и не вчитываясь… Так, что туту нас? Право на честное и справедливое расследование, право на получение информации, право на достойное обращение… Чудненько… Право на помощь адвоката, право на связь с представительством страны проживания… Араб терпеливо держал листы перед нашими глазами. В чём подвох, я понял не сразу. Стихотворные рифмы были неявными, грамотно скрытыми среди дебрей юридических формулировок. Аккуратные строки насха у меня перед глазами вдруг начали сливаться в вязкую паутину, от которой я уже не в силах был оторвать взгляда…

«Шах, не читай!» – хотел крикнуть я, но язык перестал меня слушаться, слова завязли в горле. Чёрная вязь вдруг закрутилась в водоворот, пробурила дьявольской воронкой толщу бумаги, и подхватила, понесла, потянула меня за собой в глубинную муть. Тяжёлая пелена осела на сознание, ломая структуры, перемешивая его в кашеобразную массу. Внезапно я ощутил неимоверную усталость, по позвоночнику пробежали огненные струйки, ноги стали ватными. Нужно срочно сесть, иначе я рухну на пол, подумал я. Опёрся рукой о стену, посмотрел вниз и замер от ужаса. У меня под ногами уходила вниз бездонная, сочащаяся тьмой пропасть. Я закричал, пошатнулся назад и почувствовал, как проваливаюсь в бездну.

Я падал. Между пиками заброшенных небоскрёбов, вздымающихся из пучины тьмы как армия прокажённых мертвецов. Глаза открыть я боялся, но даже сквозь закрытые веки я видел их стены – их серую старческую кожу, вздувшуюся каменными прожилками, изъеденную язвами и буграми лепром. Все они умерли, умерли, умерли… умерли дома, умерли люди, умер воздух… Господи, как же здесь холодно… Изнутри меня бил озноб, я попытался сжаться в комок, но от холода не было спасения. Всё здесь было пропитано холодом, стены домов, каждый глоток воздуха, всё сущее до самых глубинных слоёв бытия… безжизненным мёртвым холодом… холодом не от отсутствия тепла, но от отсутствия самой жизни… Я падал сотни дней, сотни лет, сотни веков, я давным-давно потерял счёт времени, давным-давно потерял себя… Я пытался вытянуть руку, уцепиться за стены, но не в силах был дотянуться до них… Усопшие дома таращились на меня чёрными провалами окон, я ощущал, как сквозь тонкий и ненадёжный кожаный покров внутрь моего тела просачивается их мертвяцкий холод, высасывая из него последние капли жизни, выжигая душу ледяным пламенем, превращая её в погасшую миллионы лет назад звезду, из которой отныне струится лишь тоска и безысходность. Вечная глухая безысходность…

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!

Протяжный нескончаемый крик выходил из глубин меня, из выжженной ледяной пустоты, бывшей когда-то моей душой. Это было единственное слово, которое осталось мне в этой мёртвой вселенной, единственное слово, которое я помнил и буду помнить в абсолютном и вечном одиночестве – без жизни, без света, без тепла…

Я выгнулся, запрокинув голову назад, пытаясь вырваться из этого потока, но тело меня не слушалось. Внизу, между уходившими в бездонную пропасть подножьями небоскрёбов клубился грязно-серый туман, словно поджидая меня… меня? А кто я?.. Я не помню… Я помню лишь то, что я был… и что у меня были любимые люди, любимые песни, любимые книги, любимые закаты и восходы, мои любимые, любимые, любимые… но где они? И кто я без них?..

Мёртвый свет, мёртвый воздух, мёртвый я… вот всё, что у меня осталось… и этот нескончаемый крик…

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!..

И вдруг, совершенно внезапно, словно в чудесной сказке, всё пространство вокруг взорвалось невероятным безудержным многоцветьем. Откуда-то снизу, прямо из страшных клубов бурого тумана внезапно начали вырываться мыльные пузыри… да-да, самые настоящие мыльные пузыри!!! Огромные, тёплые, радостные, все в фантастических радужных переливах, одновременно изумрудно-зелёные, красные, голубые, оранжевые, фиолетовые, солнечно-жёлтые, искрящиеся весёлым детским смехом, не боящиеся переборщить с феерическим разноцветьем, потому что в этом безысходном, серо-тоскливом мире всего было мало, мало, МАЛО!!!.. Мерно покачиваясь, пузыри поднимались вверх между мрачными стенами небоскрёбов и скрывались из виду в землистом небе. Пузыри летели повсюду, насколько хватало взора – слева, справа, снизу, сверху – летели сплошным потоком, словно где-то там, внизу, за густой пеленой тумана стояла целая батарея сказочных пушек с широкими жерлами и выдувала из себя непрерывные мыльные залпы.

Я не сразу заметил, что перестал падать. Просто вдруг ощутил, что лежу на мягкой, чуть влажноватой поверхности. Лепрозные стены мертвяков-небоскрёбов исчезли, и вокруг остался лишь клубящийся бурый туман. Я опёрся рукой о поверхность, на которой лежал, и почувствовал, как мои пальцы проваливаются в склизкую желеобразную массу. Что это?.. Я осторожно перевернулся на живот и посмотрел вниз – я лежал на какой-то гигантской полупрозрачной мембране. Может быть, из неё-то и вылетали эти мыльные пузыри?

Я сложил ладони лодочкой, засунул их в толщу мембраны и раздвинул её, сколько смог. Вдавил лицо в плотный гель, всмотрелся и…

…и увидел, что там, по ту сторону мембраны, в какой-то полутёмной каморке, на деревянном полу с обшарпанной краской, прислонившись спиной к стене, сидит… Аля… Алечка, Алюшка, моя любимая девочка! В моей любимой серой рубашке, выпрошенной у меня когда-то («Лёшка, котик, подари мне её, а? Я так люблю носить дома твои большие рубашки, в них так тепло и уютно, и они всегда пахнут тобой…»), а на голых коленках у неё лежит раскрытая книжка, и она читает её так увлечённо, что не видит, совсем даже не замечает меня!

Я дёрнулся вниз, вдавился в гелеобразную мембрану всем телом, пытаясь прорваться сквозь упругую пленку.

– Аля!.. Аля!.. – закричал я, но из горла вылетел лишь бесплотный хрипловатый шелест. Я попытался разорвать мембрану руками, но, чем глубже я в неё проникал, тем плотнее и упруже становилась полупрозрачная пленка… У меня кончились силы, голос, дыхание, я завязал в густом геле, как бабочка в клейкой паучьей паутине.

– Аля… помоги мне, – прохрипел я, уже не надеясь на то, что она меня услышит. Но она неожиданно вздрогнула, подняла голову вверх и удивлённо посмотрела на меня… и в этот же миг мембрана треснула, лопнула, как набухший волдырь, и я вывалился через трещину на жёсткий пол.

Я подтянул под себя ноги и сжался в комок. Пол был неровным и грязным и почему-то немного подрагивал. Голову безжалостно сдавило тугим обручем, так что в височных артериях тяжело пульсировала кровь, с трудом проталкиваясь по пережатым сосудам. Я застонал от боли и открыл глаза. Через испещрённые вертикальными щелями стены ослепительными полосками пробивался солнечный свет. Я приподнялся на руках и с трудом сел на пол. Комнатка была небольшой, метра три на пять. И, судя по тому, что её трясло, а временами так сильно подбрасывало, нас куда-то везли в закрытом фургоне. Нас? Ну да, нас… У противоположной стены сидел Шах, привычным застывшим взглядом уставившись в одну точку. А где же моя Аля?..

…твоя Аля? Да какая же она твоя? Ты же от неё отказался. Сам. По собственной воле. А где она? Да известно, где. Осталась в твоём наркотическом сне. Ты же знаешь, её место отныне и навсегда – только в твоих снах…

– Сколько же я так провалялся… – вслух пробормотал я. Так, сам для себя, просто чтобы убедиться, что могу говорить, что не высосала до конца мой голос та липкая мембрана из моего наркотического бреда.

– Долго, – как ни в чем не бывало ответил Шах. От неожиданности я едва не подпрыгнул. Что это было?! Такой нормальный – да-да, вот именно, что нормальный! – ответ на мой вопрос?! Откуда?! Мало того, я же сказал ту фразу по-арабски. Он что, меня понимает, слышит?.. Он снова научился думать?! Но как?!!!

– Шах, ты… ты знаешь, кто я?

Я смотрел на него в напряженном ожидании.

– Да. Ты мой друг.

– И ты знаешь, где мы находимся?

– В ИДАРе. Но нас почему-то арестовали.

Чёрт возьми, да он же всё понимает! И разговаривает со мной, как совершенно нормальный человек! Но что могло произойти? Когда? Каким образом? Почему я пропустил этот момент? Неужели…

– Шах, а ты читал ту бумагу о правах?

– Читал, – кивнул он.

– И после неё тебе было плохо?

– Нет. Мне было хорошо. Я как будто всё вспомнил… Словно спал-спал и проснулся… И всё увидел… Но теперь мне снова становится плохо… Я это чувствую… Как прежде…

Он сидел, зажав голову между колен.

– Шах, Шах! Подожди, не уходи! – я подполз к нему, схватил его за плечо и начал трясти. – Шах, не уходи!!!

Но скрючившаяся у стены фигура молчала.

Ну вот и всё. Словно приоткрылось на короткий миг оконце внутрь его души, выпустило наружу светлый лучик, и снова захлопнулось-запечаталось наглухо. Не достучаться…

Ладно, братишка, мы за тебя ещё повоюем…

Я потёр затёкшие от наручников кисти и криво усмехнулся. Не слишком ли оптимистично насчёт повоюем? И куда вообще нас везут? И как долго? Сколько времени я провалялся в наркотическом трансе? Кто знает?.. Действие арабских стихов могло быть очень разным в зависимости от стихотворного размера, рифм, ритмики, от содержания – для тех, кто его понимает – и даже от самого человека. Нас могли везти в этом фургоне меньше часа, а могли и сутки. По крайней мере, воздух в Касабланке был влажным и пахнул океаном – запах, который не спутаешь ни с чем. А здесь он был сухим и горячим. Значит, нас везут вдаль от побережья, в сторону пустыни.

Я повернулся и прижался глазом к щели между досками. Моя догадка оказалась верной. Снаружи, насколько хватало взгляда, простиралась чёрная каменистая хаммада. И лишь далеко-далеко, на самой кромке горизонта, тянулась тонкая насыщено-охровая нить… пески таинственной Сахары, сказочной и проклятой земли, некогда бывшей щедрым цветущим краем. Но люди этой земли однажды отказались помочь своему соседу, попросившему у них защиты от врагов, и этот человек был убит дикими кочевниками. Тогда разгневанный отшельник-марабу проклял этот народ и наслал несчастья на их плодородную землю, и она постепенно сделалась голой и бесплодной, и ничего не осталось на ней, кроме мёртвого песка…

Я снова оперся спиной о стену фургона и посмотрел на Шаха. Господи, что творится у него в голове? Что чувствует человек, когда у него распадаются нейронные сети? Это происходит мгновенно, за считанные секунды? Или мутная пелена наползает на сознание постепенно, мучительно долго, шаг за шагом превращая богоподобную в своей невероятной сложности, отлаженную систему в бессвязное месиво нейронов?

…как проклятие отшельника, превратившее цветущий край в выжженную песчаную пустошь?..

Но, если Шах разговаривал со мной, значит, эти сети в принципе поддаются восстановлению? Значит, нейронам можно вернуть способность соединяться между собой и поддерживать эти связи более-менее устойчивым образом? Я никогда об этом не слышал. Медики в один голос утверждали, что состояние сознания, вызванное разрывом нейронных связей и полным коллапсом нейронных сетей вследствие" синдрома переводчика", лечению не поддается. Но ведь Шаху стало лучше после чтения наркотического стиха, хотя и ненадолго… Может быть, попробовать ещё раз? А если ему после таких "просветлений" станет только хуже? Ты готов взять на себя такую ответственность?..

Ехали мы ещё часов пять. Мне жутко хотелось спать, но я старательно отгонял от себя сон. «Тебе никак нельзя спать, понимаешь? Вдруг ты крепко заснешь и не услышишь, как мы приедем на место?» Ну да, Алекс, ну да… и что с того, что не услышишь? Всё равно растолкают. Неужто ж получше предлога выдумать не мог? Ты ведь просто не хочешь признаться себе в том, что боишься… боишься спать, боишься снова вернуться в тот страшный безысходный сон… или явь!., боишься, что на этот раз уже не сможешь выбраться оттуда, потому что некому будет тебя спасти… Ты ведь сам отказался от Али. Сам. Так чего ж ты теперь ноешь? Отныне и на века безысходность-тоска – твоя лучшая подруга… Да знаю я! Знаю! Какого чёрта постоянно об этом думать? Как садист, вгонять себе под ногти иглы собственными мыслями?! Если мне удастся остаться живым, я вернусь в Россию и всё исправлю! Вымолю у неё прощения, сделаю всё что угодно, лишь бы она снова стала моей, потому что я люблю её! Люблю!..

Да, но для этого тебе нужна лишь самая малость – остаться живым…

Внезапно машина затормозила, но через несколько секунд снова тронулась с места. В просвет между досками я увидел, что за нами закрылись металлические ворота, и мы въехали на какую-то территорию, окруженную высокой каменной стеной с натянутыми поверх неё рядами проволоки. То ли военная база, то ли тюрьма. Обогнув несколько приземистых строений, мы наконец-то остановились.

К машине подошло несколько вооружённых человек. До меня донеслись обрывки гортанного арабского говора. Что-то меня насторожило, хотя я не сразу понял, что… Да, вроде военная форма, но вместо полевых кепок – куфьи, вместо ботинок – обычные кроссовки, и, главное, разлапистые чёрные бороды, скрывавшие у некоторых по пол-лица… явно не по уставу… По правде говоря, эти бородатые люди в полувоенном обмундировании больше смахивали на мафиози, чем на профессиональных военных. Не нравится мне это, очень не нравится…

Петли старого фургона заскрипели, и я зажмурился от ослепительного света. На этот раз никаких прав перечислять нам не стали, да и вообще не снизошли до какого-либо общения. Бесцеремонно подталкивая в спины дулами автоматов, нас отвели в приземистое двухэтажное здание с толстенными стенами, втолкнули в полутёмную каморку и оставили одних, поскрежетав в замке ключами.

Я огляделся. Небольшая комнатушка, каменные стены, каменный пол, забранное решёткой оконце на уровне глаз, ни стола, ни кровати, ни даже кучки соломы на полу. В правом углу я заметил маленькую тёмную нишу. В ней оказался санузел – древний потрескавшийся унитаз, в котором даже журчала вода! Наверное, именно это имелось в виду под "приемлемыми условиями содержания". Но где же кран? Где брать воду для питья?! Я подошёл к двери, пару раз бухнул в неё ногой и прокричал по-арабски: «Воды!»

Через минуту окошко в двери распахнулось, и смуглая рука протянула мне большую глиняную кружку.

– Вода, – коротко объявили нам.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я нашего тюремщика, но окошко уже захлопнулось.

Я подошёл к Шаху и протянул ему воду.

– Пей, – приказал я на трёх слоях ново-китайского. Пока что это оставалось единственным способом достучаться до мозгов моего напарника. Ну хоть так.

Потом сам отпил из кружки тёплой, словно пропитанной песчаной пылью воды, и лёг на пол. И тут же сверху, со всех сторон на меня навалилась жара, я буквально почувствовал, как от каменных стен, из окна струятся потоки раскаленного пустыней воздуха. Эх, прочитать бы сейчас изысканную омаритскую газель[18] и погрузиться в сладчайшие грёзы, чтобы ни о чём… совсем ни о чём не думать…

… любви моей бекмес[19] тягучий

с твоих горячих губ стекает…

Я тряхнул головой. Алекс, да что ж ты творишь?!!! Третья доза за день?! Конечно, процитированные по памяти, да ещё и не в первый раз стихи практически безвредны. Но после двух предыдущих доз, кто его знает, как они на тебя подействуют? Если уж даже обычные уличные вывески на арабском вызывают лёгкий психоделический бред…

Я вспомнил, как в один из моих первых приездов в ИДАР вместе с правительственной делегацией, которую тогда возглавлял мой отец, нас пригласил к себе «Ответственный за международные отношения 99-го уровня», по-нашему министр иностранных дел. Уже в конце вечера разговор, естественно, зашёл о пресловутой специфике арабского языка, и министр пригласил нас в свою библиотеку. Сотни полок, плотно уставленных книгами на всех языках мира, когда-либо существовавших, давным-давно умерших и существующих ныне… я ходил между ними и зачарованно разглядывал корешки…

– А это, если говорить вашим языком, самый сильный наркотик…

И министр протянул почему-то не отцу, а мне массивный, в тяжёлом инкрустированном перламутром переплёте том. Я бережно взял его в руки, положил на мраморный стол и бегло, не читая, боясь различить хотя бы одну букву в стае взлетающих в небо птиц насталика[20], осознать хотя бы одно слово в этом вытканном искуснейшим каллиграфом кружеве, которое влекло, тянуло, затягивало за собой – только не отрывай, не отрывай от меня взгляда… следуй за мной… забудь обо всём… – пролистал его и закрыл, вздохнув с облегчением.

– Говорят, если не-араб прочтёт его от первой до последней строчки, он уже никогда не вернётся…

И потом, уже сидя в гостинице, мы с отцом почти на грани истерики, как двое избежавших смертельной опасности счастливцев, смеялись, что, наверное, нигде больше в мире нет такого богатейшего склада наркотиков, как у здешнего министра иностранных дел…

Короче говоря, недаром все страны ограничивали срок работы своих специалистов в ИДАРе полугодом, а по возвращению отправляли их на курс реабилитации. Сами арабы к этой особенности своего языка были невосприимчивы с рождения, но иностранцам хватало даже минимальных "доз" – послушать арабскую речь в течении дня, посмотреть арабское телевидение, погулять по арабским улицам, читая рекламные вывески – чтобы серьёзно подсесть…

Я лежал на каменном полу и смотрел в прорезь окна, где за ржавой решёткой уходило в бездонную высь выжженное до белёсой голубизны пустынное небо. Интересно, где мы находимся? У кого мы? У ИДАРских спецслужб или всё-таки моя догадка верна, и мы оказались в руках у какой-то крупной и могущественной мафиозной группировки? Нас похитили? Но как им это удалось? Бандиты перехватили перевозившую нас машину? Или… Я покосился на Шаха. Он наверняка знает, он-то не валялся в наркотическом бреду в отличие от меня. Жаль, что от него ничего не добьёшься…

Хотя какая разница, как нас похитили? Куда важнее зачем. Зачем наркодельцам связываться с государственными спецслужбами из-за каких-то там двух иностранцев, которые незаконным образом и непонятно зачем пытались проникнуть на территорию ИДАРа? Вряд ли мы с Шахом стоили подобного риска. Или всё-таки стоили?.. Я-то уж точно нет. Конечно, мой отец – заметная фигура в России. Но какая от этого выгода местным мафиози? Выкуп? Да у них и без того денег навалом. Давление? Ну, во-первых, что они могут потребовать от главы одной из российских парламентских партий? А, во-вторых, мой папашка не пылает ко мне столь сильной отеческой любовью, чтобы его можно было бы вынудить пойти на какие-то жертвы ради спасения родного сыночка. Я с сомнением покачал головой. Скорее, он будет рад, если я вдруг умру мучительной героической смертью в арабских застенках. Вот будет козырь на очередных президентских выборах!

Может быть, всё дело в Шахе? Я посмотрел на него. Кто он такой? Вернее, кем он был в своей прошлой нормальной жизни? Мне сказали, что он работал переводчиком, и он действительно знает арабский язык. Но чем именно он занимался? И не связано ли это похищение с его прежней работой? Кто знает…

Как бы там ни было, но обо всех перечисленных нам правах типа помощи адвоката и связи с посольством, кажется, можно забыть. Здесь никто ничего нам не обещал и не гарантировал.

Лучи солнца стремительно поблёкли, скользнули напоследок по моей коже нежным лиловым шлейфом и исчезли вовсе. Вместе с темнотой пришёл и холод. Я вспомнил ледяное багажное отделение в самолёте и автоматически съежился. Но, на наше счастье, поток тепла не иссяк окончательно – толстые каменные стены нашей тюрьмы так сильно накалились за день под палящим солнцем, что теперь буквально дышали жаром, как добротная русская печка. Я сводил Шаха в туалет, приказал ему спать, а потом и сам улёгся вдоль стены, прижавшись спиной к тёплому камню, и заснул…

…А тьма с тех пор не покидала меня, будто голодная гиена, сытно поужинавшая объедками с моего стола, следовала за мной по пятам. И мир вокруг меня покрылся завесой леденящей мглы. Даже когда солнце достигало своего пика на сверкающем лазорёвом небосводе, воздух сгущался в дрожащее жидкое марево, а залитые асфальтом дороги раскалялись так, что жгли ноги через кожаную подошву сапог, мгла высасывала из меня и свет, и тепло, и я дрожал от пронизывающего холода, как в горячечном ознобе, надевал капюшон, кутал руки в складках толстого шерстяного плаща. Тьма не оставляла меня ни на мгновенье.

Даже под утро, когда я, измученный очередной бессонной ночью, наконец-то закрывал глаза, она проникала в мой сон, и я бился в смертельном ознобе…

Я жил от одного священного праздника до другого. В эти дни я смешивался с толпой, бесцеремонно расталкивая людей, наступая на ноги, пробирался к самому краю дороги и ждал. Ждал, когда появится она… та, которая когда-то была моей… И, когда я едва не терял сознание от ожидания, озноба, собственной слабости и бессилия, появлялась она… жрица великого бога Мардука, покровителя Вавилона, его возлюбленная наложница, его, его, ЕГО!.. Её проносили медленно и торжественно в роскошном паланкине цвета слепящей небесной лазури, украшенного золотыми изображениями Мардука и его ядовитого дракона Мушхуша. И сама она ослепляла, как золотая статуя её возлюбленного сына чистого неба. Её тело было натёрто благовониями и источало вокруг дурманящий аромат миллионов лепестков роз. Её медово-рыжие волосы блестели, играли на солнце миллионами искр, присыпанная золотой пудрой кожа сверкала россыпью небесных звёзд. Шунрия немного пополнела, округлилась, отчего восхитительные изгибы её тела стали ещё мягче, зовущее, так что невозможно было оторвать от них глаз. Толпа торжествовала, кричала, срывала с неё одежды восхищенно-вожделеющими взглядами, и тут же, прилюдно, предавалась с нею любовным утехам в своих извращённых фантазиях. Массивные жрецы в усыпанных драгоценностями одеждах шествовали мерно, окутанные дымом курильниц, с молитвами и песнопениями…

На ложе сладчайшей ночи

Возлягут они вновь и вновь

Для сладчайшего сна.

Великий бог Бела-Мардук и его возлюбленная…

А я стоял, до крови сжимая в ладонях лезвие клинка, чтобы не потерять сознание от душевной боли… Каким-то ведьминским чутьём Шунрия отыскивала меня в толпе, задерживала на мне взгляд, изящно вскидывала руку в приветственном жесте, дарила мимолетную улыбку – и уплывала дальше, поглощённая всеобщим ликованием, восхищением, вожделением… уже не моя… не моя… не моя… Владыка богов и людей Мардук отнял её у меня…

– …лживый бог… недолго осталось ему царствовать, – вдруг услышал я за своей спиной тихий шёпот на иврите. Я вздрогнул и обернулся. Позади меня стояли двое иудейских юношей в бедных коричневых канди[21]. Ни расшитых плащей, надетых по случаю праздника, ни дорогих кинжалов, лишь простые верёвки вместо поясов. И всё же они выделялись из толпы, как бледноликие солнца на затянутом песчаной бурей мутном небе, то ли непривычной суровой сдержанностью своих лиц, то ли чистотой взора…. Они разговаривали, не сводя глаз с праздничной процессии, поэтому мой удивлённый взгляд остался для них незамеченным. Я осторожно повернулся к ним спиной и теперь уже внимательно вслушивался в их разговор.

– Но он ещё силён. Посмотри, как люди любят его, – прошептал в ответ его собеседник.

– Ты ошибаешься, брат. Это не любовь. Это страх. Их бог не любит их, он не любит никого. Он скрывается в своей башне, чтобы никто не увидел, что у него нет души, что вместо души у него мёртвая пустынь и гордыня. Эта башня настолько велика, что с её высоты он уже не видит ни земли, ни людей.

– Но брат Даниил сказал, что, пока эта башня возносится до небес, люди будут почитать Мардука. И погрязать во грехе. И мы не в силах ничем им помочь.

– Мне тоже, брат, больно смотреть на людей. На то, что они творят с собою. Как губят свои души. Пойдём отсюда…

Я выждал несколько секунд, потом быстро повернулся, отыскал глазами в толпе удаляющихся парней и поспешил вслед за ними. Вскоре мы покинули многолюдный старый город и вышли на улицу, идущую вдоль реки по зажиточному району Шуанна. Узкие улочки, пересекавшие нам дорогу, по правую руку упирались в массивные ворота из потемневшей меди; некоторые из ворот были распахнуты настежь, и оттуда доносилось глухое, едва слышное урчание реки – словно гигантский водяной дракон тяжело ворочался у стен домов, связанный, перетянутый мостами, усмирённый кирпичными стенами и огромной паутиной вырытых вручную каналов и арыков. Мы вышли из города через ворота Ураша, щедрого бога-землепашца, за которыми начался бедняцкий район Литаму. Постепенно дома становились всё ниже, всё беднее, сильно пахло речной водой и гниющими водорослями. Наконец мы свернули в узкий проулок, ведущий прочь от реки. Здесь домишки стали совсем уж никудышными. Сложенные из высушенных на солнце кирпичей и обмазанные речной глиной, смешанной с камышовой соломой, они сильно смахивали на облезлых выдр. Юноши подошли к рассохшейся деревянной калитке, врезанной в невысокую стену из крошащегося известняка, и скрылись за ней. Я тоже подошёл к калитке и остановился, не зная, что делать дальше. Воздух был раскалён полуденным зноем, но меня знобило от холода. Тьма, как голодная гиена, следовала за мной по пятам, я чувствовал её леденящее дыхание глубоко в груди, там, где бился, напрасно пытаясь согреть моё тело, горячий и неутомимый комочек мышц. Я поплотнее закутался в тёплый шерстяной плащ, зарывшись в складках руками, чтобы хоть немного согреть ледяные пальцы.

Зачем я пошёл за этими людьми? Точно сказать я не мог. Они говорили про башню Этеменанки… про бога Мардука… про то, что, пока эта башня возносится до небес, люди будут погрязать во грехе… Какая-то мысль промелькнула у меня в голове в тот миг, когда я услышал эти слова, и заставила меня пойти вслед за ними. Но сейчас я не мог её вспомнить, мысли с трудом ворочались в холодном скользком мозгу. Ненависть к башне? Они так же ненавидели башню, как и я? Возможно, это нас и роднило?

– Что же вы стоите, юноша? – вдруг раздался за моей спиной приветливый голос на арамейском. Я обернулся и увидел рядом с собой невысокого коренастого мужчину.[22] Его взгляд был полон такого тепла и радушия, что, казалось, всё его лицо было освещено мягким светом.

Я растерянно молчал, не зная, что ответить.

– Заходите, – мужчина сделал приглашающий жест рукой. – Да заходите же, не стесняйтесь.

Я толкнул калитку – старое дерево оказалось тёплым и приятным на ощупь, петли мягко заскрипели – и шагнул в заросший ивами дворик. В середине дворика между двумя галереями умиротворяюще журчал фонтанчик в мозаичной чаше, рядом с ним на деревянной скамье за длинным столом сидели несколько человек и мирно беседовали, их тихие голоса сливались с журчанием воды. Нитяные ветви ив мягко колыхались под ласковыми дуновениями ветра, как водоросли на дне реки.

– Приветствую вас, – мужчина кивнул сидящим людям, среди которых я разглядел тех двух парней. – У нас новый друг. Его зовут…

И он вопросительно посмотрел на меня. Я с трудом сглотнул слюну, хотел что-то ответить, но ненасытная гиена-тьма наконец дождалась, улучила момент – придавила мне грудь мощными лапами, опалила леденящим смрадным дыханием, слизала из сердца жалкие крохи тепла, и я рухнул в холодную, скользкую мглу…

– На допрос! – меня больно пнули под рёбра и вздёрнули на ноги…

Я с трудом приоткрыл глаза и смотрел, как на слипшихся ресницах повисла рубиновая капля пота, упорно не желая скатываться на пол. Всё тело спеленала тягучая ноющая боль. Лучше пока не шевелиться, полежать смирно… Да нет, не собирался я строить из себя героя на этом чёртовом допросе, да и не строил. Какого хрена? Выложил всё сразу как на духу, без утайки – и про то, что я русский, и что переводчик, и про опус профессора Линга, и про то, что меня заинтересовала его теория миграции и эволюции народов, живущих вдоль побережья Атлантического океана, и я решил лично убедиться в её достоверности, для чего и приехал в ИДАР, и про ненамеренное похищение Шаха из клиники для душевнобольных. Умолчал только про третий слой и про то, что именно прочитал на нём в том треклятом научном труде – но кого, в самом деле, интересуют мои полубредовые идеи?

Но, видимо, от меня хотели услышать совсем другое. Беспристрастно выслушав моё почти чистосердечное признание, бородатый араб в бедуинском платке и военном френче окинул меня презрительным взглядом и попросил «говорить правду и только правду», поскольку это было «в моих же лучших интересах». Да какую ещё к чертям правду? Что именно им от меня нужно?!!!..

Когда я повторил свой рассказ в третий раз, араб резко поднялся и с нескрываемым отвращением бросил:

– Продолжим разговор в следующий раз. Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы.

Махнул рукой тройке дюжих охранников, всё это время стоявших у меня за спиной, и вышел.

Били меня несильно, скорее для профилактики, чтобы «сделал правильные выводы». От большинства ударов я легко уклонялся – не полностью, а так, чтобы они чувствовали, что бьют, но при этом их удары приходились вскользь, не причиняя мне особого вреда. Конечно же, я не обольщался. Ещё пару-тройку допросов, и мне будет не до того, чтобы играть в такие вот" салки", и двадцать лет занятий лучшим в мире боевым искусством не помогут…

Тяжёлая железная дверь заскрежетала на массивных петлях, забитых вездесущим песком, и в проём втолкнули Шаха. Выглядел он куда хуже, чем я. Из рассечённой брови струйкой сочилась кровь, синяки на лице были настоящими, не то что у меня. И это после первого допроса. А что будет дальше? Даже думать тошно… Я усадил его на пол и стал рыться в карманах в поисках носового платка. Неожиданно в заднем кармане джинсов я нащупал жёсткий свёрток. Да это же страницы из той книжки с наркотическими стихами, которые я вырвал в аэропортовском подвале! Я совсем про них забыл, и почему-то их у меня не отобрали при обыске. Я вытащил свёрнутые вчетверо листы тонкой папиросной бумаги, хотел было разорвать их и выкинуть в окно, но остановился… Подожди… Кто знает, что с нами будет дальше? Может быть, эти стихи ещё пригодятся нам как обезболивающее. Я аккуратно свернул листы и засунул их обратно в карман.

Потом оторвал от подола футболки длинную полоску, смочил её в кружке, которую оставили стоять прямо на солнечном пятаке, и вода в ней нагрелась почти до кипятка. Шах дёрнулся, когда я приложил мокрую ткань к рассечённой брови, но я прижал его коленом к стене и тщательно промыл раны. Как же они его вообще допрашивали? Он же ничего не понимает. Бедный мальчишка…

И во всё это втянул его ты! Ладно, сам влез в дерьмо по уши, так ещё и больного парня впутал! А то как же? Этот же мир создан только для тебя, для тебя одного! Всё в нём крутится вокруг тебя и ради тебя – я люблю, я хочу, я ненавижу, я сделаю, я разберусь, я решу, я спасу, я, я, я… просто какая-то персональная вселенная для твоего личного пользования, где все остальные играют жалкие роли статистов…

Я отодвинул кружку с остатками воды и сел рядом с Шахом. Горячий воздух раскалённым маслом струился по коже, затекал в лёгкие, обжигая нежные бронхи. Губы запеклись, сердце с трудом проталкивало загустевшую в кисель кровь по сосудам. Мне было плохо. Просто плохо. По-человечески. Безысходно, тоскливо и плохо… И я почему-то запел… Ну да, запел. Старую протяжную бедуинскую песню, в которой пелось о пустыне и солнце, о песчаном море и иссушающем самуме, о жизни и смерти. Она была написана на каком-то древнем туарегском наречии, поэтому я сам не до конца понимал её слов…

Это было пять лет назад… да, пять лет назад, когда я впервые приехал в ИДАР. Тогда, как только закончились первые изнурительные переговоры и представители обеих сторон с нескрываемым облегчением пожали друг другу руки, я вышел из здания российской миссии, чтобы одному побродить по Касабланке.

Остальные члены делегации моего интереса к жизни других не разделяли. Непонятные и скучные арабы, которые живут своей непонятной и скучной жизнью – какое нам до них дело? Сделаем свою работу, согласуем кое-какие вопросы – надо ж таки маломальские отношения между странами поддерживать – и поскорее домой. А общаться с арабами просто так, по собственной воле, вот уж увольте! Впрочем, не только с арабами, но и с французами, японцами, китайцами, австралийцами и со всеми остальными тоже… непонимание, равнодушие, скука, страх… во всех странах неизменно повторялось одно и то же, поэтому к своим самостоятельноодиночным экскурсиям я привык.

Первым делом я отправился посмотреть знаменитую мечеть Хасана Второго – покоящийся на воде трон Аллаха, претворенный в жизнь великим архитектором-христианином. Долго бродил по её молельным залам со стеклянным полом, под которым плескались морские волны, глазел на высоченный двухсотметровый минарет. Пытался что-то понять, почувствовать, но так ничего и не уловил. Торжественно, величаво и… и пусто… Ну ладно, в следующий раз… может, приоткроют мне завесу, пустят меня туда… А пока нужно поспешить в медину – пока не стемнело и не так страшно ходить по её узким улочкам, переплетённым словно стебли дикого плюща. Я прошёл за крепостную стену через низенькие кованые воротца, и на меня тут же обрушился шум, сутолока, грязь, весёлая пестрота, безумная мешанина запахов. Я с удовольствием скользил сквозь толпу, уворачивался от тележек, гружённых горами мясистых помидоров, мандаринов, тканей и медной утвари, толкался у прилавков, где, кажется, торговали всеми сокровищами Востока. Наконец, не удержавшись и купив у говорливого торговца-пройдохи бессовестно дорогой клинок из узорчатого хоросанского булата, где на чёрном грунте лезвия вились-сплетались золотистые змейки – изящно изогнутый, невесомый, с инкрустированной обсидианом гардой, он буквально влился мне в руку – я свернул из торговых рядов в боковой проулок и бесцельно побрёл по узким колодцам улиц, под низкими арками, мимо крошечных лавчонок. Я не сразу заметил, как воздух вдруг начал быстро сгущаться, тяжелеть, и на город опустилась удушливая красновато-жёлтая мгла. Жара стала невыносимой. То были отголоски самума, долетевшие сюда из пустыни, касанья ядовитого ветра, несшего с собой огненный воздух, жажду, тоску, смерть… Люди засуетились, как растревоженные муравьи, принялись прятаться по домам, наглухо запечатывая за собой окна и двери. А я шёл и шёл, не зная, что мне делать. И вдруг я услышал песню… странный, тягучий, похожий на заклинание напев… и пошёл на него. Вскоре я увидел старика в белой джеллабе[23], который сидел перед дверью кривенького домишки, похожего на большую картонную коробку. Я присел рядом с ним и стал вслушиваться в песню, пытаясь разобрать слова. Слова, знакомые и незнакомые, сплетались в причудливый узор, напев был вязкообволакивающим и сладко-липким, как густой шербет, от которого невозможно было оторваться. Я сидел рядом со старым арабом и повторял за ним непонятные таинственные слова, впитывал чужой мне мотив, не замечая, как раскаленные струи ветра гонят мимо меня тяжёлые красно-бурые клочья мглы, как вместе с ними течёт мимо меня моё время, моя судьба… Было уже темно, когда я оставил старика и пошёл в сторону миссии.

Конечно же, та песня тоже была наркотиком. Слабым и непроявленным – древние наречия афразийской группы обладали лишь зачатками психотропного действия, которое в полной мере развил в себе переплавленный в тигле кровавых войн и страданий современный арабский язык. Но ведь человек такое странное существо, что наркотиком для него может стать всё что угодно – любая мысль, или человек, или вещь, или даже одно-единственное слово… Одно слово может захлестнуть вас волной счастья или сдавить ваше сердце от боли и отчаяния, одно слово может убить или воскресить к жизни… Какие глубинные биохимические процессы запускают в нашем теле эти короткие звуковые колебания воздуха? И какой наркотик может сравниться с ними по силе действия?

Слова, слова, слова… Слова произнесенные и слова, запечатлённые на бумаге. Для нас, переводчиков, это наша жизнь, наш труд. При синхронном переводе ты переносишь слова с языка на язык, словно пересыпаешь мелкие голыши из ладони в ладонь, сидя на берегу моря, почти не вдумываясь, не успевая пропускать через сознание поток информации. Иногда ты перекладываешь слова размеренно и аккуратно, винтик к винтику, шестерёнка к шестерёнке – технические тексты требуют точности и педантичности. Поистине адский труд – переводить сочинения, выходящие из-под пера служителей Фемиды. Распутать замысловатое прядево юридического документа на отдельные ниточки, а затем сплести их заново на другом языке, не потеряв, не порвав ни одной из них – работа кропотливая. Беллетристика… ну, беллетристика – это особый разговор. Тут разное бывает. Порой открываешь книгу, а там и не слова вовсе, а бесценные сокровища, лежат-сверкают россыпью драгоценных самоцветов, очаровывают изящными вещицами ручной работы, так что у тебя дух захватывает от подобной роскоши и красоты. И поначалу у тебя опускаются руки. Как подойти-подступиться к этим рукотворным сокровищам, как донести их до других людей во всём их великолепии? Но потом ты начинаешь осторожно-осторожно вынимать драгоценности из сундука, камень за камнем, вещицу за вещицей, и медленно, не торопясь, затаив дыхание, «перекладывать» их на другой язык, боясь одним неправильно подобранным словом или даже расположением слов затуманить их блеск. Но такие книги попадаются редко, очень редко. И ты помнишь каждую из них, некоторые – до слова, до запятой, порой перечитывая их стайной гордостью и удивлением, каким чудом удалось тебе перенести эти сокровища с языка на язык, не превратив их в дешёвый гравий? Разумеется, бывает и такое – ты ожидаешь обнаружить под обложкой сверкающие самоцветы, а находишь необработанные камни. Тогда ты берёшь камень за камнем и, если тебе хватает терпенья и таланта, начинаешь огранивать и шлифовать их, превращая тусклые фразы-самородки в изысканные творенья. Такая работа называется «вольным переводом» и вызывает немало жарких споров. Но вы читали «вольные переводы», вышедшие из-под пера Пушкина, Жуковского, Маршака или Пастернака? А эти же тексты в оригинале? Ну и как?.. То-то же… Как тут не вспомнить знаменитую фразу, сказанную, по слухам, ещё в 19-м веке одним искушённым в своем деле толмачом самому государеву министру иностранных дел: «Сударь, я перевёл не то, что вы сказали, а то, что вы должны были сказать».

Ну и, наконец, бывает берёшь в руки заказанный текст, а там, извините, такая херь понаписана. Просто полная и безобразная херь… А тебе, как назло, очень нужны деньги. И ты садишься и переводишь, умирая со скуки и мечтая поскорее разделаться с этой каторгой…

Та песня, что я пел, была похожа на нить янтарных бус. Полупонятные слова, полупрозрачные и таинственно мерцающие, как капли древней смолы, нанизанные на бесконечную нить протяжной мелодии… Я пел и смотрел через узкую бойницу окна, как снаружи медленно набухает, затягиваясь багровым туманом, небо, как надвигается самум, превращая воздух в расплавленное стекло… ни одна другая песня ни на одном другом языке мира не смогла бы проникнуть через эту адскую раскалённую субстанцию, и её звуки затухали бы на выходе из моего рта. Но этот тягучий, сочащийся мёдом и миррой напев вился и вился в горячем воздухе, сплетаясь с его густыми струями, заполняя собой нашу крошечную камеру, проникая сквозь каменные стены и улетая дальше, дальше, в безбрежную пустыню, к прохладно-ласковому океану, в бесконечность… Я услышал, как мне тихо подпевает Шах. Я не удивился. Я ничего не знал об этом человеке, который сейчас сидел рядом со мной. Кто он такой на самом деле, откуда знает эту старинную песню… да и не всё ли равно… не всё ли равно…

Густой маслянистый напев обволакивал кожу, просачивался сквозь поры, пропитывал сознание, тело. Теперь уже жар полыхал не только снаружи, но и внутри, мне казалось, что кровь вскипает у меня в жилах, и тонкие стенки сосудов вот-вот лопнут, не в силах сдержать напор бурлящей жидкости. Язык налился свинцом, в висках мучительным хлыстом стегал пульс. Испепеляющий зной выжигал последние капли жизни. Мне было жарко, жарко, невыносимо жарко…

И вдруг… вдруг жара исчезла. В один миг, сразу, словно по повелению магрибского мага. Тело неожиданно стало лёгким и невесомым, словно его омыли прохладной водой из горного родника, а сознание чистым и ясным… Снаружи бушевал самум, опаляя всё живое дыханием смерти, я сидел и смотрел, как он свирепствует, в неистовой злобе бичуя мир песчаным хлыстом… а сверху, из сумеречного зимнего неба на меня летели, кружились, сыпались искрящиеся ледяные снежинки, запутываясь в моих волосах…

…Я лежал на снегу, раскинув в стороны руки, в воронежском городском парке со странным названием «Динамо», который притаился в огромном, глубиной метров тридцать овраге, разрезавшем город надвое от самого водохранилища до северного района, и смотрел вверх – туда, где промеж вершин гигантских старых тополей просвечивало жемчужно-серое небо. И из этого неба летели, сыпались, кружились в прозрачном морозном воздухе невесомые снежинки. Я чувствовал, как они нежно прикасались к моему лицу, покрывали стыдливыми поцелуями мои губы, осторожно оседали на ресницах и выбившихся из-под капюшона волосах… И я лежал, словно зачарованный, боясь шевельнуться, спугнуть это невероятное, невозможное, необъяснимое чудо…

– Кажется, этот молодой человек скорее мёртв, чем жив, – вдруг раздался рядом со мной насмешливый девичий голос.

– …мммм… нет. Я думаю, этот молодой человек скорее жив, чем мёртв, – возразил ему второй, чуть более низкий, с лёгкой хрипотцой. После чего раздался радостный смех.

– Этот молодой человек ни жив и не мёртв, – прошептал я застывшими от холода губами. – Он просто ждёт.

– …и чего же он ждёт? – спросил меня второй голос.

– Любви…

Потом мы долго бродили по утопавшему в овраге парку между мрачноватых, скупых на краски и эмоции брейгелевских пейзажей, болтали ни о чём, дурачились, смеялись, уже понимая, осознавая с предельной ясностью и остротой, что тому молодому человеку, который ждал любви под ласковым снегопадом, и обладательнице второго чуть хриплого, волнующего голоса, уже невозможно оторваться друг от друга… ни сейчас… ни чуть позже сегодняшним вечером… никогда… Потом мы сидели в уютной кафешке и пили горячий глинтвейн из белого вина с яблоками, апельсинами и жаркими пряностями, и Аля («Алина», как она серьёзно представилась мне, протягивая узкую ладошку) с подружкой весело смеялись надо мной, потому что я боялся встать с дивана – мои джинсы, промокшие до трусов от долгого лежания на снегу, а потом заледеневшие во время прогулки, оттаяли и отпечатывали на диванных подушках неприличное мокрое пятно…

В задний карман джинсов я всё-таки полез. Примерно через полтора месяца. На допросы нас водили нерегулярно, иногда через день, иногда раз в неделю. Чаще всего меня допрашивал тот самый высокомерный бородатый араб в шемаге и военном френче. Иногда его сменяли другие пониже рангом, и, судя по всему, умом. Хуже всего было то, что я не знал, что именно от нас хотят. Зачем мафиозной группе похищать нас у службы государственной безопасности? Даже если это крупный и могущественный наркосиндикат, у которого есть свои интересы за границей, чем можно оправдать такой риск? Зачем им нужны мы?.. Мы?.. Или всё-таки мой напарник?.. Голова раскалывалась от вопросов, на которые у меня не было ответов, тело – от побоев. Уворачиваться от профессиональных ударов охранников становилось всё труднее, не хватало уже ни сил, ни реакции…

Морщась от боли, я подполз к стене. Пропитанная кровью и потом футболка задеревенела и нещадно царапала израненное тело, сдирая засохшие корки. Ну и чёрт с ним… со всем. Я сделал всё, что мог…

Ха, ну это уж точно! Сделал всё что мог, чтобы оказаться в этом аду… Да ещё и не одному. А теперь тебе только и остаётся, что сидеть в этой вонючей конуре и читать наркотические стишки, чтобы не чувствовать боли, чтобы забыться и не думать о том, что через пару дней ты подохнешь. Замечательный конец для твоей никчемной жизни. А знаешь, Алекс, если быть до конца честным, может быть, именно к этому ты и стремился? Трусливо, не признаваясь самому себе… к такому вот бесславному финалу… лишь бы только поскорее уйти отсюда, сбежать из этого страшного мира, лишь бы только не дожить до того дня, когда твой мозг начнёт погружаться в мутную пучину безумия?.. Я даже заскрежетал зубами от злости. И отвращения. К самому себе. Трус…

Завёрнутые в тугой свёрток пожелтевшие папиросные листы упрямо не хотели распрямляться. Я разгладил их на колене и аккуратно пересчитал. Всего девять листов. Маловато… Хотя всё зависит от того, насколько сильное и длительное действие у этих стихов. Ну и от того, как часто я буду их… употреблять.

Я впился глазами в первый стих. Обычная газель. Семь двустиший, изысканная рифма. Я прочитал рифмованные строки, закрыл глаза и стал ждать, но ничего не происходило. Я слышал, как в груди глухо стучит сердце, как мерным прибоем шумит в ушах кровь, но сознание оставалось по-прежнему ясным и незамутнённым. Новая разновидность наркотиков? Я открыл глаза, встряхнул головой и перечитал стих, на этот раз не торопясь, стараясь произносить его с правильной интонацией, нараспев. И снова ничего. Никакого прихода, никаких даже робких зачатков кайфа. Я недоумённо уставился на бумагу. Но этого не может быть!!! Просто не может быть, и всё тут! Чтобы наркотический стих на меня не подействовал?! Совсем никак? Если даже обычная надпись «Стоматологический кабинет» или «Уголовный кодекс» на арабском вызывает лёгкие галлюцинации?! Арабский язык не оказывает наркотического действия только на тех, для кого он является родным, да и то в третьем поколении. А причём тут я?!

Я прочитал все стихи, сначала бегло, судорожно перебирая листы, потом ещё раз вдумчиво и размеренно. Смертельная доза для не-араба… А мне хоть бы что. Никакого эффекта! От досады я отшвырнул листы на пол. За что же я так разозлил старуху-судьбу, что меня даже элементарного кайфа от наркотических стихов лишили?! И что мне теперь делать?! Умирать стойко, как семьсот лет назад советские коммунисты в фашистских застенках? Я и так еле ползаю по камере, и знобит уже от кровопотери, и сплю – не сплю, а проваливаюсь в какое-то болезненное забытьё. А что будет дальше? Не хочу я умирать в муках при полном сознании!!! Уж лучше так, ничего не понимая, не чувствуя, не осознавая… А, может быть, эти стихи просто… просто ненастоящие? Какой-нибудь фейк, подделка?

Я подобрал бесполезные для меня листы и подполз к Шаху. Тот сидел посреди камеры, спрятав голову между коленей, так что была видна только взлохмаченная копна волос, местами спёкшихся от крови и торчавших жёсткими клоками. Бедняга, ему приходится куда хуже, чем мне…

– Шах, – я осторожно дотронулся до его плеча. – Прочитай вот это.

Тот поднял голову, один глаз у него заплыл, левая скула была покрыта коркой запекшейся крови, нижняя губа зверски распухла.

– Читай, – я наугад выбрал один из стихов и сунул ему под нос. Но он лишь мельком взглянул на него и снова зажал голову между колен. Да, я чувствовал себя последней свиньёй, но какое это теперь имело значение?

– Шах, пожалуйста, попробуй прочитать этот стих, – попросил я на трёх слоях ново-китайского.

– Отвали, – вдруг раздался тихий глухой голос.

От неожиданности я вздрогнул и оглянулся, но кроме нас в камере никого не было.

– Шах, солнышко… – я потряс его за плечо. – Это ты сейчас сказал? Повтори… повтори, пожалуйста!

Тот поднял голову и, глядя на меня совершенно ясным и осознанным взглядом, чётко произнёс:

– Отвали.

Я почувствовал, как у меня по лицу расплывается совершенно дурацкая счастливая улыбка.

– Шах, ты… ты вернулся?! Ты… ты все понимаешь? – от радости я даже начал заикаться. – Ты сейчас прочитал этот стих, и тебе стало лучше, да?

– Иди в жопу со своими стихами, – произнёс он так же чётко и без изысков на простецком однослойном китайском.

Интересно, где он научился так похабно выражаться? Неужели у меня? Судя по его сверх-интеллигентской внешности, непохоже, чтобы он знал хотя бы одно неприличное слово до знакомства со мной…

– Но тогда… тогда как же? Ты что… всё понимал всё это время?

Шах неподвижным взглядом уставился в одну точку где-то за моей спиной и молчал.

– Нет, не всё время, – наконец ответил он. – Только последние три дня.

– Но почему ты не сказал об этом… мне?

Шах вскинул на меня отчуждённый взгляд.

– А какого чёрта я должен был сказать об этом тебе? Кто ты такой? – в его голосе сквозила злоба и подозрительность. И судя по тому, что в его речи стал появляться второй слой, он начал приходить в себя.

– Кто я такой?.. Я попробую тебе объяснить… Меня зовут Алексей. Я русский, переводчик. С тобой я познакомился случайно, в Национальном экспериментальном центре психокоррекционных технологий в Гонконге. Короче в клинике для душевнобольных. Тебя там лечили. Ты помнишь? Я пробрался в эту клинику… скажем так, не совсем законно, под видом врача, потому что мне очень нужно было встретиться с одним человеком, который тоже находился там на лечении. Ты был одним из моих пациентов. И, когда я убегал с острова, я забрал тебя с собой… в общем, похитил…

– Ты всё лжёшь, – Шах покачал головой. – Полковник сказал мне…

– Какой полковник? – удивился я.

– Тот, с которым я иногда разговариваю. Он сказал…

– Ты имеешь в виду человека, который тебя допрашивает?

Шах кивнул.

– А почему ты называешь его полковником?

Шах пожал плечами.

– Потому что он ответственный 66-го уровня службы безопасности ИДАРа, и он сказал мне, что…

Я потер лоб.

– Шах, это не полковник. Мы прилетели в Касабланку, но у нас не было никаких документов, поэтому мы попытались скрыться в аэропорту. Нас схватили. А потом дали прочитать какую-то гадость на арабском, и я "улетел". Что было дальше, не помню. Когда очнулся, мы уже ехали в старом фургоне, и нас прямиком привезли на эту базу наркоторговцев.

Шах с недоверием слушал меня.

– Я не знаю, каким образом мы оказались у них в руках. Возможно, бандиты перехватили нас по дороге, отбили у ИДАРской службы госбезопасности. Я не знаю, с какой целью. Не знаю, зачем мы им нужны. Ты мне веришь?

Шах провёл рукой по спёкшимся разбитым губам. Разговаривать ему было больно, я это видел. Питьевой воды нам почти не давали. К чему тратить чистую воду на таких, как мы? Жалкие полкружки в день я оставлял Шаху, а сам пил воду из разбитого унитаза, что стоял в закутке нашей камеры.

Но мне уже было на всё наплевать.

– А зачем я нужен тебе? – вдруг хрипло спросил он.

– Зачем ты нужен мне?.. – я оторопело посмотрел на Шаха.

А ведь действительно, Алекс, зачем он нужен тебе? Зачем ты силком уволок, почти похитил его из этой клиники? Зачем упрямо тащил за собой, хотя мог бы бросить его в любой момент – в лаборатории, на крыше, прежде чем залезть в вертолёт, в аэропорту? И почему ты ухватился именно за него, а не за любого другого из трёх тысяч местных пациентов? Почему?..

Да просто потому что в тот момент у меня возникло необъяснимое чувство, что его нельзя там оставлять – просто нельзя, и всё тут, что это будет неправильно, недопустимо, и, если я его там оставлю, всё происходящее со мной дальше тоже будет неправильным и ненужным.

– Я испугался.

– Чего?

– Я испугался за тебя, за себя… Шах, я такой же, как ты. Мутант с врожденным синдромом переводчика. Моя мать была китаянкой, отец – русский. Я владею больше чем десятью языками. В результате – регулярные проверки у психиатров, принудительное сотрудничество со спецслужбами, косые взгляды со стороны окружающих. Да ты и сам всё знаешь… Когда знакомишься с девчонкой на вечеринке, стараешься скрыть от неё, что ты переводчик. Всегда ходишь по грани, постоянно прислушиваешься к себе – всё ли там в порядке в твоей черепной коробке или уже начало давать сбои?

Шах вздохнул. Видимо, это было ему хорошо знакомо.

– Я тоже живу под постоянным страхом того, что в любую секунду мои нейронные сети откажутся переключаться с одной парадигмы сознания на другую и рассыплются, превратившись в горку песка. И когда я увидел тебя в клинике для душевнобольных, сидящего в инвалидном кресле, мне стало страшно. Я вдруг понял, что, если это когда-нибудь случится со мной, я не хочу, чтобы меня до конца жизни кормили, одевали, мыли – не хочу умереть безвольной куклой. Пусть лучше меня вывезут куда-нибудь в тайгу или пустыню и бросят там. Пусть я сделаю всего один шаг – но я сделаю его сам. Лучше умереть от жажды под испепеляющим солнцем пустыни или замерзнуть в ледяных снегах севера… ну или быть убитым арабскими мафиози, чем гнить, как овощ, в элитной лечебнице для душевнобольных. А ты как считаешь?

Я напряжённо ждал. Шах усмехнулся и покачал головой:

– Знаешь, Алекс… я правильно тебя называю?

Я кивнул.

– Так вот, Алекс, это всё твоя русская кровь. Вы, русские, никогда не уважали законы и стараетесь нарушить их при любой малейшей возможности. Оно и понятно. Что можно взять с народа, который говорит на таком языке? Никаких строгих правил, никаких жёстких закономерностей – сплошные исключения. Вольная грамматика, ситуативный синтаксис, динамическое словообразование… Кстати, я так и не сумел его выучить, как ни пытался. В результате, каждый русский – как исключение из правил, сам себе царь и бог, для него законы не писаны. А что касается меня… Если я и вправду находился в элитной клинике для душевнобольных, как ты говоришь, то я не вижу в этом ничего плохого. Наверняка там работают лучшие специалисты, и они бы обязательно мне помогли. Знаешь, кем я был до того… ну, до того, как со мной это случилось и я потерял помять? Личным переводчиком самого президента Поднебесной! Я лизал языком небо… А что со мной будет теперь? Даже если нам удастся уйти отсюда живыми? Что мне делать, куда идти? Какого чёрта ты всё решил за меня? Ты что, бог? И искренне считаешь, что имеешь право решать за других людей их судьбу?

Он смотрел на меня почти с нескрываемой ненавистью. Я опустил глаза. Пол был покрыт тонким слоем вездесущего здесь красноватого песка, кое-где с бурыми пятнами засохшей крови. Слишком много у меня в голове было сомнений. Слишком много вопросов. И ни одного мало-мальски однозначного и определённого ответа.

– Знаешь, Шах, в русском языке тоже есть поговорка со словом "лизать", только там говорится совсем не про небо…

Я стоял на коленях перед пожелтевшим, покрытым паутиной трещин унитазом и пытался блевать. Разумеется, у меня ничего не получалось, последние два месяца желудок был абсолютно пустым, но всё равно сжимался судорожными спазмами. Сегодняшний разговор с мафиозным «полковником» дался мне особенно трудно – видно, его терпение было на исходе. Как у них обстояли дела с Шахом, я не знал – с моим сокамерником мы почти не разговаривали. Тот относился ко мне настороженно и даже агрессивно и предпочитал молчать. Что до меня, то моим чистосердечным признаниям полковник не верил ни на грош. Несколько раз мне совали под нос сыворотки правды типа «Басни о лжеце и правдолюбце», я прилежно их прочитывал, втайне надеясь на то, что уж на этот-то раз меня возьмёт, и я провалюсь в желанное безболезненное забытьё, но ничего не происходило.

Сегодня мне опять попытались всунуть какие-то стихи, судя по всему, это была лошадиная доза сильнейшего наркотика. От досады я был готов разреветься. Хоть бы лёгкое облачко помутнения на безупречно ясной, чёрт её побери, глади сознания! Я сидел, скрючившись на стуле. Разогнуться я не мог, при любом движении тело пронзала острая боль, в животе жарко пульсировала печень. И ничего. Не добившись от меня вразумительного ответа, почему на меня не действуют наркотические стихи, "полковник" пришёл в ярость, и на этот раз меня отделали особенно сильно.

Наконец после нескольких жёстких спазмов желудок выплеснул в лужицу мутной воды на дне унитаза несколько сгустков крови. Я застонал. Чёрт, у меня отняли всё – даже возможность умереть в благословенном забытье, забыв про боль!.. А ведь тебя, Алекс, предупреждали, чтобы ты играл-играл, да не заигрывался со сладострастной дамой-фортуной, потому как однажды потребуют от тебя расплаты за все щедрые милости. Ну так вот, этот час и настал…

Неожиданно сильный рывок за плечо заставил меня развернуться на месте. Надо мной возвышалось четверо арабов – охранник с короткоствольным автоматом, мафиозный "полковник" и ещё двое незнакомых арабов в куфьях, почти полностью скрывавших их лица. "Полковник" нагнулся, брезгливо двумя пальцами взял меня за подбородок и поднял моё лицо вверх.

– Это он?

Один из незнакомых арабов прошептал что-то другому на ухо, и тот кивнул.

– Да, это он.

Голос был знакомым и родным. До боли родным. Ох, чёрт, как же мне больно.

– Кьёнг… – одеревеневшими губами прошептал я и провалился в темноту.

Воздух был непривычно свеж и прохладен. Я лежал и тихо дышал, боясь открыть глаза и рассеять это чудесное наваждение.

Мало того, меня, кажется, помыли и переодели. По крайней мере, омерзительное ощущение коросты из крови, песка и пота, покрывавшей моё тело последние два месяца, исчезло. Я осторожно приоткрыл глаза и пошевелился – а ещё меня перевязали белоснежными бинтами, положили на настоящую мягкую кровать, и у меня ничего не болело! Ну, почти ничего… Я в раю?..

У изголовья кровати я услышал тихий шорох. Я закинул голову и посмотрел наверх. Заметив, что я очнулся, Кьёнг оторвался от своих бутылочек.

– Проснулся, Джеймс Бонд? – усмехнулся он.

Откуда он знает про Джеймса Бонда? Кажется, в Поднебесной иностранные фильмы строжайше запрещены к показу последние полтысячи лет.

– Кьёнг, пить, пожалуйста…

Он удивлённо переспросил:

– Пить?! Да я тебе почти три литра воды через капельницу влил!

– Так то ж через капельницу, – я умоляюще посмотрел на него.

Вода в прозрачном стакане искрилась и переливалась, как горсть дорогих бриллиантов. Невероятная, завораживающая, сверхъестественная субстанция… божественная кровь, дарующая жизнь и воскресающая к жизни. Я прикоснулся губами к краю стакана и втянул в себя призрачную, текучую душу… ну вот теперь я жив…

Я вернул стакан Кьёнгу и сел на кровати. Большая часть моего тела была замотана бинтами или залеплена пластырями. Впечатляющий вид.

– И сильно меня… отделали?

Кьёнг покачал головой.

– Тебя-то не очень. Большей частью поверхностные кровоизлияния. Ты ж все-таки профи… тебе не привыкать, когда тебя бьют. А вот твоему товарищу пришлось гораздо хуже.

Он кивнул головой в сторону окна. Я обернулся. Шах лежал с закрытыми глазами, весь опутанный паутиной разноцветных проводов и трубок.

– Но жить будет. Вопреки тебе и благодаря мне…

Он взял в руки тонкий длинный шприц и подошёл к кровати Шаха.

– Кьёнг, а откуда ты здесь?

– Из Поднебесной, – не оборачиваясь, буркнул он.

– Нет, как ты нас нашёл?

– А я вас и не искал. Меня нашли люди из нашего управления госбезопасности и сообщили, где вы находитесь. После той шумихи, которую вы устроили в гонконговском аэропорту, нетрудно было узнать, куда вы подались.

– А почему они нашли именно тебя?

– Ну, потому что ты вроде как мой друг… и потому что я помог тебе пробраться на этот чёртов остров для психов… а ещё потому что ответственный 98-го уровня, начальник Службы государственной безопасности ИДАРа, Камель Атлас обязан мне своей жизнью, – Кьёнг медленно выдавил содержимое шприца в шею Шаха. – Такова уж специфика моей работы. Реаниматологам много кто обязан своей жизнью. Только вот порой не знаешь, хорошо это или плохо.

– Понятно. Но как тебе удалось найти эту подпольную базу наркоторговцев, которые нас похитили? Да ещё и пробраться сюда? Тебе что и главарь местной мафии обязан своей жизнью?

Кьёнг непонимающе взглянул на меня.

– May, братишка, по-моему, ты бредишь. Какие наркоторговцы? Да я с арабской мафией никогда не связывался и делать этого не собираюсь. А сюда меня привёз личный шофер Камеля Атласа.

– Вот как? Выходит, сам глава службы госбезопасности ИДАРа отлично осведомлён об этой бандитской базе и не предпринимает никаких мер?! И при этом делает вид, что ведёт непримиримую борьбу с наркодельцами! Пускает пыль в глаза всему миру? Всю планету на свою наркотическую дрянь подсадили. Ну и сволочи… Держу пари, что свои пятьдесят процентов он получает…

– Он получает все сто процентов, – раздался вдруг тихий голос.

Мы с Кьёнгом, как по команде, повернулись к окну. Шах лежал и насмешливо смотрел на нас сквозь путаницу трубок и проводов.

– В ИДАРе нет никакой наркотической мафии. Её уже как лет триста-четыреста искоренили подчистую. Понятно?

– Нет, Шах, ты ошибаешься, – я покачал головой. – Не искоренили. На той базе, где нас держали, наркоторговцы занимаются производством наркотиков. Я видел, когда меня водили на допросы. В здании напротив у них находилась производственная мастерская. Ты же знаешь, один из способов переправки наркотиков через границу – стихи пишут полимерными чернилами специальным безотрывным курсивным насхом, потом высушивают, отделяют от бумаги и вплавляют в резиновые шлёпанцы, трубки кальянов, женские безделушки и тому подобное. И в таком виде перевозят. Я видел, как время от времени приезжали грузовики, и они грузили коробки с этой дурью. И ты утверждаешь, что в ИДАРе нет мафии?

– Это не мафия, идиоты, – устало прошептал Шах. – Это государственная политика.

И, закрыв глаза, откинулся на подушку.

А я сжал голову руками. Все части мозаики вдруг встали на свои места – и запутанные лабиринты под зданием аэропорта, и спрятанные за голографическими стенами складские помещения, набитые всякой всячиной, как лавка старьёвщика, и бородатые сотрудники спецслужб, которых я принял за мафиози. Посадить весь мир на свои наркотики и приобрести над ним полную власть. Без всяких войн. Медленно, но верно. Новая государственная политика Истинно-Демократической Арабской Республики! Будущих властителей мира. И ведь они ими станут, потому что… да потому что ещё пару дней назад ты сам буквально молил о том, чтобы тебе позволили нырнуть в блаженный наркотический кайф…

Я спрыгнул с кровати и быстро прошёлся вдоль стен, заглядывая под тумбочки и столы. Ничего. Никаких скрытых видеокамер, жучков. Я поднял голову и внимательно осмотрел потолок. Тоже ничего. Хотя, даже если научно-технический прогресс последние полтысячи лет и не продвигался вперёд семимильными шагами, наука и техника всё же худо-бедно, да развивались, так что пытаться обнаружить невооружённым глазом шпионскую технику – глупое дело. Интересно только, Шах сказал это случайно или намеренно? Кто знает, какие отношения установились у них с "полковником" – кстати, кавычки со слова полковник вполне можно снять – и к каким договорённостям они пришли. Вполне вероятно, что Шах согласился подставить нас в обмен на что-либо… Зато теперь у службы госбезопасности ИДАРа есть веский повод не отпускать меня и Кьёнга из страны, поскольку мы знаем то, чего знать не должны. Благодаря Шаху…

Я молча встал на колени и прополз под кроватью Шаха. Наблюдавший за моими действиями Кьёнг наконец не выдержал:

– May, ты точно уверен, что с тобой всё в порядке? Голова не болит? Нет ощущения тяжести в затылочной или височных долях?

– Нет, – буркнул я, внимательно осматривая днище кровати.

– А что ты делаешь?

– Ищу жучки. Хочу узнать, слышали ли они наш разговор с Шахом.

– Ляо-Ша, даже если слышали… Камель Атлас обязан мне своей жизнью и лично дал мне слово, что я вывезу вас из страны.

– Ха! Надо же, сам глава службы государственной безопасности ИДАРа дал ему слово, какая радость! Да у этих грёбаных чекистов слово выеденного яйца не стоит, будто сам не знаешь.

– У грёбаных кого?

– Чекистов. Был семьсот лет назад в России такой карательный орган – чрезвычайный комитет. Говорят, расстреливали всех подряд.

– Понятно. Знаешь… – Кьёнг покачал головой, – если бы мне дал слово начальник службы госбезопасности Поднебесной, я бы действительно не поверил ему ни на грош. Но у арабов не так. Если они дают обещание, то выполняют его кровь из носу.

– Естественно, – усмехнулся я. – Иначе они просто не могут. Язык у них такой. Если они клянутся священным писанием, у них в мозгу определённым образом замыкается нейронная цепь. И потом действительно, кровь из носу, а выполняй. Это не нравственная добродетель, а чистая физиология.

– Всё равно их можно уважать за то, что они, как нация, развили у себя такую "физиологию". Я бы хотел, чтобы у нас, китайцев, или у вас, русских, тоже что-нибудь замыкало, когда мы даём обещания…

Кьёнг замолчал. Видимо, его соотечественники из управления безопасности тоже дали ему кое-какие обещания, в выполнении которых однако он сомневался. С минуту он задумчиво копался в стеклянном шкафу, пока не вытащил какую-то коричневую банку.

– Давай-ка, May, я тебя перевяжу. А потом мы с тобой поговорим… – он обречённо вздохнул, – о том, что ты будешь делать дальше.

Я перевесился через широкий подоконник и смотрел на песчаные дюны. Кьёнг несколько минут поколдовал над моими боевыми ранами, смазал их вонючей грязно-зелёной мазью – по его словам, заживляющим зельем, изготовленным по древнему рецепту магрибских колдунов – и снова перебинтовал. В колдунов я не верил, но болеть и правда перестало, а тело наполнилось невероятной лёгкостью. Потом он принёс горелку и поставил на неё маленький серебряный чайник.

Уже вечерело, и прохладный аромат мяты, смешанный со смолистыми нотками амбры, тонкими струйками растекался в посвежевшем воздухе.

Как оказалось, мы по-прежнему находились на той же базе, только из тюремного корпуса нас перевели в местный лазарет, трёхэтажное здание, стоявшее возле самого забора. Из окна его верхнего этажа открывался потрясающий вид на безбрежное песчаное море. Впервые в жизни пустыня мне показалась красивой, я не мог оторвать от неё взгляда, ослеплённый её пьянящим великолепием. Необъятное предзакатное небо пылало алыми всполохами, прорывавшимися промеж нежно-перламутровых, лиловых, лазоревых разливов, и всё это громоздилось на горизонте в несколько этажей, горело, текло, разрасталось сказочными формами, и изливалось кровавым водопадом на зыбкие полнолунья дюн.

– Дело в том, что наши спецслужбы требуют вашей выдачи, – раздался за моей спиной голос Кьёнга. – Пока что тихо и ненастойчиво. Видимо, боятся поднять вокруг вас шумиху, вызвать к вам ненужный интерес. Мне приказали, – он поморщился от этого слова, – доставить вас в Поднебесную. Не только Шаха Гиль-Дяна, но и тебя по возможности тоже. От российских спецслужб пока ничего не слышно. По-видимому, они действуют более профессионально и скрыто или же избрали другую тактику…

Я молчал, внимательно наблюдая за тем, как под нежными прикосновениями вечернего ветра с гребней дюн сползают тонкие песчаные змейки и стекают к подножьям в лиловую тьму.

– Чёрт возьми, Алекс! Ты что, ничего не понимаешь?.. Ты заварил такую кашу, какой уже не было последние лет пятьсот! Я рискую собственной головой, чтобы вытащить тебя из этого дерьма! А ты… ты даже не соизволишь повернуться ко мне лицом, а не задницей, и поговорить об этом!

– Извини, ты прав, – я с трудом оторвал взгляд от пустыни и повернулся к Кьёнгу. – Если так нужно, я поеду с тобой в Поднебесную. В какой тюрьме сидеть, в российской или в китайской, – один хрен. Выбора у меня всё равно нет.

– Выбор есть всегда, May. И ты меня не дослушал, – менторским тоном продолжил Кьёнг. – Вам с Шахом повезло, что вас занесло в Истинно-Демократическую Арабскую Республику, страну, где демократия не является пустым звуком. Поднебесной вас не выдадут.

– Не выдадут?! Это значит, что нам придётся всю жизнь провести здесь, в Арабии?!

Кьёнг отмахнулся от меня нетерпеливым жестом.

– Начальник службы государственной безопасности Истинно-Демократической Арабской Республики сказал, что, поскольку права и свободы каждого человека независимо от его национальности являются наивысшей ценностью в их стране, насильная выдача вас другому государству была бы нарушением ваших прав и свобод, и что ИДАР готова пожертвовать своими внешнеполитическими интересами, связанными с получением информации, которой вы располагаете, и предоставить вам возможность уехать в любую страну по вашему выбору.

Я ошарашено уставился на своего товарища, пытаясь осознать его слова. Нет, этого просто не может быть… он только что взял и так вот запросто, без всякой помпезности, спокойно и буднично, подарил мне свободу и жизнь!!! Я почти физически ощутил, как в одно мгновение тяжёлый давящий обруч предрешённости, сковывавший моё сознание, разлетелся на тысячи мелких осколков.

– Кьёнг, этого не может быть! – я чувствовал, как по моему лицу расползается глупая счастливая улыбка. – Ты спас мне жизнь!!! Я твой вечный должник!

– Ляо-Ша, я слышу эти слова каждый день, – поморщился он. – Так что, пожалуйста, заткнись. И вообще, я сделал это не ради тебя, а ради себя. Ты… ты – абсолютно безответственный тип. Конченый эгоист. О чём ты думал, когда впутывался в эту дерьмовую историю? Только о себе. Тебе надоело жить, замечательно. А ты подумал о своих близких, о своих друзьях?.. Знаешь, меня ничто не держит в этой жизни, у меня нет ни жены, ни детей, у меня есть только вы – ты, мастер Джан, ещё несколько близких друзей. Вы, как тонкие ниточки, привязываете меня к этой земле. Я каждый день сталкиваюсь со смертью, перехожу через запретный порог и вытаскиваю оттуда людей. И только вы заставляете меня возвращаться обратно… возвращаться душой. Мне не нужна твоя благодарность, мне нужно только то, чтобы ты жил, чтобы я знал, что ты где-то ходишь по этой земле. Понимаешь?

Я кивнул.

– Понимаю, Кьёнг. У меня самого этих ниточек очень мало. Наверное, потому я и потащил Шаха за собой, чтобы у меня появилась хоть ещё одна такая ниточка. Прости…

– Да ладно, ты меня тоже прости. Сорвался. Тебя, по большому счёту, винить нельзя – синдром переводчика, ослабленный инстинкт самосохранения… И с благодарностью за спасение жизни ты поторопился. Любая страна, в которую вы отправитесь, вполне может выдать вас Поднебесной, как только вы сойдёте с трапа самолёта. Да, и ещё – власти ИДАРа дают вам три дня на то, чтобы покинуть страну.

– Целых три дня! Да за это время я успею сделать всё, что хотел.

Спасибо!

– Всё, что хотел?..

Я замер. Чёрт, Алекс, и кто только тебя тянет за язык?!

– И что же ты хотел? – голос Кьёнга вдруг зазвучал холодно и напряжённо.

– …да так, неважно, встретиться с некоторыми людьми…

Молчание.

– Я не задумал ничего плохого, ничего противозаконного, поверь мне!.. Молчание.

– Кьёнг, я расскажу тебе всё… всё, обещаю… но только потом, ладно? Клянусь всеми святыми!..

Тот не выдержал и захохотал.

– Ой, May, я не могу… всеми святыми!.. Помолчал бы лучше. Ладно, в конце концов, это твоё дело. Ты взрослый мальчик и сам знаешь, что творишь.

– Кьёнг, я тебе правда всё расскажу. Просто пока я сам до конца не могу понять, что я делаю и зачем… Да, хотел у тебя спросить… этот твой знакомый не сказал тебе, что именно они от нас хотели? Что старались выпытать? Ведь обычных нарушителей границы не будут отвозить на закрытую базу и допрашивать в течение двух месяцев? Из нас пытались выбить какую-то информацию, совершенно точно. Но вот какую?..

Кьёнг пожал плечами.

– Нет, May, мне об этом ничего неизвестно.

– Мне кажется, причина в нём, – я осторожно кивнул в сторону спящего Шаха. – Он сказал, что был личным переводчиком президента Поднебесной.

– Ты хочешь сказать, что выкрал из страны личного переводчика самого Ли Чжи Мина?!! – мой товарищ сначала оторопело посмотрел на меня, а потом разразился диким хохотом.

– Хватит ржать! Я сделал это не специально. Просто увидел его в той клинике, абсолютно беспомощного, в инвалидной коляске, представил себя на его месте и решил ему помочь!

– Ну и как, помог?

– Сам не знаю как, но помог. Как видишь, теперь он в здравом уме и твёрдой памяти. Только вот, кажется, он меня ненавидит. Считает, что я похитил его специально ради каких-то своих корыстных целей. Я думаю, он предпочтёт вернуться в Поднебесную.

– Ну и замечательно. Привезу с собой хотя бы одного из вас. Надеюсь, мне это зачтётся.

– Нет, – раздался из-за моей спины хриплый шёпот. Я обернулся и наткнулся на пристальный взгляд Шаха. – Я поеду с тобой.

Мы неслись по пустыне в огромном раздолбаном внедорожнике-шарабане. Крышу мы опустили, и горячий ветер бил нам в лицо. Шах взгромоздился на спинку сиденья, чёрно-белая куфья развевалась за его спиной, как пиратский флаг, а я сидел на водительском месте и что есть мочи жал на педаль газа. Машина на гигантских шинах легко взлетала на песчаные гряды, оставляя за собой неглубокий извилистый след. С дороги мы съехали и теперь рулили по целине.

– Давай, гони быстрее! – время от времени подгонял он меня. – Смотри, какой бархан! Давай туда!

– Йехо-о-о-о! – восторженно вопил он, когда джип переваливал через гребень и нырял вниз по крутому склону.

Меня тоже захлёстывала волна восторга, когда я, вцепившись в руль, подлетал над сиденьем на добрые полметра. Было ужасающе жарко, песок был повсюду – на сиденьях, под ногами, скрипел на зубах, забивался под куфьи. И вот на этой-то гигантской раскалённой сковороде пустыни, где, докуда хватало взора, уходили вдаль песчаные разливы дюн, и казалось, что это и есть край земли, и ничего больше нет на этом свете, кроме песка и солнца, я вдруг почувствовал себя счастливым. Невероятно, необъяснимо, дико счастливым…

Начальник службы госбезопасности ИДАРа оказался и впрямь верен своему слову. Нам с Шахом объявили, что мы свободны и должны в течение трёх дней покинуть страну. Кьёнг вручил Шаху китайский паспорт, а мне вернули мой прежний, а вместе с ним положили на стол моего старого боевого товарища. Я бережно взял в руки тонкую планшетку, протёр рукавом монитор, но включать при посторонних не стал.

– В какую страну вы бы хотели направиться из ИДАРа? – вежливо осведомился у нас через своего переводчика ответственный 50-го уровня, прибывший вместе с Кьёнгом.

– В Имперские Соединённые Штаты, – не раздумывая, ответил я, и стоявший рядом Шах согласно кивнул.

Услышав мои слова, Кьёнг поперхнулся горячим кофе, а спецагент удивлённо посмотрел на нас:

– Вы хорошо обдумали это решение? Вы же знаете, что Имперские Штаты – абсолютно полицейское государство. О свободах и правах человека там известно лишь понаслышке. Вы серьёзно рискуете, направляясь туда. Я бы посоветовал вам выбрать Европейский или Австралийский союз.

– Ляо-Ша, он прав, – вмешался Кьёнг. – Австралия – страна далёкая и добродушная, а в Европейском союзе царит такая апатия и равнодушие, что им наплевать на всех и вся. Но ехать в Имперские Штаты… да лучше уж сразу вернуться в Поднебесную или Россию!

– Я еду в Имперские Соединённые Штаты, – решительно повторил я.

– Я тоже, – поддакнул Шах.

И вот мы сидели в абсолютно роскошном раздолбаном джипе и сёрфинговали по песчаному морю в сторону атлантического побережья. Я связался с Тай, и она прислала мне маршрут той самой последней экспедиции профессора Линга, отчёт о которой я переводил в России, указав примерное время пребывания в каждом населённом пункте и имена людей, с которыми он там встречался. Я изучил карту. Профессор изъездил Западный вилайет ИДАРа буквально вдоль и поперёк, но основную часть времени провёл на побережье. Что ж, начнём с Танжера, где он задержался особенно долго, а дальше посмотрим… Конечно, три дня – это очень мало для того, чтобы найти бога… Я лишь надеялся на то, что, побродив по тем же местам, где бродил профессор, увидев то же самое, что видел он, поговорив с теми же людьми, я смогу прийти к тому же выводу, к которому пришёл он, сумею понять, что именно он хотел донести до людей в своих последних работах, возможно, сам того не осознавая, на самом глубинном и тайном третьем слое… на третьем слое, на котором говорят с богом…

– Шах, я хотел у тебя спросить… – я сглотнул очередную порцию песка, смешанного со скупой слюной. – Как тебе удалось снова стать нормальным человеком?

Тот усмехнулся.

– Полковник давал тебе что-то читать во время допросов? Наркотические стихи? Какие-то специальные тексты? Это они тебе помогли?

– Да у меня от его дерьмовых стихов чуть крыша по-настоящему не поехала! Тоже мне, возомнил себя великим психиатром. «Сначала я тебя вылечу, а потом мы с тобой поговорим…» Была б моя воля…

– Постой, что значит чуть крыша по-настоящему не поехала? Ты же…

– Идиот, я притворялся. Это была симуляция, понимаешь?

От неожиданности я вдавил педаль тормоза в пол, джип резко зарылся носом в песок, и Шах, не удержавшись на спинке сиденья, влетел в лобовое стекло.

– Придурок!!! – завопил он. – Что ты творишь?! Я мог получить сотрясение мозга! А для меня это очень опасно!

Я протянул руку и осторожно ощупал его лоб.

– Больно? Нет? Ну так и не ори, всё нормально. Ты хочешь сказать, что не был сумасшедшим? Никакого обрушения нейронных сетей, никакой сверхтекучести сознания и деградации мыслительных процессов?

– Ну да, – самодовольно подтвердил Шах.

– И никакого синдрома переводчика?

– Почему же, эта дрянь как раз есть. Я "врожденный" переводчик, и от этого, к сожалению, никуда не деться.

– Но как тебе удалось так правдоподобно симулировать безумие? Сымитировать текучесть сознания, да ещё III степени тяжести, не так просто, тем более что в клинике работают профессионалы.

– Но и не так сложно…

Лицо Шаха потемнело, будто он испытал внезапную сильную боль.

– У меня был брат-близнец. Мы оба родились мутантами. Он тоже был переводчиком, гениальным переводчиком. Он даже расшифровывал древние китайские тексты – те, где ещё не произошло чёткого расслоения языка. Но в них уже были заложены два слоя, он выделял их и переводил на ново-китайский. Он даже выучил язык дельфинов…

– Язык дельфинов? – я улыбнулся.

– Не смейся, просто ты не знаешь. За последние три-четыре столетия их язык существенно развился и достиг уровня некоторых простейших человеческих протоязыков. Он оперирует на уровне основ… Моему брату было всего двадцать пять лет, когда это случилось. Врачи не смогли остановить процесс обрушения нейронных сетей. Через два года деградация затронула нервные центры, отвечающие за функционирование жизненно важных органов. У него перестали работать лёгкие, сердце…

– Я видел всё это, наблюдал день за днём. Так что симулировать, по крайней мере, начальную стадию, мне было несложно.

– Шах, извини, я не знал. Мне искренне жаль… – я прикоснулся к его плечу. – Но зачем ты это сделал?

– Чтобы остаться живым. Я влез в такое дерьмо, – он сжал ладонями виски. – В такое дерьмо… По сравнению с этим твои "подвиги" – детские шалости. Я потом пытался понять, зачем я туда полез. Не знаю. Любопытство, жажда острых ощущений, риск. Возможно, что-то ещё. Я же находился на самой вершине, был любимым переводчиком самого президента Поднебесной! Не думай, не в том смысле, – покосившись на меня, уточнил он. – У меня был доступ к самой закрытой информации! Ты же понимаешь, все страны ведут массу разных секретных проектов. А на эту тему… на эту тему я наткнулся случайно, а потом начал копаться уже специально. Я узнал такое…

Шах откинулся на спинку сиденья и захохотал.

– Ты не представляешь, Алекс, что я узнал… Хочешь, весь мир станет нашим?

Его глаза горели от возбуждения.

– Весь этот мир? Мы сможем делать всё, что захотим. Мы будем править этой планетой… если захотим. А если нет, будем просто наслаждаться жизнью, по полной программе.

– Да, пока не свихнемся, – поддакнул я. – Шах, а ты уверен, что уже не… того? Хотя бы самую малость? Кажется, у тебя началась мания величия – править миром и всё такое…

Шах наделил меня уничижительным взглядом. Что-что, а недостатком высокомерия он явно не страдал.

– Я говорил фигурально. Просто мы будем знать тайные механизмы, которые движут этим миром, и сможем дёргать за нужные верёвочки, чтобы заставить мир делать то, что нам нужно.

– То есть ты хочешь сказать, что в настоящее время Поднебесная, а вернее горстка избранных в Поднебесной располагает сверхсекретной информацией, с помощью которой они смогут взять под контроль весь мир?

Шах самодовольно покачал головой.

– Нет. Они не располагают такой информацией. Такой информацией располагаю я.

– Но как же так получилось, что какому-то переводчику удалось обвести всех вокруг пальца? – ехидно поинтересовался я.

– Понимаешь ли, такие знания на блюдечке не лежат. Три года назад меня прикомандировали к одной сверхсекретной исследовательской группе. В администрации президента работы у меня было не так много – сам знаешь, какие сейчас международные отношения – и несколько часов в неделю я помогал учёным с переводами. Их руководитель группы обладал поистине сверхъестественным аналитическим умом и способностью выявлять системы и взаимосвязи там, где их не видел никто другой. И вот однажды я… совершенно случайно наткнулся на его свежие аналитические заметки. Никаких очевидных выводов там не было, но я ухватил суть.

Потом он завалил меня работой – десятки, сотни зарубежных исследований. Я понимал, что он ищет недостающие звенья в своей цепочке умозаключений и доказательств. Но я находил их первым и вставлял в свою цепочку. Открывавшаяся передо мной картина ошеломляла. Преимущество было на моей стороне. Я аккуратно выбирал недостающие звенья информации из оригинальных текстов и переводил их на ново-китайский… скажем так, с небольшой корректировкой. Совсем небольшой. Знаешь, как в том анекдоте про переводчика, когда китайский военачальник выпытывает у монгола, где спрятано золото, угрожая ему смертью. Напуганный монгол наконец сознаётся, что спрятал золото у подножия горы, а переводчик переводит: «Он говорит, что предпочитает быть убитым, чем сказать вам, где золото!»

Шах довольно захохотал.

– В результате, он не пришёл к тем же выводам, что и я.

Раздосадованный, он бросил разрабатывать эту тему. А я… я пребывал в такой эйфории, что потерял всякую осторожность. Они начали что-то подозревать. Мне пришлось спасать свою шкуру. В клинике для психов. Довольно удачно, нужно сказать.

Я молчал.

– Не веришь мне? Твоё право. Но от тебя ничего не требуется. Тебе нужно просто сказать «Да». А всё остальное я сделаю сам.

– Тогда зачем тебе нужен я? У мира должен быть один… правитель.

Шах пропустил мою колкость мимо ушей.

– Просто одному скучно. И ещё, знаешь, мне кажется, что тебя будто бы… как бы сказать… кто-то ведёт. Подсказывает тебе путь, помогает. Ведь то, что ты делаешь – это безумие. Ты прёшь абсолютно наобум и напролом через все рамки, границы и законы! А тебе подкидывают нужную информацию, нужных людей, даже нужные транспортные средства! Открывают перед тобой нужные двери… Ну и, наконец, ты же всё-таки меня спас, как ни крути. Иначе, боюсь, мне было бы трудно выбраться из той психушки. Так что, ты со мной?

– Нет, Шах, – я покачал головой. – Я всего лишь человек. Извини.

– Ну и сдохнешь в этой грязи и дерьме, – презрительно бросил Шах. – Всего лишь человек…

Остаток пути мы проехали молча. Вокруг нас до самого горизонта простиралась чёрная каменистая хамада, жарившая, как гигантская раскалённая сковорода. Я видел, что Шах страдает от жары, но тот упрямо молчал и не просил поднять верх машины. Мне же было хорошо. Странно, я никогда раньше не любил эту безжизненную, выжженную дотла землю, мне милее были реки, моря и океаны… Но после той тягучей полупонятной песни, спетой мною на грани отчаяния в арабских застенках, словно что-то изменилось, словно я слился с этой таинственной землей, наполненной кровавым песком, чёрными камнями, огненными ветрами и испепеляющим солнцем. Мне больше не было жарко, горячий воздух больше не обжигал мне лёгкие, а лишь наполнял невероятной лёгкостью тело. Самум был моим дыханием, белёсая синь неба – моими мечтами, бескрайнее песчаное море – моей любовью…

К вечеру мы уже были в предместьях Танжера. Немного поплутав по лабиринтам медины, мы остановились в непритязательной гостиничке с номерами, увешанными узорчатыми берберскими коврами, с огромными скрипучими кроватями в альковах и позеленевшими от старости медными ваннами. После пиршества в местной харчевне мы с Шахом договорились встретиться завтра в восемь утра тут же, и я поднялся к себе в номер. Постоял под «холодным» душ, вода в котором оказалась едва ли не горячей и почему-то пахла песчаной пылью, потом стащил с роскошной кровати на пол тонкое одеяло и простыню и провалился в безмятежный сон. Я снова был свободен, в моём кармане лежал билет на самолёт до Нью-Нью-Йорка, и впереди у меня было целых два с половиной дня, за которые я собирался найти бога в Истинно-Демократической Арабской Республике и выяснить, что же всё-таки имел в виду сошедший с ума китайский профессор.

Утро было восхитительным. Я проснулся оттого, что замерз – вместо уже привычного горячего шарга[24], напоенного зноем пустыни, из открытого окна на меня обрушивался поток свежайшего бриза. Я спустился в гостиничную харчевню, но Шаха там ещё не было. Когда он не появился и через час, я поднялся по узкой лестнице и постучал в его номер. Пару минут в номере царила полная тишина, потом рассохшаяся дверь приоткрылась, но из неё вместо моего приятеля выскользнула пышнотелая девица. Она прошлась по мне озорным взглядом, молча развернулась и, с достоинством покачивая щедрыми телесами, принялась спускаться по скрипучим ступенькам.

Да уж, Шах времени даром не терял… Я немного помедлил и зашёл в номер. В коридоре меня едва не сбила с ног ещё одна роскошная магрибка в алом наряде, открывавшем округлый бронзовый животик и тяжёлые бёдра.

Я не успел сообразить, как она прижалась ко мне всем телом и нежно провела рукой по джинсам пониже ремня.

– Привет, – она игриво улыбнулась.

– Привет… Мой приятель… он там? – я ткнул пальцем в сторону спальни.

– Там… Жаль, что тебя не было с нами, – она томно качнула бёдрами и продефилировала к двери.

Шах возлежал на роскошном ложе посреди живописных развалов скомканных простыней и подушек. На его лице было написано выражение полнейшего блаженства и довольства жизнью. Однажды я видел точно такое же на морде моего бесстыжего кота Елисея, когда тот стащил на кухне полукилограммовый кусок вкуснейшего вологодского масла и полностью слизал его до моего прихода. У окна стояла ещё одна – третья по счёту – девица и пыталась застегнуть на спине тугой лифчик. Увидев меня, застывшего на пороге спальни, она махнула рукой:

– Чего стоишь? Помоги!

Я подошёл к ней, аккуратно стянул упругие резинки, подождал, пока она засунет под лифчик свои тяжёлые груди, и застегнул хитроумные крючки.

– Спасибо, – ласково прощебетала она, но в ответ я сумел только кивнуть, с трудом сглотнув тугой ком слюны.

Она наклонилась над моим бесстыдно раскинувшимся на кровати приятелем, поцеловала его в губы и выскочила из комнаты.

– Сегодня вечером, как договорились, – крикнул он ей вслед. – Вместе с подружками…

– Конечно, мой сладкий, – она появилась в проёме двери, отправила нам по воздушному поцелую и исчезла.

– Шах… – наконец сумел выдавить я. – Мы же договорились встретиться в восемь!

– Ну, понимаешь ли, Алекс, – он мечтательно улыбнулся самому себе. – Я не успел закончить… все свои дела до восьми… Да не обижайся ты! Я же больше года сексом не занимался. На такие жертвы пошёл… Надеюсь, оно того будет стоить. Слушай, а чего ты покраснел, как невинная девица? Ты что, никогда не трахался с тремя тётками сразу? – он недоверчиво посмотрел на меня.

Я промолчал.

– У-у, как все запущенно, – он покачал головой. – Тебе сколько лет? Двадцать шесть? Ладно, братишка, я займусь твоим воспитанием, – решительно закончил он и принялся натягивать на себя штаны.

Вот уж, честно говоря, не знаю, хочу ли я, чтобы моим воспитанием занимался такой тип, как Шах! Тем более в таком направлении…

День выдался изнурительным и совершенно провальным. Мне не удалось встретиться и поговорить ни с одним человеком, с которым в своё время встречался профессор Линг. В списке, который переслала мне Тай, оказались только дряхлые старцы. Чем руководствовался профессор в своём выборе, я не знал. Мы обошли два десятка адресов, но бывшие собеседники профессора либо умерли от старости – большинству из них было далеко за сто – либо уехали умирать «в родные места» куда-то в дальние уголки Сахары, либо попросту потеряли рассудок. Я попытался было побеседовать с одним таким старичком, оказавшимся на редкость дружелюбным и говорливым, но не смог. Слишком уж свежо было в памяти то, что произошло со мной в психокоррекционном центре во время разговора с безумным профессором, и мне стало невыносимо тяжело. Шах тоже заметно нервничал, поэтому мы, поспешно попрощавшись, ретировались.

Мы сидели в полутёмной чайной и потягивали мутно-коричневую жидкость, которую местные называли чаем. Вкус у того был пресным и отдавал песком, впрочем, как и всё тут – последние несколько столетий пустыня активно наступала и почти вплотную подошла к стенам Танжера.

Ещё в списке оставалось два десятка имён из тех, кого профессор навестил в округе Танжера. Всего же в ИДАРе он встретился более чем с тремя сотнями человек, но у нас с Шахом уже не было времени. Через полтора дня мы должны были покинуть страну, а задерживаться здесь так же незаконно, как мы сюда проникли, не хотелось – Кьёнг уже вернулся в Поднебесную, да и кто знает, сработают ли его связи во второй раз? Я считал, что судьбу искушать не стоило.

На улице быстро темнело. Когда прохожие за окном превратились в расплывчатые синие тени, Шах сгрёб с огромного блюда остатки кус-куса и выжидающе посмотрел на меня. Я повертел в руках мятый список.

– К остальным пойдём завтра.

– Yes! – воскликнул Шах на америколе… ну-ну, готовится к предстоящей поездке в Имперские Штаты?., и тут же встрепенулся. – Слушай, меня наверняка девчонки в гостинице уже заждались. Пошли быстрей.

Я расплатился с хозяином чайной и обречённо побрёл вслед за своим напарником, на чём свет стоит, кляня себя за глупость и альтруизм. Кто мне скажет, какого вообще чёрта я потащил за собой этого незнакомого, да ещё и, как оказалось, ненастоящего психа?!..

С Шахом и его пышнотелыми подружками я попрощался у дверей его номера.

– Заходи, если вдруг заскучаешь, – щедро предложил он.

Я с сомнением покачал головой.

– Спасибо, но вряд ли.

В номере было темно и душно. Не зажигая света, я распахнул оба окна, но это помогло мало. Я расстелил на скрипучем деревянном полу тонкое покрывало, сверху положил простыню и лёг. Но уснуть так и не смог. В голове назойливой стаей стервятников вертелась куча вопросов и, как назло, ни одного ответа. Что там говорил обо мне Шах? Что меня кто-то ведёт и всячески помогает? Возможно, со стороны и создавалось такое впечатление, но лично мне казалось, что я бреду в полной темноте, заходя в первую же попавшуюся дверь, которую мне удаётся найти на ощупь, и что, любое решение, какое бы я не принял, в конечном итоге всегда оказывается неверным.

Если хочешь что-то получить, не проси невозможного, вспомнилась мне старая арабская пословица. Только вот как узнать, что считать возможным, а что нет? И кого брать за точку отсчёта – самого себя? Или того, у кого просишь… самого бога?

Поворочавшись на полу ещё с час, я встал, натянул на себя футболку и джинсы и вышел из номера. Снизу из гостиничной харчевни доносился приглушённый шум и обрывки протяжной песни. В узком коридоре под моими ногами прошмыгнула пара котов, сверкнув на меня круглыми фарами-глазами. Я проводил их взглядом и постучал в дверь соседнего номера…

Следующее утро было омерзительным. Я с трудом разлепил глаза, выпростал руку из-под влажной от пота простыни и поднёс к глазам часы.

– Чёрт, чёрт! Два часа дня!

Я подскочил на кровати. Наших магрибских "гейш" в номере уже не было, вероятно, отправились домой выспаться и подготовиться к очередной трудовой ночи. Шах мирно посапывал, блаженно растянувшись на широкой кушетке у окна. Не одеваясь, как был замотанный в простыню, я прошмыгнул в свой номер. Вода в душе была противно-тёплой и не принесла облегчения ни голове, ни телу – затуманенное гормонами сознание упрямо отказывалось концентрироваться на чём бы то ни было. Я сунул в карман планшетник, проверил, на месте ли список, и зашёл к Шаху.

– Шах, я пошёл. Попробую встретиться ещё с несколькими людьми. А ты отдыхай. До вечера!

– Нет! – Шах буквально взвился на кушетке, так что от неожиданности я едва не отскочил в сторону. – Я пойду с тобой!

Прыгая на одной ноге, он стал торопливо натягивать джинсы на потное тело.

– Я пойду с тобой, – ещё раз повторил он.

– Но зачем? – удивлённо поинтересовался я. – Ты можешь заняться своими делами. Отдохнуть, спокойно побродить по городу…

– Нет, – упрямо повторил он, наконец-то справившись с джинсами и теперь борясь с футболкой. – Я не хочу оставаться один.

– Почему?

– Не хочу и всё, понятно? – Шах явно злился. Чего это он? Недоволен тем, что выдал свою слабость невольным порывом? – Я готов, идём.

Все оставшиеся адреса мы бы обойти всё равно не успели, поэтому в харчевне я развернул список, аккуратно разорвал его на полоски, перемешал и вытянул одну.

– Салем Аль-Азиф, – прочитал я. – К нему-то мы и пойдём.

Мы стояли в узком колодце улицы перед двухэтажным домом с облупленной белой штукатуркой. Высокая арка двери была обрамлена роскошной мозаичной рамой, где по глубокому синему фону вились изумрудные плети плюща с золотыми прожилками. «Книжная лавка Аль-Азифа» гласила витиеватая арабеска над входом.

– Нам сюда, – я толкнул тяжёлую дверь. Лавка приветствовала нас прохладной полутьмой и мелодичным звоном медных дверных колокольцев, но навстречу нам никто не вышел.

Я ошарашено огляделся, не веря своим глазам. Мы словно вдруг очутились в древней арабской сказке. Вдоль стен, поднимаясь ввысь до самого потолка, громоздились разномастные полки из потемневшего от старости дерева, а на них плотными рядами стояли книги, книги, книги… древние тома в тёмных кожаных переплетах, дорогие, инкрустированные драгоценными камнями и мозаикой издания священных текстов, простенькие дешёвые книжонки времен "демократического перехода", современная прагматичная литература без изысков… По правую и по левую руку от нас стояло два массивных письменных стола на изогнутых резных ножках, похожие на застывших кутрубов[25], на которых тоже возвышались горы книг. А в центре лавки росло дерево… да-да, самое настоящее оливковое дерево с кряжистым витым стволом. Я проскользил взглядом по стволу и поднял голову вверх. В крыше дома была пробита неровная дыра, и серебристый, словно подернутый лёгкой песчаной пылью плюмаж кроны устремлялся туда, ввысь, где на ослепительно лазоревом небе жарил безжалостный очаг солнца. Пробивавшиеся сквозь узорчатую листву лучи играли на золотых обрезах книг, струились через цветастые стеклянные абажуры ламп, раскрашивая всё помещение, столы, пол и даже сам воздух пёстрым радужным многоцветьем, так что казалось, что мы попали внутрь калейдоскопа.

Здесь не было времени, не было шумящей за окном толпы, не было ни истории, ни войн, ни человеческих страстей, словно все слои бытия и все потоки времён слились воедино и растворились в безбрежном океане вечности. Мне захотелось взять толстую книгу с пожелтевшими от времени страницами, забиться в огромное мягкое кресло, стоявшее тут же, в углу, под увитой нитями цветного бисера лампой, и забыть обо всем, уйти, сбежать, провалиться в другой, выдуманный, сказочный мир…

Я подошёл к столу, бережно пробежался пальцами по корешкам книг и вытащил наугад увесистый том. Раскрыл его посредине. Стихи…

Равная мера воды и набора ножей…

Два перехода до смерти,

Чуть меньше до жизни…

Если умеешь любить, говори поскорей,

Если не веришь – не жди.

А восток – афоризмы…

Мерою мудрости мерил и каплею Жил,

Пересчитав все песчинки, и многое понял…

Я был бы рад,

Но я так далеко уходил,

Что позабыл как ветра под-над дюною стонут…[26]

Изящные буквенные изгибы и петли то наплывали друг на друга, то расходились в стороны, поражая плавностью лигатур, сплетаясь в причудливое каллиграфическое прядево сульса[27], слова стиха текли прямо в сердце подобно сладчайшему мёду. Наркотическое заклятье с меня было снято – я впервые читал арабский стих, не впадая в туманное забытьё – и я был благодарен судьбе за то, что она позволила мне испытать это наслаждение. Я вчитывался в древние строки, и все мои поступки и решения, выбранные наугад из корзины сомнений подобно тому, как вытаскивают шарик из лотерейного барабана, все мои мысли, воздвигнутые на шатком фундаменте домыслов и мечтаний, всё вдруг начало обретать смысл. Я бережно переворачивал тонкие страницы, снова и снова вчитываясь в ажурную арабицу строк. Кто и за какие грехи закрыл нам доступ к этим бесценным сокровищам, превратив их в сладкий, погружающий в безумие яд? И кто и почему подарил мне совершенное противоядие?

Лёгкий шорох за спиной заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся и увидел рядом с собой Шаха. Тот тихо подошёл сзади и через моё плечо внимательно вглядывался в раскрытую книгу.

– Нет, Шах, нет! – закричал я, судорожно захлопывая старинный том. – Не надо, Шах!

Но уже было поздно. Его взгляд затуманился, и он начал медленно оседать на пол, залитый калейдоскопной мозаикой света.

– … как же это хорошо, верно?.. – счастливым голосом прошептал он и обмяк.

Чёрт, чёрт! Как же я не уследил! Наверное, он подумал, что, раз я так спокойно читаю эту книгу, значит, она безопасна и для него! Или, может быть, он подошёл специально. Кто знает? Дела-то это не меняет – теперь у меня на руках мой приятель в полной отключке, которая, неизвестно, сколько продлится. И неизвестно, как отреагирует на это хозяин лавки…

Я приподнял Шаха с пола, дотащил до невысокой софы, стоявшей у одной из полок, и уложил на неё, подоткнув вокруг парчовыми подушками, чтобы не свалился.

– Он проспит около суток, – вдруг раздался из глубины лавки вкрадчивый голос. – Это довольно сильный наркотик.

Я обернулся. В тёмной арке стоял сухой крепкий старик в аспидно-чёрном халате из знаменитого магрибского шёлка. Остроносые туфли, чалма, массивный перстень с чёрным бриллиантом… ощущение того, что я попал в настоящую арабскую сказку, только усилилось… Наверное, те наркотические стихи всё же на меня как-то подействовали, зря я так упивался собственной неуязвимостью. Я изо всех сил впился ногтями в руку, едва не взвыв от боли, но наваждение не исчезло.

Повелитель шайтанов и ифритов шагнул в комнату, и шитые золотом парчовые портьеры, тяжело колыхнувшись, сомкнулись за его спиной.

– Ты не араб… – он вперился в меня цепким взглядом.

Я кивнул.

– И ты читал наши стихи?..

– Читал…

Старик молчал.

– Вы понимаете, так получилось, что они на меня больше не действуют. Я сам не знаю, как это произошло. Возможно, из-за той старой песни пустынников-туарегов… Я думал, что это просто песня, а она, судя по всему, оказалась каким-то древним заклинанием…

– На всё воля Аллаха. Если Аллах так решил, значит, так нужно.

– То есть я это заслужил?

Старик усмехнулся.

– Гордыня, юноша, гордыня… Избавляйся от неё, – он покачал головой.

– Нет, ты этого не заслужил. Ты этого хотел.

– Вы хотите сказать, что Аллах дает людям то, что они хотят?

– Да. Ты удивлён?

Я с сомнением пожал плечами.

– Не знаю.

– Ты просто никогда не обращал на это внимания. Это происходит со всеми.

– И с вами тоже?

Старик оставил мой вопрос без ответа. Несколько минут он в полном молчании разбирал груды книг на столах, расставляя их по полкам в странном, одному ему известном порядке. Наконец, покончив с этим занятием, он повернулся ко мне.

– Пойдём, светлоокий юноша, я напою тебя чаем. Всё равно спешить тебе некуда. Твой друг будет сражаться с драконами ещё до утра.

– Спасибо… – я улыбнулся. – Я с удовольствием выпью с вами чаю.

Аллах и вправду даёт людям то, что они хотят.

Старик развернулся и махнул мне рукой следовать за ним. За парчовой портьерой начинался длинный тёмный коридор, в котором веяло непривычной прохладой. Наверное, этот коридор ведёт в подземелья, где старый маг хранит свои несметные сокровища, усмехнулся я. Но он вывел нас в небольшой внутренний дворик, окружённый арочной галереей, с раскрытой розой фонтана по центру. Я сделал несколько шагов, огляделся и замер, ослеплённый и очарованный… По стенам, колоннам, по полу, по небесной мозаичной сини вились нежно-хризолитовые плети вьюнка. Изгибаясь, закручиваясь в невероятные спирали, они вдруг расцветали веерообразными пальметтами и листьями ислими, подчиняясь завораживающему божественному ритму… От изящно-витиеватых линий невозможно было оторвать взгляда, явленные формы орнамента словно приоткрывали передо мной завесу неких глубинных смыслов, уводящих в мир бесконечных ассоциаций, символизирующих красоту божественного творения… Бесконечная во времени и пространстве вязь орнамента возносила в райский сад, созданный самим Всевышним…

Я прошёлся вдоль стен, любуясь работой неизвестного мастера… «когда к орнаменту обратил он кисть свою, создал он рай второй раз»…[28] Она была прекрасна, прекрасна до последнего кусочка мозаики, до едва заметного раздвоенного листочка ислими, скрывающегося среди спиралей уходящего в вечность побега вьюнка…

…уходящего в вечность побега вьюнка, вдоль которого играла, резвилась, вилась-обвивалась незаметная серая змейка-дракончик по имени Вьюн… моя душа… душа переводчика…

Я вздрогнул и обернулся. В журчавшем посреди двора фонтане мягко плеснулась красная рыбка. Я подошёл к его роскошной чаше, сверкавшей золотом, лазурью и зеленью мелкой майолики, встал на колени и опустил лицо в прозрачную воду. Боже, как хорошо…

Пол дворика был устелен пёстрыми коврами; я присел в прохладной тени и откинулся на пышные подушки. Это была сказка, настоящая арабская сказка из толстых, зачитанных до дыр книжек, из моих детских снов…

Старик принёс высокий серебряный чайник, две пиалы с тончайшей золотой арабеской на бело-зелёном фоне и старую медную лампу. Хотя он всё делал сам, почему-то я был уверен, что у него есть слуги… в таких же шёлковых шароварах и остроносых туфлях… просто прячутся где-то в дальних закоулках дома, боясь показаться на глаза незнакомцу.

Я не ошибся.

– Я беспокоюсь за своего друга, – обратился я к старику. – Он остался в лавке один… спящий. Может быть, лучше перенести его сюда или закрыть лавку?

Старик покачал головой.

– Юноша, моя книжная лавка – это мой мир. Она не закрывается никогда. Любой человек, который хочет купить книгу, может зайти в неё, когда захочет, днём или ночью. А за твоим другом присмотрят.

Он ловко подставил узкое горлышко чайника под искрящуюся струю фонтана, потом опустился на колени перед лампой и быстро потёр её рукавом халата. Я отшатнулся, когда из лампы появилось голубоватое пламя, и едва не рассмеялся вслух… что, Алекс, ты ожидал, что из медной колбы сейчас вылетит джин-слуга?..

Я осторожно взял из рук старика пиалу и поднёс к лицу. Все тот же привычный запах пустыни. Я сделал глоток… чай был словно пропитан песчаной пылью.

– Ваш чай тоже пахнет пылью. Почему так?

Хозяин лавки улыбнулся.

– Это не пыль, юноша. Это пыльца песчаной розы. Говорят, через неё Аллах даёт людям любовь к пустыне.

– Скажите, уважаемый Салем Аль-Азиф, а вам… вам Аллах дал то, что вы хотели?

Старик усмехнулся.

– Ты пришёл ко мне в лавку, и ты знаешь моё имя. Значит, ты пришёл ко мне не случайно. Но это не имеет значения. А на твой вопрос я отвечу так: да, Аллах даёт мне то, что я хочу. Смотри…

Он обвёл рукой дворик и дом, сверкнув россыпью драгоценных перстней, унизывавших его пальцы.

– Я всегда хотел дожить до двухсот лет. И я хотел жить в сказке…

– А сколько лет вам сейчас?

– Сто семьдесят два, – спокойно ответил он.

Я чуть не захлебнулся горячим чаем.

– Но вы выглядите не старше, чем на семьдесят два! – изумлённо воскликнул я.

– А если хотел бы, выглядел бы на двадцать шесть, – старик улыбнулся.

– А ты разве не получаешь то, что ты хочешь?

– Я?!!!.. Нет, Аль-Азиф, – я покачал головой. – Нет. Если бы бог или Аллах, как вы его называете, давал мне то, что я хочу, я бы сидел сейчас дома и нянчился со своим годовалым сынишкой.

– Ты в этом уверен? – выцветшие до аквамариновой прозрачности глаза старика смотрели на меня пристально и пытливо.

Что значит, уверен ли я в этом?! Он хочет сказать, что вся та помойка, которая есть у меня в голове и жизни – все мои сомнения и страхи, душевные страдания и вечное хождение по грани, вся моя собственноручно разрушенная несчастно-несчастливая любовь, дурацкие напряжённые отношения с отцом, наконец, эта безумная эскапада через границы в поисках некоего бога – это то, чего я хочу?! Вот уж нет! Нет! НЕТ!!!..

Хотя…

В голове отчётливо всплыли слова, вскользь сказанные Шах пару дней назад по дороге в Танжер, о том, что меня будто кто-то ведёт, подталкивает в нужном направлении и распахивает передо мной нужные двери… Может быть, старик действительно прав?!

– Люди тоже получили то, что хотели. С перенаселённостью на планете покончено, с голодом давным-давно тоже, все сыты, у всех есть крыша над головой. Нет войн и эпидемий. А взять пресловутую чистоту наций и национальную самобытность, о потере которых столько кричали во времена глобализации? О, теперь об этом можно больше не беспокоиться! Сбылась великая мечта: Россия – только для русских, Европа – для европейцев, Поднебесная – для китайцев, Латиноамериканские территории – для свистящих… Мы стали настолько разными, что скоро станем несовместимы на генетическом уровне. А мы, арабы, всегда хотели быть властителями мира. И, боюсь, через пару столетий мы ими станем…

– Распространение наркотиков как государственная политика? – спросил я.

– Да. И одновременно распространение арабского языка. Ведь для того чтобы употреблять наркотические стихи, требуются хотя бы начальные знания нашего языка и каллиграфии.

На двор медленно опускались синие магрибские сумерки, покрывая мозаичную вязь таинственно мерцающей полупрозрачной чадрой.

– Аль-Азиф, я хотел вас спросить… Пару лет назад вы встречались с одним учёным из Поднебесной. Его звали профессор Линг. О чём вы с ним тогда беседовали?

– О том же самом, юноша, что и с тобой. Ты от него узнал моё имя?

Я покачал головой.

– Нет. Он болен… душевно. Я думаю, он стал таким после того, как встретился с богом.

Я пристально посмотрел в глаза старика, стараясь уловить, не проскользнёт ли в них что-нибудь, но тот перехватил мой взгляд.

– Ты думаешь, я помог ему в этом? Нет. Ты ошибаешься.

– Но тогда где и как это могло произойти? Вы не можете хотя бы предположить?

– Нет, мой мальчик. К сожалению…

Я поставил на пол драгоценную пиалу и поднялся. Где-то там, далеко за горизонтом, жаркое пустынное солнце нырнуло в солёно-слёзную прохладу океана, и теперь двор заливала густая синь. В листве мирта умиротворяюще стрекотали цикады.

– Аль-Азиф, мне нужно идти. Спасибо вам. За разговор и… за сказку. Если мне удастся найти того, кого нашёл профессор, я обязательно вернусь и расскажу вам об этом.

Мы прошли по длинному тёмному коридору и вновь оказались в сказочной книжной лавке, посреди которой росла серебристая олива. Шах блаженно спал на софе в той же позе, в которой я его оставил.

Аль-Азиф подошёл к одной из полок, проворно вскарабкался по рассохшейся деревянной стремянке почти под самый потолок, пробежался пальцами по корешкам и на ощупь вытащил маленький толстый томик.

– Возьмите, юноша. Это подарок. От меня.

Он протянул мне книгу. Я осторожно взял её из его рук и раскрыл на первой странице. На тонкой кофейной бумаге устремлялась в необъятное небо, танцевала, взмахивала изящными крыльями стая птиц моего любимого насталика…

Арабские стрелы – в стены стальных городов,

Дикий Восток наслаждается собственной силой,

Мы мчимся навстречу жестокой Розе Ветров,

Эта планета и станет нашей могилой.

Из нашего сердца хлещет ржавая кровь,

У неба иссиня-серого грудь прострелена,

Здесь вряд ли помнят, что значит слово «любовь»,

Здесь драться за место под солнцем всем нам велено.

Здесь жизнь человека равна по цене нулю,

Природа плачет – на наших лицах улыбка,

Но я почему-то всё равно этот мир люблю,

И в этом – моя единственная ошибка… [29]

– Спасибо, – я покачал головой. – Мне очень жаль, но я не могу принять этот подарок. Завтра мы улетаем. А вы сами понимаете, с наркотиками через границу…

Но старик отстранил мою руку.

– Ты можешь взять её с собой в гостиницу и прочитать ночью. А утром пришлёшь её мне с посыльным. Я не буду продавать эту книгу. Она будет стоять на полке и ждать тебя – когда ты вернёшься.

Я бережно завернул книгу в обрывок упаковочной бумаги, взвалил Шаха на плечо – чёрт, какой же он тяжёлый, поголодать пару-другую неделек ему бы явно не помешало – попрощался со стариком и вышел из лавки.

Местный таксист на старом дребезжащем седане домчал нас до гостиницы с абсолютно безбашенной скоростью – «как влюблённый верблюд, бегущий навстречу своей возлюбленной», как он хвастливо заявил, засовывая в карман мои деньги. Ну-ну, в России такие "верблюжьи бега" обошлись бы мне в кругленькую сумму. Портье окинул нас заговорщицким взглядом и поцокал языком.

Чертыхаясь, я затащил Шаха на второй этаж в свой номер и бросил на кровать. Кто знает, в каком состоянии он очнётся – будет лучше, если я буду находиться рядом. Я волновался за его здоровье, хотя… хотя, положа руку на сердце, был благодарен Всевышнему за то, что тот на время избавил меня от докучливого товарища. По крайней мере, я смог насладиться общением с Аль-Азифом, а впереди меня ждала целая ночь наедине с драгоценным томиком арабской поэзии…

…Когда начало светать, я перевернул последнюю страницу. Немного помедлил и закрыл книгу, так и не прочитав последнего стиха… Не сейчас. Пусть он ждёт меня. Я дочитаю его, когда вернусь… если вернусь…

Потом безжалостно растолкал Шаха. Полусонный, тот сел на кровати и полным тайного удовлетворения голосом протянул:

– О-о-о, как это было хорошо! Что ты мне подсунул? Я бы не отказался попробовать это ещё разок.

– Ничего я тебе не подсовывал. Ты сам сунул свой нос туда, куда не следует, Буратино! Ещё раз так сделаешь, и я тебе его отрежу, ясно?.. Давай, одевайся, а то опоздаем на самолёт. Нам ещё нужно доехать до Касабланки.

Шах исподлобья посмотрел на меня:

– А кто такой этот твой буратино? И почему ты мне угрожаешь?

Но я уже захлопнул дверь.

Я спустился к конторке портье, расплатился за гостиницу и спросил, может ли он доставить по адресу пакет. Тот кивнул и протянул мне кусок плотной бумаги. Я завернул книгу, сверху чёткими крупными буквами вывел название улицы и имя Аль-Азифа, и, задумавшись на мгновение, внизу приписал:

Голос вечности… меж бесконечных побегов вьюнка…

старинные книги в разрушенном богом храме…

взлетающие птицы, несущие сладкий смертельный яд…

Я не вмешаюсь.

Я не войду.

Войдешь, – сказал мне тихо Старик…

И протянул мне ключ от Вселенной на ладони…[30]

От вчерашнего собеседника с почтением и благодарностью…

Портье ошарашено уставился на меня. Ещё бы, иностранец вот так вот запросто пишет, да мало того пишет – сочиняет! – стихотворение на арабском и при этом не впадает в наркотический транс! Да это невероятно! Я не сомневался, что сегодня же эта новость распространится по ИДАРу со скоростью света, но мне было наплевать.

В аэропорту Анфа столицы Магрибского вилайета Истинно-Демократической Арабской Республики официально нас никто не провожал, хотя я заметил с десяток агентов в гражданской одежде, не спускавших с нас глаз. Но мне и на это было наплевать. Мы с Шахом беспрепятственно погрузились в самолёт Истинно-народной авиакомпании, после чего я ещё раз мысленно вознёс хвалы их Всевышнему, удобно подоткнул под голову шёлковую подушку и, бессовестно отдав улыбчивых толстушек-стюардесс на съедение моему приятелю, который одаривал их неприкрыто плотоядными взглядами, провалился в глубокий сон.

Я любил приходить сюда, любил сидеть между нитяными ветвями ивы, слушать тихое журчание воды в неглубокой чаше фонтана, где в мутноватой воде между крупными белыми и зелёными глазурованными плитками колыхались-стелились изумрудные пряди водяного мха. Вскоре я познакомился со всеми, сдружился с Хананием и Мишаэлем, которые привели меня сюда. Новые люди здесь появлялись редко. Вполуха я вслушивался в их разговоры о каком-то едином боге, добром и вселюбящем. Меня не трогали. Радушно приветствовали, угощали маслянистым травяным настоем или горячим финиковым вином, которое подогревали тут же, на каменном очаге, специально для меня, жалостливо глядя, как я кутаюсь в тёплый шерстяной плащ, сотрясаясь в мучительном ознобе. Только один раз Ханания, не выдержав моей отстранённости, подскочил ко мне, принялся стучать маленьким смуглым кулаком по моей грудной клетке и с горячностью и отчаянием кричать:

– Ну же, Накиру, разве ты не слышишь, как ОН стучится в твоё сердце?! Открой ему дверь, впусти его в свою душу!.. Прими его! Ты слышишь, как он стучится?!

Но Даниил, как звали того невысокого коренастого мужчину с дружелюбным лицом, остановил его.

– Не нужно торопиться, Ханания. Каждый человек идёт к богу своей дорогой. И думается мне, что Накиру предстоит пройти очень долгий путь, верно?

Я пожал плечами. Долгий путь? Кто знает… и кто знает, не теку ли я подобно великой перевёрнутой реке Евфрат в обратную сторону?..

– Мальчик мой, ты похож на озлобленного уличного щенка. Для чего ты всюду носишь с собой кинжал? И не снимаешь его даже здесь? Разве здесь тебя могут обидеть? Разве ты чувствуешь среди нас какую-то опасность?

Я дёрнулся и машинально нащупал рукоять кинжала.

– Я знаю, мир вокруг нас полон насилия. Но, отвечая насилием на насилие, ты лишь умножаешь зло.

– А мне плевать, что я там умножаю. Они отняли у меня всё! Отца, мать, мою любимую… И я не собираюсь прощать им…

– Всё? – перебил меня Даниил. – Насколько я знаю, твои родители оставили тебе щедрое состояние. Ты богат.

– Мне не нужны эти проклятые деньги! Они не приносят мне ничего – ни счастья, ни любви!..

– Вот видишь, – мой собеседник мягко положил руку мне на плечо. – Ты сам уже многое понял. Так и насилие – оно не принесёт тебе ничего. Ни любви, ни счастья. Оно лишь приумножит твою злость и боль. Я знаю, пока ты этого не понимаешь и не согласен со мной. Когда-то я сам был таким, как ты. Но, я думаю, со временем ты поймёшь, что лишь добро множит добро, а любовь множит любовь. Понимать – это же твоя профессия… – и он тепло улыбнулся.

Даниила любили все. Да и невозможно было не любить этого скромного и улыбчивого человека. Его глаза излучали такой мощный свет, что, казалось, внутри у него горит неугасимое яркое пламя… пламя любви к людям и искренней веры в своего отречённого от себя и жертвующего собой бога. Сюда, во дворику реки, он вырывался нечасто. Но иногда мы сталкивались с ним в летнем дворце, где располагалась царская канцелярия и где он часто бывал по долгу службы как личный царский советник и прорицатель, поставленный Навуходоносором «главным начальником над всеми мудрецами Вавилонскими»[31]. Несколько раз он приглашал меня прогуляться с ним, и мы долго бродили по узким улочкам старого города и говорили обо всём. Мне нравилось разговаривать с этим мудрым человеком. Он не пытался говорить со мной о своём боге, но его слова почему-то бередили душу и успокаивали одновременно. После этих встреч у меня в голове начинала роиться туча вопросов, но голодная гиена-тьма на время трусливо отступала, давая мне передышку.

Я возвращался домой далеко за полночь, стараясь засиживаться допоздна в какой-нибудь дружеской компании. Отпускал спать прислужницу, долго стоял под струёй горячей воды, вытекавшей из пузатой медной бочки, которая громоздилась во дворе на высоких козлах и за день докрасна раскалялась под палящим солнцем. Выпивал обжигающий настой с мёдом, жгучим имбирём и миррой, чтобы хоть ненадолго загасить внутренний холод, бросал в высокий глиняный кувшин, стоявший в углу спальни, очередной круглый камешек… ещё один день без неё, без воздуха, без жизни… и сворачивался тугим калачиком под толстым шерстяным покрывалом в безуспешной попытке скрыться от окружающей меня тьмы. Но, стоило мне лишь закрыть глаза, как ненасытная гиена-тьма подкрадывалась к моей кровати, обдавала леденящим дыханием, ложилась холодной каменной плотью на грудь, и меня вновь захлёстывала волна знобящей тревоги.

Тревога, тревога, моя подруга, моя возлюбленная, моя жена, когда же ты отпустишь меня из своих цепких до боли объятий?

Имперские Соединённые Штаты. Пустота

Аэропорт Нью-Нью-Йорка был огромным, гулким и пустым. Построили его с поистине имперским размахом – ещё бы, в самой крутой стране мира всё должно быть самым крутым, в том числе и аэропорт – хотя при нынешнем международном трафике вполне хватило бы терминала раз в сто поменьше.

Сотрудник паспортной и таможенной службы в одном лице, дюжий рейнджер кровь с молоком, взирал на нас с нескрываемым подозрением.

Да и впрямь, было от чего. Гражданин Поднебесной (чужой!) и гражданин России, имеющий наружность гражданина Поднебесной (непонятночужой!), прибывшие из Истинно-Демократической Арабской Республики (самой опасной страны на свете!), да ещё и без всякого багажа!

Минут десять пограничник внимательно изучал наши паспорта. Пока он проверял наши данные по компьютерной сети, я стоял и покрывался холодным потом. Но служба госбезопасности Камеля Атласа сработала на отлично, а его российские и китайские коллеги, судя по всему, пока что медлили с активными действиями – из каких соображений, мне не хотелось даже думать – поэтому проверку мы прошли.

– Цель визита в нашу страну? – пограничник наконец-то оторвал взгляд от экрана и пристально уставился на Шаха.

– А-а-а, ну понимаете… – Шах запнулся. После тесного общения с магрибскими стюардессами он пребывал в каком-то медитативно-мечтательном состоянии, поэтому мысли у него текли весьма туго. – Мы хотели поближе познакомиться с вашей страной, с её культурой и историей, посетить ваши музеи, например, знаменитый Метрополитен-музей и Музей современного искусства, сходить в Метрополитен-Опера…

Пограничник мрачно взглянул на моего спутника, видимо, окончательно убедившись в своих подозрениях, и потянулся к большой красной кнопке.

– Постойте, офицер, – я бесцеремонно отодвинул Шаха от стойки. – Мой друг просто шутит. Мы накопили с ним немного деньжат и приехали к вам, чтобы как следует поразвлечься.

Я вальяжно похлопал Шаха по плечу.

– Прежде всего, МакДональде! Ваши гамбургеры – это лучшее, что я пробовал в своей жизни!

Шах поморщился, но я незаметно ткнул его локтем под рёбра.

– Потом Бродвей. Я обожаю ваши мюзиклы. Они просто… крутые. И Диснейленд. Обязательно!

Я посмотрел на Шаха, и тот покорно кивнул головой в знак согласия.

– Ну и, наконец, ваша кола и виски – они лучшие в мире!

Лицо таможенника расслабилось.

– Полностью с вами согласен! Но вашему другу я бы посоветовал так больше не шутить.

Он порылся в столе и протянул нам два комплекта бумаг.

– Заполните въездные декларации.

Я взял свои бумаги и перелистал их. Надо же, оказывается, за те два года, что я не был в Имперских Штатах, здесь произошли разительные перемены… Раньше американцы никаких других языков, кроме своей америколы, признавать не хотели. Вернее, не столько не хотели, сколько не могли. Своих переводчиков-мутантов у них почти не рождалось – слишком уж простой и прямолинейно-правильной была их национальная парадигма сознания, поэтому ментальное здоровье нации было настолько крепким и нерушимым, что фактически не оставляло возможностей для мутаций – поэтому все документы всегда были составлены исключительно на америколе. Я заглянул через плечо Шаха – ну да, привычная америкола. Но моя декларация была переведена на русский! Вот это прогресс!

Я быстро проставил галочки в таможенной декларации – алкоголя на ввоз нет, наркотиков, запрещённой литературы и т. п. тоже – и перелистнул страницу. Так, что тут у нас? «Обязательство»: «…в период пребывания на территории Имперских Соединённых Штатов я обязуюсь…» Несколько минут я ошарашено смотрел на лежащий передо мной листок. «…1. Не надираться в жопу на людях… 2. Не гадить в общественных местах… 3. Не трахать местных тёлок…»

Чёрт, неужели ночь с томиком арабской поэзии всё-таки не прошла для меня бесследно? Я зажмурил глаза, приказал мозгу сосредоточиться и ещё раз перечитал декларацию. Не помогло.

Я покосился на Шаха, но тот заполнял свои листки как ни в чём не бывало. Я сгрёб бумаги со стойки и подошёл к пограничнику.

– Офицер, извините. У меня возникли некоторые трудности… Мне кажется, декларация переведена на русский язык не вполне адекватно. Может быть, я лучше заполню документы на америколе?

Пограничник посмотрел на меня снисходительным взглядом, как на глупого капризного ребёнка.

– В нашем департаменте работает один из лучших переводчиков русского языка в Имперских Соединённых Штатах. Мистер Багбер два года проходил стажировку в Москве, поэтому прекрасно знаком и с русским языком, и с реалиями русской жизни.

Я кивнул.

– О да, конечно, это чувствуется. Извините. Наверное, я немного подустал после долгого перелёта. Сейчас я всё заполню.

Я вернулся к стойке. Действительно, не стоит спорить с одним из лучших переводчиков Имперских Соединённых Штатов. Зачем нарываться?

Так, «не надираться в жопу на людях». Конечно, обязуюсь. Я поставил жирную галочку. Дальше. «Не гадить в общественных местах». Интересно, что под этим имеется в виду – не бросать обёртки от жвачки мимо урны, или слово употреблено в его прямом значении? Ладно, тоже обязуюсь. «Не трахать местных тёлок». А это-то ещё почему?! Насколько я помнил, раньше такого пункта во въездной декларации не было.

– Шах, – я дёрнул его за рукав. – А у тебя в декларации есть пункт про женщин?

Тот непонимающе посмотрел на меня.

– Про каких ещё женщин?

Понятно, значит, это только для русских. Оказывается, про препотентных кобелей Кьёнг всё-таки не шутил… Ха, ничего себе, новость!.. Я едва не расхохотался – ладно, обойдёмся без секса, поди не умру без него за несколько дней – и поставил в квадрате напротив жирную закорючку. Остальные пункты после первых трёх затруднений у меня не вызвали, и уже через полчаса мы с Шахом шагали по гулкому безлюдному терминалу.

– О, фак! Как здесь пахнет свободой! Чуешь? – восторженно произнёс Шах, когда мы с ним вышли на огромную, почти пустую аэропортовскую парковку. Он раскинул в стороны руки и стоял, вдыхая полной грудью влажный морской воздух.

Я пожал плечами. Ну да, меня Америка тоже всегда поражала своим простором и размахом. Здесь всё было большим, по-настоящему большим, огромным и крутым. Но говорить о свободе? Я насмешливо посмотрел на Шаха.

– Пахнет свободой? В президентской империи-то?

– Да. Только не в том смысле, в котором ты думаешь…

Новый гигантский «Форд», который в любом европейском городе занял бы полторы дорожные полосы, вёз нас по улицам Нового Нью-Йорка. Шах, не отрываясь, пялился в окно на проходящих мимо американок. Я тоже время от времени бросал на них заинтересованный взгляд – по правде говоря, там было на что посмотреть… пусть даже и благодаря стараниям генных инженеров. Но какое это имеет значение?

– Какое здесь всё… ма-а-асштабное, – восхищённо протянул Шах, провожая глазами очередную обладательницу крутых бёдер, мерно колышущейся груди не меньше четвёртого размера и пухлых губок. – Жаль только, что нам здесь ничего не светит.

Он обречённо вздохнул.

– Почему же?

– А ты посмотри на их альфа-самцов…

Так называемые "альфа-самцы" здесь и впрямь были как на подбор – просто-таки голливудские секс-символы все как один. Тяжёлые волевые подбородки, широкие плечи, накачанные торсы – было видно, как под одеждой играют их мощные мышцы.

– Ну и хорошо, что не светит, – я откинулся на спинку сиденья.

– Почему это? – Шах удивлённо посмотрел на меня.

– Потому что на таможне с меня взяли подписку не трахать местных баб.

– С тебя взяли такую подписку?! Ты шутишь?

– Нет.

– А почему? Ты больной что ли?

– Никакой я не больной, придурок. Просто я русский. Генетика у меня плохая, ясно? Потом объясню.

Я отвернулся к окну и в который раз мысленно выругался – и что только меня дёрнуло выкрасть этого придурка из психушки? У него же все мысли только о бабах. Будущий властитель мира… Я даже содрогнулся при мысли об этом.

В течение следующих двух дней мне удалось ему отомстить. За всё. С тайным злорадством я затаскивал его в Макдональдсы и Кинг-Бургеры, скармливая ему горы гамбургеров и чизбургеров и заставляя запивать их приторной колой. В первый же вечер после нашего приезда Шах фамильярно сгрёб меня под локоть в холле гостиницы и сделал приглашающий жест рукой:

– Мы идём ужинать в "Coolest, Best & Most", лучший ресторан Нью-Нью-Йорка и любимый ресторан их императора… то есть, как его, президента. Сегодня я угощаю.

Я высвободил руку и покачал головой:

– Нет, Шах. Сегодня вечером мы идём ужинать в «Кинг-Бургер». Видел за углом огромную стеклянную арку? Вот туда. За нами наблюдают, в этом можно не сомневаться. Поэтому нам нельзя вести себя подозрительно хотя бы первые пару дней. Так что извини, но пока тебя ожидает фаст-фуд, мюзиклы и Диснейленд. А дальше посмотрим.

Шах с мольбой посмотрел на меня.

– Алекс, но нас там отравят. Может, всё-таки в ресторан?

– Нет, – я решительно взял его за рукав и потащил через улицу…

Мы сидели за добротным металлическим столиком, заставленным пакетиками с гамбургерами и стаканами колы. Прямо под нами, под стеклянным полом проносились большие американские машины, и вообще всё вокруг было большим, нет, даже крупным — крупные автомобили, крупные дома, крупные особи женского пола с крупными прелестями, крупные особи мужского пола с крупными торсами, и крупные гамбургеры, в одном из которых сейчас тоскливо ковырялся Шах.

– Говорят, у них гены искусственно модифицированы под фаст-фуд и колу, – Шах мотнул головой в сторону соседних столиков.

– Ну, сами-то они утверждают, что у них модификация произошла естественным путём в процессе многовековой эволюции, – я пожал плечами. – Что вполне вероятно. Нужно же организму как-то выживать, вот он и приспособился извлекать энергию из гамбургеров. И вообще, сделай лицо порадостнее, а то как-то непохоже, чтобы ты наслаждался местной кухней.

Шах бросил на меня уничижительный взгляд.

– Может, хватит издеваться, а? И без того тошно… Лучше скажи, какие у нас планы? Вернее, у тебя?

– Навестить нескольких человек из списка, который прислала мне Тай и с которыми в своё время встречался профессор Линг. Но не сейчас, а через пару дней, когда местные спецслужбы немного успокоятся и ослабят свою бдительность. А там посмотрю. А у тебя?

– С тобой похожу… пока, – Шах с отвращением запихнул в рот кусок булки с тошнотворно-бурой смесью кетчупа и горчицы. – Атам тоже… посмотрю…

Несмотря на мои опасения, следующие два дня прошли довольно неплохо. Мы приспособились выковыривать из всевозможных бургеров листочки салата и кружки помидоров и заедать ими жареную картошку, а остальное незаметно складывали обратно в пакетики. Вечером второго дня мы забурились в наикрутейший мега-кинотеатр. Мягкие крутящиеся кресла, гигантский экран с обзором на весь полусферический купол, ошеломляющие спецэффекты – я едва не бросился с кресла на пол, когда мимо моего уха просвистел кусок обшивки с межгалактического крейсера «Великая Америка». Но на третий день терпение Шаха иссякло окончательно. Он заартачился и напрочь отказался идти на бродвейский мюзикл, несмотря на все мои увещевания о необходимости усыпить бдительность местных спецслужб.

– Алекс, я больше так не могу! Ты меня уничтожаешь физически и морально!!! Поэтому сегодня мы с тобой посетим Метрополитен-оперу, тем более что там идёт не бог весть какой заумный изыск, а всего лишь «Королева чардаша»!

Уже стемнело, когда мы вышли из залитого огнями здания оперного театра, преисполненные уверенности в том, что жизнь наконец-то налаживается. Венгерский еврей Имре Кальман, как всегда, не подвёл, с первых же нот закрутил нас в своих празднично-нарядных мелодиях, заразил безудержным темпераментом, щедро сдобренным глубокой чувственностью и искромётным весельем, и уже в середине представления я, забыв обо всём, подпевал графу Бони: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!..», покачивая ногой в такт кордебалету. Мало того, в антракте нам удалось обнаружить в театральном буфете крошечные кокотницы с жульеном из креветок в сливочном соусе, которые мы с Шахом, оголодавшие, сгребли все до одной, и канадское ледяное вино, что превратило вечер в совсем уж, подозрительно райский… не нравится мне такая идиллия, ох, как не нравится…

Разумеется, как пел князь Елецкий в «Пиковой даме», моё предчувствие меня не обмануло. Мы вышли из подъезда оперы и неспешным шагом двинулись через площадь, лавируя между мягко урчащими лимузинами и роскошными бюстами местных дам. Шах по привычке пялился по сторонам на упругие телеса американок, играющие под тонким трикотажем вечерних платьев, а я довольно мурлыкал себе под нос задорный мотивчик «любовь такая, глупость большая!..»

– Алексей!

Я застыл на месте.

– Алексей! Ты?!

Я резко обернулся. Через толпу к нам пробирался высокий молодой мужчина в элегантном дорогом костюме, белоснежной рубашке и галстуке. Денис, как всегда, был до предела вылизан и безупречен – от кончиков блестящих ботинок до изящной оправы очков. Что ж, как говорится, положение обязывает.

– Алексей! – ещё раз повторил он, наконец-то добравшись до нас. Мне показалось, что в его голосе звучала искренняя радость… или только показалось?

– Так ты в Штатах? А мы так за тебя волновались! Особенно Станислав Александрович, – добавил он, увидев мой недоверчивый взгляд. – Просто ты исчез так внезапно, никому ничего не сказал. Даже наши спецслужбы забеспокоились.

– Ха, ещё бы…

Но обрадованный Денис меня не слышал.

– А ты, оказывается, в Имперских Штатах! Мог хотя бы отца предупредить. Какая-то срочная работа подвернулась?

– Нет, – я покачал головой. – Я по личным делам. А ты тут какими судьбами?

Я почувствовал, как Денис мгновенно напрягся, а в его глазах промелькнул испуг. Ну, ещё бы – то, что у кого-то могут быть "личные дела" в другой стране, не укладывалось у него в голове. Поставленная речь первого секретаря-референта председателя ведущей российской парламентской партии и кандидата в президенты дала сбой.

– Я… – Денис явно пытался осмыслить мои слова. – Мы… у нас… у Станислава Александровича скоро начинается предвыборная кампания, ты же знаешь. И он решил нанести официальный визит… в Имперские Соединённые Штаты… в рамках подготовки…

– Значит, отец тоже здесь?!

О, господи, только этого мне ещё не хватало!!! Отец в Штатах!!! Ну да, во время нашей последней встречи он что-то говорил мне об этой поездке, но в круговерти последних событий я естественно напрочь об этом забыл! Я нервно огляделся по сторонам.

– Да… то есть нет, не именно здесь, – Денис наконец-то вновь обрёл контроль над своей речью. – В общем, твой отец сейчас находится в Нью-Нью-Йорке в российском посольстве. В театр я приехал один, чтобы немного отвлечься, и, как видно, не зря! Это просто замечательно, что я тебя встретил! Я думаю, Станиславу Александровичу будет несложно замять историю с твоим внезапным отъездом из России и предупредить возможные проблемы. Хорошо, что ты уехал в Штаты, а не, например, в Поднебесную или, хуже того, в Истинно-Демократическую Арабскую Республику.

Я промолчал.

– К Штатам у нас в России относятся наиболее лояльно, поэтому, я надеюсь, больших проблем не будет. Поедем сейчас вместе со мной в посольство, и я организую тебе встречу с отцом…

– Организуешь встречу?

– В том смысле, что постараюсь смягчить первоначальную реакцию с его стороны. Да и последующие реакции тоже, – Денис сдержанно улыбнулся.

Да уж, насчёт первоначальной реакции он прав. Представляю, как отнёсся к моей эскападе отец накануне своей предвыборной кампании и… как он меня встретит… «Знаешь, Алексей, я в очередной раз сильно пожалел о том, что тогда забрал тебя из спортинтерната. Со своей совестью я уж как-нибудь бы договорился, зато сейчас был бы избавлен от серьёзного источника проблем в твоём лице»… О да, некая вариация этой темы обязательно будет в репертуаре, но это уже так, давно не ранит. Да и, честно говоря…

…да и, честно говоря, мой отец – потрясающий человек. Ну да, политик, ну да, рвётся к власти. Но ведь он действительно хочет сделать этот мир лучше. Неравнодушен ко всему, причём неравнодушен по-настоящему, неподдельно, по-людски. Всегда и всем старается помочь. И ведь реально помогает! Сколько раз сам видел… За страну всей душой болеет. Да знаю я, знаю, как неубедительно звучат такие выспренные фразы, особенно на рекламных плакатах, но я-то не рекламный плакат, я его сын и всё вижу… и уважаю своего отца за это.

Что, однако, не мешает мне с завидной регулярностью трепать ему нервы своими глупыми выходками, а теперь так и вовсе, как последний идиот, почти что перегородить ему дорогу к заветной цели… Так что, чего там говорить, предложение Дениса "смягчить реакцию" было как нельзя кстати – он хорошо знает моего отца. Наверняка отец предпочёл бы иметь его вместо меня своим сыном. Сложная это штука – родственные отношения. Будь жива мама, возможно, всё было бы по-другому…

– Нет, Денис. Сейчас не поеду. Я не готов, – я виновато покачал головой.

– У нас с отцом непростые отношения, ты же знаешь… Я зайду завтра, хорошо?

– Так завтра даже лучше! – просиял Денис. – Завтра мы организуем в посольстве приём для местного истеблишмента. Будут всякие политики, общественные деятели. Начало в два часа дня. Приходи. При таком скоплении людей Станиславу Александровичу придётся встретить тебя… более политкорректно, скажем так. Я предупрежу его заранее.

– Спасибо…

– В общем, договорились. До завтра. Ждём тебя в два часа дня в посольстве, насчёт пропуска я позабочусь.

Денис кивнул мне на прощание, скользнул глазами по Шаху и быстро зашагал в сторону лимузина с посольскими номерами, урчавшего у края тротуара.

– И что это за тип? – поинтересовался Шах, проводив его взглядом.

– Первый референт у моего отца. Оказывается, мой отец сейчас тоже находится в Имперских Штатах с официальным визитом и будет ждать меня завтра в российском посольстве.

– А что, твой папашка – какая-то крупная шишка?

– Ну, как сказать… будущий президент России… если я ему в этом не помешаю.

– Ни фига себе! Да ты, оказывается, у нас мальчик-мажор, из золотой молодёжи? – мой приятель язвительно усмехнулся.

– Вовсе не из золотой, – я зло посмотрел на Шаха. – Я до пятнадцати лет жил в обычном детском приюте в Гонконге. Ясно?

– Ясно, – Шах пожал плечами. – А чего ты злишься?

– Да так, ничего. Извини. Просто мне сейчас очень плохо. Дерьмово, понимаешь? Я не знаю, что мне делать дальше! Не знаю, как мне жить дальше! Да и вообще… не знаю, как хотя бы пережить завтрашнюю встречу с собственным отцом!

Шах пристально посмотрел на меня и вдруг захохотал. С полминуты меня распирало от злости – и чего ржёт, придурок?! ему бы мои проблемы… – но потом не выдержал и захохотал вместе с ним. Нет, всё-таки есть у нас с другими нациями что-то общее, несмотря на пятьсот лет железных занавесов – а именно, дурацкое чувство юмора в самых неподходящих ситуациях…

Я стоял перед российским посольством на другой стороне улицы и старательно собирался духом. К началу приёма я опоздал – если начистоту, то специально медлил, тянул до последней минуты, прекрасно осознавая, что правильнее было бы поспешить, прийти чуть раньше, чтобы встретиться и переговорить с отцом неприлюдно… но не смог, не решился… не знал, что сказать отцу, не мог найти себе никаких объяснений и оправданий, а уж смотреть ему в глаза… попросту боялся… трус…

Я тряхнул головой и двинулся через улицу к кованой калитке с золотым двуглавым орлом. Из будки охраны навстречу мне тут же выскочил консьерж.

– Добрый день, мистер… – начал он на америколе, но через секунду удивлённо вскинул брови. – О, Алексей, если я не ошибаюсь? Это вы?

Вторую часть фразы он произнёс уже по-русски.

– Да, я…

Консьержем в посольстве Сергей работал уже несколько лет, и за время моих предыдущих визитов в Штаты у меня с ним сложились довольно неплохие отношения… ну, насколько неплохими они могут быть с замаскированным под консьержа майором федеральной службы безопасности.

– Рад видеть вас снова. Вы прилетели отдельно от делегации? – он окинул меня цепким профессиональным взглядом. Я нервно поправил галстук. Всё утро потратил на то, чтобы купить этот чёртов костюм, облазил пару торговых мега-центров, доведя Шаха до нервной истерики – ну никак не дотягивали мои плечи до параметров местных альфа-самцов, и всё тут!

– Да, дела задержали.

– Понимаю. Вы, переводчики, везде нарасхват. Как вы пока, справляетесь? – участливо осведомился он.

– Пока да, – кивнул я, мысленно пожелав ему засунуть его участливость в одно место.

– Приём уже начался. Вам нужно поторопиться. Сейчас я посмотрю ваше имя в списке сопровождающих лиц…

– Меня в этом списке нет. Мне должны были заказать спецпропуск, – я протянул ему паспорт. – Я приехал не в качестве переводчика.

И добавил, чтобы избежать дальнейших расспросов:

– Мне нужно встретиться с господином Кравцевичем, моим отцом.

Майор службы госбезопасности на мгновение замер, видимо, не зная, как реагировать на мои слова, но тут же воскликнул с деланным удивлением:

– О, так Станислав Александрович – ваш отец? Я не знал. Какой приятный сюрприз!.. Тогда минутку, я посмотрю. Дело в том, что утром дежурил мой напарник…

Он заскользил пальцами по монитору планшета.

– Да, вы правы. Вам выдан спецпропуск. Пожалуйста, подойдите к идентификатору.

Я прижался к чёрному глазку, подождал, пока тот просканирует мою радужку, и через пару минут уже шёл по широкой аллее к зданию посольства, почти физически ощущая, как консьерж-майор буравит мою спину подозрительным взглядом.

В Имперские Соединённые Штаты я приезжал раз пять. Америкола была простейшим языком из всех существовавших в мире на данный момент, а, точнее говоря, оставалась единственным языком в традиционном его понимании – не превратившись, как остальные, в слепок уникально-специфической парадигмы национального сознания. Овладеть америколой хотя бы на элементарном уровне мог даже нормальный человек, не мутант, поэтому работающим в Штатах сотрудникам посольства и приезжающим делегациям рекомендовалось обходиться своими силами, не забирая профессиональных переводчиков с более «сложных фронтов».

Здание российского посольства было выстроено в вычурном стиле сталинского ампира – был в своё время в России такой правитель – поэтому поражало и давило своим величием одновременно. Помпезномонументальный гигант, словно тысячелетний дуб, вгрызался корнями в американскую землю, а высоченным шпилем центральной башни, увенчанным неизменной российской звездой, безжалостно протыкал лазурное небо над Имперскими Соединёнными Штатами. Я остановился прямо перед ним и задрал голову вверх. Великолепный фасадный декор с привкусом ар-деко, богатейшая мешанина лепнины, башенок, скульптур… что-то во всём этом меня притягивало и цепляло, задевало какие-то глубинные струны души, так что можно было стоять и смотреть… смотреть бесконечно долго, улетая мыслями в тёмные лабиринты своей – не своей? – памяти, упорно не желавшего кануть в лету прошлого, самого себя… и почти всякий раз, когда я замирал перед сталинским ампирным монстром, перед моими глазами возникала одна и та же мимолётная, но неизменнонавязчивая картина – словно пьяница-кинооператор, которого давно б следовало выгнать с работы, да нельзя, потому как приходится родным дядькой самому директору клуба, раз за разом прокручивал в моей голове старую немую плёнку…

…Богато обставленный кабинет с массивной краснодеревной мебелью, книжные шкафы с рядами увесистых томов словарей, я даже видел их названия, теснённые на корешках золотым рельефом… Deutsch-Russisches Worterbuch… dictionnaire frangais-russe… русско-японский словарь… задорные перезвоны трамваев за полуоткрытым окном, молодой лейтенант в форме советской армии, чёрный наган у виска, выстрел, глухой звук падающего тела, словно кто-то бросил на пол тяжёлую тряпичную куклу…

…одна и та же картина… всякий раз… просто наваждение какое-то…

Я потёр ладонями виски и подошёл к высокой двустворчатой двери парадного подъезда. Швейцар, узнав меня, приветственно кивнул головой.

– Добрый день, – он взял у меня пропуск и приложил его к терминалу. – Работать к нам?

– Нет, – в очередной раз объяснил я. – У меня назначена встреча с господином Кравцевичем. Он меня ждёт.

– Ах, да, понимаю, – швейцар оказался тоже на редкость хорошо осведомлён о моих семейных обстоятельствах. – Проходите. Приём проходит в саду. Сегодня чудесная погода, не правда ли? Вы пройдёте сами или вам вызвать сопровождающего?

Я покачал головой.

– Спасибо, я сам.

Швейцар провёл рукой по сенсорной панели, спрятанной в завитках лепнины, массивные створки двери из морёного дуба плавно распахнулись и впустили меня в огромную полутёмную залу. Здесь царила торжественная тишина. С разрисованного странными картинами потолка на меня смотрели краснощёкие грудастые женщины со снопами золотых колосьев в руках и бравые мужчины в кепках, стоящие на фоне тракторов. Тяжёлая хрустальная люстра издавала мелодичные перезвоны, когда её длинные подвески покачивались под напором свежего ветра. Двери в сад были распахнуты настежь, от мраморного пола веяло прохладой… в зале не было ни души. Сотрудников в посольстве, как всегда, не хватало; работать за границу обычно ехали только по настоятельной "просьбе" спецслужб и при первой же возможности сбегали домой… Конечно, те страшные времена, когда иностранцев безжалостно убивали прямо на улицах, давным-давно канули в лету, но теперь на смену страху пришли скука и равнодушие – и впрямь, кому интересно жить среди каких-нибудь, например, мышей?

Я прошагал по гулкому мрамору, вслушиваясь в непривычное эхо, и остановился на пороге. Швейцар был прав, день и впрямь выдался чудесным. В узорчатой тени берёзоблонь – говорят, российским генетикам стоило немалых трудов скрестить настоящие русские берёзы с белым наливом – словно скатерть-самобранка расстелились-развернулись длинные столы, обильно уставленные искрящимися хрустальными вазами, салатницами, фруктовницами, бокалами, фужерами и прочей квази-царской утварью. Посуда была величественной и внушительной, под стать возвышавшемуся надо мной ампирному творению архитекторов. По белоснежным льняным скатертям между золотыми приборами скользили солнечные зайчики и рассыпались россыпью радужных искр, натыкаясь на гранёный хрусталь. Интересно, что сказал бы о тайных национальных архетипах опытный психоаналитик, увидев подобную тягу к массивной роскоши?..

Обед ещё не начался, приглашённые мужчины стояли группками и о чём-то активно беседовали, а их дамы неспешно прогуливались по дорожкам между белоснежными стволами берёзоблонь. Между ними проворно сновали официанты с подносами, предлагая закуски и аперитивы, и не менее проворные журналисты с микрофонами и камерами.

Я остановился в высоченном проёме двери и пытался решить, что делать дальше. Самому найти отца? Или лучше через кого-нибудь предупредить его, что я здесь, и подождать внутри посольства? Вдруг от одной группки разговаривающих отделился светловолосый мужчина в очках, радостно мне улыбнулся и, сделав рукой несколько сложных жестов, из которых я понял только один – стой и жди – исчез среди деревьев.

Через пару минут он вернулся, быстрым шагом подошёл ко мне, склонил голову в лёгком приветственном поклоне и указал рукой вглубь сада:

– Алексей, я рад, что ты пришёл. Твой отец ждёт тебя.

– Спасибо, Денис…

– Удачи! – услышал я вслед.

Всё же Денис – неплохой парень. Переживает, причём, кажется, совершено искренне. А уж за кого переживает – за меня или за своего босса, чтобы тому ничто не помешало победить на выборах – да какая, в общем-то, разница?..

Увидев меня, отец что-то сказал своим собеседникам, которые в ответ улыбнулись, а некоторые повернули головы и окинули меня любопытными взглядами, и подошёл ко мне – как всегда, подтянутый, уверенный в себе, сильный и… очень родной…

– Пап, здравствуй…

Мне вдруг жутко захотелось обнять его, уткнуться лицом в его костюм, спрятаться вот так вот, по-детски, и рассказать ему всё… странный, абсолютно непонятный порыв… что это с тобой, Алекс, ты ведь никогда раньше такого не делал? Не тот человек твой отец, чтобы потакать подобным проявлениям родственных чувств, да и ты до пятнадцати лет в приюте рос, не привык…

– У меня нет времени долго с тобой разговаривать, – отец говорил обрывисто и сухо, разом отсекая любые эмоции, – и выяснять все причины и мотивы твоих поступков, в результате которых ты удосужился стать объектом пристального внимания со стороны спецслужб трёх самых могущественных стран мира. И если на возню ИДАРцев и китайцев я бы мог ещё наплевать, то на расследование, начатое нашей службой госбезопасности, да ещё и в преддверии надвигающихся выборов… Ты вообще понимаешь, что своей беспардонной глупостью ты поставил под угрозу все мои планы?!! И не только мои, но и огромного числа других людей, зависящих от меня?!!!

– Пап, извини… я действительно не подумал…

– Поговорим дома, – в пронзительно-тёмных глазах отца сквозили только брезгливость и холод. – Завтра вечером я спецрейсом возвращаюсь в Москву. Ты летишь со мной. Возможно, мне как-нибудь удастся уладить дело малой кровью, представить всё так, будто ты летал по организационным вопросам, связанным с моей предвыборной кампанией.

Вернуться завтра в Россию? Могу держать пари, что после этого лет на десять, а то и навсегда, путь за границу мне будет закрыт. А это значит, что с моим расследованием и моими поисками мне придётся распрощаться… и все эти мучительные вопросы так и останутся кружиться в моей голове назойливой стаей стервятников и заживо рвать меня на куски изо дня в день и из ночи в ночь, пока… пока там будет, что рвать…

– Я не могу…

– Хотя, конечно, это сомнительно, – отец меня не слышал, всецело занятый своими мыслями. – Возможно, публичный скандал и удастся замять, но негласное расследование всё равно будет проведено. Вряд ли они закроют глаза на такое.

– Пап, я не могу вернуться!

– Что?! – отец резко вскинул взгляд на меня.

– Я не могу вернуться. По крайней мере, завтра. Мне нужно доделать кое-какие дела в Имперских Штатах и, возможно, ещё придётся слетать в…

Сильная пощёчина обожгла мне щёку, как хлёст бича, голова мотнулась в сторону, а губу пронзила резкая боль там, куда пришёлся удар тяжёлого фамильного перстня, с которым отец никогда не расставался. На несколько мгновений я замер, не понимая ещё, что произошло. Вокруг воцарилась звенящая тишина. Гости и журналисты, которые находились поблизости, и даже официанты замолчали и с любопытством уставились на нас, забыв про всякие нормы приличия. Я судорожно сглотнул, огляделся по сторонам и посмотрел на отца, не зная, что нужно сделать, сказать в такой ситуации, чувствуя, как из рассечённой губы по подбородку начинает стекать тёплая струйка крови.

– Ты, щенок… – сильная рука взяла меня за подбородок и вздёрнула лицо вверх. – Твои планы и желания – последнее, что меня волнует, ясно? Завтра мы улетаем в Россию, и, не дай бог, что-либо помешает тебе это сделать. Ты меня понял? Завтра в 22:00 ты должен стоять у дверей посольства. А теперь свободен. Иди.

– Прощу прощения, – отец одарил присутствующих лёгким поклоном. – Нам с сыном нужно было решить кое-какие семейные вопросы.

Потом резко развернулся и зашагал прочь.

А я с минуту стоял посреди этой сцены, словно в каком-то ступоре, кожей ощущая на себе пристальные взгляды окружающих, потом неловко кивнул всем в знак извинения и пошёл в сторону посольства. И только в торжественной полутьме приёмной залы, под улыбчивыми лицами советских колхозниц и трактористов, задорно взиравших на меня с высоченного потолка, я почувствовал, как оцепенение постепенно меня отпускает…

– …И почему ты позволил ему ударить себя по лицу?! – Шах с отвращением засовывал себе в рот осточертевшую картошку-фри, заедая её листьями салата из гамбургера. – У тебя же реакция, как у змеи. Ты вполне мог перехватить его руку.

– Не мог… Он мой отец. И имеет право на всё… И завтра вечером я улетаю домой. Не успев закончить то, что начал…

За огромной стеклянной стеной Макдональдса неслись добротные американские машины, спешили по своим делам добротные американские женщины и мужчины. Я махнул рукой.

– Да ладно, теперь уже всё равно… Слушай, а давай за этот оставшийся день оторвёмся по полной?!

Шах с сомнением посмотрел на меня.

– Оторвёмся по полной в Имперских Штатах? Ты бредишь, друг мой. Тебе даже трахаться запрещено, да и с выпивкой у них здесь… на грани сухого закона.

– Да я имел в виду оторвёмся по-американски! Поедем в Диснейленд, они же теперь под него целый штат отдали, а я там ещё ни разу не был. Будем кататься на американских горках, фотографироваться с Микки-Маусом, ну и всё в таком духе!

– Меня сейчас вытошнит… – Шах жалобно посмотрел на меня.

Разумеется, по паре адресов из присланного мне Тай списка мы всё же сходили. В обоих местах нас встретили деловитые бизнесмены, которые энергично трясли нам руки, живо интересовались целью нашего визита, охотно рассказывали о разговоре с китайским профессором, а узнав, что я способен воспринимать арабские стихи без наркотических последствий, тут же предлагали организовать совместный легальный бизнес по продвижению арабской литературы в массы. Я усердно всматривался в их лица, вслушивался в их слова, пытаясь проникнуть за внешнюю незамысловатую оболочку, пышущую физическим и ментальным здоровьем, как золотоискатель, старался выискать те крупинки золотого песка, которые сумел намыть в пустой породе их душ и разума профессор Линг – крупинки, которые позволили ему прийти к тем умозаключениям, к которым он пришёл, и возвести тот самый странно-контринтуитивный рациональный конструкт, в истинности которого он был уверен столь сильно, что сумел, преодолевая себя и боль, разорвать и перестроить свои нейронные связи, выйти за пределы собственного сознания и заложить эту информацию на третьем слое ново-китайского языка… на третьем слое, на котором говорят с богом…

Вечером того же дня мы с Шахом улетели на юг, в штат Диснейленд. Перед вылетом мы заключили друг с другом жёсткий пакт со строгими обоюдными санкциями, что между собой мы будем разговаривать только на америколе, а по прибытию на место пустимся во все американские тяжкие. Так мы и сделали. В Дисней-Сити мы отыскали самый отвратительно-аляповатый на взгляд Шаха отель, где сняли самый омерзительно-безвкусный на мой взгляд номер с гигантскими кроватями и холодильником, заставленным бутылками с колой. Увидев на кровати подушки в форме Микки-Мауса, Шах поморщился, но промолчал.

Всё следующее утро моё изысканно-извращённое естество протестовало против того, чем мы занимались. Взращенный годами неустанных мыслительных экзерсисов паук, усердно обвивший моё сознание бесчисленными паутинами всевозможных ментальных сборок, размышлений, домыслов, предположений, мечтаний, сомнений и т. д. и т. п., отчего временами оно напоминало мне безнадёжно захламлённый чердак, изо всех сил цеплялся своими тонкими лапами за свитую паутину, упирался, ругался, вопил, но постепенно сдавал свои позиции, отступая куда-то в глубины моего подсознания. Но, вопреки всем ожиданиям, мне от этого не было плохо! Как раз наоборот, я чувствовал, как мой мозг впервые в жизни по-настоящему расслабляется и отдыхает! Отдыхает от постоянных переключений между несовместимыми языковыми и ментальными структурами, отдыхает от душевных исканий, метаний, мучительных мыслей о смысле жизни, смерти, любви и от мириад прочих вопросов, на которые нет и не может быть ответов… Я едва ли не физически ощущал, как мои нейроны расправляют свои сжатые в постоянном напряжении аксоны и дендриты, распрямляются, потягиваясь в сладкой неге, по мере того, как поток незамысловатых мыслей и ощущений омывает моё сознание.

Америкола… язык, в котором нет таких слов, как" возможно", "сомневаюсь", "мне кажется", нет лексем и семантических конструкций, выражающих оттенки и полуоттенки смыслов, подсмыслы, неуверенность, сомнения, неопределённость, нет ирреальных наклонений… И вовсе не по причине его лексической или семантической бедности, а просто-напросто вследствие отсутствия подобных концептов-состояний в менталитете и психологии нации. Америкола – это язык прямолинейных людей, уверенных в себе, своих мыслях и своих поступках. Плохо ли это? Не знаю. Такой язык нужно ещё заслужить. И они его заслужили. Правда, заслужили ценой векового национального покаяния после того, как почти стёрли с лица земли ядерным смерчем Латинскую Америку в безумнозверином приступе паники, в попытке искоренить очаги смертельных пандемий. То было страшное время, время страшных решений и страшных уроков. Нация встала на колени и покаялась перед миром. Нация перевоспитала себя в мучениях, шаг за шагом, на протяжении нескольких веков меняя себя и перестраивая свою ментальность, свою идентичность. Сегодня американцы стали, пожалуй, самой благополучной и самой доброжелательной нацией на этой планете. В то время как другие продолжают сидеть в своих норах, возводя вокруг себя всё более неприступные стены, Имперские Соединённые Штаты открывают себя всему миру. Страна, которая может стать новым источником оздоровления и возрождения на нашей планете? Кто знает… Вполне возможно. И, надо признать, это был бы наиболее оптимистичный сценарий… Если язык является зерцалом нравственного здоровья нации, то американцы на сегодня – самая высоконравственная нация в мире.

«Кажется, я тебя люблю…» Вам когда-нибудь так объяснялись в любви? Сколько любви отнимает слово "кажется" у слова "люблю"? И как понять это признание? «Возможно, я тебя люблю, хотя, может быть, ты мне безразличен»? Или «Возможно, я тебя люблю и ненавижу одновременно, потому что моя любовь превратилась в болезненную одержимость»? Мы плаваем в океане неизвестности, барахтаемся в нём, тонем, изнуряем свой мозг беспрерывным выискиванием островков определённости в бездонной трясине расплывчатых чувств, гипотетических смыслов, пытаясь ощутить под ногами хотя бы клочок уверенной твёрди, чтобы передохнуть, перевести дыхание… «Я люблю тебя, люблю безумно, до последней кровинки, до последнего вздоха, люблю, люблю, люблю…» А так вам когда-нибудь объяснялись в любви?

Мы, русские, привыкли к этой вечной неопределённости, как ни одна другая нация в мире – «возможно, вероятно, может быть, наверное, мне кажется, я бы хотел, я бы не хотел, сомневаюсь…» О, наш язык изобилует подобными лексическими, морфологическими, семантическими и интонационными сущностями! Мы привыкли к душевным метаниям и сомнениям, наш мозг вынужден непрерывно выстраивать и перестраивать едва уловимые паутины подсмыслов и нюансов, изнемогая под бременем неизвестности. «Я тебе… (пауза)… позвоню». И ты вынужден продираться сквозь наслоения смыслов, через все "может быть" – может быть, позвоню, если я тебя люблю, если в тот момент я буду чувствовать, что я тебя люблю, если я не решу, что я тебя не люблю… Сколько в этой фразе объективных математических процентов "позвоню" и "не позвоню", "люблю" и "безразличен"? 5 %, 30 %, 58 %, 89 %? Мы ежедневно, ежечасно и ежесекундно тратим энергию нашего сознания на то, чтобы определить эти проценты, хотя бы для себя самих, хорошо осознавая, насколько неверна эта почва собственных предположений у нас под ногами. А сколько душевных сил мы тратим на то, чтобы преодолеть ту боль, что заполняет всё наше существо, когда казавшиеся надёжно-вечными крупинки определённости, которые мы выискивали с таким трудом, вдруг начинают крошиться у нас в руках, оставляя на ладонях горстки бессмысленной пыли, пепла того, что было и уже никогда не вернуть?.. Каждый человек имеет ту судьбу, которую он заслужил. Каждый народ имеет тот язык, который он заслужил. И я последний, кто будет с этим спорить. Но если бы вся та энергия, силы и мысли, которые мы, люди, тратим на барахтанье в океане неопределённости, могли быть потрачены на созидание и любовь? Мы бы уже жили в земном раю? Или нет?..

Мы с Шахом сидели в ярких, вырви глаз, пластиковых креслах в одном из бесчисленных фаст-фудов, пили колу и расслабленно смотрели на дурацкое представление, которое устроили перед нами на невысокой сцене гигантские мыши, утки, дятлы и прочие плюшевые монстры. Мы только что вышли из очередного аттракциона со страшным названием «Замок дьявола», где нас провезли в зверски дребезжащих вагонетках по мрачным подземельям с выглядывающими отовсюду чудовищами, вампирами и стильно разукрашенными зомбаками. Наши попутчики в страхе отшатывались от низких бортиков и орали, а мы с Шахом подвывали им во весь голос в диком восторге.

– Хорошо, правда? – Шах блаженно улыбался. – Знаешь, счастье – странная штука. Если бы кто-нибудь когда-нибудь раньше сказал мне, что я буду счастлив в Диснейленде!.. Слушай, Алекс, мне тут в голову пришла гениальная мысль. А что если построить где-нибудь здесь, в округе, центр реабилитации для переводчиков? Ты ведь тоже ощущаешь на себе благотворное целительное воздействие здешней атмосферы, не так ли?

– Ощущаю, – я согласно кивнул. – Давно не испытывал такого откровенного… мммм… мозго-кайфа. Так что мысль насчёт реабилитационного центра, я бы сказал… гениальна.

Я состроил серьёзное лицо.

– Думаю, ты вполне можешь организовать собственный успешный бизнес. Прежде всего, нужно привлечь неврологов, чтобы подвести под эту идею научно-медицинскую базу, затем разработать методики…

– Да какие там методики? Мы с тобой уже всё разработали! Во-первых, разговаривать только на америколе. Во-вторых, ежедневные лечебные процедуры – целый день проводить в Диснейленде, кататься на аттракционах и как можно больше общаться с местными жителями, – Шах кивнул в сторону соседнего столика, где сидело добротное, кровь с молоком, американское семейство стремя жующими детьми. – В-третьих, питаться только фастфудовской пищей. Ну и, в-четвёртых, каждый вечер смотреть бродвейский мюзикл или голливудский фильм. Вот и вся методика. Результат гарантирован! Здоровые и чистые мозги, как будто ты никогда и не рождался переводчиком!

– Как будто никогда не рождался переводчиком?.. А это было бы занятно… очень занятно, – я посмотрел на Шаха и, не выдержав, захохотал.

– …никогда… никогда не рождался… переводчиком… – Шах тоже закатился от смеха так, что на глазах у него выступили слёзы. – Я бы хотел испытать… эти ощущения…

Наши старания не прошли даром – эти ощущения нам испытать почти удалось. Уже к трём часам дня мир вокруг нас стал простым и ясным, виды на будущее – самыми что ни на есть радужными, а окружающие нас люди, включая людей в чёрном, неотступно следовавших за нами по пятам из самого Нью-Нью-Йорка и терпеливо ожидавших нас на выходе у аттракционов, топчась поодаль в тени деревьев, – приветливыми и родными. Даже то обстоятельство, что через два часа мне предстояло быть в аэропорту, чтобы улететь в Нью-Нью-Йорк и к 22:00 прибыть к дверям российского посольства, было не в силах омрачить моего безоблачного настроения. Мы сидели в прозрачном аквариуме центрального ресторана Макдональдса и смотрели, как за стеклянными стенами закладывали мёртвые петли, взмывали ввысь и круто пикировали в кроны деревьев бесчисленные разноцветные вагончики, кабинки и вереницы прозрачных шаров, внутри которых сидели, визжали и радовались жизни наши сопланетники.

– Смотри, какие малышки сидят за соседним столиком, – Шах кивнул за мою спину. – Всё-таки люблю я эту страну, люблю всей душой!

– Всей душой? – я вполоборота посмотрел туда, куда указывал мой приятель. – Я бы предпочёл полюбить её всем телом.

– Тебе же запрещено… всем телом, – тот довольно хмыкнул. – Ты же русский. Так что сиди, дружок, и завидуй другим, более продвинутым нациям, ясно?

Шах скомкал бумажный пакет из-под гамбургера и шутливо швырнул им в меня. Я автоматически отклонился – сработал выработанный годами тренировок рефлекс уворачиваться от летящих на тебя предметов – бумажный комок беспрепятственно пролетел мимо и шлёпнулся прямо под соседний столик.

– Идиот, что ты делаешь? – прошипел я. – Мне же не только местных баб трахать запрещено, а ещё и… гадить в общественных местах.

Я сполз со стула, как можно незаметнее проскользнул к соседнему столику и попытался дотянуться рукой до скомканной бумажки. Последним, что я увидел, было шесть круглых женских коленок, выглядывающих из-под коротеньких джинсовых юбчонок. И в этот же момент я услышал оглушительный визг и почувствовал, как меня мощным рывком выдёргивают из-под стола и прижимают лицом к полу, выламывая назад руки.

– Вы нарушили положения 207 и 217 Правил пребывания на территории Имперских Соединённых Штатов граждан России. Вам вменяется сексуальное домогательство в отношении трёх гражданок Имперских Штатов, а также грубое нарушение правил поведения в общественных местах. Вы имеете право хранить молчание…

Меня рывком поставили на ноги. Я увидел рядом с собой четырёх полицейских в какой-то мультяшной футуристической форме цвета металлик, чуть поодаль растерянное лицо Шаха, и круглые от страха и любопытства глаза американцев – ещё бы, впервые в жизни они увидели человека, осмелившегося преступить закон!

Вежливо подталкивая в спину, меня вывели из зала и запихнули во внушительных размеров полицейский фургон с решётками на окнах. Скамейка и пол внутри фургона были покрыты толстым слоем пыли – наверное, его не использовали последние лет сто. Законопослушный рай, чёрт его подери…

А как же мой самолёт на Нью-Нью-Йорк и императив «в 22:00 стоять у дверей посольства»?!!..

То, что происходило дальше, от меня уже не зависело. После стандартной идентификационно-регистрационной процедуры в полицейском участке меня передали с рук на руки людям в чёрном.

В просторной допросной было невыносимо душно. Хотя, возможно, мне это только казалось, и задыхались не мои лёгкие, а мой мозг – от потока однообразных вопросов.

– Я вам уже говорил, что цель моего визита в Имперские Соединённые Штаты – отдых, как это указано во въездной декларации. Ваша страна – райское место для отдыха, не то что Россия или, скажем там, Европа. Я давно мечтал…

Мой собеседник никак не отреагировал на мою натянутую лесть, подошёл к столу и навис надо мной в картинной позе.

– Я это уже слышал. И, как вы помните, в той же декларации вы обязались не вступать в сексуальные контакты с гражданками Имперских Штатов.

– Но я не вступал в ни какие контакты! И даже не собирался этого делать!!!

– Не собирались? – мой собеседник саркастически усмехнулся. – И потому залезли под столик, где сидели три представительницы женского пола?

– Я залез под столик, чтобы подобрать обёртку от гамбургера!

– И в той же декларации вы обязались…

– …не гадить в общественных местах, да помню я, помню! Но я не гадил и не собирался гадить, обёртка там оказалась случайно, потому что я…

– Потому что вы что? Продолжайте…

К концу третьего дня я был готов признаться в десятке изнасилований, лишь бы избавить себя от этой мучительной пытки. От обретённой было кристальной чистоты сознания не осталось и следа. Что было с Шахом, я не знал, но наверняка ему тоже приходилось несладко. Вполне вероятно, что его обвиняли в пособничестве и тайном сговоре с целью свержения существующего строя.

Вечером я ложился на кровать в своей камере, закидывал руки за голову и слушал протяжные завывания ветра в пустых коридорах. Иногда мне казалось, что я вижу, как за ржавой решётчатой дверью по центральному пустому пространству пятиэтажного тюремного здания причудливыми зигзагами носятся призрачно-смутные потоки воздуха. Тюрьма была пустой – хвала и слава новой перевоспитавшейся американской нации! Безо всякого намёка на издёвку. Я бы не удивился, если бы во всей этой огромной стране мы с Шахом были единственными асоциальными элементами, которых потребовалось изолировать от общества. Почему тюремщики решили поместить меня на четвёртом этаже, было непонятно – когда меня вели по гулким тюремным коридорам, все камеры вокруг были пустыми. Итак, я лежал на кровати и день за днём слушал – нет, скорее даже смотрел на завывания ветра. И чем больше я на них смотрел, тем больше мне казалось, что это вовсе даже не ветер, а мысли тюремного здания, которые носятся в пустоте черепной коробки от одной камеры к другой. Когда потоки воздуха залетали ко мне в каморку и обдавали моё тело своим дыханием, я пытался понять, что хочет рассказать мне эта древняя тюрьма, истосковавшаяся по живым людям.

На тринадцатый день моих усердных занятий по изучению языка тюремного ветра меня в последний раз провели по гулким коридорам. Я внимательно вглядывался в камеры на противоположной стороне, но Шаха там не увидел. Что ж, вполне может статься, что ему отвели отдельную тюрьму…

В уже знакомой комнате для допросов человек в чёрном молча выложил на стол предписание о моей депортации. Как подозреваемому в совершении двух тяжких уголовных преступлений мне запрещалось въезжать в страну в течение трёх лет в случае, если моя вина не будет доказана, и пожизненно, если меня признают виновным. Я также молча пододвинул к себе бумаги и расписался под галочками.

– И мы надеемся, что ваша страна примет в отношении вас соответствующие строгие меры, – с этими словами человек в чёрном протянул мне пачку документов.

– Можете не сомневаться… примет, – я взял документы, поспешно кивнул и вышел из комнаты.

Международный терминал аэропорта имени Джона Кеннеди был огромным и пустым и тем самым мало чем отличался от старого тюремного здания, где я провёл предыдущие две недели. Его пустота была почти осязаемой, давящей и настолько живой, что, казалось, порождала ещё большую пустоту – по крайней мере, когда я лежал на полу и смотрел вверх, мне чудилось, будто стены и потолок терминала дюйм за дюймом распираются под давлением растущей изнутри пустоты, уже не вмещавшейся в заданные бетонно-стеклянные рамки, и, если я пробуду в аэропорту ещё несколько дней, то увижу, как пустота выдавливает наружу толстые потолочные стекла и со свистом вырывается во внешний мир.

Я жил в международном терминале аэропорта Нью-Нью-Йорка уже неделю. Даже в хорошую погоду самолёты здесь летали нечасто, два-три раза в день, а уж в ожидании надвигающего с юга Атлантики урагана, который по прогнозам синоптиков мог обрушиться на восточное побережье в любую минуту, все рейсы и вовсе были отменены. Людей в аэропорту было немного, за неделю постепенно набралось пять-шесть десятков человек. Международное сообщение в Имперских Штатах было организовано по так называемым "направлениям", три из которых – азиатское, восточноевропейское и австралийское – обслуживал аэропорт Кеннеди. Самолёты отправлялись из Нью-Нью-Йорка на запад, облетали основные города Имперских Штатов, забирая по пути немногочисленных пассажиров, и после пересечения Тихого океана развозили их по десяткам стран соответствующих регионов. Рейсы, направлявшиеся в Западную Европу и Африку, формировались на западном побережье Штатов и облетали страну в обратном направлении, последними забирая пассажиров из международного аэропорта Нью-Нью-Йорка.

С каждым днём ветер снаружи заметно усиливался – по стеклянной выгнутой крыше терминала беспрерывным потоком неслись корявые ветки, ошмётки листьев, клочья сухой травы с редкими вкраплениями скомканных бумажек и пакетов. Несмотря на это, каждый день в терминал прибывало с десяток новых пассажиров. И немудрено. Сроки действия виз обычно строго подгонялись под соответствующие рейсы, и, когда они истекали, людям было запрещено находиться на территории Имперских Штатов – независимо от любых форс-мажорных обстоятельств даже таких, как надвигающийся ураган.

Я старался держаться в стороне от многоязычной компании, но вовсе не из-за каких-то там ксенофобических соображений. Дело в том, что поначалу я не придал значения столь необычному окружению и едва не поплатился за это жизнью. Но откуда б мне было знать? Такого скопления представителей разных наций в одном месте мне до сих пор никогда встречать не доводилось – все переговоры и встречи, в которых я участвовал как переводчик, носили исключительно двусторонний характер. А тут… просто невероятная ситуация для наших дней.

Первые дни после того, как полицейские дебаркировали меня в этом терминале, я проводил в последнем ряду громадного зала ожиданий перед огромным окном, выходящим на лётное поле, удобно расположившись в мягком кресле и лениво наблюдая за своими собратьями по несчастью. Поначалу пассажиров было немного – прислушавшись, я различил среди них нескольких китайцев, группу правительственных чиновников из Скандинавии, состоящих между собой в сложно-переплетённых родственных отношениях, а также ожидавших рейс в противоположном направлении французов и представителей Ближневосточного вилайета ИДАРа с медово-смуглыми лицами и сладковатым выговором. Но с каждым днём резидентов поневоле в международном терминале становилось всё больше – немцы, японцы, африканцы, индусы, австралийцы – и разноголосая публика всё ближе подбиралась к моему удалённому ряду.

Самым смешным было то, я начал зарабатывать деньги. Дело в том, что денег у меня не было вовсе. По выходу из отделения полиции мне вручили мой многострадальный планшет, паспорт с парой банковских карт и даже ключи от моей воронежской квартиры, которым я, кажется, удивился больше всего – какой-то отголосок из прошлой жизни… Но когда я попытался снять деньги в аэропортовском банкомате, тот вежливо извинился, сообщил, что обе мои карты временно заблокированы, и для получения более подробной информации предложил связаться с моим банком. Чудненько, усмехнулся я. Российские спецслужбы наконец-то зашевелились…

Так вот, денег у меня не было вовсе, поэтому первые три дня вместо еды мне пришлось довольствоваться водой из-под крана в мужском туалете – благо там царила идеальная чистота, несмотря на минимальное количество обслуживающего персонала на территории терминала. А свой первый наличный заработок я получил благодаря поискам душа.

Утром четвёртого дня я сражался с воображаемыми ниндзя в дальнем углу терминала. Привыкшие к регулярным тренировкам мышцы требовали движений, а когда они начали совсем уж невыносимо ныть и подёргиваться от постоянного сидения на месте, я отыскал в зале ожиданий укромный закуток неподалёку от прохода в служебную зону и превратил его в мини-спортзал, наплевав на удивлённые взгляды других пассажиров. Уже через полчаса разгорячённые, растянутые мышцы удовлетворённо урчали, совсем как мой рыжий гулящий красавец Елисей, потягиваясь после суток беспробудного сна. Я скользил по матово-серому полу терминала, и отточенные веками и миллионами человеческих тел движения вытекали из моего тела одно за другим, сплетаясь в сложный узор из шёлковых нитей, петель, круговых уходов, резких выбросов силы, блоков, ударов. Движения вились, завораживали, влекли за собой дальше и дальше, так что невозможно было остановиться… Когда пол вокруг меня был завален грудами изувеченных призрачных ниндзюков, со стонами расползавшихся в разные стороны, я с чувством заслуженной гордости сел у прохладной стены и в изнеможении вытянул ноги. Вдоль позвоночника медленно стекали капли пота – замечательное ощущение, придающее телу восхитительное чувство лёгкости… когда у тебя чистое тело… но поскольку последний раз душ я принимал в тюрьме, сейчас моя кожа была покрыта непроницаемой коркой из засохшего пота и грязи, а от моей футболки, да и от меня самого изрядно несло… Ещё пару дней, и люди начнут от меня шарахаться сами.

– Вода, сверху… понимаете? Мыться? – приземистый полноватый немец отчаянно жестикулировал, барабанил себя коротенькими пальцами по лысеющей голове, потирал плечи и даже пытался сымитировать америкольский акцент, что выглядело довольно забавно, но, похоже, не производило никакого впечатления на стоявшего перед ним невысокого парня в комбинезоне уборщика, державшегося за ручку большой поломоечной машины. Лицо и лысина немца лоснились от жира – судя по всему, ему и впрямь настоятельно требовался душ. Впрочем, как и мне. Я засунул руку под футболку и почесал спину. Отвратительно потеть на грязное тело, такое ощущение, будто находишься в воздухонепроницаемом скафандре, просто парниковый эффект какой-то…

Щуплый уборщик со странноватым, немного перекошенным лицом – полная противоположность местным "альфа-самцам" что это, ошибка генных инженеров? – смотрел непонимающим взглядом на стоящего перед ним толстячка и в который раз повторял стандартную фразу:

– Извините, господин, но я не понимаю, что вы говорите. Со всеми вопросами вам следует обращаться в ваше посольство.

Не выдержав подобного "взаимопонимания", я поднялся и подошёл к собеседникам.

– Я могу вам помочь, если хотите.

Немец вздрогнул и испуганно посмотрел на меня. Что ж, вполне обычная реакция, когда человек слышит родную речь из уст иностранца. Мутанты-переводчики – изгои в любом обществе, несмотря на национальность.

– Вы… вы переводчик?

Я кивнул.

– Один, без сопровождения?

Ха, дожили! Может быть, нас и в клетках ещё держать?!

– … и чем вы можете мне помочь? – немцу явно никак не удавалось взять себя в руки.

– Я могу помочь вам найти душ. И перевести этому служащему любые другие вопросы, которые могут у вас возникнуть.

И, чуть помедлив, добавил:

– Разумеется, за определённую плату…

– Сколько?

Кажется, привычный язык цифр немного успокоил немца. Я постарался вспомнить цены в местном баре, сглотнув набежавшую слюну; оглядел немца с ног до головы, чтобы оценить его платёжеспособность, и умножил сумму в два раза:

– Сто баксов за минуту перевода.

– Не слишком ли высокая цена за ваши услуги?

– Если вы считаете, что у вас есть выбор…

Конечно же, выбора у немца не было, и я это прекрасно знал. Ни в одной из собравшихся в этом терминале групп иностранцев не было моих коллег. Переводчики повсюду ценились на вес золота и потому приставлялись только к особо важным делегациям, а остальные группы пользовались услугами посольских толмачей, что было стандартной практикой. Кто же мог предположить, что им придётся провести пару недель в аэропорту в ожидании рейса? В чужой стране без знания языка? Я развернулся и сделал вид, что собираюсь уйти, но немец поймал меня на рукав.

– Хорошо, я согласен. Спросите у этого служащего, где у них находится элементарный душ, – он был явно раздражён.

Я обернулся к парню, который всё это время в напряжённом ожидании прислушивался к нашему разговору, и сказал на америколе:

– У этого господина нет никаких проблем, которые требовали бы вмешательства его посольства. Он только хотел узнать, где в этом терминале находится душевая, чтобы пассажиры в ожидании своих рейсов могли принять душ. Вы же понимаете, насколько важно для людей, находящихся в замкнутом пространстве, поддерживать чистоту… – мой голос становился все более вкрадчивым, с лёгким налётом французского прононса, что делало его ещё более успокаивающим и убедительным. – Тем более что они находятся в такой великой и прекрасной стране, как Имперские Соединённые Штаты.

Парень с гордостью кивнул головой в знак согласия. Ободрённый, я продолжил:

– Они… мы все были бы вам очень благодарны за вашу помощь.

Парень ещё раз согласно кивнул и ответил:

– В этом терминале нет душевых для пассажиров, сэр.

Теперь настала моя очередь удивлённо смотреть на него. Нет душевых? В этом самом новом и самом крутом аэропорту мира нет душевых?! Их сочли ненужным излишеством, учитывая скудное количество международных рейсов? Или решили, что иностранцы обойдутся и так, если что? При мысли о том, что ближайшие несколько дней мне придется провести немытым, тело зачесалось с удвоенной силой.

– Но, может быть… – мне в голову пришла спасительная мысль, – может быть, здесь есть душевые для обслуживающего персонала, которыми могли бы временно воспользоваться пассажиры? Мы обратились именно к вам, поскольку вы являетесь законным представителем великой державы и мы считаем, что решить вопрос с душевой в вашей компетенции…

Я перевёл дух, напряжённо размышляя, чего бы ещё такого добавить к своей речи, чтобы получить доступ к желанному раструбу с сотней мелких отверстий и льющейся через них горячей, да пусть даже ледяной водой. Я ожидал чего угодно – категорического отказа, отговорок, что нужно получить разрешение начальства – но парень, который за время моей речи, казалось, прибавил десяток сантиметров роста от распиравшей его гордости, ещё раз согласно кивнул.

– Идёмте, я вас провожу.

И, дёрнув лицом, смущённо добавил:

– Правда, там очень непритязательно, не обессудьте…

Непривычное слово резануло мне слух. Я поражённо уставился на парня – а мальчишка-то оказался не так прост. Где только выискал это давным-давно забытое словечко "обессудьте"? В современном словаре америколы его нет, это точно. Может быть, не все американцы такие однослойные, как мне казалось? Или это только такие вот избранные, покорёженные судьбой?..

– Пойдёмте, он покажет нам душ, – обратился я к немцу.

– И всё это время вы переводили то, что я сказал? – в его голосе звучал неприкрытый сарказм.

– Всё это время я переводил то, что вы должны были сказать.

Я развернулся и пошёл вслед за уборщиком. Всю дорогу по металлическому лабиринту коридоров немец молча шагал рядом со мной.

Служебная зона международного терминала сильно смахивала на внутренности межгалактического корабля из фантастических фильмов ужасов. А когда я увидел мрачную душевую с бункерными дверями и массивными кнопками горячей и холодной воды, это ощущение только усилилось… того и жди из-за угла выскочит мерзко-скользкий монстр, зародившийся во чреве неизведанных закоулков гигантского корабля… Но немца, похоже, подобные фантазии не волновали. Когда уборщик ушёл, он скользнул взглядом по часам, извлёк из заднего кармана брюк портмоне с пачкой пепельно-зелёных бумажек и протянул две из них мне. Я не пошевелился.

– Я потратил на вас почти пять минут, – я перевёл взгляд с бумажек на колкие, затаившиеся глубоко под лобной костью глаза немца.

– Вы переводили не больше двух минут, – невозмутимо возразил он.

– Пять минут… я потратил на вас ровно пять минут, – сказал я, продолжая смотреть в его затаившиеся глаза.

Некоторое время немец стоял и раздумывал, не послать ли меня. Но потом, видимо, всё же решил, что я могу ему ещё пригодиться – кто знает, сколько времени придётся проторчать в этом терминале? – небрежно отсчитал ещё три сотенные бумажки и всунул мне их в руку.

– Хорошо, держи свои пятьсот баксов, раз ты считаешь, что ты их заработал… переводчик.

И энергичным шагом зашагал прочь по коридору. А я стоял и смотрел на пять бумажек, зажатых в моей руке. Впервые в жизни я заработал такие вот деньги… не виртуально-электронные, невидимые и чистые, перечислявшиеся на мои банковские счета, а оттуда незримо перетекавшие на счета бесчисленных ресторанчиков, магазинов, авиакомпаний и т. д., а такие вот осязаемые, мятые, настоящие… Я смотрел на бумажки в своей руке и не знал, поздравлять ли себя с таким заработком или же наоборот посочувствовать – что называется, докатился…

Слева от входа в наш терминал располагался небольшой барчик с весьма скромным ассортиментом. Неизменные бургеры с всевозможными приставками «кинг», «биг», «мега», около двадцати видов колы и, видимо, в уступку испорченным вкусам иностранцев чай трудноопределимого сорта, кофе и, о чудо, причудливое творение местного повара под названием «суши-бургер» – две лепёшки из белоснежного риса с зажатой между ними прослойкой из непонятной рыбы. После трёх суток вынужденной голодовки сдобренные дешёвым соевым соусом суши-бургеры показались мне воистину райской пищей, как и переваренный кофе, поданный мне улыбчивой барменшей. Часть заработанных денег я потратил в притулившемся рядом с баром сувенирном магазинчике, где приобрёл кошмарную футболку со статуей свободы на груди и ещё более кошмарные звёздно-полосатые семейные трусы. Мой утончённый вкус яростно протестовал против подобных дизайнерских шедевров, но я решительно пресёк его вопли – надо же мне надеть что-то чистое после душа?!

Так моя жизнь в международном терминале аэропорта Нового Нью-Йорка, великой столицы великих Имперских Соединённых Штатов, стала постепенно налаживаться. Случайные приработки выпадали всё чаще – решить бытовые вопросы с персоналом аэропорта, попросить соседей по залу ожидания передвинуться на несколько кресел в сторону или пораньше утихомириться вечером. Вновь прибывшие иностранцы на удивление быстро вычисляли меня в многолюдной толпе и тоже начинали задействовать меня в обустройстве своего нехитрого быта.

Утром и после обеда по два часа я занимался тем, что калечил и убивал всевозможными способами ниндзюков, гоблинов, троллей и прочих неблагородно-злобных тварей, порождённых извращённой человеческой фантазией. Удовлетворив свои кровожадные инстинкты, а вместе с ними и требующее жёсткой физической нагрузки тело, оставшуюся часть дня я проводил на своём удалённом ряду, куда ещё не добралась толпа пассажиров. В огромное окно перед собой я видел лётное поле, пустое и притихшее в ожидании надвигающегося урагана. Я удобно вытягивал ноги на противоположное кресло, надевал купленные в сувенирном магазине наушники, включал музыку и часами смотрел на огромное американское небо. Судя по всему, последнюю неделю за пейзаж в небесной канцелярии отвечал гениально-щемящий, пронизывающий насквозь, до трепета и до озноба, как холодный северный ветер с моря, Эндрю Уайет, мистический гиперреалист без художественного образования с мятущейся душой, не любивший «писать новые для него предметы».[32] День за днём, начиная с раннего утра, он педантично покрывал небосвод всеми двухсот пятьюдесятью оттенками серого, постепенно смещаясь к мрачной свинцово-смурой палитре. От его неба веяло сокровенным одиночеством, одиночеством, от которого ты можешь часами брести по пустынной дороге, подставляя своё лицо ветру… или лежать на берегу океана, бездумно глядя, как сквозь пальцы струится холодный песок… или сидеть в аэропорту в ожидании урагана и смотреть в тревожно-сизое никуда, думая о жизни… рай достаётся по цене, которую я не готов за платить…[33] вкрадчиво нашёптывал мне на ухо сумасбродный неврастеник Мэтт Беллами из глубины веков… да, этот гениальный брит прав… рай достаётся по цене, которую я не готов заплатить…

В харчевне было многолюдно и шумно, обильно ели, играли в кубки,[34] звали обслужниц, стучали по деревянным столам тяжёлыми кружками с густым ячменным пивом.

– Накиру, браток, да почто ж ты такой смурной стал? Всё думаешь о чем-то в последнее время, горюешь! На вот, пей!

Мой приятель, живоглазый улыбчивый декум,[35] хлопнул меня по плечу и фамильярно плеснул пива из своей кружки в мою.

– Да бросай ты толмачом служить! Так и загнуться недолго. Записывайся лучше к нам в войско! Ты в цене будешь, потому как сам видал – с оружием ладно управляешься. Возьму тебя к себе в пятидесятку, а там, глядишь, и до декума дорастёшь. Пойдём на персов или на медян вскоре, а то ишь как силой своей давят!

– Нет, – я покачал головой. – Не могу я пока. Дело у меня есть важное в Вавилоне. Атам поглядим…

– Да ладно, браток! Сейчас пойдём, найдём девиц покраше да повеселее, и про все свои важные дела разом забудешь! Давай допивай и…

Но я его уже не слышал, всецело погружённый в чужой разговор. Слева от нас за соседним столом сидело трое видных мужчин немолодого уже возраста. Рядом с ними на лавках лежали дорогие плащи, щедро украшенные вышивкой и золотыми чеканными пластинами, на поясах висели изящные кинжалы в усыпанных драгоценными каменьями ножнах. Знатные вавилоняне, судя по всему, при царском дворе служат… Мужчины изрядно выпили и громко говорили на арамейском, но, похоже, никого кроме меня их разговор не интересовал.

– Да слышишь, говорю тебе, не покупай ты дом рядом с этой башней! В один день все мины золотые свои потеряешь. Она только с виду как твердь, не покачнёшь, а разгневается могучий Эа…[36]

– О, друг, да о чём ты говоришь? Жёлтому Евфрату никогда не вырваться из своих каменных берегов, никогда не добраться до Этеменанки. Так что великий Эа тут бессилен.

– Я знаю, о чём говорю! Послушай меня. Мой дед начинал возводить эту башню ещё при Набопаласаре, а я достраивал её уже при нынешнем владыке. Там, глубоко внизу, под башней, где проходит граница между царствами живых и мёртвых, течёт река. В реке этой омывается великая подземная госпожа Эрешкигаль.[37] Супруг её Нергалу[38] ревнует её к владыке вод Эа. И однажды Эа испытает приступ любовной страсти, и подводная река вздуется, выплеснет своё семя из берегов и смоет башню Мардука!

– Так эта башня построена на подземной воде?! Но почему жрецы скрывают это ото всех?

– Да чтобы не вызвать царского гнева и людских сомнений. А из их храмовых подвалов нарыты вниз колоды глубиной всего в два гара[39], из которых они черпают воду. Поэтому-то и говорю тебе, друг, не покупай дом рядом с Эсагилой, если не хочешь в один день принять ванну в воде, где купается сама Эрешкигаль!

И мужчины громко загоготали.

А я сидел, оглушённый услышанным мною, омываемый со всех сторон многоголосым, многоязычным пьяным гулом…

Я встряхнул головой, но гул голосов не исчез, наоборот набрал силу, расслоился на отдельные частоты, заняв весь диапазон моего слухового восприятия. Я провёл рукой по лбу, чтобы отогнать наваждение, и почувствовал, как меня кто-то сдержанно, но сильно трясёт за плечо. С трудом разлепив глаза, я увидел склонившегося надо мной немца.

– Извините, господин переводчик, я взял на себя смелость разбудить вас. Вы не могли бы помочь мне с одним вопросом? – древние немецкие слова сливались в моём мозгу в тяжеловесный готический гимн.

Гул голосов продолжал нарастать, мало того, к нему примешалось звонкое щебетанье птиц в утреннем лесу. До меня даже начали доходить некоторые обрывки смыслов. Я приподнялся и сел. Сознание никак не могло выбраться из мутного болота сна, и мелодичные трели, достигая невиданных высот, превращались в острейшие стеклянные иглы, безжалостно вонзавшиеся в незащищённую мозговую плоть. Я повернул голову в сторону, откуда исходил звук, и увидел обосновавшуюся всего через пару кресел от меня целую группу австралийцев, которые, судя по всему, прибыли ночью, пока я безмятежно дрых, забыв про всякую бдительность. Ох, Алекс, нельзя так расслабляться, никак нельзя, а то так и с… разумной жизнью распрощаться недолго.

Шестеро мужчин и женщин оживлённо щебетали, издавая непревзойденные по своей изящности трели, россыпи и пересвисты. Мужские голоса не уступали женским, выводя сложнейшие гирлянды легато и стаккато, уходя в тончайшие фальцеты, будто играя на невидимых флейтах. Недаром переводчиками с австралийского во всём мире становились в основном женщины. Лично я понимал всё, но в ответ мог высвистеть разве что фальшивое «да» и «нет». Австралийцы увлечённо выясняли между собой отношения, раздражённая симпатичная девица выливала на других рулады не вполне литературных ругательств, те отвечали ей замысловатой россыпью хроматических полутонов.

Я молча кивнул немцу и с трудом поднялся на ноги. Муторный сон словно высосал из меня все силы. Голова немного кружилась, к горлу подступала тошнота, мне казалось, будто я плыву по желейным воздушным волнам, медленно колышущимся между стенами огромного аквариума. Слегка пошатываясь, я бесцеремонно протиснулся между коленями звонкоголосых обитателей южного континента и свернул в неширокий проход между рядами кресел. За последние пару дней терминал стал заметно многолюднее. Сроки виз истекали, и людям не оставалось ничего другого, кроме как перебираться на этот международный клочок земли. Люди сидели, полулежали, рылись в чемоданах, перемещались с места на место, жестикулировали, смеялись и говорили, говорили, говорили… их голоса накатывали на меня со всех сторон фантасмагорическими многослойными волнами несовместимых между собой смыслов, понятий, подтекстов – абсолютно невозможная, непозволительная, чудовищная смесь разнородных мировосприятий, мировоззрений и мироощущений, намешанная в одной колбе каким-то безумным алхимиком. Я не сразу понял, что происходит. Первая плеть жгучей боли ударила внезапно и резко. Словно из пучины этой адской многоязычицы-многоголосицы высунулась скользкая щупальца головоногого и хлестнула по обнажённому мозгу, оставляя за собой ошмётки ядовитой слизи. Второй удар последовал почти сразу же, с другой стороны. Потом третий, четвёртый… Я волчком крутанулся на месте, судорожно ища выход, но увидел перед собой только встревоженное лицо немца.

– Что с вами?.. Вам плохо?.. Я могу вам помочь?..

Отрывистые немецкие слова падали на мой мозг тяжёлыми, вывороченными из стен мрачных средневековых подземелий булыжниками, стараясь заживо погрести меня под своей поминальной пирамидой. Я замер, пытаясь понять, что он мне говорит, и потерял ту самую драгоценную секунду, когда ещё можно было бы сбежать, спастись от этого многоголосого монстра… но я не успел. Многоязычное головоногое вынырнуло из пучины, охватило мой мозг всеми своими щупальцами, впилось ядовитыми присосками, проникая внутрь, в мои святая святых, в сокровенную серую плоть, пытаясь расчленить её, вырвать свой кусок нейронного студня, упорно продолжающего хранить свои тайны от всех врачей и учёных. Я сполз на пол, на колени, обхватил голову руками, уже не контролируя себя, пытаясь хоть как-то защитить свой мозг – самого себя – от безжалостных жгучих плетей. Каждый язык, который доносился до меня из толпы, настойчиво требовал своего – уникальной, перестроенной только под него структуры сознания, и мой мутированный сгусток нейронов метался между ними, не в силах не подчиниться этому зову, сотворённый создателем для того, чтобы понимать, понимать, понимать…. Они были не виноваты, эти люди, которые обступили меня плотным кольцом, предлагали помощь, протягивали бутылки с водой, кричали, что нужно вызвать врача – мой мозг раскрывался навстречу их таким разным, почти несовместимым между собой языкам, в стремлении понять самому и помочь им понять друг друга… Изысканное бордо французского с примесью мелкой, секущей в кровь стеклянной пыли; замешанный на древних ядах тягучий мёд арабского; тяжёлые капли жира раскалённых в адском котле" великой справедливости" африканских наречий; инквизиторский ведьмин бульон испанского; безупречный в своей предельной остроте клинок японской катаны… и жаркий, настойчивый шёпот, исходящий из их многовековых глубин, требующий одного – пойми нас и помоги понять нас другим…

– Замолчите, пожалуйста… замолчите!!! – выдохнул-простонал я, задыхаясь от боли, уже не осознавая, на каком языке и кому я молю эти слова… – Замолчите…

И, словно внемля моей мольбе, по милосердной воле, снизошедшей ли свыше или поднявшейся из глубин моего подсознания, мой разум погрузился в благословенную беззвучную бездну, недосягаемую для щупалец многоязычного головоногого, туда, где стирались все рамки и правила, где оставалось только я, моё я, то, что управляло всеми миллиардами миллиардов нейронов, туда, где существовал лишь один язык – праязык всех существующих и существовавших когда-либо языков, где оставались только сокровенные смыслы, не требующие языковых облачений, чтобы быть понятыми и прочувствованными. Благодатная тьма охватила меня, и я мягко завалился на скользкий плиточный пол…

Невесомо-серая полутьма раннего утра нежно обволакивала меня со всех сторон. В приглушённом свете ламп толстое стекло потолочной линзы стало почти невидимым, так что казалось, что стоит неистовому ветру, сейчас в очередном приступе ярости рвавшему на клочки тяжёлое тревожное небо, на мгновение утихнуть, как корявые ветки с ошмётками листьев, пучки сухой травы и обрывки рекламных плакатов плавно спланируют прямо в центр зала. Я лежал в безопасном удалении от" жилой зоны" терминала. Интересно, кто догадался перетащить меня сюда, подальше от человеческих голосов? Да ещё и заботливо укрыть мягкой вельветовой курткой? Кем бы он ни был, этот догадливый – подозрительно догадливый – мой спаситель, огромное и искреннее ему спасибо.

Я приподнялся и сел, оперевшись спиной о колонну. От вертикального положения перед глазами поплыли круги, и вообще я чувствовал себя, как чудом спасённый утопающий, успевший прикоснуться к бездонному ничто. Поэтому я сидел и бездумно смотрел на зал ожидания главного международного аэропорта Имперских Соединённых Штатов, который в этот ранний утренний час был похож на лагерь переселенцев времён великого "возвращения домой". Это было время, когда люди разных национальностей, подгоняемые эпидемиями и войнами, в паническом страхе начали возвращаться на свои исторические родины – я видел такие лагеря в старых-престарых документальных хрониках. Между грудами чемоданов, рюкзаков, сумок, сверху заваленных ворохами одежды, спали люди, защищённые и одновременно ограниченные жёсткой скорлупой своего сознания, осенённые благодатью стабильности и здравомыслия. Но если в мире должно существовать некое равновесие между здоровьем разума и его болезнью, на чью тогда долю в полной мере выпадает второе?

Ладно, Алекс, хватит рассуждать о вечном. Выжил – молодец, а теперь надо и дела делать.

Осторожно, как крадущийся за мышью кот – не дай бог кого-нибудь задеть, разбудить! – я пробрался между спящими людьми к своему креслу и перетащил свои нехитрые пожитки в дальний угол терминала. Потом передвинул поближе к себе информационную стойку, чтобы защищала меня от посторонних глаз, развесил на ней выстиранные накануне трусы и футболки…

– Лёшка, да ты чистоплотен, как твой Елисей! Тот готов себя вылизывать по три часа кряду, чтобы даже запаха не оставалось, и ты такой же.

Берёшь с него пример? – Аля весело засмеялась. – Никогда раньше не встречала таких парней!

– Ну так я вылизываю себя, чтобы тебе потом было приятно вылизывать меня… – я улыбнулся и навалился на неё всем телом. – Попробуй?..

Воспоминания, воспоминания… только это тебе теперь и осталось. Я вытащил из кармана ключи от своей воронежской квартиры – тонкую металлическую пластинку с висящим на ней массивным брелком-оберегом. Вот уж не думал, что они будут сопровождать меня по всему миру! Потом достал планшет и провёл пальцами по экрану. Распознав мои отпечатки, монитор засветился чёрным светом и выкинул табличку «Приветствую тебя, хозяин». Я автоматически кивнул ему в ответ и едва не рассмеялся – ну вот, дожил, уже и с техникой начал общаться, как с живым человеком!

С трудом пробравшись сквозь завалы накопившихся писем, уведомлений, срочных предложений работы от настойчивых в своей нужде работодателей и прочего не интересовавшего меня сейчас мусора, я отыскал Алину страничку…

…Удалить файл «Я её люблю»?

Да!

Вы уверены?

Да!

Удаление невозможно. Файл используется. Пожалуйста, сначала разлюбите, потом удаляйте…

Я поплотнее закутался в чью-то заботливо оставленную мне куртку. Воздух был душным и густым, словно надвигающийся с океана ураган спрессовывал воздушную смесь над материком в студенистое марево. Но, несмотря на это, меня знобило. Холод рождался где-то глубоко внутри и навязчивой зыбью расходился по всему телу. Я поёжился… Сколько уже можно страдать из-за этой несчастной любви? Год, два, три, вечность?.. И что такое вообще эта любовь?! Безумный клубок чувств, мыслей, эмоций, где переплелось всё – невероятная нежность, интерес, вожделение, страсть, желание дарить заботу и счастье, жажда наслаждения, благодарность, ревность, тоска, болезненная зависимость, чувство полёта – клубок, где каждая ниточка, за какую ни возьмись, ведёт к ней, к ней, к ней…

Так, Алекс, срочно прекрати! Ты же знаешь, тебе нельзя думать о ней! Нельзя! Нужно срочно чем-нибудь себя занять, чем угодно, лишь бы не позволить мыслям о ней завладеть тобой, не поддаться этой дикой, неодолимой тоске… Я вспомнил про свой брелок-оберег – причудливая головоломка, подарок бывшего коллеги-переводчика и к тому же моего тёзки, торжественно преподнесённый мне в честь окончания университета. С Алексеем мы сдружились во время моей преддипломной стажировки в самом страшном департаменте МИДа – департаменте Латинской Америки – где он уже двадцать лет работал переводчиком с языка свистящих… а через два года после нашего знакомства стал пациентом элитной психиатрической клиники, расположенной у подножья Алтайских гор. Известие об этом я воспринял очень болезненно, словно потерял часть своей души… И с тех пор приезжал к нему примерно раз в год, останавливался в каком-нибудь доме отдыха по соседству, пару дней отходил от стресса суматошной жизни, днями напролёт бродя по горным тропинкам и с упоением вдыхая насыщенный травяными ароматами воздух, а потом навещал его. Не могу сказать точно, чем это было с моей стороны – проявлением дружбы или изощрённым самоистязанием – я старался не думать об истинных причинах своего ежегодного паломничества к нему. Но его брелок-оберег служил исправно, и, стоило мне ощутить в ладони его уютно-тёплую тяжесть, как меня охватывало фантастическое чувство покоя. Это была изящная самодельная вещица – Вавилонская башня, сложенная из сотни причудливой формы деталей, отлитых из податливого полупрозрачного пластика и на ощупь напоминающих тёплые морские голыши. По странной фантазии моего бывшего коллеги башня была сделана в стиле великолепного храма Саграда Фамилия великого испанца Гауди – сверхъестественная в своей божественной естественности, с массивным низом переплетённых корневищ мощных опор и контрфорсов и воспаряющими в небо веретенообразными шпилями, обильно украшенная параболическими арками, переходами и перемычками и сидящими на них, выглядывающими из утопленных в стенах ниш ангелами, демонами, богами, людьми…

Удивительное ощущение целостности и одновременно уникальной неповторимости каждой детали…

– Поздравляю тебя с окончанием университета! Теперь ты стал полноправным членом нашей элитной мутантской семьи, что, впрочем, является сомнительным удовольствием. А это тебе подарок. Держи. Сам сделал.

Алексей вложил мне в руку тяжёлый брелок.

– Нравится?

– Не то слово…

Я восхищённо разглядывал переливчатое чудо, не в силах оторвать глаз.

Всё произошло мгновенно – мой коллега протянул руку, выдернул какой-то кирпичик из основания башни, и та рассыпалась на моей ладони на сотню отполированных осколков. А тот засмеялся:

– Ну что, коллега, слабо теперь собрать эту башню обратно?

С тех пор я пытался собрать эту головоломку десятки раз, потратив на неё несколько бессонных ночей, крутя в пальцах каждую деталь, изучая её, подыскивая ей подходящее место, но всякий раз у меня получалось нечто иное – то приземистая пирамида, то уродливый средневековый замок, а один раз даже сложилась круглая, как шар, космическая станция «Звезда смерти» из древнего фильма «Звёздные войны». Но та самая единственно правильная, одновременно земная и небесная, кряжистая и ажурная, многообразная и единая, та самая проклятая богом Вавилонская башня, молельня всех сущих на земле языков и народов, упрямо ускользала от меня, оставаясь недоступной.

И вот теперь раз в год, обычно по весне, я приезжал в Сибирскую Швейцарию, чтобы навестить в психиатрической лечебнице создателя этой головоломки, чей разум рассыпался на мелкие осколки подобно этой башне, потеряв сцепляющую силу, смотрел в его равнодушные глаза с редкими проблесками сознания, и в голове у меня звучали его слова:

– Ну что, коллега, слабо теперь собрать эту башню обратно?..

Я уже пристроил, как мне казалось, на правильные места два десятка деталей, когда у меня за спиной раздался мягкий спокойный голос:

– Пытаешься построить Вавилонскую башню, сынок?

Я резко обернулся и увидел перед собой невысокого пожилого мужчину с таким же мягким и спокойным лицом, как и его голос. Одежда его была такой же спокойной и мягкой – коричневый вязаный джемпер, вельветовые штаны. Но ни светская одежда, ни даже пронзительно-цепкий взгляд не могли скрыть той ауры потусторонности, по которой я всегда безошибочно узнавал близких к церкви – к богу? – людей.

– Это всего лишь головоломка, святой отец, – порывшись в памяти, но так и не вспомнив, как принято обращаться к священнослужителям в православной церкви, я ляпнул первое, что пришло в голову. Ну да, нечасто мне доводится общаться с православными священниками, что тут поделаешь? Великая деглобализация пролила им на душу божественный елей, в разы увеличив ряды их паствы, раздув религиозный пыл и осязаемо укрепив веру среди людей, а также создав условия для того, чтобы воздвигнуть прочные стены на пути чужеродных богов из ближнего и дальнего зарубежья, которые за сотню лет накануне великого размежевания начали активное завоевание православных земель и умов. К нашей переводческой братии священнослужители относились с превеликой настороженностью, неофициально именуя нас дьявольским отродьем. Мы были вирусами, переносчиками чужеродной культуры, инфицирующими здоровое самосознание русской нации, покоящееся на прочном фундаменте православной веры. Не зря, ох, не зря ниспослано на нас проклятие почти неминуемого, неизбежного безумия. Выродки дьявола… взять хотя бы неправильный – ненамеренно или умышленно неправильный? – перевод первой строки Книги Бытия «В начале сотворил Бог небо и землю»! После тщательных лингвистических изысканий было доказано, что глагол древнееврейского языка бара, использованный в первом предложении Книги Бытия, означает вовсе не «создавать», а лишь «разъединять в пространстве», поэтому первое предложение следует читать «В начале Бог отделил небо от земли». Оказывается, мир не был создан Богом, и на самом деле Земля уже существовала, когда он создал людей и животных! Да уже за одну только эту богомерзкую «неточность» в переводе их всех следовало бы сжечь на костре!

– Можно мне присесть рядом? Не помешаю?

За огромным окном мышиная муть неба слилась с тёмной сталью взлётного полотна, и разъярённый ветер метал в стекло исполинские пригоршни песка вперемежку с каменной крошкой.

– Да нет, не помешаете… наверное…

Будто бы не услышав моего последнего замечания, мой собеседник кивнул, на удивление лёгким пружинистым шагом прошагал на другой конец зала и уже через пару минут поставил рядом со мной раскладное матерчатое кресло. Комфортно устроился в нём, откинулся на спинку и стал смотреть в окно, молча и безмятежно, словно бы там вовсе и не закручивались неуправляемые в своей мощи, чудовищные воздушные смерчи, а плескалось спокойное и ласковое море.

– Путешествуете, святой отец? – наконец не выдержав, прервал я молчание.

Мой собеседник неспешно оторвал взгляд от окна и задумчиво посмотрел на меня:

– Путешествую, сынок. Приходится… по делам церкви.

От его голоса веяло умиротворением, покоем, невероятной благостью, всем тем, чего мне всегда так не хватало и вызывало въедливую, сокровенную зависть…

А интересно, какие дела могут быть у православной церкви за границей? Да ещё и в Имперских Соединённых Штатах? Неужто после нескольких столетий непримиримых в своей фанатичности религиозных монологов церкви вдруг решили услышать друг друга, наладить диалог? Да нет, вряд ли. Слишком уж это невероятно. Но что тогда делает здесь этот явно не низкого ранга священнослужитель?

– Спасибо вам за куртку… Ведь это вы меня спасли?

– Спас?.. – казалось, своим внимательным взглядом он осторожно прощупывает тонкую оболочку моего сознания, пытаясь найти пути внутрь.

– Да, я. Я немного знаком со спецификой вашей работы и вашего мышления. Я имею в виду вас, переводчиков. Когда я увидел, как ты корчишься на полу, я понял, что с тобой происходит, отогнал всех и оттащил тебя подальше от людей и их голосов. Иначе, насколько я понимаю, тебе было бы очень плохо, верно?

Я молча кивнул. А не слишком ли хорошо, святой отец, вы разбираетесь в специфике нашей работы? Ведь русская православная церковь вот уже лет пятьсот как ничего не переводит и громогласно заявляет, что не нуждается ни в каких дьявольских переводах? Неужели всё-таки что-то переводит? Хотел бы я узнать, что именно… и зачем… По возвращению в Россию непременно нужно будет покопаться, разузнать, если, конечно, у меня будет такая возможность – ну, если по выходу из самолёта я не окажусь сразу же за какой-нибудь, тюремной или больничной, решёткой.

Порывы ветра за окном усиливались, наверное, ураган приближался к побережью. Свет несколько раз мигнул, и терминал погрузился в полутьму – остались гореть только лампы аварийного освещения. Впрочем, за последние два дня такое происходило уже не раз. Я развернул на полу носовой платок и аккуратно ссыпал в него детали головоломки, чтобы не потерялись в темноте.

– Думаешь, людям нужна Вавилонская башня? Та, что ты пытаешься построить? Ради которой мечешься по миру, рискуешь своей жизнью, свободой, будущим?

– Мечусь по миру?

О как… надо же, какие нынче информированные священники пошли… И откуда же такая осведомлённость? Божественное откровение снизошло? Ну да, конечно… И ведь что самое главное, Алекс, тебя это нисколько не удивляет, верно? Ты же понимал, что с тебя не спускают глаз, пристально следят за малейшим твоим чихом, поэтому подсознательно ожидал чего-то подобного… Только вот интересно, какую из сторон этот батюшка представляет? Скорее всего, конечно, нашу родную российскую федеральную службу безопасности, но точно так же он может работать на китайские, ИДАРские, американские и ещё бог знает на какие спецслужбы. Тут ни за что нельзя поручиться. Я посмотрел в лицо своему новому знакомому, но в глазах того читалось только искреннее участие и пытливый интерес. Да уж, умеют они подбирать… собеседников, у спецслужб всегда были отличные психологи.

– Я думаю, ты сам всё прекрасно понимаешь, сынок, – в полутьме его голос звучал ещё мягче и проникновеннее. – Если ты хочешь, мы продолжим наш разговор. Если нет – твоё право. Извини, что нарушил твоё уединение…

Он замолчал. Ну конечно, "твоё право"… можно подумать, если я откажусь, они оставят меня в покое! Всё равно своего добьются, возьмут меня не мытьём, так катаньем…

– Да, я хочу продолжить этот разговор, – я с трудом сглотнул слюну. В отличие от голоса моего собеседника, мой голос звучал отрывисто и напряжённо – ни к чёрту у тебя стали нервы, приятель. Хотите поговорить, святой отец? Что ж, давайте поговорим… – И начнём мы с того, что вы мне скажете, на кого вы работаете.

Он улыбнулся.

– На кого я работаю? На бога… Я представляю интересы русской православной церкви. И никого более.

– Вот как? А какие интересы могут быть у русской православной церкви в столь дальнем зарубежье? Да и вообще в зарубежье?

– На данный момент единственный интерес, который есть у нашей церкви в дальнем и недальнем зарубежье, – это ты.

Я замер, пытаясь осознать услышанное. Я и РПЦ?! Да скажи мне кто-нибудь всего полгода назад, что я буду интересовать РПЦ, да ещё и интересовать так сильно, что она пошлёт за мной своего соглядатая, я бы только покрутил пальцем у виска!

– Вернее, не только ты, но и то, что ты ищешь.

– Ха, да я сам не знаю, что я ищу!

– Мальчик, мы тоже пока не знаем, что именно ты ищешь – самого ли бога, или одно из его божественных проявлений, или доказательство его существования, или же свидетельство его присутствия на земле. Но в любом случае наши интересы совпадают. Поэтому мы пристально наблюдаем и будем продолжать наблюдать за тобой, за каждым твоим шагом, движением, взглядом, мыслью. Кто знает, может быть, ты и выведешь нас к Нему…

– Но почему именно я?

– Я бы сам хотел знать, почему именно ты… а не кто-либо другой, более достойный, – мой собеседник улыбнулся.

Ах вот, значит, как… значит, они тщательно покопались в моём прошлом, досконально изучили мой психологический портрет, пристрастия, слабости, живущих в моей голове тараканов наконец, и в итоге сочли меня "недостойным"… но всё же решили не мешать мне, дать шанс попытаться – а вдруг и впрямь что получится, чем чёрт или, вернее, бог не шутит?.. И теперь наблюдают за мной, как за лабораторной мышкой. О, как это милосердно и человечно! Я почувствовал, как помимо моей воли меня начинает захлёстывать волна беспричинной злости.

– Только знаешь, я хотел предупредить, даже предостеречь тебя об одной вещи…

– Всего об одной? А я-то думал, что в моём положении существует масса вещей, по поводу которых меня можно предостерегать!

– Ты зря злишься, – священник покачал головой. – Мы не желаем тебе ничего плохого. А хотел я предостеречь тебя об одном… даже если ты действительно найдёшь то, что ищешь, ты вряд ли получишь то, что ты хочешь…

– И что же, по-вашему, я хочу?

А ведь и вправду, что я хочу? Я даже не знаю в точности, чего я ищу, а уж чего хочу… Может быть, вы, святой отец, знаете, чего я хочу? Или ваш всевышний патрон? Просветлите меня, а? Но тот и другой молчали, по-видимому, ожидая моего ответа. Что ж, ладно, попробую сам…

– Я хочу дать людям понимание… точнее даже не понимание, а хотя бы желание понять друг друга…

– И ты думаешь, что людям нужно такое понимание? – в голосе моего собеседника скользнул такой горький, несвященнический скептицизм, что я с удивлением поднял на него глаза.

– …разве нет?

– Брось, мальчик, – усмехнулся он, – с твоим-то умом и аналитическими способностями да быть таким романтиком. Людям не нужно никакое понимание. Они не возьмут его, не примут. Мягко говоря, они попросту к нему не готовы.

Мир за стенами терминала превратился в единообразную грязно-серую массу, словно его взбивал гигантским миксером свихнувшийся повар-исполин. Мелкие камни, массивные ветви, пластиковые стаканчики и прочий мусор с глухим стуком обрушивались на стекло – казалось, ветер был в ярости оттого, что в этом мире сохранился последний уголок тишины и спокойствия, и стремился во что бы то ни стало прорваться вовнутрь. Но сейчас меня мало беспокоил надвигающийся катаклизм. Да пусть хоть весь мир начнёт рушиться за стенами этого терминала, мне нужно закончить разговор с этим человеком, нужно разобраться, понять…

– Не готовы? Но почему?

– Да потому что понимание, подлинное, глубокое, искреннее понимание всегда несёт с собой слабость. Неужели ты, переводчик по рождению и по профессии, до сих пор этого не понял? Гораздо легче отстраниться, отгородиться высокой стеной, уверить себя в своей самодостаточности. Помнишь, как там у братьев Стругацких… «они способны на любые крайности, на самую крайнюю степень тупости и мудрости, жестокости и жалости, ярости и выдержки. У них не только одного: понимания. Они всегда подменяли понимание какими-нибудь суррогатами: верой, неверием, равнодушием, пренебрежением. Как-то всегда получалось, что это проще всего. Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться, чем понять. Проще плюнуть, чем понять…».[40] И, знаешь, на самом деле, проще даже полюбить, чем понять. Люди слишком слабы, чтобы захотеть понять друг друга. К настоящему пониманию – к такой слабости — можно прийти, лишь будучи по-настоящему сильным… неподдельно, неотъемлемо, изнутри…

– Чтобы позволить себе быть слабым, нужно сначала стать сильным?

– Да, сынок, именно так. Слабость без внутренней силы – это всего лишь гниль. Или беспомощность. Или зло.

– И вы хотите сказать, что мы, переводчики, вместе с пониманием несём с собой такую слабость? Подрываем наши нации изнутри, размываем национальную идентичность и всё остальное, в чём обычно нас обвиняют?

– Не суть важно, что вы, переводчики, с собой несёте, – его голос внезапно зазвучал неприкрытой язвительностью, – Вопрос в том, что у вас хотят и способны взять. Или что вам разрешают дать. И ты, мой мальчик, прекрасно знаешь, что случается с теми, кто хочет дать людям больше, чем они хотят или могут взять. Все эти миссии, пророки, еретики и прочие неспокойные духом — история людского рода изобилует человеческими трагедиями, да и комедиями, впрочем, тоже. Людям не нужна твоя Вавилонская башня.

– Но она нужна мне! – вскинулся я.

Теперь мы уже смотрели друг на друга, как два непримиримых врага. А ведь и впрямь, Алекс, нужна ли тебе эта башня? Какое понимание ты хочешь дать людям, если сам не сумел понять ту единственную женщину, которую ты любишь? Неужели этот церковник прав, и полюбить действительно проще, чем понять? И снова, как всегда, когда я вспоминал об Але, меня захлестнула волна глухой боли. Дать людям понимание… я криво усмехнулся… ну-ну, попробуй.

– И я сделаю всё, чтобы она была построена.

Мой собеседник поднялся, будничным жестом достал из кармана брюк носовой платок, протёр им покрытый испариной лоб и, как ни в чём не бывало, кивнул мне:

– Мы будем всячески содействовать тебе в твоих поисках, переводчик. И будем всячески противодействовать тебе в достижении твоей цели…

Кстати, ты не находишь, что здесь становится слишком душно? Кажется, отключилась система кондиционирования…

…Действительно, здесь становится слишком душно. Я стряхнул с себя остатки сна, выдернул из ушей импровизированные беруши, которые перед посадкой в самолёт второпях скатал из оторванных от носового платка полосок ткани и предусмотрительно засунул в уши в целях собственной безопасности – я сомневался, что моё сознание сможет выдержать ещё одну атаку многоязычного спрута. Но в хвосте этого старого лайнера двигатели гудели так интенсивно, что я не слышал даже богатырского храпа своего соседа-украинца, крепко спавшего в соседнем кресле. Тяжёлую тушу самолёта мягко потряхивало на воздушных волнах.

Я вставил в уши наушники и включил старый русский рок – специально ради него изучил в своё время старорусский…

Я шёл к себе домой,

Я шёл по мокрым лужам,

По скользкой мостовой

Ногами снег утюжил.

А мокрый снег падал,

А я шёл домой

По зимнему саду,

По пустой мостовой.

Он шёл со мной рядом,

Шпионил за мной,

Следил за мной взглядом,

Бесшумный конвой.

Я не выдержал и начал тихо шептать вслед за Бутусовым.

И вот я стою

На краю снегопада,

С неба падает снег,

Значит, небу так надо…

Как же я соскучился… до дрожи в кончиках пальцев истосковался и по скользким мостовым, и по этому бесшумному, следящему за мной конвою… Из России я уехал в июле «на несколько дней», а теперь на дворе уже ноябрь. Как же хочется забыть обо всём, забыться, и вот так вот бездумно и безоглядно стоять на краю снегопада, подставляя лицо под невесомые снежинки…

В это трудно поверить —

Я вернулся домой,

Ты открыла мне двери,

Снег вошёл вслед за мной.

И вдруг снег растаял,

Увидел тебя,

На пороге остались

Только капли дождя.

Нас уносит река

Плавных вёсел волнами,

Словно кто-то открыл

Все небесные краны.

Мы стоим на краю,

На краю водопада,

С неба льётся вода,

Значит, небу так надо…[41]

Мощный рывок выдернул меня из кресла в проход между рядами. Цепкие руки сорвали с меня наушники, развернули лицом к креслу, и в ухо мне проговорили сиплым шёпотом-полусвистом на искорёженном португальском:

– С-с-стой с-с-смирно… не вс-с-сдумай дергац-ц-ц-с-с-ся, европеецс-с-с…

Мне быстро и умело стянули пластиковой лентой запястья, потом так же профессионально связали ноги, оставив около фута свободной ленты, чтобы я мог самостоятельно передвигаться, и бесцеремонно толкнули обратно в кресло.

Их было человек десять, работали они слаженно и профессионально. Длинные, сильные, гибкие, пожалуй, чересчур гибкие тела, вызывавшие некое подсознательное чувство отвращения – было видно, как под камуфляжной тканью изгибаются их мощные позвоночники, напоминая извивания гигантских рептилий. Двое свистящих держали на взводе облупленные чёрные автоматы, остальные методично выдёргивали из кресел послушных пассажиров, связывали им руки и ноги и усаживали обратно на места. Да… кажется нескоро придётся мне постоять на краю снегопада… если вообще когда-нибудь придётся в этой моей земной жизни…

Слухи о том, что свистящие захватывают самолеты над Атлантикой и Тихим океаном, ходили давно, время от времени то затихая, то вспыхивая с новой силой. Но слухи так и оставались слухами. Наши российские спецслужбы успешно утаивали любую информацию, а международная коммуникация была слишком скудной и ограниченной, чтобы можно было узнать, как обстоят дела в других странах. Мировая общественность, если это слово было применимо к нынешнему скопищу чурающихся друг друга, как чумы, «международных субъектов», старательно закрывала глаза на любые намёки о воздушном пиратстве, не говоря уже о том, чтобы предпринимать конкретные жёсткие шаги, осознавая свою немалую долю вины в том, что произошло почти шестьсот лет назад между тогда ещё неимперскими Соединёнными Штатами и странами Латинской Америки, которые стали очагом страшнейших смертельных заболеваний, молниеносно распространявшихся по всему Новому свету. От этих болезней не было лекарств, не было спасения, и американцы, чтобы выжить самим, решили выжечь дотла очаг…

Тогда, после серии страшных ядерных бомбардировок, уничтоживших большую часть населения Латинской Америки, в живых остались в основном прямые потомки индейцев – видимо, было что-то такое в их генах, что позволило им выжить при зашкаливающем уровне радиации. Выжившие ушли под землю. В буквальном смысле слова. Поначалу переселились в древние пещеры и подземные индейские святилища, затем начали рыть собственные туннели, строя там поселения, постепенно разраставшиеся до размеров настоящих городов. Вся Южная Америка была изрыта разветвлённой сетью подземных туннелей, на поверхности оставаясь похожей на безлюдную, выжженную пустыню, кое-где вздыбливающуюся в облака мёртвыми скалами. Первые туннели рылись вручную, с низкими потолками, и передвигаться в них можно было только на четвереньках. Но люди с расшатанными радиацией генами быстро приспособились к новым условиям… За несколько веков подземная жизнь изломала и изменила их внешность – их тела вытянулись в длину, ноги укоротились и изогнулись, став похожими на лапы огромных ящеров. А в языке из-за особенностей прохождения звуковых волн по узким изогнутым коридорам в изобилии появились свистящие звуки, способные пролетать большие расстояния подобно сфокусированным лучам. Собственно говоря, потому-то эту странную смесь испанского, португальского и индейских наречий и стали называть языком свистящих…

Переводчиков со свистящего во всём мире можно было счесть по пальцам. И вовсе не потому, что этот язык был каким-то там суперсложным. Нет. С точки зрения мутанта-переводчика – язык как язык, не сложнее арабского или китайского, хотя его смахивающее на шипение змеи произношение в сочетании с экзотической внешностью свистящих, надо признать, производило весьма устрашающий эффект. Главная причина крылась в характере свистящих. Они не желали идти на контакт ни в какой форме, озлобленные на весь мир, движимые одним желанием – мстить. Конечно же, их можно было понять… Львиную долю их национального бюджета составлял доход от пиратства – они промышляли по всем четырём океанам, а в последнее время проникли и в воздушное пространство. Поговаривали, что их инженеры даже разработали специальную модель летательного аппарата, которая позволяла перехватывать самолёты прямо в воздухе. За заложников они требовали огромные выкупы, и другие страны послушно выкупали своих граждан, не желая нарушать хрупкую стабильность в мире… И впрямь, учитывая ограниченные масштабы подобной торговли людьми – два-три самолёта, да и то не полностью заполненных, за полгода – стоит ли поднимать из-за этого шумиху? Если небольшое жертвоприношение может хоть как-то компенсировать нашу вину за чудовищное преступление перед этой нацией, почему бы и нет? Кроме того, не опасно ли ещё больше загонять в угол и без того обезумевшего от горя и физических страданий зверя? Единственное, что можно сделать – постараться в ещё большей степени ограничить зарубежные поездки своих граждан, по крайней мере, те, что предполагают перелёты через океан…

Короче говоря, в Стране навеки павших, как именовали своё государство свистящие, раньше мне бывать никогда не доводилось. Раз пять я переводил на переговорах с их министром иностранных дел, угрюмым вараноподобным существом, которому больше бы подошла роль палача в фильме ужасов, да время от времени меня просили перевести их международные видеотрансляции. Но, как говорится, неисповедимы пути Господни… Кажется, вы обещали мне содействие в моих поисках, святой отец? Или это ваш бог уже начал действовать… столь непредсказуемым образом? Я не выдержал и громко фыркнул от смеха. И в тот же момент профессиональный точечный удар прикладом в висок счастливо прервал мой поток сознания…

У моих ног лениво текла река, будто ворочался лощёный водяной дракон, поигрывая своей гематитовой чешуёй с густой россыпью солнечных бликов. Стояла середина зимы, воздух был холодным и прозрачным и искрился бесстыже-радостно под яркими лучами солнца. Я поплотнее закутался в толстый шерстяной плащ с меховой оторочкой, богато расшитый бисером из переливчатых драгоценных камений и золотыми чеканками, под которым в тому же скрывалась тёплая добротная рубаха. В моей душе по-прежнему властвовал мёртвый холод, но теперь температура вокруг меня, казалось, сравнялась с температурой внутри моего тела, поэтому бивший меня мучительный озноб немного отступил.

– Да, Ханания, ты прав. Люди должны прийти к богу сами… – я на мгновение запнулся, – как пришёл к нему я. Но путь этот может быть долгим, очень долгим. Сколько человеческих душ погибнет за это время!

Мы можем помочь людям. Не позволить невинным душам обратиться к лживому богу, а уже заблудших заставить от него отвернуться… И для этого нам нужно сделать лишь самую малость – стереть с лица земли эту обитель дьявола, скрывающегося под личиной великого Бела-Мардука. Пока зиккурат возносится до небес, люди будут верить в могущество сатаны, именуемого ими сыном чистого неба. Зиккурат довлеет над их душами, не позволяет им вырваться из-под своей власти, разве вы этого не понимаете, братья мои?

Ханания и Мишаэль сидели на плоском камне, тесно прижавшись друг к другу, как два нахохлившихся воробья. Дешёвенькие, протёртые едва не до дыр плащишки плохо защищали от пронизывающего ветра. Наверняка ещё и недоедают, бедолаги, вот тело-то и не греет.

– Но разве можно подталкивать людей к богу через насилие? – Ханания явно продрог до костей.

– Добро должно быть сильным, разве не так? Если ты идёшь по улице и видишь, что на дитя напал бешеный пес, ты убьёшь пса, но спасёшь ребёнка, верно? То есть ты сотворишь великое добро, сотворив малое зло. А тут речь идёт о спасении не одной человеческой души, а многих тысяч душ!

– Но брат Даниил не одобрит этого! – вмешался Мишаэль. – Он не позволит нам это сделать, я уверен.

– Брат Даниил – замечательный человек, добрый и мудрый. Моё уважение к нему беспредельно. Но не всё подвластно его пониманию. Он всего лишь человек. Поэтому ему необязательно знать о нашей задумке… Но когда мы воплотим в жизнь замышленное нами, когда он увидит, сколько людей обратилось к свету благодаря тому, что мы разрушили обитель дьявола, он всё поймёт и одобрит, я в этом нисколько не сомневаюсь!

– Ты хочешь, чтобы мы разрушили башню… втайне от Даниила?! – похоже, Ханания и Мишаэль не верили своим ушам.

– Он уезжает вместе с царским двором на несколько недель из города, как раз до новогодних празднеств. Мы успеем всё подготовить.

Я внимательно посмотрел на своих друзей. Жаль их, конечно. Чудесные парни, искренние и добрые, правда, довольно недалёкие… но именно такие-то мне и нужны. На примете у меня есть ещё пара "наших"… впятером за два месяца должны управиться.

– Но как ты собираешься разрушить такую гигантскую башню – пятидесяти царских локтей в основании и стольких же локтей в вышину?[42]

Так-так, отлично, мы уже перешли к вопросам по делу. Значит, мне всё ж таки удалось их зацепить.

– Братья мои, зиккурат только кажется незыблемой твердыней. Помните, что сказал наш брат Даниил царствующему Навуходоносору о колоссе на глиняных ногах? Зиккурат – что тот же колосс. Он стоит на подземной реке, которая может смыть его в любой миг, и мы… мы только поможем реке это сделать. Мне известен способ. В один год я ездил с торговым караваном далеко на восток, туда, где живут желтолицые люди. Мне довелось узнать рецепт одной смеси – те люди называют её дымным порохом и хранят в строжайшей тайне.[43] Для этого нужно смешать три вещи – древесный уголь, серу и селитру. Потом эту смесь поджигают, и происходит огненный удар, который они называют взрывом. А сама башня непрочна. Я говорил со строителями – она сложена из глиняного кирпича, который высушили на солнце, а снаружи обложена обожжённым кирпичом и скреплена асфальтом. Нам нужно лишь разбудить при помощи дымного пороха подземную реку, и та смоет этого колосса, как песчаный домик.

– Но там же погибнут люди! Я не хочу быть убийцей! – воскликнул Ханания. – Я не желаю брать на душу такой грех!

О все сущие боги этого мира! Терпение, Накиру, терпение…

– Мы не будем убийцами. Мы разрушим башню на восьмой день новогодних празднеств, во время главной процессии, когда золотую статую Мардука вынесут из Этеменанки и понесут в Палату Судеб. Мы подготовим всё необходимое и, когда все люди покинут Эсагилу,[44] разбудим реку. Нужно лишь загодя всё подготовить…

– …Нужно лишь загодя всё подготовить, – задумчиво повторил я, отвернувшись к реке, чтобы Ханания и Мишаэль не могли увидеть, как по моему лицу расплывается счастливая улыбка. До сих пор не отступавшая от меня ни на шаг, замешанная на безумной тоске и испепеляющем холоде тревога, безжалостно выжигавшая мою душу, наконец-то ушла, уступив место чистейшему, как капля родниковой воды, и одновременно пьянящему, как глоток терпкого кровавого вина, предвкушению мести…

Страна навеки павших. Наедине…

Тяжёлый, наполненный песчаной пылью воздух с трудом проникал в мои лёгкие, обдирая нежную плоть бронхов. Я с трудом сглотнул вязкую слюну и дёрнулся от обжигающей боли в виске. Чужеродный кусок металла, который вчера мне впаяли в левый висок – клеймо, которым свистящие метят своих рабов – излучал пульсирующую боль, волнами расходившуюся по всей черепной коробке. Кожа вокруг клейма набухла и натянулась. Мне очень хотелось ощупать пальцами изуродованный висок, но боль была настолько острой, что я побоялся к нему прикасаться. Ну и чёрт с ним, всё равно уже ничего не исправить, от клейма не избавиться – теперь уже на всю жизнь, да и стоит ли переживать, если эта жизнь продлится в лучшем случае пару-тройку месяцев?..

Я отполз от ржавой решётки, которая была намертво вмурована в стены грота. Выдолбленный в скальной породе, грот был метров пяти в ширину, а в высоту – если бы я сейчас был в состоянии подняться на ноги, то грубо отёсанный потолок почти касался бы моей головы. Откуда-то из закутка доносилось журчание льющейся воды – о как, здесь даже предусмотрена комната, вернее, пещерка личной гигиены?

Солнечный треугольник заканчивался в метре от решётки, а остальную часть грота заливала чернильная тьма. Я решил доползти до противоположной стены, но неожиданно наткнулся на чьи-то вытянутые ноги.

– Кто здесь? – вместо вскрика из пересохшего горла вырвалось глухое, похожее на уханье ночной птицы, ну или на речь свистящих сипенье. В ответ раздалась обрывистая фраза на скандинавском. К сожалению, скандинавского я не знал – не дошли в своё время руки разобраться в этом холодно-суровом сплаве шведского, финского и норвежского наречий.

Ноги исчезли, видимо, сидевший у стены человек подтянул их к себе. Второй голос говорил на грубоватом, словно перекатывают во рту круглые голыши, африканском наречии. Мне показалось, что это был кастовый говор моряков, но я не был в этом уверен. Переводчик, чёрт тебя возьми… профессионал… хорошо хоть способен распознать языки на слух. К счастью, третий голос звучал на почти родном французском:

– Привет! Как себя чувствуешь?

– Спасибо… как-то чувствую…

Мои глаза наконец-то немного привыкли к темноте, и я различил три смутные фигуры, скрывавшиеся от испепеляющего солнца в глубине грота.

– Крис, – представился мой собеседник. Он проворно пододвинулся ко мне и протянул руку. – Очень рад наконец-то увидеть здесь своего соотечественника. Хотя и не уверен, что слово "рад" уместно в данной ситуации.

– А я Алекс. Только я не француз, а русский…

– Но ты говоришь по-французски?

– Да, но я всего лишь переводчик…

Но вместо того чтобы отдёрнуть руку от мутанта-полуизгоя, к чему я был готов, чего ожидал по привычке, Крис лишь крепко сжал мою ладонь.

Здесь всё это уже не имело значения. Здесь не было наций, различий, границ… здесь была только общая тоска, кровь и смерть.

…Было жарко, почти невыносимо жарко всё время – утром, днём, вечером – кроме нескольких коротких часов в середине ночи, когда из бесконечных, бездонных нор, которыми были изрыты андские горы на самой границе с Патагонской пустыней, как из аэродинамических труб вырывались потоки холодного воздуха, приносившие с собой не столько прохладу и свежесть, сколько болезненный озноб, сотрясавший изнурённое за день тело.

Иногда в короткие минуты передышки я отыскивал куцый клочок тени, примащивался на него, закрывал глаза и вспоминал, вернее, пытался вспомнить зиму. Впервые я увидел зиму в четырнадцать лет, когда приехал в Россию из тёплого морского Гонконга, и с тех пор это таинственное чёрно-белое время года, когда весь окружающий мир словно замирал с обнажённой душой, навсегда напоило меня колдовским приворотным зельем. Как только на город обрушивались первые снегопады, приносившие с собой оглушающую ватную тишину и непостижимое для меня умиротворение, я начинал жить в сказке. Я мог часами бродить по городу, словно погружённому в светящийся изнутри сумрак, спускался по крутым изогнутым улочкам к набережной, а снег всё сыпал и сыпал, то щедро и ласково покрывая мою голову и плечи крупными хлопьями, то деликатно и вкрадчиво прикасаясь к волосам невесомыми снежинками, то яростно швыряя мне в лицо колючей стружкой. Я испытывал изысканный экстаз, ощущая, как морозный, чистейший до хрустального звона воздух пропитывает моё тело насквозь, до последней клеточки. Я бродил с глазами и душой нараспашку – и зима отвечала мне тем же… Это было самое сокровенное, самое интимное время года, время только для меня одного, время, когда можно было остаться с самим собой и с этим миром наедине…

Я больше не был переводчиком. Я был гладиатором… да-да, как бы дико и нелепо ни звучало это в наши дни, на нашем этапе развития человеческой цивилизации с её веками борьбы за гражданские права и свободы за плечами… я был бесправным рабом, сражающимся на потеху публике… Одна тренировка с утра на каменистом плато, зажатом между голых красноватых скал. Когда граница чернильно-синей тени отступала к противоположной скале и испепеляющее солнце накаляло площадку, как жаровню, нас разводили по камерам-нишам, где я долго стоял, не мог вылезти из-под хлипкой водяной струи, лениво сочившейся из узкого отверстия в каменном своде. Если вечером не было представления, почти на закате нас выгоняли ещё на одну тренировку на то же раскалившееся за день плато. Сами гладиаторские бои проходили по вечерам в местном Колизее. Так называли гигантский мрачный амфитеатр, вырубленный в одной из скал, высокий сводчатый купол которого был декорирован самой природой – в мерцающем свете факелов причудливо извивающиеся прожилки горных пород на потолке напоминали гибкие тела ящеров.

По вечерам ступенчатая чаша амфитеатра наполнялась до отказа, люди сидели даже в проходах между рядами, плотным строем стояли вдоль стен, и вся эта толпа безумствовала, кричала и свистела от восторга, кстати говоря, делая последнее с непревзойдённым профессионализмом. Время от времени источником этого острого наслаждения толпы становился я. Мощным толчком в спину меня выталкивали на ярко освещённую арену, и со всех сторон из темноты на меня устремлялись тысячи желтоватых, круглых от возбуждения глаз. Моих соперников по поединку – поначалу одного, а спустя пару месяцев трёх-четырёх человек – выпускали через туннель на противоположной стороне арены. И начиналось постыдное театральное действо, в котором я гораздо больше ощущал себя низкопробным актером, нежели гладиатором.

«…если ты не выиграл бой в первые секунды, этот бой ты проиграл…» Я очень хорошо помнил этот урок. Ещё бы, он был вбит в меня, вбит в буквальном смысле, годами тренировок и миллионами делов боли – или в каких там единицах измеряют интенсивность этого ощущения? Молниеносные движения мастера Джана, острая боль в вывернутом плече и стёсанной о каменную площадку щеке, и глуховатый голос, произносящий эти слова… раз за разом… из года в год… «…если ты не выиграл бой в первые секунды, этот бой ты проиграл…»

В первые дни я раскидывал их на арене, как щенков – без особых усилий и без всякой жестокости. Да они, мои вынужденные противники, и были похожи на неуклюжих и неопытных щенков. И неудивительно – в своей прежней жизни большинство из них были безобидными политиками, чиновниками или коммерсантами. Все усилия свистящих научить их зачаткам боевого искусства шли прахом, и бывшие бизнесмены и политики с достойным уважения усердием, но абсолютно не впечатляюще и безобидно – к великому сожалению наших "хозяев" – молотили друг друга кулаками на песчаном полу арены, поливая его кровью из разбитых носов. Я обращался с ними бережно и аккуратно. Недаром ушуистское цинна, так называемое искусство захвата, контроля и перелома суставов, очень похоже на вальс… раз, два, три… раз, два, три… раз – захватить, два – вывернуть сустав, три – надавить до лёгкого сухого хруста… Я отбрасывал их от себя одного за другим, стараясь не наносить особых увечий… Не собираюсь я калечить своих собратьев по несчастью ради удовольствия каких-то рептилий.

Примерно через месяц, когда утренняя тренировка почти подошла к концу и красноватый камень плато накалился под отвесными лучами солнца, как адская сковорода, из узкого лаза, по которому перемещались только местные жители – для нас, прямоходящих, было выдолблены специальные ходы повыше – выпрыгнул один из наших" хозяев". Упруго подбросив себя на ноги, он принял вертикальное положение, отыскал меня взглядом среди других пленников и, извиваясь на ходу мощным телом, приблизился ко мне.

– Чем с-с-санималс-с-ся раньш-ш-ш-е? – прошипел он, буравя меня холодными жёлтыми глазами.

– Ушу. Это китайское боевое…

– С-с-снаю, – оборвал меня свистящий. – Ты делаеш-ш-шь вс-с-сё с-с-слишком быс-с-стро… Рас-с-стягивай бой, играй с-с-с ними… Дос-с-ставляй зрителям удовольс-с-ствие… яс-с-сно?

– Ясно, – кивнул я ему. Как скажешь, дружок. Хочешь игры? Будет тебе игра.

– Откуда с-с-снаеш-ш-шь наш-ш-ш язык?

– Я переводчик.

– Яс-с-сно, но это уш-ш-ше не ваш-ш-шно.

Он скользнул по мне презрительным взглядом, переговорил о чём-то с нашими "тренерами", пару раз ткнув в мою сторону пальцем, и исчез в тёмном отверстии лаза.

Так я стал устраивать инсценированные поединки. Я танцевал вокруг своих противников, делал эффектные выпады, уходил от ударов, от которых можно было не уходить, падал на пол, принимая картинные позы… в общем, всячески ублажал публику, внутренне передёргиваясь от отвращения – какой уж там гладиатор, так, подзаборная шлюха. Как бы там ни было, мои старания себя окупали. Моя популярность стремительно росла, а вместе с ней и суммы, которые ставили на меня на местном тотализаторе. Однажды вечером спустя месяца три после моего похищения к решётке подошёл Сессар, один из наших охранников. Этот длинный (у меня язык не поворачивался называть свистящих высокими) и почему-то рыжеволосый тип, совершенно явно ко мне благоволил – как я подозревал, не в последнюю очередь потому, что выигрывал на мне приличные деньги. Он поманил меня красноватым от пыли скрюченным пальцем и прошипел на ухо:

– Ходят с-с-слухи, что тебя с-с-скоро переведут в легион… Это очень хорош-ш-шо, знаеш-ш-шь ли.

– Легион? А что это такое?

– С-с-сейчас-с-с ты на разогреве публики. А там бьюцс-с-ся по-нас-с-стоящему. Тебе понравицс-с-ся. И я на тебе ещё подс-с-саработаю, я в тебе уверен. Надо вот, еш-ш-шь, подкрепляйся, – шипел он, проворно просовывая мне сквозь прутья решётки истекающие соком местные деликатесы – ароматные абрикосы в коричневой шершавой кожуре, кремовые пепино с дынно-лососевой мякотью, нежнейшие анноны в тончайшей зелёной кожице и чёрные шоколадные яблоки. – Ладно, бывай…

– Ну, что он тебе сказал? – нетерпеливо поинтересовался Крис, как только Сессар скрылся за поворотом. Свен и Бузиба тоже смотрели на меня с любопытством. За эти три месяца мне удалось немного выучить африканское наречие, на котором говорил Бузиба – его имя в переводе означало "глубоководный", и он действительно был моряком, захваченным в плен вместе со своим торговым судном – а также существенно продвинуться в скандинавском, на котором разговаривал Свен. Между собой наш квартет ладил вполне гладко. Я с удивлением наблюдал за тем, как Свен, Бузиба и Крис ловко объясняются друг с другом на диком пиджине из скандинавского, низше-кастового африканского и благородного французского, дополненного активным языком жестов. А как же пресловутые различия на уровне структуры сознания и фундаментальных понятийных конструктов, о которых твердят учёные и которые якобы делают носителей разных языков несовместимыми почти на физиологическом уровне?.. Впрочем, задаваться столь сложными философско-лингвистическими вопросами у меня сейчас не было ни сил, ни желания. Главное, что после того страшного случая в аэропорту, когда я попал под атаку многоязычного спрута и едва не отправился на тот свет, в моём сознании словно сломались какие-то ненужные барьеры, и теперь оно переключалось между языками легко и свободно, позволяя мне чувствовать себя совершенно комфортно в любой многоязычной среде.

– Он сказал, что меня хотят повысить в чине за мои заслуги. Перевести в какой-то легион…

Крис, профессиональный танцор – свистящие захватили их самолёт, когда он вместе со своей балетной труппой возвращался с гастролей из Имперских Штатов – изящно кивнул головой:

– Да, я слышал о легионе. Говорят, это считается большой честью. И ещё говорят, что члены легиона получают лучшую еду и женщин.

Несколько секунд я пристально смотрел на Криса, пытаясь понять, не шутит ли он, но тот говорил совершенно серьёзно.

– …еду и женщин? – переспросил я, и Крис утвердительно кивнул.

Я улыбнулся и, уже не в силах сдерживаться, рухнул на колени в диком приступе смеха. Бузиба скорчил огорчённую рожу и покрутил пальцем у виска, Свен тоже посмотрел на меня непонимающим взглядом. Но, видимо, мои собратья по несчастью достигли той же моральной кондиции, что и я, и после моих сбивчивых объяснений на ломаном африканском и скандинавском мы все четверо катались по полу камеры, корчась от смеха.

Насчёт лучшей еды и женщин Крис, конечно же, ошибся. Да и с чего бы нашим хозяевам проявлять такую заботу о своих рабах – всё равно наш конец предрешён, так к чему напрягаться? Но примерно через неделю, когда солнце почти скрылось за горизонтом – наша камера располагалась в самом начале тюремной пещеры, и из неё открывался восхитительный вид на изрезанный невысоким предгорьем горизонт, за которым начиналась великая Патагонская пустыня – в нашу камеру ввалился довольный Сессар. Он был не один. За его спиной семенил очень пожилой свистящий, почти старик, но крепко сбитый, с мускулистыми руками, в которых он держал длинный обшарпанный футляр.

– Наш-ш-ш оружейник Хос-с-се, – представил Сессар своего спутника и с гордостью добавил, – один из трёх лучш-ш-ших мас-с-стеров в с-с-стране… во вс-с-сём мире. Он принёс-с-с для тебя подарок.

Старик бережно положил футляр на пол, нажал на замки, которые расщёлкнулись с легким скрипом, и медленно приподнял крышку. И тут я увидел его.

Мир вокруг меня словно исчез, я замер, не в силах произнести ни слова.

На древнем, местами вытертом до белизны бордовом бархате лежал меч, странный, фантастический, невероятный – никогда раньше я не видел такого оружия, но то, что это было оружие, созданное сохранять жизнь одному и отнимать жизнь у других, не было сомнений. Меч был полностью чёрным – удлинённая, как у полутораручника, рукоять из чёрного палисандра, надёжная гарда из чёрного металла, и клинок… нет, он был даже не чёрным, он был самой тьмой – узким, стремительным сгустком тьмы, который, казалось, время от времени пульсировал изнутри багрянокровавыми всполохами.

Меч притягивал к себе, манил… не спрашивая у мастера разрешения – не в силах я был сейчас ничего спросить – я потянулся к нему, осторожно просунул пальцы под рукоять и медленно-медленно, почти не дыша, вынул его из футляра. Тот был ощутимо тяжёлым, и, чтобы не выронить бесценное сокровище, я обхватил рукоять и чуть приподнял клинок – и в то же мгновение меч вдруг всколыхнулся, словно пробудился от долгого сна, внутри клинка пробежала мощная волна, и он влился, лёг в мою руку сам, без моей помощи, легко и естественно.

– Он… он живой!.. – от неожиданности я дёрнулся.

Наверное, на моём лице была написана такая дикая смесь восторга и ошеломления, что старик-свистящий рассмеялся:

– У любого хорош-ш-шего меча есть душ-ш-ша. А этот ж-ж-живой куда больш-ш-ше, чем ты думаеш-ш-шь.

Я поднёс меч к глазам и всмотрелся в него. Странный материал, покрыт блестящей чёрной краской, но явно не металл… стекло?.. Но как стекло может быть таким гибким и прочным? Даже на взгляд режущие кромки по обеим сторонам голомени были безупречно, бритвенно-острыми… Я качнул рукой, и мне показалось, что внутри клинка перекатывается густая, полужидкая масса… Да и форма у клинка была довольно странной – два дисковидных утолщения делили его на три части, делая похожим на лапу гигантского членистоногого.

Осторожно, привыкая к мечу, я начертил клинком в воздухе плавную дугу, немного затянул петлю на себя и вдруг резко выбросил руку вперёд. Остриё меча со свистом рассекло воздух, и меня тоже кинуло вперёд – будто меч многократно усилил мой импульс и потянул за собой. От неожиданности я потерял равновесие и упал на колено. Ничего себе, сила! Он… он и вправду живой!.. Я приподнял клинок, меч снова всколыхнулся, мягкой волной влился мне в руку и… сломался. Потеряв свою стремительную прямоту, клинок изломился, как корявая старушечья рука, выпятив наружу костлявые суставы. Я ошеломлённо уставился на него. Что случилось?! Что-что, а с мечами я обращаться умею, недаром с пяти лет держу их в руках. Плохой меч я чувствую сразу, стоит мне взять его в руки, но этот… этот казался таким надёжным и крепким!

– Там, под с-с-средним пальцем, у с-с-самой гарды, триггер, нащ-щ-щупай, – прошипел оружейник.

Триггер? Я поводил подушечкой пальца по рукояти и действительно нащупал небольшую выпуклость. Я плавно нажал на неё, чуть повёл рукоять вниз, и клинок выпрямился, избавился от своих уродливых изгибов, вернув свою идеальную, чистую прямизну.

Меч с изменяемой геометрией клинка?!! Да разве такое возможно?!!

Но я держал его в руках – чудо чудное, диво дивное, изогнутое и переменчивое, непостоянное и непредсказуемое, как и моя судьба…

– Спасибо, – прошептал я. Старик-оружейник смотрел на меня пристально, не отводя глаз. Да, это было глупо, я это прекрасно осознавал, абсолютно и бесповоротно глупо в такой ситуации, но я чувствовал себя абсолютно и бесповоротно счастливым… Осторожно-осторожно, кончиками пальцев я провёл по клинку, не в силах избавиться от морока… от настойчивого ощущения, что я держу в руках свою собственную судьбу…

Весь следующий месяц меня не трогали, даже не выводили на вечерние бои. Только через день после визита оружейного мастера ко мне явился Сессар с подручным и вставил мне в клеймо на виске рубиновую полоску. Как он объяснил, рубиновые полосы предназначались только для настоящих гладиаторов, а для рабов других категорий – сапфировые и изумрудные. Для каких именно других категорий, он умолчал.

А я привыкал к своему новому оружию. Понемногу, движение за движением, взмах за взмахом изучал его своенравный, коварный характер. Он действительно был живым, отвечал на каждое моё движение, едва заметное подёргивание руки, а порой – или мне только казалось? – воплощал в жизнь даже на намёк движение, намерение, едва родившееся у меня в голове. Я учился разговаривать с ним, учил его язык точно так же, как шаг за шагом вникал в тонкости скандинавского под наставничеством спокойного Свена, или овладевал основами кастового морского под руководством горячного Бузиба.

К мечу мои друзья не прикасались. Бузиба заявил, что скорее умрёт, чем возьмёт его в руки. А однажды признался мне, что боится, что как-нибудь ночью, когда все будут спать крепким сном, меч выползет из ножен, подползёт к нему, обовьётся вокруг его шеи, как удав, и перережет её.

Я не хотел давать ему имени. Будь проклят тот день, когда оружию стали давать имена…[45] Не хотел, потому что тот и без того был живым, чересчур живым – тёмным, фатальным, одушевлённым существом, одним своим видом внушавшим человеку подсознательный животный страх. Но однажды после утренней тренировки, когда я стоял на коленях на залитом солнцем плато перед футляром с мечом и уже собирался было его закрыть, я вдруг замер и посмотрел на него. Тот лежал, вытянувшись на древнем бархате ядовитым чёрным аспидом. Его тёмная плоть, казалось, не отражала, а поглощала лучи солнца, как щель в преисподнюю, прорезанная кем-то в сверкающем полотне этого мира. И у меня перед глазами само собой всплыло его имя… мальАх-хамАвэт… «ангел смерти» на таинственном древнем иврите, давным-давно переплавившимся в едином тигле семитских языков в современный наркотический арабский… Так и прижилось к нему это имя, правда, сократившееся в обиходе до МальАха – «ангела». У меня было ощущение, что меч принял его и охотно на него откликался.

МальАх был изменчивым и капризным и не прощал ошибок. Любое неверное движение он усиливал и извращал, доводя до абсурда. Но постепенно я учился говорить с ним на его языке, а вернее, на его многочисленных языках. Как мозг переводчика перестраивал свою структуру сознания под каждый новый язык, так и это оружие, меняя свою геометрию, начинало говорить на другом языке. То он был прямым и стремительным, как изящный китайский цзянь.[46] То слегка изгибался, как арабский саиф,[47] а иногда принимал классическую форму турецкого ятагана с двойным разнонаправленным изломом лезвия.[48] И совсем уж редко изгибался как эфиопский шотел, превращаясь в огромный серп.[49]

Отношение ко мне со стороны свистящих немного изменилось. По вечерам к нашей камере подходил Сессар или изредка другой дежурный охранник, открывал скрипучий амбарный замок и выводил меня на "прогулку". По узкому, круто уходящему вверх коридору я на четырёх конечностях, совсем как свистящий – а иначе там было попросту не пролезть – поднимался на куцую площадку на западном склоне горы, садился, оперевшись спиной о гладкую каменную стену, отполированную сотнями чужих спин, и смотрел на заход солнца. Если дежурил Сессар, обычно он присоединялся ко мне, и тогда мы сидели бок о бок, пока горы не погружались в густую червлёную мглу, разговаривая обо всём и ни о чём.

А закат был красив, красив до сладкой, тянущей боли в груди. Солнце медленно исчезало за ломаной линией горизонта, но его лучи ещё долго раскрашивали горы смелыми мазками щедрейшей палитры, создавая безумную симфонию цвета, от которой через несколько минут не оставалось и следа… красота ради красоты, созидание ради созидания… А мне… мне предстоит только одно – убийство ради убийства. Нет, ещё хуже – убийство на потеху публики…

А вот об этом тебе лучше не думать. Иначе тебе конец, в первом же бою. А ещё лучше вообще ни о чём не думать. Вообще ни о чём… С мыслями в голове не выжить в этом брошенном, забытом всеми богами мире. Что может быть смешнее – отправиться на поиски бога и оказаться в таком месте, где буквально всё кричит о том, что ЗДЕСЬ БОГА НЕТ. Здесь бога нет – едва ли не начертано исполинскими буквами поперёк безжизненностерильного неба, которое сотни лет не рассекали крылья птиц. Здесь бога нет – вопиёт отравленная, покрытая смертоносной радиоактивной пылью земля. Здесь бога нет – написано на лицах и телах людей-мутантов, полтысячи лет скрывающихся от невидимой смерти в глубоких подземельях… Или, может быть, я ошибаюсь? И бог есть именно здесь?

Здесь, на этой вымершей, пустынной земле, где люди прячутся под землю и не мешают ему наслаждаться видом своего детища? Ну, разумеется, если профессор Линг был прав, и этот" развратный юнец", охотно выполняющий чужие прихоти, действительно существует…

Иногда я вспоминал о Шахе. Интересно, где он сейчас, что с ним? Я очень надеялся на то, что его депортация из Имперских Штатов прошла более удачно, чем моя. А уж на родине… уж на родине Шах-то с его характером выкрутится непременно, я в этом не сомневался.

– Вс-с-ставай, Алес-с-сей, вс-с-ставай, – я проснулся оттого, что Сессар тряс меня за плечо и свистел прямо на ухо. – Тебе нуж-ж-жно готовис-с-ся, у тебя с-с-сегодня первый бой.

Кошмар в грёзах сменился кошмаром наяву. Последнее время меня стал преследовать один и тот же муторный сон, пугавший меня гораздо сильнее даже не омерзительностью своего содержания, сколько предельной чёткостью и неизменностью своих деталей… Мне всегда снилось одно и то же – сумрачное небо, задёрнутое свинцовым саваном туч, бурлящая толпа на берегу, изливающаяся злобными выкриками… и я сам, стоящий почему-то со связанными руками и ногами на краю высокого деревянного моста, уходящего массивными быками в мутный речной поток…

– …за что приговорён справедливым судом царя вавилонского Навуходоносора, правящего по воле и благоволению отца богов Бела-Мардука и всегда пекущегося о благополучии Вавилона, к смерти, – звучит за моей спиной густой трубный бас. – Приговор сей должен быть приведён в исполнение в семнадцатый день месяца архасамна, коему покровительствует великий Бела-Марлук[50], дабы очистить принадлежащую ему священную землю от живого воплощения зла.

Толпа взрывается воплями ненависти и восторга. Я хочу обернуться назад, посмотреть на странного глашатая, вещающего за моей спиной, но не успеваю. От мощного толчка в спину я теряю равновесие, пошатываюсь и лечу вниз. Перед моими глазами совсем близко мелькают красноватые кирпичные опоры моста, потом высоко вверху лоскут мышино-тревожного неба, и я погружаюсь в мутную воду. От холода спирает дыхание, её ледяные щупальца проворно обхватывают меня, проникают в моё тело, в мозг, в каждую клеточку моего я, жадно высасывая из меня мои мысли, моё тепло, мою любовь, мою жизнь…

– Я вас ненавижу… вас всех… ненавижу… Вы отняли у меня мою любовь… моё сердце… да будь проклят ваш бог… будьте прокляты вы… да никогда вам отныне не понимать, что такое любовь… никогда вам отныне не понимать друг друга…

Я молю, кричу, шепчу, плачу, а небо – тяжёлое от слёз, любимое, до боли родное – улетает от меня всё выше и выше…

– Вс-с-ставай, Алес-с-сей, вс-с-ставай!

Сегодня у меня первый бой… И все эти мучительные сны, все эти переливы тончайшего шёлка с третьим языковым слоем, все эти поиски странного бога с бегством через границы, всё это теперь ни к чему… ни к чему…

Немец был чересчур прямолинеен. Он почти не менял геометрию меча, бил прямо и жёстко, судорожно вцепившись в рукоять, так что в его руках меч был обыкновенной безжизненной палкой. Через пару минут после начала поединка я полностью понял язык его телодвижений, играючи поуворачивался от бесхитростных атак, и как только решил, что достаточно поразвлекал публику, выбил из его рук оружие, сграбастал за плотную ткань рубашки, и резко развернул к себе спиной, прижав клинок к горлу. Классика жанра… Зрители взревели от восторга. Я уже приготовился было отбросить немца в сторону, на песчаный пол арены, как вдруг с задних рядов раздался тонкий, едва уловимый свист, постепенно начавший нарастать в мощный звуковой вал.

Что это значит? Чего они от меня хотят? Я растерянно оглядывался по сторонам, как щитом, прикрываясь своим обезумевшим от страха противником от накатывающей волны свиста. Вдруг почти прямо перед собой я увидел лицо знакомого охранника – тот перегнулся через каменный парапет, как змея покачиваясь длинным телом над ареной – и услышал исходящий из его рта настойчивый, возбуждённый шёпот:

– Убей его… Убей ж-ж-же…

Я оттолкнул немца от себя, но волна требовательного свиста продолжала давить со всех сторон… Убей его… убей… Поток свиста гипнотизировал, лишал воли, заставлял подчиниться, я чувствовал, как мутнеет моё сознание, и судорожно озирался, пытаясь найти укрытие от этой давящей гипнотической волны, и уже понимая, что спасения нет… нет… И в этот момент кто-то мощной рукой схватил меня за рубашку и выволок с арены. Так же молча меня протащили по путаному лабиринту коридоров и швырнули в одном из полутёмных закутков на пол.

– Спасибо, – прошептал я, глядя в напряжённое лицо Сессара с плотно сжатой полоской губ.

Тот никак не отреагировал, не кивнул, присел на корточки, наклонив вперёд своё длинное тело, так что я ощутил на шее его жаркое дыхание, и прошипел мне на ухо:

– В с-с-следующий рас-с-с ты это с-с-сделаешь, яс-с-сно?

– Нет, – покачал я головой, не отводя взгляда. – Нет…

– Пос-с-смотрим, – он презрительно усмехнулся и, словно потеряв ко мне всякий интерес, пружинисто поднялся на ноги и исчез за поворотом.

Я остался один. В коридоре было тихо, лишь лёгкий ветерок – почему-то мне казалось, что он несёт с собой запах склепа – обдувал разгорячённую кожу, а из-под клейма на левом виске медленно сочилась тонкая струйка крови. Вот ты и влип, братец, теперь-то уже по-настоящему влип. Теперь тебе никуда не деться, поймали в клетку и захлопнули дверцу. Наконец-то ты опустился на самое дно. Всё, ниже опускаться некуда. Крайняя степень человеческой деградации. Это и есть обещанное вами божественное содействие, а святой отец?.. Хотя… хотя причём тут чьё-то содействие, а Алекс? Можешь ты наконец-то быть честным хотя бы перед собой?.. Ты ведь сам этого хотел, разве нет? Стремился к этому, прикрываясь поисками бога… Внутри тебя всегда сидел мерзкий беспокойный червь, который грыз тебя и глодал, заставляя куда-то нестись, метаться, искать, походя разрушая всё хорошее, что есть в твоей жизни, свою любовь, самого себя… Ты сам этого хотел, и ты это получил… И не стоит искать виноватых, напрасное занятие.

На душе было так мерзко, что я поморщился от отвращения. Ладно, Сессар, мы ещё посмотрим… не стоит меня так сразу сбрасывать со счетов, может, я ещё продержусь…

И я держался. С каждым боем я чувствовал, как МальАх всё больше сливается с моим телом, подчиняясь уже не моим движениям, но моим мыслям. Своих противников по поединкам я чувствовал гораздо лучше, чем они меня. Мозг переводчика, привыкший оперировать чужими понятийными системами, анализировать чужеродные стереотипы мышления, с лёгкостью вычленял шаблоны в движениях других людей. Я быстро изучал язык, на котором говорили их тела, и вставлял нужные реплики чуть раньше них. Поединки по-прежнему были для меня всего лишь игрой – опасной, балансирующей на грани жизни и смерти, но игрой. Однако конец любого боя неизменно становился для меня кошмаром. Волна свиста нарастала, накрывала моё сознание, затопляя его неодолимым первобытным императивом «Убей…» У меня всё было рассчитано до сотых долей секунды… нанести противнику зрелищную, но несмертельную рану, выбить из его рук оружие, резким ударом ноги уложить его на арену, чтобы не дёргался, чтобы показать всем – поединок окончен — схватить с земли его меч и убираться, убираться поскорее, подальше, прочь, к железной решётке ворот, которые не торопится открывать медлительный охранник, лишь бы сбежать из-под этой горячечной, бредовой волны, от которой вскипает сознание… убей…

У меня всё было рассчитано до сотых долей секунды, но японец об этом не знал. Он оказался довольно проворным – видимо, сказывалась наследственная память, доставшаяся вместе с генами от предков-самураев. Вместо привычных четырёх-пяти минут боя мы с ним кружили по арене в два раза дольше, доставляя сим пролонгированным действом безграничное удовольствие публике. Наконец он не выдержал, кинул тело вперёд, ударив с плеча выгнутым в форме катаны мечом… ничего не поделаешь, наследственная память… Я слегка уклонился – его меч чиркнул по моей рубашке – подсёк его ноги и рывком бросил на пол. Зал взревел от восторга. Я надавил коленом ему на позвоночник, навалился всем своим весом – тот продолжал сопротивляться – и прошипел на ухо:

– Брось меч…

Но японец, хотя и перестал дёргаться под моим коленом от боли, упрямо не выпускал меч из руки, нелепо вытянув её в сторону, чтобы я не мог дотянуться… глупец… Тщательно выверенные мною доли секунды утекали драгоценными каплями жизни – его жизни – в песчаный пол арены, одна за другой.

– Брось меч… – почти умоляющим голосом прошептал я. – Прошу тебя, брось…

Японец упорствовал. А волна свиста накатывала, давила все беспощаднее, я стиснул зубы, словно пытаясь судорожным напряжением мышц укрепить ту хрупкую перегородку, что защищала моё сознание от воздействия внешнего мира. Но гипнотический свист просачивался через неё, проникал в мозг, и уже из последних сил, в отчаянном усилии удерживая тонкие нити разума, я схватил японца за волосы, закинул его голову назад и чиркнул клинком по горлу, едва заметно изменив траекторию. Из шеи японца вялым фонтанчиком брызнула кровь, упав тяжёлыми каплями на серый песок… Я встал и, шатаясь, как пьяный, пошёл к воротам…

Когда меня привели в камеру, мои друзья уже спали. Я осторожно прокрался до нашего «душа» и долго стоял там под струёй ледяной воды, которая тонкой змейкой извивалась по моему телу и утекала куда-то в глубины скальных пород, пропитывая андские горы подо мной моим потом, моей кровью, мной… Потом я так же аккуратно, чтобы никого не разбудить, пробрался на своё место, накрылся куском шерстяной ткани и провалился в сон.

Под утро мне приснился мой привычный кошмар. Деревянный мост над мутной рекой, разъярённая толпа под пыльными купами пальм, жгучее прикосновение воды, проникающей своими щупальцами в моё тело и мозг, и вырывающийся из меня стон-проклятие… никогда вам отныне не понимать друг друга…

– Доброе утро, – поприветствовал я Бузибу, который сидел на ослепляющем солнечном пятаке у решётки и штопал порванную смену штанов. Тот покосился на меня, но ничего не ответил.

Крис и Свен молча доедали из каменных мисок свой завтрак – варёную кукурузу с пёстрой смесью тушёных фруктов.

– Бузиба, доброе утро! Что случилось? – шершавые стружки кастового морского давались моему пересохшему горлу с трудом.

Видимо, африканец хотел сдержаться, промолчать, но национальный темперамент не позволил ему упорствовать в молчаливом бойкоте.

– Ты его убил!!! Того японца! – выпалил он, с ненавистью глядя на меня.

– Все вчера говорили об этом! Все! По всем камерам!

Ах, вот оно в чём дело… Местное сообщество гладиаторов узнало о вчерашнем поединке… и теперь пытается бойкотировать своего собрата за то, что тот в честном бою убил своего противника? Видите ли, проявил чрезмерную жестокость? Гладиаторы, вашу мать… Да пошли они все на… со своими моральными принципами, чистоплюи…

– Я его не убил, – тихо произнёс я, глядя в глаза африканцу. Потом повторил ту же фразу на французском и скандинавском. Свен и Крис перестали есть.

Бузиба выразительно чиркнул себя ладонью поперёк горла:

– Была кровь, много.

Я покачал головой.

– Он будет жить. Возможно, шея останется чуть перекошенной, но не более того. Сонная артерия не задета. Я сделал это специально, чтобы прекратить бой.

Я повторил то же самое на двух других языках и устало сел у решётки, глядя на далёкий пейзаж, похожий на лоскут пёстрого пончо, где полукруг слепящего лазоревого неба сменялся охряными и карминными полосами пустыни… господи, как же я устал от этих чужих ярких красок… как хочется сбежать от них, окунуться с головой в блёклую приглушённость зимнего сумрака, где в серебристо-сизом небе медленно-медленно оседает на землю таинственно мерцающая снежная вуаль, не закрывая, а наоборот открывая путь к себе…

А то, что произошло вчера… Какого чёрта что-либо объяснять, говорить?

Не в этот раз, так в следующий – рано или поздно всё равно это случится. Или я, или меня… живым или чистым отсюда не выбраться. Во вчерашнем бою я сделал всё, что смог. Я не убил. И не нужно требовать от меня большего, я всего лишь человек… Из виска потекла уже привычная предательская струйка крови – из-за неправильно поставленного клейма, стоило мне лишь занервничать, как его острый металлический угол врезался в стенку височной вены, и та начинала кровоточить, выдавая моё душевное состояние окружающим.

Весь день мои соседи по камере меня не трогали, видимо, понимали, что меня лучше оставить в покое. Но, по крайней мере, утрешней враждебности я тоже не ощущал. Умницы, что и сказать…

Уже перед закатом солнца снова пришёл Сессар. Вынырнул из узкого лаза на противоположной стене, упруго вспрыгнул на ноги и подошёл к решётке, таща с собой так называемый "доппаёк" – пару кило экзотических фруктов, которые мы вместе с друзьями с удовольствием съедали за считанные минуты. И где он только берёт такие деликатесы посреди вымерших гор и пустыни? Он осведомился о моём самочувствии и, уже уходя, вдруг развернулся и остановил на мне долгий пристальный взгляд.

– Выиграеш-ш-шь ещ-щ-щё один бой, с-с-станеш-ш-шь с-с-свободным.

Смысл его слов дошёл до меня не сразу, сначала тихий свист всколыхнул барабанную перепонку, электрическими импульсами пробежал по слуховым нервам, потом в голове мягко щёлкнул переключатель, переводя мои нейронные сети в режим языка свистящих, и только потом наступило осознание…

– Что… что ты с-с-сказал? – заикаясь, переспросил я.

– Вс-с-сего один бой, – повторил Сессар, выставив вверх заскорузлый указательный палец. – И ты будеш-ш-шь с-с-свободен.

Развернулся и проворно юркнул-вкрутился в тёмный зев лаза.

Свободным… я стану свободным… механически повторял я про себя. Поначалу это слово было для меня всего лишь пустой оболочкой из звуков, не наполненной даже зачатками смысла – я намеренно забыл его, вычеркнул из всех словарей всех языков, которые я знал, из своей системы понятий и миропредставлений, которой я оперировал – потому что иначе бы я попросту не выжил… и теперь я повторял его снова и снова, на разных языках, в разных сочетаниях, с разной интонацией, и постепенно это слово начало вновь обретать своё наполнение, свой невероятный, сверхъестественный смысл… свобода… Наверное, непроизвольно я начал бормотать вслух, и Бузиба, уловив слово «свобода» на африканском модераторе, встрепенулся.

– Он пообещал выпустить тебя на свободу, да? – воскликнул он, дёрнув меня за рукав.

– Да, он так сказал… Вроде бы так. Если я выиграю ещё один бой…

– Если ты выиграешь ещё один бой, тебя выпустят на свободу? Как гладиатора в Древнем Риме?

– Ну да.

– А почему тебе об этом сообщает простой охранник, а не один из наших хозяев?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Возможно, ему поручили передать эту новость мне. Или он её подслушал и был так рад, что поспешил первым сообщить мне об этом.

– А с чего бы ему вдруг за тебя так радоваться?

– Ну, мне кажется, мы с ним немного сдружились за это время… И ещё он выигрывает на мне неплохие деньги.

– Знаешь, Алекс, почему-то я не верю этому Сессару, – Бузиба подозрительно посмотрел в сторону лаза. – Слишком уж много он вокруг тебя крутится… и дело тут вовсе не в деньгах…

И когда неделю спустя я стоял посреди каменного колодца арены и смотрел, как через ворота в противоположной стене уверенно-упругой походкой выходит Сессар в одежде гладиатора с небрежно заткнутым за пояс чёрным клинком, у меня в голове гулким боем африканских барабанов пульсировали слова Бузибы… да, Алекс, слишком уж много он вокруг тебя крутится… и дело тут вовсе не в деньгах…

– Я долго ж-ж-ждал этого, – едва слышно просвистел мой противник и, я мог поспорить, дружелюбно улыбнулся.

– А я нет, – совершенно искренне ответил я, даже не пытаясь изображать подобие дружелюбия. Какого чёрта… он полгода втирался ко мне доверие, вёл задушевные беседы, стал почти моим другом, а сам всё это время внимательно присматривался ко мне, ловил каждое моё движение, изучал меня, мой характер, радовался моим победам и наверняка втайне смаковал в предвкушении того, как встретится со мной на этой арене, один на один, на равных…

Только вот не совсем на равных, приятель. Я-то не изучал тебя, не наблюдал за тобой исподтишка. Да я даже не предполагал, что мне когда-нибудь придётся сражаться со свистящим!!!.. Но, как видно, острые ощущения нужны всем, даже тем, кто находится на самом верху пищевой цепочки – а ты ведь находишься на самом верху, не так ли, "охранник" Сессар? Иначе бы откуда такие полномочия – взять хотя бы возможность организовать ежевечерние прогулки для заинтересовавшего тебя раба-гладиатора, чтобы вести с ним долгие задушевные беседы? Или регулярно подкармливать его деликатесными фруктами, которые твои простые соотечественники и в глаза-то не видели? Или, наконец, возможность шесть месяцев кряду строить из себя рядового охранника да так, что никто тебя и выдать не посмел? Кто ты такой, Сессар? Высокопоставленный военный? Власть имущий? Или просто умирающий со скуки богатей, ради собственного развлечения убивающий на арене захваченных в плен чужаков?..

Я едва успел скользнуть в сторону и взметнуть вверх клинок, прикрывшись от удара. Мой противник двигался бесшумно и молниеносно. От малейших телодвижений, почти не уловимых для взгляда, его змеиный позвоночник изгибался мощным хлыстом, заставляя его гибкое хищное тело совершать мгновенные рывки, уходы, петли, развороты – невозможные, невероятные движения… нет, человеческое существо не способно так двигаться!.. Спирали, петли, броски… причудливая нить движений вилась вокруг меня, обвивала всё теснее, всё ближе, всё быстрее, клинок Сессара чёрным полозом вился вокруг меня в смертельном танце. Я не чувствовал своего противника, не мог предугадать его движений. Всей моей реакции, всех моих навыков хватало лишь на то, чтобы в последние доли мгновений выскальзывать из затягивающихся вокруг меня петель, на волосок уклоняясь от бритвенного лезвия клинка. Я крутился на месте, как волчок, только обороняясь и едва успевая парировать удары, но с каждой секундой делать это становилось всё труднее.

Я не знал, сколько минут длится этой бой – да и можно ли назвать боем мои невразумительные попытки сохранить себе жизнь? – я потерялся во времени, в пространстве, в безумной пурге движений. Меня не учили, никогда не учили сражаться с таким противником!!

Только не паниковать, дружок… не надо, спокойно, иначе тебе точно конец…. а так, может, каким-то чудом и прорвёмся… Прорвёмся? Ну да, на тот свет…

Меч Сессара вился в его руках упругим кнутом, как и само тело человека-полуящера. Два совершенных орудия убийства, говорящих на непонятных мне языках. А они отлично понимали друг друга, с полунамёка, с полужеста, вторили друг другу, усложняя изгибы и петли, усиливая взмахи хлыста, придавая ему смертельную мощь. Я не понял, как Сессар оказался позади меня. Даже не увидел, просто ощутил лёгкое колебание воздуха за своей спиной. Единственное, что я успел сделать, – рухнуть тяжёлым кулем на землю и инстинктивно, наугад завести за спину меч. Я почувствовал, как клинок Сессара ударил по моему клинку, значит, угадал… каким чудом?., перекатился влево, и в то же мгновение ощутил обжигающую боль. Словно стальной хлыст хлестнул меня по рёбрам, через весь левый бок до спины. От резкой боли у меня перехватило дыхание, я по инерции катнулся дальше и вскочил на ноги. Но это невозможно! Я же блокировал, успел…

Я с удивлением уставился на его меч – вместо того чтобы заканчиваться одним остриём, клинок посредине раздваивался, расходясь в стороны двумя гибкими язычками, как змеиное жало. Мне показалось, что, заметив мой удивлённый взгляд, Сессар довольно усмехнулся. Слегка притянув к себе руку, он плавно сложил клинок, и тут же, скользнув влево, по какой-то сложно закрученной траектории выбросил меч вперёд. Я автоматически – всё же тело может опережать мысли – отклонился и услышал, как его раздвоенный клинок клацнул рядом с моей шеей. А мой противник действительно улыбался. Он играл со мной, забавлялся, как долгожданной игрушкой. Ещё бы, собственноручно пестовал меня, готовил несколько месяцев в предвкушении того, как получит изысканное наслаждение от опасной игры.

Понять… понять… я должен понять, как он движется… проникнуть в сверхгибкую структуру языка, на котором говорит его тело… да, у меня на это слишком мало времени и слишком мало сил… Пропитанная кровью рубашка плотно прилипла к телу, левый бок горел огнём от расходящейся кожи. Понять… да вообще возможно ли это? Как можно разобраться в этом адском хитросплетении петель, разворотов, спиралевидных уходов и атак? Это всё равно что пытаться распутать клубок парашютных строп в пикирующем самолёте… Ни одного прямолинейного удара, замысловатые движения, начинающиеся где-то в позвоночнике, волной расходящиеся по всему телу и заканчивающиеся хлёсткими взмахами клинка.

Ни одного прямолинейного удара… мой противник никогда не выпрямляет полностью меч. По крайней мере, я не помнил, чтобы за время боя хоть раз увидел прямолинейный стремительный луч… Сессар предпочитает играть с замысловатой геометрией под стать своим витиеватым движениям. И никогда не выпрямляет полностью меч… Не хочет? Не умеет?..

Боль в боку становилась невыносимой, мысли спутались в беспорядочный клубок. Где-то давным-давно я прочитал, что переводчик – это бог, который создаёт понимание из непонимания. Возможно, так оно и есть, вот только иногда он запаздывает с пониманием…

Уродливый осколок щебня лежал на пыльной обочине тротуара, отбрасывая от себя не менее уродливую тень, которая тоже казалась покрытой серой пылью. Солнце жгло нещадно, и надо же мне было забыть дома бейсболку… Я сидел на бордюре и предельно сосредоточенно изучал невзрачный камень, боясь оторвать от него взгляд. Мне казалось, оторвись я от этого занятия, и весь мир вокруг меня мгновенно рассыплется на груды таких же уродливых каменных осколков, навеки оставив меня в полном одиночестве. Алин голос продолжал звучать в голове спокойно и бесстрастно. «Я больше не хочу тебя видеть. Уйди из моей жизни.

Навсегда. Оставь меня в покое. Ты мне больше не нужен. Ты меня понял?» Да, я понял… Пришло всё – и понимание, и прощение… только вот пришло слишком поздно. И как мне теперь без тебя жить? И зачем оно теперь нужно – это понимание? Я продолжал сидеть, вперившись взглядом в камень. А мир вокруг меня медленно рушился, превращаясь в пыль под лучами неумолимого солнца…

Изогнутый клинок чёрной молнией сверкнул над моей головой, направляясь по косой мимо уха к шее. Я не успел отпрыгнуть в сторону, лишь судорожно вздёрнул меч вверх, намертво вцепившись в рукоять двумя руками, чтобы остановить мощный удар. Стальной хлыст соскользнул вниз по моему клинку, раздвоился и лизнул ядовитым жалом меня по шее. Боль… боль… боль, которая высасывает последние силы, мысли, жизнь… А мой противник уже начинал новую атаку. Сквозь мутную, отливающую багрянцем пелену пота я с трудом различал его движения. Скорее ощутил, чем увидел, как новая волна пошла от его позвоночника к руке, по ходу закручиваясь, заворачиваясь змеёй, набирая мощь… Глупо, ох как глупо умирать на этой пыльной арене, развлекая беснующуюся от кровавого зрелища публику… к чему тогда вообще была эта жизнь?., и эта моя несчастная-несчастливая любовь?., и эти незаконченные поиски бога?., или, может быть, самого себя?..

Чёрный аспид выписывал замысловатые па своего последнего смертельного танца. Я не стал распутывать его петли, пытаться предугадать, куда хлестнёт ядовитое жало. Притянул меч к животу, одновременно нажав триггер под гардой. Тёмный клинок послушно вытянулся в прямой тонкий луч, матово блеснув идеально ровной поверхностью. Меч-цзянь, сакральный и сокровенный, благородное оружие китайских императоров и высокопоставленных военных чинов… Я упал на колено, выбросив меч вперёд, и в то же мгновение почувствовал, как тот наткнулся на препятствие, упругое, податливое, живое… услышал глухой звон падающего клинка… потом увидел искажённое от боли лицо Сессара… и багровую струю, стекающую по гладкой поверхности моего клинка… Прости, но иногда понять – это значит убить…

– Но ты… ты не мог… – услышал я едва различимый шёпот, и в то же мгновение на меня обрушилась волна свиста. Местный колизей кишел, как муравейник, свистящие перелезали через каменный парапет, спрыгивали на арену, бежали ко мне… Ну вот и всё, это уж точно конец… сейчас меня растерзают, разорвут на клочки за то, что я убил их соплеменника… Это была последняя мысль, которая промелькнула в моей голове, и моё сознание услужливо погрузило меня в уютную бархатистую тьму.

Невзрачно-уродливый осколок известняка лежал перед моими глазами, и я вглядывался в него так внимательно, словно это был испещрённый загадочными письменами фестский диск, скрывающий в себе ключ ко всем тайнам мира. Время текло медленно и тягуче, оплавлялось и стекало в сероватый песок вязкими каплями. Но текло ли оно часами, минутами или даже секундами, сказать я не мог. Сколько я пролежал на этом раскалённом каменном плато? Когда был тот бой? Вчера? Позавчера? Неделю назад? Сверху нещадно жгло солнце, снизу в щёку впивалась острая каменная крошка. Запястье правой руки гранатовым браслетом опоясывала запёкшаяся кровь. Я с трудом разогнул пальцы и осторожно провёл по неровной поверхности фестского диска. Выписанные пылью таинственные письмена медленно осыпались к его подножью.

Где-то за моей спиной тихо плескались волны. Океан… Я провёл языком по зубам – слюна во рту больше напоминала загустевшую пылевую суспензию. Там, сзади, пусть солёная, но вода. Я поднялся. Прилипшая к рассечённому боку рубашка оторвалась от раны и теперь снова начала пропитываться кровью. На бедре что-то тяжело колыхнулось. Я посмотрел вниз – ровный стремительный луч, словно сочащаяся тьмой трещина в преисподнюю… я провёл ладонью по тёплой, хорошо знакомой голомени МальАха… Подарили обещанную свободу, да ещё и меч в придачу? Что ж, благородно с их стороны. Только вот…

Только вот к чему эта свобода? Если от одной мысли о том, что ты будешь жить дальше, душа выворачивается наизнанку от омерзения? Убить друга – да, пусть он меня предал, но какое-то время он был моим другом… впустил меня в свой мир, делился своими мыслями, выслушивал мои… – убить ради того, чтобы сохранить жизнь себе? А стоит ли эта жизнь того, чтобы её сохранять? Бессмысленное существование, наполненное бессмысленными блужданиями… да ты даже свою любовь и то уберечь не сумел!., «бог, что развратный юнец, выполняет все людские прихоти»… едва уловимый оттенок смысла на третьем слое чужого языка, открывшийся тебе посреди душной летней ночи – и ты ухватился за него, как за предлог, лишь бы только бежать… бежать от себя самого, сломя голову, не думая ни о чём… ты сможешь когда-нибудь вернуться в Россию свободным, чтобы встретиться с Алей?., а как всё это отразится на карьере твоего отца?., в какие неприятности ты впутал своего друга детства Кьёнга?.. и что стало со «спасённым» тобою Шахом?., и в конце этой безумной гонки – предательство и убийство… бесцельно, глупо и бессмысленно… и бессмысленно жестоко… Я рухнул на колени, и меня вывернуло наизнанку. От отвращения. К самому себе. Пустой желудок сжимало тугими спазмами, на красноватый каменистый песок выплёскивались прозрачные плевки жидкости, а вместе с ними остатки сил, мечтаний, желания жить… По лбу катился холодный пот, а обессиленное тело выдавливало и выдавливало из себя последние капли жизни…

Встать на ноги я бы не смог при всём желании, поэтому я приподнялся на четвереньки и пополз к воде. Ладони сбились в кровь и скользили по острым камням, меня шатало из стороны в сторону, но наконец я дополз до полосы прибоя и замер, не смея двинуться дальше… Полупрозрачные, переливающиеся, сверкающие на солнце, рассветно-розовые, лазоревые, белоснежные, лиловые, желтоватые, всех оттенков нежнейшей перламутровой радуги – янтари, аметисты, кварцы, гелиолиты, агаты, авантюрины, ониксы, малахиты – побережье было выстелено сказочным ковром из отполированных полудрагоценных голышей, словно выложенных один к одному чьими-то заботливыми руками…

Осторожно, боясь повредить эту дивную самоцветную мозаику, я пополз дальше и, когда тёплая вода дошла до локтей, опустил лицо в солоноватую толщу. Ленивая волна ласково захлестнула меня с головой, пробежалась по спине и прокатилась обратно. Боже, как хорошо…

И тут меня пронзила боль… та самая боль… хорошо знакомая, почти родная… боль из моего навязчивого ночного кошмара, вдруг ставшая явью… Мост, вопли толпы, обжигающее прикосновение воды, которая жадно обхватывает меня своими щупальцами, проникает в моё тело, в мой мозг, в каждую клеточку моего я… Боль была настолько острой, что поначалу я даже не осознал, что это была боль… она была похожа на чистейший наркотик, без каких-либо примесей, посторонних ощущений, мыслей, чувств… истинная, первородная, идеальная боль… боль как она есть… Я перестал дышать, видеть, двигаться, я перестал жить во времени и в пространстве. Отныне я жил только в этой боли, жил болью, дышал ею… Я хотел сжаться в тугой комок, свернуться, скрутиться, чтобы спрятаться от неё, защититься, но моё тело меня не слушалось. Оно распластывалось в тёплой воде, выгибалось дугой, извивалось жалким раздавленным червяком… оно предательски разворачивалось и раскрывалось навстречу боли, словно приветствовало её… Платиновое клеймо на виске острыми краями впивалось в плоть, разрывало стенки сосудов, пульсировавших жгучими толчками, а ласковые волны бежали и бежали по моему лицу, смешивали свою прозрачную солёную воду с моей горячей солоноватой кровью и застилали мне глаза багровой пеленой… Я кричал, но не слышал своего крика. А боль достигала всё новых высот, и когда казалось, что это уже всё, предел, дальше уже невозможно, она, словно великая оперная певица, брала новую, невероятную по своей высоте ноту, разрывая пространство нечеловеческим, божественно чистым звучанием. Боль проникала в каждую клеточку моего мозга, как педантичный хирург, острейшим скальпелем тщательно и безжалостно срезала оболочку с каждого нейрона, обнажая его сокровенную плоть перед внешним миром, забиралась внутрь, пробегала по каждому отростку, становилась моими мыслями, чувствами, мной…

– Извини, – вдруг тихо произнёс кто-то и совершенно обыденно добавил:

– Сужаю каналы взаимодействия.

Боль медленно отступила, и на её месте осталась абсолютная пустота. Я судорожно ловил ртом воздух и, не отрываясь, боясь оторвать взгляд, смотрел вверх на идеальное бирюзовое небо. В этом мире не было больше ничего. Возможно, не было даже меня. Боль ушла, и я не знал, не ушёл ли вместе с нею из этого мира и я.

– Кто ты? – беззвучно прошептал я. – Бог?

– Ну что ты, – мне показалось, что в тихом голосе прозвучала насмешка.

– Хотя некоторые меня так называют. Я помощник. Всего лишь помощник.

– А я всего лишь человек, – прошептал я.

– Всего лишь человек?.. – опять лёгкая усмешка.

– А ты и есть тот развратный юнец, который выполняет все людские прихоти?

– Если тебе так хочется думать…

Висок продолжал горячо пульсировать, выталкивая наружу ненужную теперь кровь, и багрово-прозрачные волны нежно пробегали по моим глазам.

– Но почему тогда всё… так в этом мире?

– Много людей. Много желаний. Каждый хочет своего. Я всего лишь помощник. Я только выполняю желания.

– И если много человек хотят чего-то одного, ты это исполняешь?

– Даже если один человек хочет чего-то, но очень сильно…

– Ты – вода?

– Нет. Просто вода – наиболее удобная форма существования. На этой планете. Вездесущая. Безграничная. Ёмкая… И наиболее приятная, – в голосе моего собеседника скользнула улыбка.

– …вездесущая и безграничная… как бог? Реки, озера, моря? Дождь и снег? Водопроводная вода? Питьевая вода, пища? Кровь, лимфа, внутриклеточная жидкость, ликвор?.. Ты знаешь, что происходит везде и повсюду? И в голове у каждого?

– Я просто считываю информацию.

– А как же войны, смертельные болезни, эпидемии?

– Их тоже хотели. Хотели очень многие. И хотели очень сильно. Возможно, сами того не осознавая. Я просто выполнил их желания.

– Но никто не хочет крови и смерти!

– Я считываю настоящие желания. Те, что скрыты в глубине…

– Даже если так, другие-то люди хотели счастья, покоя, любви!

– Да. Хотели. Но не так сильно. И, на самом деле, их было не так много.

– И ты бесстрастно и равнодушно…

– Нет, – в голосе моего собеседника зазвучала глухая, тяжёлая тоска… или мне только показалось? – Но у меня нет собственной энергии. Вся энергия в вас, ваших желаниях, ваших мечтах. У меня просто нет выбора.

– Ты живой?

– Живой? Ты хочешь знать, если ли у меня душа? В вашем понимании? Я сам – душа.

– Неужели тебе никогда не хочется поговорить с людьми?

– Хочется. И я говорю. Как сейчас с тобой.

– И всегда через боль?

– Нет. Просто у тебя совсем нет защиты. Нет стены.

– Нет стены? Что это значит?

– Люди привыкли отгораживаться от внешнего мира. От других людей. Даже от самих себя. Они живут, как в крепости, укрывшись за высокой и толстой крепостной стеной. Иногда они выходят за её пределы, иногда пускают к себе других, немногих – родителей, жену, мужа, детей, самых близких друзей. Но большей частью они всегда отгорожены, всегда защищены. А ты открыт, как оголённый нерв. Ты пускаешь к себе сразу, полностью, не закрываясь и не защищаясь. Вокруг твоего мира нет никакой крепостной стены, никаких защитных механизмов.

– Значит, я слаб?

– Наоборот ты силён.

– Но если у меня нет крепости…

– Крепость нужна тому, кто боится. Боится, что любая частица внешнего мира, будь то другой человек, знание или эмоция, может повредить ему, оскорбить, унизить… стать источником боли или любых иных негативных переживаний… А ты не боишься этого. Когда человек отгорожен от мира прочной стеной, мне трудно проникнуть к нему. Его сознание перекрывает мне все пути, воздвигает всевозможные препоны, лишь бы не пустить меня внутрь, и я пробираюсь к нему медленно и постепенно. А с тобой… контакт был мгновенным и полным, я сам не ожидал этого… такое случается крайне редко…

– Но раз у меня нет… стены, ты узнал обо мне всё?

– Нет. Ты слишком похож на меня. Ты такой же открытый и текучий, как и я. Поэтому я могу узнать о тебе лишь то, что ты захочешь, чтобы я узнал. Что ты мне позволишь…

Я лежал и смотрел на высокое небо сквозь кровавую пелену. У левого бока, привязанный к поясу, тяжело колыхался в тёплых волнах МальАх.

– А он? Ты разговариваешь и с ним тоже? – спросил я.

– С ним… с тобой… Твой меч – часть твоей души.

– Нет, ты ошибаешься! Он предназначен только для того, чтобы убивать! Он несёт с собой смерть! Он – это не я!

– Это часть тебя…

– Часть меня?.. А тогда… тогда тот странный сон, который постоянно мне снится… древний город, башня с золотыми рогами, и тот парень в богатом старинном плаще с коротким мечом на поясе, озлобленный и несчастный – это тоже часть меня? Кто он?

Мне показалось, что мой собеседник медлит, не желая отвечать.

– Ты не хочешь говорить мне? Кто он? Мой предок?

– Твой предок… твоя душа… ты сам… какое это имеет значение?

– Так это был Я?!!!

Мне не ответили.

– Так это я разрушил их башню? Ту самую Вавилонскую башню?!!!

– Да…

– А кем я был?

– Ты был потомственным вавилонянином из знатного ассирийского рода. Личным толмачом царя вавилонского Навуходоносора Второго, благочестивого принца, высшего правителя Города, любимого Небом…

У меня в голове всё смешалось. Так этот парень, который приходил ко мне из ночи в ночь, взъерошенный и ненавидящий весь мир из-за того, что его лишили его единственной любви, был мной?\ И он тоже – вернее, я – был переводчиком? И именно он – то есть, я – разрушил ту самую библейскую Вавилонскую башню, смешал языки, рассеял народы… Но это… это невозможно! Это попросту не-воз-мож-но!!! Я же, в конце концов, не бог!

– Да, ты не бог.

Я дёрнулся. Сложно разговаривать с собеседником, который читает – вернее, живёт в твоих мыслях.

– И ты не смешивал никаких языков. Люди были разноязычными и до того. Смешение языков – это всего лишь… как принято у вас говорить… библейская метафора, наглядный образ. Ты просто разрушил башню. Святилище великого бога Бела-Мардука… Да и разрушил ты её не ради каких-то там благородных целей. Вовсе нет. Радетелем за всеобщее благо и счастье ты никогда не был. Ты разрушил её, чтобы отомстить… отомстить, и не более того. Потому что счёл, что великий Бела-Мардук, отец богов, и его жрецы отняли у тебя твою любовь… Но хочу тебя успокоить: сам акт разрушения был абсолютно безвредным и бесполезным делом. Таких зиккуратов по всей Вавилонии было понастроено сотни. А этот вавилонский был примечателен разве что тем, что был на пару десятков метров выше других. Ты просто потешил своё тщеславие. Но твоя казнь…

– Что моя казнь?

– Я прочёл твои мысли.

– И что… что я тогда пожелал?!

– Ты пожелал людям не знать, что такое любовь… и никогда отныне не понимать друг друга.

Да, я помню это… я помню…

– Но само по себе твоё желание… значило не так много. Каждый миг я узнаю миллионы человеческих желаний.

– Тогда почему… причём тут я?

– Всплеск эгоцентризма… безграничный, сверхпредельный, беспощадный… я не мог ему сопротивляться… в нём было слишком много силы… и я воплотил его в жизнь… Ты был переполнен самим собой, своей болью, своей ненавистью… в этом мире для тебя не существовало больше никого и ничего – ничьих желаний, ничьих жизней, ничьих радостей. Для тебя существовал только ты. Твоя разрушенная любовь, твоя боль… Этот мир существовал только для тебя… для тебя одного. Я только считал твою матрицу мира и наложил её на реальный мир… Людей разъединил не взрыв башни, а взрыв эгоизма. Люди и раньше говорили на разных языках, но они хотели понимать друг друга. Ты поселил в их душах эгоизм. Они не только перестали понимать друг друга, но и перестали хотеть этого. Началась эпоха раздоров и кровопролитнейших войн. Спустя пару веков Вавилон, город городов, роскошный и гордый, был сравнен с землей. Многие населявшие его народы исчезли с лица земли. Тот импульс, который был выброшен тобою в мир при смерти, был очень мощным… Как видишь, его действие длится и по сей день…

С трудом оперевшись на руки, я приподнялся и сел. Голова кружилась, раскалывалась звенящей пустотой. Казалось, весь мир вокруг меня рухнул, разлетелся на мелкие осколки…

Когда-то давным-давно, когда люди говорили на одном языке – когда они хотели понимать друг друга – жил один парень из богатого и знатного рода, и был он личным переводчиком могущественного царя вавилонского Навуходоносора Второго. Но люди чувствовали его чуждость и прозвали его Накиру – пришельцем, чужим. Этот парень любил девушку, но люди отняли у него его любовь. И тогда он разрушил их башню, которую они строили всем миром. Башню, где жил их бог. Башню, ведущую до небес. И поселил в их душах эгоизм. И люди перестали понимать друг друга, потому что больше не хотели понимать…

А чего хочу я… нынешний я, всё такой же чуждый для всех пришелец, с оголёнными нервами и душой, со своими вечными сомнениями, с растерзанной собственноручно любовью и бессмысленной жизнью? Чего я хочу?.. Я встал на ноги и, качаясь, пошёл в океан. Вода подхватила меня, лишила моё тело земного веса, и наконец я поплыл. Что я могу дать людям? Людям, которых я знаю, и тем, которых не знаю, с кем просто живу на одной планете? И могу ли я вообще что-то им дать?..

Плыть было легко, без всяких усилий. Бирюзовая вода ласкала меня, нежно поддерживала и несла всё дальше и дальше… дальше от берега, от людей, от моей прежней жизни…

Что я знал в этой жизни, что видел? Мама? Её я почти не помнил… детский спортивный интернат, тренировки три раза в день, в промежутках учёба, которой все были рады, потому что можно было просто посидеть на месте. Побои. Победы. Мастер Джан – учитель, прикасающийся к вечности. И друзья – конечно же, друзья, астоящие, на всю жизнь… Потом Россия, университет, вечные претензии и недовольство со стороны отца. Я его понимал. Строить политическую карьеру – и без того нелёгкое дело, а когда у тебя под боком такой сын, который с трудом вписывается во все рамки… Первые отношения, первые девушки – одна, другая, третья… Их было не так много. Хотя, наверное, и не так мало.

И вдруг появилась она – Алина, Аля, Алюшка, моя принцесса, моя любушка, моё счастье… Никогда за всю мою жизнь, ни до того, ни тем более после, я не был счастлив так, как в эти два года. Я ходил по улице и улыбался, не в силах сдержать улыбку. Она, она… только она – всегда она, рядом даже тогда, когда её нет рядом, в мыслях, в чувствах, во мне… Мы ссорились вдрызг с регулярностью раз в две недели. Стирали из мобильных телефонов номера друг друга, удаляли свои странички из интернета, выбрасывали подарки, не здоровались, встречаясь на улице… в течение следующих трёх дней после ссоры. Меня переполняло бешенство – и в кого я только влюбился! Да чтобы я! Ещё когда-нибудь в своей жизни! С ней…! Знать её не хочу!.. Пускай с этой сумасшедшей кошкой страдает кто-то другой!.. А я не настолько идиот, чтобы…!

И бежал к ней мириться… Я был счастлив…

А потом… когда по возвращению из трёхмесячной командировки в Канаду я случайно узнал о том, что она избавилась от нашего ребёнка… я не знаю, что со мной произошло. У меня словно заживо отрезали часть моей души. Я сказал, что больше не хочу её видеть. Никогда. Аля приходила ко мне, поджидала у дверей квартиры, умоляла, говорила, что не может без меня жить… А я её не слышал. Я погрузился в свою боль, я не мог, буквально физически не мог выносить её присутствия, прикасаться к ней… Наконец она сказала, что не будет больше меня беспокоить. Так прошёл месяц, два, пол года, год… А потом я понял, что не могу без неё. Что без неё моя жизнь потеряла смысл. Я пришёл к ней домой. Она открыла мне дверь в нежнопалевом платье с короткими рукавами, и все запястья у неё были исполосованы тонкими багровыми шрамами. Она сказала, что нам не о чём больше говорить. Что теперь у неё своя жизнь. Что она переболела мной. Да, когда-то она меня любила, любила больше своей жизни…

Но родители вернулись раньше с дачи из-за плохой погоды, и её успели спасти. К лучшему или нет, она не знает. И попросила меня уйти. Из её жизни. Навсегда.

Я ушёл. И с тех пор мне осталось только одно – её маленькая фотка на её страничке в сети и привычная фраза «Вы не можете отправить сообщение данному пользователю. Вы внесены в чёрный список».

Да, я умею говорить с миром на одном языке. Я умею понимать всех и вся, я предназначен для того, чтобы понимать. Внутри меня сидит неутомимое, ненасытное любопытство – как думают они, другие люди? Почему? Почему они поют эти песни, почему смеются над этими шутками, почему плачут над этими стихами? О чём они мечтают, чего хотят, чем дышат? Иногда я ловлю себя на остром желании пробраться в голову каждого человека, чтобы пожить вместе с ним его жизнью, понять его мысли, понять его душу… Да, я переводчик, толмач, я создан для того, чтобы понимать других…. Но я не смог понять самого близкого мне человека. Ту, дороже которой у меня нет и не будет на этом свете, которая была предназначена мне самой судьбой, самим богом, самой любовью… Так что я могу дать людям? Понимание? Счастье? Если не смог сделать счастливым даже себя? И ту, которую я люблю?

Я не знал, как долго я плыл. Мне казалось, что тёплая солоноватая вода просочилась через мою кожу, пропитала меня насквозь, слилась с моей кровью, лимфой, отчего моё тело сделалось совсем невесомым. Почти не набирая в лёгкие воздуха, я опустил лицо в нефритовую толщу, пронизанную лучами солнца и оттого казавшуюся слегка пыльной, закинул ноги вверх и плавно ушёл вглубь… Бог-помощник, я хочу быть счастливым…

Я хочу быть счастливым…

Я не сразу заметил, что вода вокруг меня стала тёмной, холодной, густой.

Я повертел головой, но кругом была только изумрудная водная плоть – я не мог понять, в каком направлении я плыл, где был верх, где низ. Воздух в лёгких давно закончился, я забыл, что мне нужно дышать.

Чёрт, Алекс, да что ж ты творишь?! Так и утонуть недолго! Я закрыл глаза, расслабился, и через несколько секунд вылетел на поверхность, как пробка, судорожно ловя ртом воздух и отплёвываясь от солёной воды.

Надо быстро плыть к берегу. Я огляделся, но вокруг меня, насколько хватало взгляда, простиралась только ровная, покрытая мелкой рябью водная гладь. В какой стороне находится берег? Да кто ж его теперь знает…

Да уж, бог-помощник, видать, не суждено мне быть счастливым в этой жизни…

Я плыл и плыл в этой ласковой слёзно-солёной стихии, которая вскоре станет моей… Плыл и вспоминал. О родных мне людях. О будущем, которое у меня могло бы быть. О ней… Я чувствовал, как уходят мои силы. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Слишком много потерял я крови, слишком много боли было за последнее время, слишком много всего… а я всего лишь человек…

«Жаль… всё же очень жаль, что всё так получилось… Так закончилось… – мне захотелось в последний раз услышать свой голос, поэтому я начал говорить вслух, сам с собой. – Я всё же думал, что всё будет иначе…»

И в этот момент меня вдруг крепко схватили за шиворот.

– Эй, придурок! Конечно, всё будет иначе! – раздался надо мной радостный голос Шаха. – Куда плывешь-то? Берег в другой стороне!

– Откуда ты?! Здесь?! – от неожиданности я захлебнул большую порцию солёной воды и едва не пошёл ко дну.

– Залезай в лодку! Потом расскажу, откуда я здесь.

Дно каноэ было тёплым, уютным и восхитительно пахло сухим деревом.

– Да уж, хорошо тебя отделали… – пока я жадно глотал пресную воду из бутыли, Шах внимательно рассматривал меня с ног до головы. Сам он выглядел вполне упитанным и даже лощёным.

Я лежал на дне каноэ и не мог поверить в случившееся. Моё сознание упрямо отказывало мне в этом. После стольких месяцев существования на грани, боли и безнадежности, после того, как я заглянул за порог… ощутить под ладонями тёплое дерево, подставить лицо под ласковые лучи солнца, почувствовать себя живым…

– Так откуда ты здесь? – я не мог сдержать счастливой улыбки.

– Продался этим ящерицам, – Шах кивнул в сторону берега. – Наш самолёт тоже захватили. Эти свистящие в последнее время совсем страх потеряли. За три месяца захвачено семь лайнеров. Они явно нарываются на конфликт. Все страны пока молчат, но долго так продолжаться не может. А им нужен конфликт, они определённо что-то затевают.

Каноэ резко качнулось в сторону, едва не зачерпнув воду левым бортом. Мой приятель чертыхнулся, неумело подгрёб веслом и подмигнул мне.

– Знаешь, кто я у них?! Тайный советник… по иностранным делам! – Шах довольно захохотал. – Правда, для этого пришлось продать им тот секрет. Ну, помнишь, про который я тебе говорил – как стать властителями мира – а ты отказался? Но на фига б мне был тот секрет, если бы они меня грохнули или отдали в гладиаторы, как тебя? Гладиатором я бы долго не протянул, это точно… Кстати, ты здорово дрался. Особенно последний бой – как ты сделал Сессара, а? Он этого заслужил, варанище двуличный.

Я ошарашено уставился на него.

– Откуда ты знаешь?! Ты что, видел?!!!

– Да, – Шах довольно улыбнулся. – Я смотрел почти все твои бои. Это было круто!

– И ты ничего не сделал, чтобы вытащить меня оттуда?! Смотрел, наслаждался зрелищем, да?! Да меня могли убить в каждом бою… а в последнем я вообще каким-то чудом…

– Да, в последнем бою в какой-то момент я даже за тебя заволновался, – кивнул Шах. – Но вообще-то я был в тебе абсолютно уверен.

Я слушал и не мог поверить своим ушам. Вот скотина! У меня с трудом укладывалось в голове. У него была возможность мне помочь – а при таком высоком посту в их змеином сообществе у него была такая возможность! – но он и пальцем не пошевелил, чтобы…

– Да ладно, – он толкнул меня ногой. – Чего напрягся? Всё же в порядке, верно?

Я промолчал.

– Алекс, не злись. Во-первых, я и вправду был в тебе уверен. В том, что ты выживешь. У меня интуиция. Если бы у меня возникла хоть капля сомнений, я бы лично прополз в ту пещеру, перепилил решётку и помог тебе бежать. А, во-вторых… я всё же чужак, иностранец, у меня не так много власти. А Сессар вцепился в тебя буквально мёртвой хваткой с первых же дней. Ты был у него любимой игрушкой. Я не знаю, сумел бы я вырвать тебя из его лап… то есть рук… мирным путём.

– А кем он был, этот Сессар?

– Генерал-полковником, первым заместителем главнокомандующего вооруженных сил Страны навеки павших…

Да… вот так вот… я запрокинул голову и смотрел в высокое безупречномёртвое небо, давным-давно забывшее, что такое птицы… генерал-полковник Сессар, который навсегда останется для меня охранником Сессаром, моим другом, таскавшим мне в камеру разные вкусности и любившим поговорить со мной по душам на закате солнца…

– Ну так что, переводчик-гладиатор или как там тебя теперь называть? Идём завоевывать мир? – Шах гордо обвёл веслом побережье.

– Так ты же продал свой секрет? – усмехнулся я.

– Продал… да не продал, – мой приятель буквально лучился довольством.

– Вернее, продал, да не полностью. Не весь. Как гранату без запала. Так что готовься. Скоро этот мир будет лежать у наших ног. Согласен?..

Согласен ли я?.. Я молча отстегнул от пояса МальАха, перекинул его за борт и медленно-медленно разжал руку. Тот вошёл в воду мягко, без всплеска, неспешно прорезая в нефритовой толще чёрную рану, истекающую кровавой тьмой, и наконец исчез в бездонной глуби. Я сидел и смотрел на ласковую рябь волн… а океан затих и внимательно ждал моего ответа…

Я сидел почти в ночном небе – высоком и прозрачном, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке – на самом верху высоченных ворот богини Иштар. Тёплый зимний плащ был распахнут настежь; пронизывающий ветер яростно трепал рубашку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и ощутил, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, на фоне этого распаханного багровыми зарницами неба, неторопливо и торжественно оседала, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливая, вросшая в землю как гигантский моллюск башня Этеменанки, обиталище великого бога Бела-Мардука. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвёртый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого кровавого неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.

Подо мной насколько хватало взгляда, по широкой дороге Процессий медленно текла человеческая река. Золотой истукан – священная статуя Бела-Мардука двенадцати локтей высоты – уже исчез из виду, наверное, носилки свернули к Дворцу Судеб, что находится прямо за Северным царским дворцом… В смутном свете тысяч факелов лица людей – смеющиеся, жующие, говорящие, все в инфернальных красноватых бликах от свеженачищенной меди ворот – казались ещё зловещее… а с обеих сторон дороги на них взирали злобные львиные морды в ореолах багровых грив…

Сквозь гомон человеческой толпы пробивался утробный гул оседающей башни. Я поднял глаза. Вокруг каменного монстра, на фоне ночного весеннего неба, роем трупных мух метались потревоженные с ночёвки птицы. Уже начала оседать вершина: венчавшие крышу храма золотые рога великого бога Мардука нехотя накренились и скатились к центру, нырнув в провал. Казалось, башня держалась золотыми рогами за небо – как только те исчезли в воронке, её внешние стены начали быстро складываться внутрь, как у непрочных домиков-замков из глиняных табличек, которые я любил строить в детстве. Теперь уже грохот перекрыл все человеческие звуки, и весть о происходящем – чудовищном, невероятном происходящем – донеслась от хвоста процессии до её середины. Толпа взволновалась, зашевелилась, судорожно заметались факелы, уродуя дёргающимся светом человеческие лица, и люди побежали… Они бежали вперёд, снедаемые суеверным страхом, прочь из этого города, за его стены, дальше, как можно дальше отсюда… В узком проёме ворот они давили, топтали друг друга, налетая на падающие факелы, вопя от боли и ужаса, пытаясь ухватиться скользкими от крови пальцами за маслянистую гладь глазурованных стен… Но меня это не волновало. Люди меня больше не волновали… больше… или никогда? Я не отводил глаз от останков гигантского моллюска, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях, и меня вновь и вновь, перекрывая друг друга всё с нарастающей силой, захлёстывали волны чистого, опаляющего, божественного восторга, от которого немели кончики пальцев…

Неужели это сделал я, Накиру, пришелец, чужой? Убил душу, разрушил сердце этого роскошного, высокомерного, жадного, немилосердного, самоуверенного, грешного и жестокого города городов, столицы мира? Я лёг на спину, закинул руки за голову и впервые с того вечера – того вечера, когда у меня отняли её — посмотрел в небо. Снизу доносились человеческие крики, вопли, стоны. А я лежал и любовался лёгким, прозрачно-серым с розовым отсветом, каким оно бывает только в этот первый весенний месяц нисану, небом. Да, это сделал Я! Я! Вы слышите все боги этого мира?! Это сделал Я!

Я хочу выразить огромную и искреннюю благодарность моему дальнему брату, родному по крови и по духу, блестящему переводчику Хольгеру Е., бескорыстно помогавшему мне при написании этой книги, позволявшему безжалостно отнимать у него время и безнаказанно копаться в его сознании, подсознании, мыслях и снах, подчас выворачивая его мозг наизнанку, и без которого эта книга никогда бы не состоялась, и его любимому котёнку из инета Олечке Б., которая помогла выжить ему. Также огромная благодарность моему любимому на все времена певцу и композитору Мэтту Беллами из группы Muse, чей проникновенный голос поддерживал меня всегда и вытаскивал из самых глубоких морально-душевных ям…

Не нужно искать в этой книге высоких или наоборот глубоких философских идей. Или нравственных идеалов. Их там нет. Но… но сегодня мы живём в мире душевной лени и избыточной «цивилизованности». Мы сознательно загоняем себя в рамки урезанного со всех сторон диапазона эмоций, мыслей, чувств… Мы слишком многое прощаем другим людям и самим себе, слишком многое терпим, на слишком многое закрываем глаза, со слишком многим смиряемся, не желая покидать пределы своих уютных мирков, ограждённых высокими крепостными стенами собственной личности… да, мстить всему миру за свою разрушенную любовь – не лучший вариант… на этом месте хочется поставить десяток скобочек-улыбок…))))))))))… издержки интернет-общения… но, может быть, всё же стоит разрушить свои крепостные стены и попытаться остаться с этим миром наедине?..

И.Евстигней

9 апреля 2014 г.

Примечания

1

Перевод И.Гурова

2

nakiru на аккадском языке означает ‘чужой’.

3

Высокомерный (Ис. 14:13), жадный (Иерем. 51:13), немилосердный, жестокий (Ис. 47:6), самоуверенный (Ис. 47:8).

4

Не обманывай себя… и не лги себе…

Эта любовь слишком хороша, чтобы длиться вечно… а я слишком стар, чтобы мечтать… композиция ‘Blackout’ группы Muse из альбома ‘Absolution’ 2003 года.

5

Из стихотворения Сергея Корчицкого «Башня»

6

Булат, изготовлявшийся в провинции Хоросан, Персия. На Востоке считался булатом высшего качества.

7

Стихотворение «Блажь», автор НМ, взято с сайта www.svistok.ru. Огромнейшая благодарность автору!

8

Из стихотворения «Свет и светоч» Станислава Айдиняна

9

По мотивам работы «Антропотоки и институты натурализации. Русский язык как институт натурализации» С.Боровикова и С.Переслегина.

10

От арамейского корня šrn – ‘дикая кошка’.

11

арамейский

12

около 6 метров

13

примерно 2,5 тонны

14

Коулун в переводе означает ‘девять драконов’. Восемь драконов – это восемь холмов, на которых стоит Коулун. Девятым драконом называется император, сын Неба.

15

Цинна – один из разделов китайского боевого искусства ушу, изучает искусство захвата, контроля и перелома суставов.

16

Вилайет – административно-территориальная единица в арабских странах.

17

Насх – один из стилей арабской каллиграфии, обыденный и наиболее простой шрифт.

18

Омаритская лирика – направление в арабской любовной поэзии, основанное знаменитым арабским поэтом Омаром ибн Абу Рабиа (644–712 гг.)

19

Бекмес также называют фруктовым мёдом. Это натуральный сироп, сгущённый сок фруктов и овощей.

20

Насталик – каллиграфический почерк, разработанный в 14 в. персидским каллиграфом Мирали Тебризи. По преданию, тот вдохновился сном, в котором увидел машущих крыльями птиц. Этот стиль характеризуется большим количеством лигатур, которые нависают друг над другом, и напоминает танцующих птиц.

21

Канди – рубашка с короткими или длинными рукавами из хлопка, шерсти или льна. Основная мужская одежда в Ассирии и Вавилоне.

22

Я прошу прощения у читателей за вольную интерпретацию возраста и внешнего облика библейского пророка Даниила…

23

Просторная длинная рубаха, традиционная мужская одежда в Северной Африке.

24

Юго-восточный горячий ветер, дующий в пустыне; несёт много пыли и песка и может продолжаться несколько дней подряд, повышая температуру до 50 °C и выше.

25

Кутруб – в арабской мифологии злой дух, джин, имеет вид страшного чудовища, обитает в пустыни и питается свежей мертвечиной.

26

Стихотворение взято с сайта www.svistok.ru автор BG. Огромнейшая благодарность автору!

27

Сульс или сулюс – один из стилей арабской каллиграфии с округлыми и переплетающимися формами букв, с широкими свободными росчерками, чаще использовался в декоративных целях для калиграмм – художественных произведений каллиграфов.

28

Так писал о творчестве своего учителя средневековый автор и художник Садиг-бек Афшар в известном труде «Ганун ос сонар» («Канон изображения»), написанном в начале XVII в.

29

Стихотворение взято с сайта www.svistok.ru автор Aqua marine. Огромнейшая благодарность автору!

30

По мотивам стихотворения «Голос змеи» Джима Моррисона в переводе К.С.Фарая.

31

Книга пророка Даниила 2:48. Синодальный перевод.

32

Из дневника Эндрю Уайета, американского художника-реалиста, одного из виднейших представителей изобразительного искусства США XX века.

33

Композиция “Megalomania” британской группы Muse.

34

Так называлась игра в напёрстки в Древнем Вавилоне.

35

Чин в вавилонской армии, старший над пятидесятком солдат.

36

Древневавилонский бог пресной воды, водной стихии, а также бог мудрости и знания.

37

Богиня, властительница подземного царства.

38

Супруг Эрешкигаль, владыка подземного царства.

39

Гар – мера длины в Вавилоне, примерно 6 метров.

40

Из романа «Улитка на склоне» Аркадия и Бориса Стругацких.

41

«Песня идущего домой», слова и музыка Вячеслава Бутусова.

42

Примерно 91,5 метра ширины и 90 метров высоты.

43

Пожалуйста, не обвиняйте меня в незнании истории. Считается, что впервые свойства селитры описал китайский медик Тао Хун-цзин, живший на рубеже V и VI веков, а в VII веке Сунь Сы-мяо приготовил смесь из серы и селитры, добавив к ним несколько долей локустового дерева. Но, на самом деле, можно ли поручиться, что китайцы не умели делать порох за несколько столетий до этого? Ведь эта нация хранит так много тайн и загадок…

44

Священный храмовый город в центре Вавилона, где находился зиккурат Этеменанки – библейская Вавилонская башня.

45

Г.Л.Олди, «Путь меча».

46

Цзянь – китайский обоюдоострый прямой меч, «император холодного оружия».

47

Саиф – изогнутая арабская сабля с характерным навершием.

48

Ятаган – холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком.

49

Шотел – двухлезвийный меч из Эфиопии с двойным изгибом клинка. Серповидный конец предназначен для поражения противника за его щитом.

50

Архасамна – месяц Вавилонского календаря, примерно соответствующий современному октябрю-ноябрю; был посвящён богу Мардуку

Content

И.Евстигней
Переводчик (роман-притча)

Россия. Третий слой

Поднебесная. Безумие

Истинно-Демократическая Арабская Республика. Ржавая кровь

Имперские Соединённые Штаты. Пустота

Страна навеки павших. Наедине…

Примечания