Софи Ханна

Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой

Посвящается Агате Кристи

Sophie Hannah

Hercule Poirot and the Monogram Murders

© 2014 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Hercule Poirot and the Monogram Murders © 2014

Agatha Christie Limited. All rights reserved.

AGATHA CHRISTIE® POIROT® is a registered trademark of Agatha Christie Limited in the UK and/or elsewhere. All rights reserved

© Екимова Н. В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Благодарности

Я безмерно благодарна большому количеству людей: прежде всего неподражаемому Питеру Строссу, этому Пуаро среди литературных агентов; Мэтью и Джеймсу Причардам, без чьей поддержки, помощи, вдохновления и ободрения эта книга не была бы закончена; изумительной Хилари Стронг, с которой одинаково приятно работать и отдыхать; отличной команде издательства «Харпер Коллинз», как в США, так и в Великобритании, в особенности Кейт Элтон и Наташе Хьюз (за энергичную и решительную редакторскую правку), Дэвиду Брауну (за то же самое, а еще за многочисленные беседы о собаках и за остроумные импровизированные ответы на мои редкие полуистерические звонки загадочного свойства; поскольку Дэвид занимается в основном почившими классиками, то мало кто из еще живых авторов имеет удовольствие с ним работать, и много теряют, доложу я вам!). Спасибо Лу Своннелу, Дженнифер Харт, Энн О’Брайен, Хайку Шлюссеру, Даниелле Бартлет, Деймону Грини, Марго Вейсман, Кейтлин Харри, Джошу Марвеллу, Чарли Редмейну, Вирджинии Стэнли, Лоре Ди Джузеппе, Лиату Штеллику, Кэтрин Гордон и другим замечательным людям, которые помогали мне писать эту книгу и превратили эту работу в восхитительно увлекательный процесс. (На страничке благодарностей слишком много прилагательных не бывает.) А еще спасибо «Фор Колман Гетти», которые сделали для этой книги прекрасный макет.

Особой благодарственной песни, на целую отдельную страницу, заслуживает Дэн Мэллори, чья вдохновенная помощь помогла мне вспомнить все, за что я так люблю писательское ремесло и книги.

Спасибо Тамзин Харвард за своевременное предложение по поводу развития сюжета.

Издательство «Ходдер и Стоутон», которое издает мои психологические триллеры, пришло в форменный восторг от моего мимолетного романа с великим сыщиком и просило меня лишь об одном: чтобы я возвращалась в Ходдер-Тауэрз без пышных усов а-ля Пуаро. За что я им чрезвычайно признательна.

Спасибо всем, кто хорошо отзывался об этой книге в «Твиттере» и в реальном мире; тут прежде всего на ум приходят имена Джейми Бернтал и Скотт Уоллес Бейкер, которым я особенно благодарна за посвящение меня в мир поклонников Агаты Кристи.

Глава 1

Беглянка Дженни

– Я только одно хочу сказать – мне она не нравится, – прошептала официантка с разлетающимися волосами. Это был громкий шепот, и его легко расслышал единственный посетитель кофейни «Плезантс». Он задумался над тем, кем может оказаться эта «она» – другой официанткой или же регулярной посетительницей вроде него.

– Я что, обязана ее любить? Всякий как хочет, так и чувствует.

– А мне она показалась довольно милой, – ответила невысокая круглолицая официантка: было слышно, что она сомневается в своих словах, не то что всего пару минут назад.

– Да, она всегда такая, когда получит хороший щелчок. Вот погоди, оправится чуток, и опять яд с языка будет капать. С ней все наоборот. Уж я таких, как она, немало повидала и не доверяю им ни на грош.

– Как это – наоборот? – спросила круглолицая.

Эркюль Пуаро, единственный посетитель кофейни в половине седьмого вечера февральского четверга, прекрасно понял, что имела в виду официантка с развевающимися волосами. И улыбнулся. Эта девушка уже не в первый раз высказывала проницательные суждения в его присутствии.

– Человека легко простить, если он на взводе сказал кому-то пару резких слов, – не грех признать, со мной такое тоже не раз случалось. Зато когда у меня все хорошо, мне хочется, чтобы и другим тоже было хорошо. Так и должно быть. А такие, как она, наоборот, обращаются с людьми как с грязью, когда у них самих дела идут в гору. Их стоит остерегаться.

«Bien vu, – подумал Пуаро. – De la vraie sagesse populaire»[1].

Дверь кофейни распахнулась и врезалась в стену. На пороге стояла женщина в светло-коричневом пальто и шляпке на тон темнее. У нее были светлые волосы. Ее лица Пуаро разглядеть не мог. Она повернула голову так, словно ждала кого-то, кто вот-вот должен был ее догнать.

Дверь оставалось распахнутой всего пару секунд, но и этого хватило, чтобы холодный ночной воздух вытеснил из небольшого помещения все тепло. При обычных обстоятельствах это привело бы Пуаро в ярость, но теперь его заинтересовала женщина, которая возникла на пороге столь внезапно и театрально и, похоже, нисколько не заботилась о том, какое впечатление она производит.

Ладонью бельгиец прикрыл свою кофейную чашку, надеясь сохранить в ней хотя бы немного тепла. Дело в том, что в этом неприглядном заведении на Сент-Грегори-Лейн, расположенном в той части Лондона, которую не принято считать особенно благоприятной для жизни, варили такой кофе, какого Пуаро не доводилось пробовать больше нигде в мире. Вообще-то у него не было обыкновения выпивать чашку кофе до обеда и еще одну после – более того, при обычных обстоятельствах его ужаснула бы сама перспектива подобного поступка, – однако каждый четверг, приходя в кофейню «Плезантс» ровно в семь тридцать вечера, он делал из своего правила исключение. Хотя теперь это еженедельное исключение само вошло в правило.

Другие традиции этого заведения нравились ему несколько меньше: например, подходя каждый четверг к своему столику, он неизменно обнаруживал, что приборы, салфетка и стакан для воды расположены на нем как попало. По всей видимости, здешние официантки полагали достаточным поставить на стол все эти предметы, неважно, как именно. Пуаро был с ними не согласен и сразу по прибытии наводил на столе порядок.

– Я извиняюсь, мисс, не могли бы вы прихлопнуть дверь, если собираетесь войти? – крикнула Волосы Вразлет женщине в коричневом пальто и шляпе, которая все еще стояла в дверном проеме, держась одной рукой за косяк и глядя в переулок. – А если не собираетесь, тем более. Нам тут внутри не очень улыбается замерзнуть.

Женщина шагнула внутрь. Она закрыла дверь, даже не извинившись за то, что так долго продержала всех на холоде. Ее дыхание было прерывистым и громким. Казалось, она не замечала, что в помещении, кроме нее, кто-то был. Пуаро приветствовал ее негромким «добрый вечер». Она взглянула на него вполоборота, но ничего не ответила. Ее глаза были широко раскрыты и полны тревоги – такой сильной, что даже совершенно посторонний человек, заглянув в них, начинал волноваться.

Пуаро уже не чувствовал того покоя и довольства, которые испытывал всего пару минут назад. От его умиротворенности не осталось и следа.

Женщина подбежала к окну и выглянула наружу. Пуаро подумал, что она все равно ничего не увидит. Когда смотришь в темную ночь из окна ярко освещенной комнаты, невозможно разглядеть ничего, кроме отражения этой самой комнаты. Но женщина смотрела в окно довольно долго, как будто задалась целью изучить улицу.

– А, так это вы, – с оттенком нетерпения в голосе сказала Волосы Вразлет. – В чем дело? Что-нибудь случилось?

Женщина в коричневом пальто и шляпе обернулась.

– Нет, я… – Слова вырвались у нее, как всхлип. Но она все же взяла себя в руки. – Нет. Столик в углу свободен? – И она показала на самый дальний от двери угол комнаты.

– Все столики свободны, кроме того, за которым сидит джентльмен. И все накрыты. – Напомнив Пуаро о себе, официантка повернулась к нему и сказала: – Ваш обед скоро будет, сэр.

Бельгиец был рад это слышать. Еда в «Плезантс» по качеству почти не уступала кофе. Вообще-то они были настолько хороши, что, принимая во внимание оба эти факта, Пуаро никак не мог смириться с третьим, хотя и знал наверняка: все работники кухни были англичане. Incroyable[2].

Волосы Вразлет вернулась к расстроенной женщине.

– Дженни, вы уверены, что с вами все в порядке? На вас лица нет, вы точно черта увидали.

– Со мной все хорошо, спасибо. Чашка горячего крепкого чая – и мне больше ничего не нужно. Как обычно, пожалуйста. – Дженни поспешила к столику в углу, даже не взглянув на Пуаро, мимо которого проходила. Зато он даже слегка развернул свой стул, чтобы не терять ее из виду. Ее определенно что-то беспокоило; видимо, ей просто не хотелось обсуждать причину своей тревоги с официанткой в кофейне.

Не сняв пальто и шляпы, она села за столик в углу, откуда было почти не видно двери на улицу, но, не успев сесть, тут же оглянулась. Получив возможность рассмотреть ее лицо более подробно, Пуаро пришел к выводу, что ей около сорока лет. Ее большие голубые глаза были широко распахнуты и не мигали. Так бывает, подумал бельгиец, когда человек видит перед собой что-то ужасное – как верно заметила Волосы Вразлет, «точно черта увидала». Однако, насколько мог судить Пуаро, ничего столь устрашающего поблизости не было: обычная квадратная комната, со столами, стульями и деревянной вешалкой для пальто и шляп в углу и деревянными полками на стенах, прогнувшимися под тяжестью заварочных чайников разнообразных цветов, фасонов и размеров.

Ох уж эти полки, при одном взгляде на них кто угодно вздрогнет! Пуаро никак не мог понять, неужели так трудно заменить покоробившуюся полку на новую, прямую, равно как он не постигал причины, по которой официантка, кладя вилки и ножи на стол, не заботится о том, чтобы они лежали строго параллельно его краю. Но что делать, не у всех ум как у Эркюля Пуаро; он уже давно смирился с этим, научившись принимать как должное и преимущества, и недостатки такого положения вещей.

Извернувшись на своем стуле, женщина – Дженни – сидела и смотрела на дверь диким взглядом, точно ждала, что кто-то вот-вот ворвется внутрь. Она дрожала, возможно, от холода.

«Нет, – подумал Пуаро, – вовсе не от холода». В кофейне снова стало тепло. И поскольку Дженни, выбрав дальний от входа стол, где можно сидеть только спиной к двери, не спускала с нее глаз, разумным представлялся лишь один вывод.

Взяв свою чашку с кофе, Пуаро встал и устремился к столу, за которым сидела незнакомка. Он заметил, что на пальце у нее нет обручального кольца.

– Вы позволите мне присоединиться к вам ненадолго, мадемуазель? – Ему сразу захотелось привести в порядок нож, вилку, стакан и салфетку на ее столе, как он делал на своем собственном, но бельгиец сдержался.

– Что? Да, конечно, пожалуйста. – Судя по всему, ей было безразлично. Ее интересовало лишь одно: входная дверь. Она жадно рассматривала ее, извернувшись, как и раньше, на своем стуле.

– Позвольте представиться. Мое имя… э…

Пуаро прервался. Если сейчас он назовет свое имя, официантки наверняка услышат его, и он перестанет быть для них анонимным «иностранным джентльменом», отставным полицейским с Континента. Имя Эркюля Пуаро действовало на многих людей воистину магнетически. А ведь он всего несколько недель назад, войдя в наиприятнейшее состояние «спячки», почувствовал, как это приятно – не быть кем-то особенным.

Однако было совершенно очевидно, что Дженни совсем не интересуется ни его именем, ни им самим. Слеза вытекла из уголка ее глаза и медленно ползла по щеке вниз.

– Мадемуазель Дженни, – сказал Пуаро, надеясь, что если он обратится к ней по имени, то будет иметь у нее больший успех. – Раньше я служил в полиции. Теперь я в отставке, но до того, как выйти на пенсию, я не однажды встречал людей в состоянии ажитации, сходном с вашим. Я говорю не о несчастных, которых хватает в любой стране. Я имею в виду тех, кто полагал, что им угрожает опасность.

Наконец-то ему удалось произвести впечатление. Перепуганные, широко раскрытые глаза Дженни остановились на нем.

– По… полицейский?

– Oui[3]. Давно в отставке, но…

– То есть в Лондоне вы ничего сделать не можете? Не можете… я хочу сказать, здесь у вас нет власти? Арестовывать преступников или что-то в этом роде?

– Совершенно верно. – Пуаро улыбнулся ей. – В Лондоне я всего лишь пожилой джентльмен на покое.

Она не глядела на дверь уже почти десять секунд.

– Я прав, мадемуазель? Вы полагаете, что подвергаетесь опасности? Вы оглядываетесь через плечо потому, что опасаетесь, как бы человек, которого вы боитесь, не вошел за вами сюда?

– О да, мне грозит настоящая опасность! – Казалось, она хотела что-то добавить. – Вы уверены, что совсем не имеете отношения к полиции?

– Абсолютно, – заверил ее Пуаро. Однако, не желая, чтобы она сочла его человеком, начисто лишенным влияния, добавил: – У меня есть друг, детектив из Скотленд-Ярда, на случай если вам нужна помощь полиции. Он еще очень молод – не более тридцати лет, я полагаю, – но в полиции пойдет далеко. Он будет рад побеседовать с вами, я уверен. Со своей стороны, я могу предложить вам… – Пуаро умолк, так как возникла круглолицая официантка с чаем.

Поставив чашку перед Дженни, она вернулась в кухню. Волосы Вразлет уже давно была там. Зная, как она любит интерпретировать поведение регулярных посетителей, Пуаро не сомневался – она уже оживленно толкует о том, что может значить визит Иностранного Джентльмена за столик Дженни. Пуаро никогда не беседовал ни с одним из посетителей «Плезантс» дольше, чем это было необходимо. За исключением тех случаев, когда он обедал здесь со своим другом Эдуардом Кэтчпулом – детективом из Скотленд-Ярда и соседом по пансиону, где он проживал в данное время, – Пуаро довольствовался собственной компанией, как и полагается в состоянии l’hibernation[4].

Досужая болтовня официанток кофейни не волновала Пуаро ни в малейшей степени; скорее он был благодарен им за своевременное отсутствие. Он надеялся, что их тет-а-тет с Дженни приведет к тому, что она разговорится с ним более откровенно.

– Буду счастлив предложить вам свою помощь, мадемуазель, – сказал он.

– Вы очень добры, но мне уже никто не поможет. – Дженни промокнула глаза платочком. – Как бы я хотела, чтобы мне кто-нибудь помог, больше всего на свете! Но нет, слишком поздно. Я уже мертва, понимаете, ну или скоро буду. – Она обхватила себя руками, то ли для того, чтобы успокоиться, то ли в тщетной попытке унять дрожь; чаю она не выпила ни глотка. – Пожалуйста, не уходите. Ничего не случится, пока я говорю с вами. Небольшое, но все-таки утешение.

– Мадемуазель, вы меня тревожите. В данный момент вы живы, и мы должны предпринять все возможное для того, чтобы так продолжалось и дальше. Пожалуйста, расскажите…

– Нет! – Ее глаза снова широко раскрылись, и она отпрянула от него назад, к спинке стула. – Нет, не спрашивайте ни о чем! Ничего нельзя предпринять, чтобы остановить это. Это нельзя остановить, это невозможно. Это неотвратимо. О, когда я умру, правосудие наконец восторжествует. – И она снова бросила взгляд на дверь.

Пуаро нахмурился. Возможно, Дженни немного полегчало с тех пор, как он присел за ее стол, но вот ему самому определенно стало хуже.

– Правильно ли я вас понял? Вы хотите сказать, что вас преследует некто, желающий вас убить?

Взгляд полных слез голубых глаз Дженни остановился на нем.

– Будет ли это считаться убийством, если я не стану сопротивляться, а просто поддамся? Я так устала бежать, скрываться, бояться… Я хочу, чтобы все кончилось, раз и навсегда, если уж этому суждено случиться, а оно случится, потому что так должно быть. Только так можно все исправить. Я это заслужила.

– Этого не может быть, – сказал Пуаро. – Я не могу согласиться с вами до тех пор, пока не узнаю все подробности вашего затруднительного положения. Убийство не может быть справедливым. Мой друг, тот полицейский, – вы должны позволить ему помочь вам.

– Нет! Не говорите ему ни слова – ни ему, ни кому-либо другому. Обещайте мне, что не скажете!

Эркюль Пуаро не имел обыкновения давать обещания, которые не мог сдержать.

– Что такого вы могли сделать, чтобы заслужить наказание в виде убийства? Неужели вы сами кого-то убили?

– Почти! Убийство – не единственная непростительная вещь. Вряд ли вам доводилось совершить когда-нибудь такое, чему нет прощения, ведь так?

– А вам, значит, довелось? И вы уверены, что обязаны заплатить за это жизнью? Non[5]. Это неправильно. Мне бы очень хотелось уговорить вас пойти со мной в мой пансион – это совсем не далеко. Мой друг из Скотленд-Ярда, мистер Кэтчпул…

– Нет! – Дженни вскочила со стула.

– Мадемуазель, прошу вас, сядьте.

– Нет. О, я сказала слишком много! До чего я глупа! Но я сделала это лишь потому, что вы показались мне таким добрым, и еще я подумала, что вы все равно ничего не сможете сделать. Не скажи вы, что вы иностранец на покое, я бы и словом не обмолвилась! Но обещайте мне вот что: если меня найдут мертвой, попросите вашего друга-полицейского не искать моего убийцу. – Она закрыла глаза и сложила руки ладонями вместе. – О, пожалуйста, пусть никто не раскрывает их ртов! Это преступление должно остаться нераскрытым. Обещайте, что передадите это вашему другу-полицейскому и заставите его согласиться! Если вам небезразлична справедливость. Пожалуйста, сделайте, как я вас прошу.

Она метнулась к двери. Пуаро встал, чтобы последовать за ней, но, оценив расстояние, которое она покрыла за то время, пока он поднимал себя со стула, тяжело вздохнул и снова сел. Тщетно. Дженни исчезла, растворилась в ночи. Он ее не догонит.

Дверь кухни распахнулась, и появилась Волосы Вразлет с обедом для Пуаро. Запах пищи оскорблял желудок бельгийца; аппетит оставил его бесповоротно.

– А где Дженни? – спросила его Волосы Вразлет, точно он был в ответе за ее бегство. Хотя Пуаро и в самом деле чувствовал себя виноватым. Если бы он двигался немного быстрее или осторожнее выбирал слова…

– Ну это уж слишком! – Волосы Вразлет хлопнула поднос с обедом на стол Пуаро и зашагала к кухонной двери. Толкнув ее, она крикнула внутрь: – Эта Дженни смылась, не заплатив за чай!

– Но за что еще ей предстоит платить? – пробормотал себе под нос Пуаро.

* * *

Ровно минуту спустя, после краткой и неудачной попытки заинтересовать себя говяжьей котлеткой с вермишелевым суфле, Пуаро постучал в дверь кухни «Плезантс». Волосы Вразлет открыла ему, но загородила собой узкую щель между косяком и дверью так, что он не видел ничего, кроме ее стройной фигуры.

– Что-то не так с вашим обедом, сэр?

– Позвольте мне заплатить за чай, который не выпила мадемуазель Дженни, – предложил Пуаро. – И, может быть, вы будете так любезны и согласитесь ответить на один-два моих вопроса?

– Так вы знакомы с Дженни? Я вас никогда раньше вместе не видела.

– Non. Я ее не знаю. Поэтому и прошу вас ответить на мои вопросы.

– Зачем же вы тогда подошли и сели за ее стол?

– Ей было страшно, она была взволнована. Мне было больно на это смотреть. Я надеялся, что смогу ей чем-нибудь помочь.

– Таким, как Дженни, ничем помочь нельзя, – сказала официантка. – Ладно, я отвечу на ваши вопросы, только сначала сама спрошу вас кое о чем: где это вы служили в полиции?

Пуаро не стал заострять внимания на том, что она и так уже задала ему целых три вопроса. Этот был четвертым.

Она смотрела на него, прищурившись.

– Где-то, где говорят по-французски, – но не во Франции, верно? – сказала она. – Я видела, как вы морщились, когда другие девушки говорили про вас «тот француз».

Пуаро улыбнулся. Что ж, возможно, ничего страшного не случится, если она узнает его имя.

– Меня зовут Эркюль Пуаро, мадемуазель. Я из Бельгии. Восхищен нашим знакомством. – И он протянул руку.

Она пожала ее.

– Фи Спринг. Вообще-то Юфимия, но все зовут меня Фи. Такое имя целиком пока выговоришь, забудешь, что еще сказать хотел, верно? Хотя в иных случаях оно и к лучшему.

– Вы знаете полное имя мадемуазель Дженни?

Фи кивнула в сторону стола Пуаро, на котором стояла тарелка с горкой еды, исходившей аппетитным паром.

– Ешьте ваш обед. А я сейчас выйду, не успеет овечка хвостиком взмахнуть. – И она скрылась, внезапно захлопнув дверь прямо у него перед носом.

Пуаро вернулся на свое место. Возможно, ему и в самом деле следует прислушаться к совету Фи Спринг и предпринять еще одну атаку на котлету. Но до чего же приятно поговорить с человеком, который обращает внимание на детали. Эркюль Пуаро не часто имел дело с такими людьми.

Фи пришла быстро, в ее руке была чашка с чаем, без блюдца. Шумно отхлебнув из нее, она опустилась на стул, который недавно покинула Дженни. Усилием воли Пуаро не моргнул глазом, услышав хлюпающий звук.

– Я мало что знаю о Дженни, – начала она. – Только то, о чем она сама обмолвилась, так или иначе. Она работает у одной дамы, у которой большой дом. Там и живет. Сюда приходит регулярно, за пирожками и кофе для ее светлости, когда та устраивает вечеринки, маскарады и прочее в том же духе. Едет сюда через весь город – так она сама сказала однажды. Из наших клиентов многие приезжают издалека. Дженни всегда задерживалась выпить чаю. «Мне как обычно, пожалуйста», – говорила она, входя, как будто сама была леди. Думаю, она играла в леди или так казалось из-за ее голоса. От рождения он у нее точно был другой. Наверное, потому она больше помалкивает, боится сказать что-нибудь невпопад.

– Прошу прощения, – перебил Пуаро, – но откуда вам известно, что мадемуазель Дженни не всегда говорила так, как сейчас?

– А вы часто видите прислугу, которая говорит так правильно? Я – нет.

– Oui, mais…[6] То есть это просто догадка, и ничего более?

Фи Спринг нехотя согласилась, что ничего более основательного у нее нет. И что все время, сколько она знает Дженни, та говорила «как настоящая леди».

– Про Дженни я вот что скажу: она чайная душа, а значит, здравый смысл у нее, по крайней мере, есть.

– Чайная душа?

– Вот именно. – Фи потянула носом запах кофе, исходивший от чашки Пуаро. – У всех, кто хлещет кофе вместо того, чтобы пить нормальный вкусный чай, мозги не в порядке, вот что.

– А вы не знаете имени дамы, у которой работает Дженни, или адреса ее большого дома? – спросил Пуаро.

– Нет. И фамилии Дженни тоже не знаю. Знаю только, что много лет назад с ней произошла какая-то история, которая разбила ей сердце. Она сама раз так сказала.

– Разбила сердце? А она объяснила вам, как?

– Как обычно, – решительно ответила Фи. – Раз, и вдребезги.

– Я хотел сказать, что у разбитого сердца может быть много причин: безответная любовь, к примеру, или смерть возлюбленного в молодом возрасте…

– Ну, этого мы так и не узнали, – с некоторой горечью отозвалась Фи. – И не узнаем. Она только сказала: разбитое сердце, и все. Видите, у Дженни одна проблема: она молчит. Да продолжай она сидеть прямо напротив вас на этом вот стуле, вы бы все равно смогли ей помочь не больше, чем сейчас, когда она сбежала неизвестно куда. Она закрыта, вся в себе, и в этом ее главная беда. Ей нравится упиваться своими несчастьями, каковы бы они ни были.

«Вся в себе»… Эти слова напомнили Пуаро один вечер четверга здесь же, в «Плезантс», когда Фи болтала об одной посетительнице.

– Она не задает вопросов, n’est-ce pas?[7] – спросил он. – Ее не интересует беседа или принятые в обществе правила? И ей безразличны любые события, которые происходят с другими?

– Точно! – Фраза Пуаро произвела на Фи впечатление. – Любопытства в ней ни на грош. В жизни не видела человека, до такой степени занятого своими заботами. Она никого не замечает – ни мира, ни людей в нем. Никогда не спросит, как у тебя жизнь, как дела… – Фи склонила голову набок. – А вы быстро соображаете, правда?

– Все, что я знаю, я услышал от вас, мадемуазель, пока вы разговаривали с другими официантками.

Фи покраснела.

– Удивляюсь я, охота же вам нас слушать.

В намерения Пуаро не входило смущать девушку еще больше, поэтому он не стал говорить ей о том, что привык ждать четверга не только ради ужина в «Плезантс», но и ради ее еженедельных историй о постоянных посетителях, которых он называл про себя «персонажами из кофейни» – к примеру, о мистере Не Совсем То, который каждый раз заказывает еду, а через несколько минут отменяет заказ, объясняя, что это не совсем то, что он хотел.

Не время было расспрашивать Фи о том, придумала ли она какое-нибудь прозвище самому Пуаро, которым пользовалась в его отсутствие – наверняка что-нибудь связанное с его пышными усами.

– Итак, мадемуазель Дженни не имеет обыкновения интересоваться делами других, – задумчиво произнес Пуаро, – но, в отличие от большинства людей, которые обращают мало внимания на то, что думают и говорят вокруг них, зато много и охотно говорят о себе, она не делает и этого, верно?

Брови Фи поползли наверх.

– Вот это память у вас. Снова в яблочко… Нет, Дженни не любительница поговорить о себе. Задашь ей вопрос, она ответит, но без подробностей. Не хочет надолго отвлекаться от своих мыслей. Дрожит над ними, как скупой над золотом, вот только радости они ей не приносят, о чем бы она там ни думала. Я уже давно перестала пытаться ее разгадать.

– Она размышляет о своем разбитом сердце, – пробормотал Пуаро. – И об опасности.

– Это она сказала, что она в опасности?

– Oui, mademoiselle. Я сожалею, что оказался недостаточно проворен и дал ей так скоро уйти. Если с ней что-нибудь случится… – Пуаро покачал головой, сожалея о потере душевного равновесия, которое было у него, когда он пришел сегодня вечером сюда. Потом он ударил ладонью по столу, точно приняв какое-то решение. – Я вернусь сюда demain matin[8]. Вы говорите, она часто здесь бывает, n’est-ce pas? Я найду ее раньше, чем ее подстережет опасность. На этот раз Эркюль Пуаро, он будет быстрее!

– Быстрее ли, медленнее, какая разница, – сказала Фи. – Никто не найдет Дженни, сиди она хоть у всех под самым носом, и никто не сможет ей помочь. – Она встала и забрала у Пуаро тарелку. – Незачем хорошей еде пропадать понапрасну, – закончила она.

Глава 2

Убийство в трех комнатах

Так все и началось, в четверг вечером, 7 февраля 1929 года, с Эркюля Пуаро, и Дженни, и Фи Спринг; в кофейне «Плезантс», среди полок, прогнувшихся под тяжестью посуды.

Или, точнее говоря, может показаться, что все началось именно там. Вообще-то истории из настоящей жизни не имеют ни начала, ни конца, так я считаю. С какой стороны к ним ни подойди, отовсюду видно, что они уходят в прошлое до бесконечности, и так же далеко и неумолимо простираются в будущее. Просто невозможно сказать: «Так, ну, значит, здесь все и кончилось», и подвести черту.

К счастью, в реальных историях бывают герои и героини. Сам не являясь таковым и не питая надежды им стать, я прекрасно понимаю, что они все же существуют.

В тот четверг вечером меня не было в кофейне. Мое имя упоминалось – Эдвард Кэтчпул, друг Пуаро, полицейский из Скотленд-Ярда, чуть старше тридцати лет (тридцать два, если быть точным), – но сам я там не присутствовал. Тем не менее я решил восполнить пробел в собственном опыте с целью записать историю Дженни. К счастью, у меня есть показания Пуаро, а лучшего свидетеля, чем он, не сыщешь.

Я пишу это исключительно для себя. Когда мой отчет будет готов, я стану читать и перечитывать его до тех пор, пока ужас, который я испытываю сейчас при одном взгляде на слова, выходящие из-под моей руки, не сменится иным ощущением, пока вместо «Как такое могло произойти?» я не начну думать «Да, именно так все и было».

В какой-то момент мне придется придумать ему название получше, чем просто «История Дженни». Слишком уж незамысловато.

С Эркюлем Пуаро я познакомился за шесть недель до описанного здесь вечера, когда он снял комнату в лондонском пансионе, принадлежащем миссис Бланш Ансворт. Дом у нее просторный, безукоризненно чистый, со строгим прямоугольным фасадом и совершенно не соответствующим ему интерьером; сплошные оборочки, рюшечки и кружавчики. Уходя на службу, я каждый раз опасаюсь, как бы какая-нибудь лавандовая оборка с того или иного предмета в гостиной не зацепилась случайно за мой рукав или башмак и не увязалась за мной.

В отличие от меня Пуаро не постоянный жилец в этом доме, а временный постоялец.

– По крайней мере, месяц я буду наслаждаться целительным бездействием, – сказал он мне в самый первый вечер. Причем сказал с большой решимостью, как будто подозревал, что я начну его отговаривать. – Мой мозг очень устает, – объяснил он. – Столько мыслей, все мечутся… Здесь, я надеюсь, они успокоятся.

Я спросил его, где он живет, и ожидал услышать «во Франции»; немного позже я узнал, что он бельгиец, а не француз. Вместо ответа Пуаро подошел к окну, отодвинул тюлевую занавеску и показал мне на широкое изящное здание, расположенное футах в трестах от нашего дома, не больше.

– Вы там живете? – переспросил я. И решил, что это, наверное, шутка.

– Oui. Мне не хочется слишком удаляться от дома, – пояснил Пуаро. – И мне очень нравится, что я могу видеть его из окна: прекрасное зрелище!

Он с такой гордостью созерцал многоквартирное здание, что я подумал, уж не забыл ли он о том, что я тоже здесь. Тут Пуаро добавил:

– Путешествия – прекрасная вещь. Но они стимулируют, а не расслабляют. С другой стороны, если я все время буду оставаться на одном месте, то мозг Пуаро не будет знать каникул. Беспокойство явится ко мне не в одном, так в другом виде. Дома меня слишком легко найти. Кто-нибудь из друзей, а то и незнакомец, придет, comme toujours[9], с делом неотложной важности – а они всегда таковы! – и маленькие серые клеточки снова возьмутся за работу, не успев накопить достаточно энергии. Итак, Пуаро объявляет, что покидает Лондон на время, а сам наслаждается покоем в знакомом ему месте, без риска быть обнаруженным.

Пока он говорил это, я кивал головой, поддакивая, а сам все думал, есть ли предел человеческим странностям, которые приходят с возрастом.

Миссис Ансворт никогда не готовит обед по четвергам – в этот день она навещает сестру своего покойного мужа, – поэтому Пуаро и оказался в кофейне «Плезантс». Он пожаловался мне, что не может появляться там, где обедает обычно, – ведь он пустил слух, что его нет в городе, – и спросил, не порекомендую ли я ему «место, куда может ходить человек вроде вас, mon ami[10], но с безупречной кухней». Тогда-то я и рассказал ему про «Плезантс»: местечко тесноватое, немного эксцентричное, но все, кому довелось побывать в нем хотя бы раз, приходят туда снова.

В тот четверг, когда состоялась встреча Пуаро с Дженни, он пришел домой в десять минут десятого, куда позже обычного. Я был в гостиной, сидел у самого камина, но никак не мог согреться. Прошло всего несколько секунд после того, как входная дверь открылась и снова закрылась, а миссис Ансворт уже нашептывала что-то Пуаро в передней; должно быть, она поджидала его там.

Слов разобрать я не мог, но об их смысле догадывался: квартирная хозяйка была встревожена, и причиной ее тревоги был я. Вернувшись от золовки в половине десятого, она сразу решила, что со мной что-то не так. Вид у меня был ужасный – как будто меня морили голодом и бессонницей. Так она сказала. Кстати, я не знаю, как можно на глаз определить, что человек целый день не ел. Наверное, за завтраком я выглядел полнее.

Она подходила ко мне то так, то эдак, разглядывала меня со всех сторон, предлагала всяческую помощь – начиная с того, что обычно предлагают в таких ситуациях: попить, поесть, рассказать ей о том, что случилось. Когда я от всего отказался, стараясь сохранять при этом любезность, в ход пошли более экзотические предложения: подушка, набитая травами, и еще какая-то дурно пахнущая, но, очевидно, жутко полезная гадость из темно-синей бутылки, которую мне было рекомендовано добавить в воду для ванны.

Я поблагодарил ее и отказался. Взгляд миссис Ансворт заметался по гостиной в поисках какого-нибудь объекта, который она могла бы всучить мне, пообещав, что именно он разрешит все мои проблемы.

Вот и теперь она наверняка нашептывала Пуаро, что он должен употребить все свое влияние и помочь ей навязать мне травяную подушку или вонючую бутылку.

Обычно по четвергам Пуаро возвращается из «Плезантс» еще до девяти вечера, когда его можно застать сидящим у камина с книгой в руках. В тот вечер, вернувшись из отеля «Блоксхэм» в четверть десятого, я был решительно настроен забыть то, что я там увидел, и посидеть с Пуаро у камина, болтая о разных пустяках, как это часто бывало.

Но у камина его не было. Его отсутствие вызвало у меня странное чувство, точно земля внезапно ушла у меня из-под ног. Пуаро – человек регулярных привычек, не любитель менять расписание («Ничто не способствует ясности ума больше, чем твердый распорядок дня, Кэтчпул», – не раз повторял он мне), и вот, пожалуйста, сам опаздывает уже почти на полчаса.

Когда в половине десятого входная дверь отворилась, я надеялся, что это он, но это оказалась Бланш Ансворт. Я чуть не застонал от разочарования. Когда человек встревожен, то ничто не может повлиять на него хуже, чем компания того, кто вечно суетится из-за всякой ерунды.

Я боялся, что не смогу заставить себя вернуться в отель «Блоксхэм» на следующий день, хотя и знал, что мне придется это сделать. Об этом-то я и пытался сейчас забыть.

«Ну вот, – подумал я уныло, – теперь Пуаро пришел, но, вместо приятного разговора, он тоже начнет суетиться вокруг меня, потому что Бланш Ансворт нашептала ему, будто со мной не все в порядке». И даже подумал, что было бы лучше, если бы никто из них вообще не подходил ко мне сейчас. Раз уж нельзя поговорить о чем-нибудь легком и приятном, я предпочитаю помолчать.

Пуаро вошел в гостиную, не снимая пальто и шляпы, и тут же прикрыл за собой дверь. Я ожидал шквала вопросов, но он лишь сказал рассеянно:

– Уже поздно. Я все хожу и хожу по улицам, ищу, а результат один – я поздно прихожу домой.

Было заметно, что он обеспокоен, но не из-за меня и не из-за того, поел я или голоден. Вздохнув с облегчением, я переспросил:

– Ищете?

– Oui. Ищу одну женщину, Дженни, и очень надеюсь, что она еще жива, а не убита.

– Убита?

Земля во второй раз за вечер ушла у меня из-под ног. Я, конечно, знал, что Пуаро – знаменитый детектив. Он пересказывал мне некоторые случаи из своей практики. Но еще я знал, что у него каникулы, и мне было нисколько не приятно слушать про убийство именно тогда, да еще в таком зловещем тоне.

– Как она выглядит, эта Дженни? – спросил я. – Опишите ее. Может быть, я ее видел. В особенности если ее убили. Я уже видел сегодня двух убитых женщин и одного мужчину, так что вдруг вам повезет. Мужчину, конечно, вряд ли могли звать Дженни, зато две другие вполне…

– Attendez[11], mon ami, – спокойный голос Пуаро прервал мое ворчание. Он снял шляпу и принялся расстегивать пальто. – Значит, мадам Бланш, она не ошиблась – вы встревожены. Ах, как же я сам сразу этого не заметил? Вы так бледны. А все потому, что мои мысли были заняты другим. Они всегда норовят чем-нибудь заняться, как только замечают приближение мадам Бланш! Но, прошу вас, расскажите Пуаро immediatemant[12] – в чем дело?

* * *

– Дело в трех убийствах, – сказал я. – Да таких, каких я никогда в жизни не видел. Две женщины и один мужчина. Каждый в своей комнате.

Разумеется, мне не раз приходилось сталкиваться с насильственной смертью – я пять лет прослужил в полиции, из них два года в Скотленд-Ярде, – но все убийства, которые я видел прежде, носили явственный отпечаток потери самоконтроля: один впал в ярость и кого-то убил, другой напился и слетел с катушек. То, что произошло в «Блоксхэме», выглядело совсем иначе. Кто бы ни убил этих троих в отеле, он все распланировал заранее – на несколько месяцев вперед. Место каждого убийства представляло собой жуткое произведение искусства, послание, смысл которого я не мог разгадать. Меня приводила в ужас мысль о том, что на этот раз мне противостоит не обычный стихийный негодяй из тех, к которым я привык, а человек расчетливый, с холодной головой, который не хочет и не может потерпеть поражение.

Конечно, не стоило впадать в такое уныние из-за работы, но тройное убийство вызвало у меня тоскливое предчувствие, которое я никак не мог стряхнуть. Три одинаковых трупа: было от чего содрогнуться. Я говорил себе, что не надо поддаваться панике; каким бы отличным от других ни казался мне этот случай, я буду расследовать его точно также, как все остальные в моей практике.

– Каждый убитый в отдельной комнате одного и того же дома? – уточнил Пуаро.

– Не дома, отеля «Блоксхэм». Рядом с Пикадилли-Серкус. Вы, наверное, не знаете?

– Non.

– Я и сам никогда там не был, до сегодняшнего вечера. Парни вроде меня в такие места не ходят. Не отель – дворец.

Пуаро сидел, держа спину необычайно прямо.

– Три убийства в одном отеле, и каждое в отдельном номере? – спросил он.

– Да, и все совершены сегодня вечером, за небольшой промежуток времени.

– Сегодня? И вы уже здесь? Почему вы не в отеле? Убийца, его уже задержали?

– Если бы… Боюсь, что нет. Но я… – Я сделал паузу и прокашлялся. Излагать факты одно дело, но совершенно другое – признаваться Пуаро в том, как сильно повлияло на меня увиденное в отеле, как и в том, что я провел там лишь несколько минут, после чего просто сбежал, повинуясь внутреннему побуждению.

«Как они все трое лежали на спинах, торжественно и сурово, руки по швам, ладонями к полу, прямые ноги вместе»…

«Обряжать покойника». Эта фраза прочно засела у меня в голове вместе с воспоминанием об одной темной комнате, куда меня заставляли входить очень давно, еще совсем маленьким, и куда я твердо отказывался входить с тех пор и до сегодняшнего дня. И намеревался отказываться дальше, до конца моей жизни.

«Безжизненные руки, ладонями вниз».

«Возьми его за руку, Эдвард».

– Не беспокойтесь, там сейчас все кишит полицией, – сказал я поспешно и громко, чтобы отогнать навязчивое видение. – Завтра утром вернусь, ничего там без меня не случится. – Видя, что мой ответ его не удовлетворил, я добавил: – Честно говоря, мне просто необходимо было проветриться. Никогда в жизни не видал ничего страннее этих трех убийств.

– Что же в них странного?

– У каждой жертвы – и у женщин, и у мужчины – во рту кое-что было, один и тот же предмет.

– Non. – Пуаро погрозил мне пальцем. – Это невозможно, mon ami. Один и тот же предмет никак не может находиться в трех разных ртах одновременно.

– Три разных предмета, все идентичные, – уточнил я. – Три запонки; судя по виду, из литого золота. С монограммой. На всех трех одни и те же инициалы: Пи Ай Джей. Пуаро? С вами все в порядке? У вас такой вид…

– Mon Dieu![13] – Бельгиец поднялся на ноги и заходил по комнате. – Вы не понимаете, что это значит, mon ami. Да вы и не можете понять, ведь вы еще не слышали историю моей встречи с мадемуазель Дженни. Я должен вкратце рассказать вам, что случилось, тогда вы увидите.

Представление Пуаро о том, что значит рассказывать вкратце, отличается от такового у большинства людей. Для него все детали важны одинаково, будь то пожар, в котором гибнет триста человек, или ямочка на щечке ребенка. Ничто на свете не способно заставить его перейти сразу к сути, поэтому я поудобнее устроился в кресле и предоставил ему рассказывать по-своему. К тому времени, когда он изложил все, у меня было полное впечатление, будто я сам побывал там, – должен сказать, что не все события моей жизни, в которых я лично принимал участие, были мне ясны и понятны так же, как та сцена в изложении Пуаро.

– Какое экстраординарное происшествие, – сказал я. – Да еще и в один вечер с убийствами в «Блоксхэме». Настоящее совпадение.

Пуаро вздохнул.

– Я не думаю, что это совпадение, друг мой. Необходимо признать, что совпадения время от времени происходят, но здесь налицо явная связь.

– Связь между убийством и страхом убийства, вы это хотите сказать?

– Non. То есть такая связь, конечно, тоже есть, но я сейчас говорю о другом. – Пуаро прекратил свои хождения по гостиной и повернулся ко мне. – Вы говорили, что в вашем убийстве у каждой жертвы во рту была обнаружена запонка с монограммой Пи Ай Джей?

– Верно.

– Мадемуазель Дженни, она мне ясно сказала: «Но обещайте мне вот что: если меня найдут мертвой, попросите вашего друга-полицейского не искать моего убийцу. О, пожалуйста, пусть никто не раскрывает их ртов! Это преступление должно остаться нераскрытым. Обещайте, что передадите это вашему другу-полицейскому». Что, по-вашему, она имела в виду, говоря: «О, пожалуйста, пусть никто не раскрывает их ртов»?

Шутил он, что ли? Да нет, кажется.

– Ну, – ответил я, – это же понятно. Она боялась, как бы ее саму не убили, но не хотела, чтобы ее убийца был наказан, и надеялась, что никто не скажет ничего такого, что наведет полицию на его след. Она верит, что сама заслуживает наказания.

– То есть вы придерживаетесь того толкования, которое кажется очевидным на первый взгляд, – сказал Пуаро. Судя по его тону, мой ответ его разочаровал. – Однако спросите себя, нет ли другого, может быть, не столь явного значения у этих слов: «О, пожалуйста, пусть никто не раскрывает их ртов»? Вспомните о ваших трех золотых запонках.

– Никакие они не мои, – выразительно ответил я, в глубине души сильно жалея о том, что не могу отпихнуть от себя все это дело куда-нибудь подальше. – Ладно, я понял, к чему вы ведете, но…

– Что вы видите? Je conduis ma voiture a quoi?[14]

– Ну… Слова «пусть никто не раскрывает их ртов» при известном напряжении воображения можно истолковать как «пусть никто не открывает ртов жертв тройного убийства в отеле «Блоксхэм». – Я чувствовал себя полным идиотом, произнося эту нелепую версию вслух.

– Exactement![15] «Пусть никто не раскрывает их ртов и не находит в них золотых запонок с инициалами Пи Ай Джей». Разве нельзя предположить, что Дженни имела в виду именно это? Что она знала о жертвах убийства в отеле, а также знала то, что убийца, кто бы он ни был, намерен убить и ее?

Не дожидаясь моего ответа, Пуаро продолжал фантазировать:

– А буквы Пи Ай Джей, вернее, человек, чьими инициалами они являются, очень важен для этой истории, n’est-ce pas? Дженни, она это знает. Она знает, что эти три буквы направят вас на след убийцы, и не хочет допустить этого. Alors[16], вы должны поймать его, пока еще не слишком поздно для Дженни, иначе Эркюль Пуаро, он никогда себе этого не простит.

Я слушал его с тревогой. Ответственность за поимку убийцы и без того лежала на мне тяжким грузом, мне не хотелось отвечать еще и за душевный разлад Пуаро. Неужели он и впрямь видит во мне человека, способного задержать убийцу с такими мозгами – которому приходит в голову класть в рот жертвам запонки с монограммами? Я всегда был простым прямолинейным человеком, и работа с такими же простыми и прямолинейными вещами всегда удавалась мне лучше всего.

– Думаю, вам надо вернуться в отель. – Он имел в виду «немедленно».

Я содрогнулся, вспомнив те три комнаты.

– Завтра с утра будет достаточно рано, – сказал я, старательно избегая взгляда его блестящих глаз. – И я не хочу выставлять себя дураком, притягивая к делу эту вашу Дженни. Так все только запутаются. Вы предложили одно возможное толкование ее слов, я предложил другое. Ваша версия интереснее моей, зато моя в двадцать раз ближе к действительности.

– Вовсе нет, – последовал его ответ.

– Я предпочитаю придерживаться своего мнения, – стоял на своем я. – Подозреваю, что возьми мы с вами сто человек с улицы и задай им вопрос, кто из нас прав, они поддержали бы меня.

– Подозреваю, что так оно и есть, – вздохнул Пуаро. – Позвольте мне сделать еще одну попытку переубедить вас. Несколько минут назад, рассказывая мне об убийстве в отеле, вы произнесли: «У каждой жертвы – и у женщин, и у мужчины – во рту кое-что было», разве не так?

Я подтвердил, что так.

– Вы не сказали просто «у всех жертв», вы сказали «у каждой жертвы, у женщин и у мужчины», то есть вы уточнили их пол, ведь само слово «жертва» женского рода, а среди убитых был мужчина. Мадемуазель Дженни прислуга, но у нее речь образованного человека. Говоря о своей возможной смерти, точнее убийстве, она употребила слово «неизбежное». А потом сказала: «Так что, видите, помощи ждать неоткуда, а если бы она и пришла, то я все равно ее не заслужила». Эта женщина говорит на родном языке правильно, так, как на нем положено говорить. А потому, mon ami… – Пуаро снова поднялся. – А потому! Если вы правы и Дженни хотела сказать «пожалуйста, пусть все молчат», в смысле «пусть никто ничего не говорит полиции», то почему она не сказала «пусть никто не раскрывает рта», ведь со словом «никто» единственное число было бы уместнее, чем множественное?

Я смотрел на него снизу верх, отчего у меня заболела шея, к тому же его выкладки ошарашили и утомили меня настолько, что я не знал, как отвечать. Разве он сам не говорил мне несколько минут назад, что Дженни была ужасно напугана? Насколько я знаю, переживая особенно сильный страх, люди редко думают о грамматике.

Я всегда считал Пуаро одним из умнейших людей на свете, но, может быть, я ошибался. Если он и дальше будет нести подобную чушь, то придется признать, что он не зря принял решение дать отдых своим мозгам.

– Разумеется, теперь вы возразите, что Дженни была в отчаянии и потому вряд ли заботилась о правильности своей речи, – продолжал Пуаро. – Однако она все время говорила совершенно грамотно, за исключением одного этого момента – и то лишь в том случае, если вы правы, а я ошибаюсь, в противном же случае она все сказала совершенно верно!

Тут он хлопком соединил ладони и вообще был так доволен сделанным им заявлением, что я против воли довольно грубо заявил:

– Изумительно, Пуаро. Мужчина и две женщины убиты, мне предстоит в этом разобраться, а я должен радоваться тому, что некая Дженни не допустила ни одной ошибки, говоря на английском языке.

– И Пуаро тоже чертовски доволен, – отреагировал мой упорный друг, – потому что небольшой прогресс уже достигнут, незначительное открытие сделано. Non. – Его улыбка погасла, лицо сделалось серьезным. – Мадемуазель Дженни не допустила грамматической ошибки. Она имела в виду следующее: «Пусть никто не открывает ртов троих убитых – их ртов».

– Ну, если вы настаиваете, – буркнул я.

– Утром после завтрака вы вернетесь в отель «Блоксхэм», – сказал Пуаро. – Я присоединюсь к вам позже, после того, как попытаюсь найти Дженни.

– Вы? – сказал я, слегка обеспокоенный.

Протестующие фразы уже роились у меня в голове, но я знал, что Пуаро все равно их не услышит. Конечно, все его идеи касательно этого случая были нелепы, хотя он и великий сыщик, но, если он предлагает мне свою компанию, отказываться я не стану. Ведь он так самоуверен, а я – совсем наоборот, в этом-то все и дело. Интерес, который он проявил к этому преступлению, уже помог мне почувствовать себя лучше.

– Oui, – сказал бельгиец. – Совершены три убийства, объединенные одной необычайной деталью: во рту каждого трупа обнаружена запонка с монограммой. Можете быть уверены, я поеду в отель «Блоксхэм».

– Разве вам не положено избегать утомления и беречь свой мозг? – спросил я.

– Oui. Précisément[17]. – Пуаро зыркнул на меня. – Мне вовсе не полезно сидеть тут завтра весь день и думать о том, что вы наверняка не расскажете никому о моей сегодняшней встрече с мадемуазель Дженни – а ведь это деталь огромного значения! И мне также не полезно сидеть тут и думать о том, что Дженни бегает сейчас по Лондону, давая убийце возможность покончить с ней и запихать ей в рот четвертую запонку.

Он подался на своем стуле вперед.

– Пожалуйста, скажите, хотя бы это пришло вам в голову: запонки ведь продаются парами? У троих убитых в отеле «Блоксхэм» во рту по запонке. Где же может быть четвертая, как не в кармане убийцы, где она лежит и дожидается момента, когда попадет в рот мадемуазель Дженни после ее убийства?

Как ни грустно, но я расхохотался.

– Пуаро, но это же просто глупо. Да, запонки обычно продаются парами, но в данном случае все просто: он хотел убить троих и воспользовался тремя запонками. Нельзя же выдумывать какую-то четвертую запонку только для того, чтобы связать убийства в отеле с этой Дженни.

Лицо Пуаро приняло упрямое выражение.

– Когда убийца принимает решение воспользоваться тремя запонками именно таким образом, mon ami, он сам подталкивает нас к мысли о четвертой. Это убийца подводит нас к идее четвертой запонки и четвертой жертвы, а не Эркюль Пуаро!

– Но… как нам тогда узнать, что он имеет в виду не шесть жертв или не восемь? А вдруг в кармане этого убийцы окажется еще пять запонок с монограммой Пи Ай Джей?

К моему удивлению, Пуаро кивнул и сказал:

– Очень хорошее замечание.

– Нет, Пуаро, ничего хорошего в нем нет, – отвечал я уныло. – Я выдумал его на пустом месте. Полет моего воображения вам, может быть, по вкусу, но моим боссам из Скотленд-Ярда – наверняка нет.

– Вашим боссам не нравится, когда вы строите предположения возможного развития событий? Нет, конечно же, нет, – ответил он сам. – И на них лежит ответственность за раскрытие этого убийства. На них и на вас. Bon[18]. Поэтому Пуаро и едет завтра в отель «Блоксхэм».

Глава 3

В отеле «Блоксхэм»

На следующее утро в «Блоксхэме» я никак не мог избавиться от чувства нерешительности, зная, что вот-вот нагрянет Пуаро и объяснит нам, полицейским рабочим лошадкам, как глупо мы ведем дело о тройном убийстве. К тому же о его предстоящем визите знал только я, и от этого мне было не по себе. Ведь отвечать за его присутствие предстояло мне одному, а я боялся, как бы оно не деморализовало моих людей. По правде говоря, еще больше я боялся, как бы оно не деморализовало меня самого. При ярком свете необычайно солнечного февральского утра, да еще и на удивление хорошо выспавшись, я не мог понять, почему накануне у меня не хватило духу запретить ему даже приближаться к «Блоксхэму».

Впрочем, даже отважься я на такое заявление, толку все равно было бы мало; Пуаро просто не послушал бы меня, и все.

Я как раз стоял в роскошном лобби отеля, ведя беседу с неким мистером Лукой Лаццари, менеджером отеля, когда появился Пуаро. Этот Лаццари был приветливым, услужливым и каким-то восторженным типом, с черными кудрями, певучим голосом и усиками, которые, однако, не шли ни в какое сравнение с усами Пуаро. Казалось, Лаццари вознамерился сделать все для того, чтобы я и мои люди получили от нашего пребывания в «Блоксхэме» удовольствие не меньшее, чем постояльцы отеля – те из них, кому посчастливилось остаться в живых.

Я представил его Пуаро, который лишь коротко кивнул в ответ. Казалось, он был не в духе, и я скоро узнал почему.

– Я не нашел Дженни, – сказал он. – Половину утра я прождал в кофейне. Но она не пришла.

– Ну так уж и половину! – возразил я, помня о его склонности к преувеличению.

– Мадемуазель Фи тоже не было. Другие официантки, те ничего не смогли мне рассказать.

– Не повезло, – заметил я, нисколько не удивленный этой новостью.

Сам я ни одной секунды не предполагал, что Дженни придет в кофейню еще раз, и теперь чувствовал себя виноватым. Наверное, мне следовало приложить больше стараний, чтобы заставить Пуаро увидеть истину: она бежала из «Плезантс» от него, недвусмысленно объявив, что, доверившись ему, совершила ошибку. Так зачем же ей возвращаться на следующий день туда, где, как она знает, ее будет ждать он, чтобы взять под свою защиту?

– Итак! – Пуаро поглядел на меня выжидательно. – А что можете сообщить мне вы?

– И я здесь тоже для того, чтобы давать вам информацию, в которой вы нуждаетесь, – сияя, объявил Лаццари. – Лука Лаццари, к вашим услугам. Вам уже доводилось бывать в отеле «Блоксхэм», месье Пуаро?

– Non.

– Разве он не великолепен? Словно дворец, пришедший к нам из belle époque[19], верно? Величественен! Надеюсь, вы уже обратили внимание и в должной мере восхитились художественными шедеврами, которые окружают нас со всех сторон!

– Oui. По сравнению с пансионом миссис Бланш Ансворт ваш отель просто превосходен, хотя у пансиона есть одно преимущество – вид из окна, – отвечал Пуаро сухо. Дурное настроение, судя по всему, завладело им надолго.

– Ах, вид из окон моего очаровательного отеля! – Лаццари восторженно стиснул руки. – Из комнат, окна которых выходят в сад, можно созерцать картину редкостной красоты, по другую же сторону взор постояльца привлекает иное, не менее изысканное зрелище – изумительный Лондон! Я покажу вам позже.

– Я предпочел бы увидеть комнаты, в которых произошли убийства, – возразил Пуаро.

При этих словах улыбка Лаццари немного потускнела.

– Месье Пуаро, вы можете быть совершенно уверены в том, что столь ужасное преступление – три убийства за одну ночь, уму непостижимо! – никогда больше не будет иметь места во всемирно прославленном отеле «Блоксхэм».

Мы с Пуаро переглянулись. Можно подумать, в нашу задачу входило предотвращение подобных преступлений в будущем, а не расследование тех, которые уже совершены.

Я решил, что пора взять бразды правления в свои руки и, по возможности, заткнуть этому Лаццари рот. Усы Пуаро и так уже топорщились от сдерживаемого гнева.

– Жертвами стали миссис Харриет Сиппель, мисс Ида Грэнсбери и мистер Ричард Негус, – заговорил я. – Все трое остановились в отеле, каждый занимал отдельный номер.

– Каждый? То есть у каждого и у каждой была своя комната, так? – Пуаро улыбнулся нечаянной шутке. Я приписал перемену в его настроении тому факту, что Лаццари наконец замолчал. – Извините, я перебил вас, Кэтчпул. Продолжайте.

– Все три жертвы прибыли в отель в среду, за день до того, как произошло убийство.

– Они прибыли все вместе?

– Нет.

– Определенно нет, – сказал Лаццари. – Они приехали врозь, поодиночке. И зарегистрировались тоже один за другим.

– И убили их тоже одного за другим, – произнес Пуаро, высказав вслух мою мысль. – Вы в этом уверены? – переспросил он Лаццари.

– Более уверенным и быть нельзя. Ведь мне сообщил об этом мистер Джон Гуд, мой клерк, а это самый надежный человек из всех, кого я знаю. Вы с ним познакомитесь. В нашем отеле, месье Пуаро, служат лишь люди с безукоризненной репутацией, и если мой служащий говорит мне, что это так, то я знаю – так оно и есть. Со всей страны и со всего мира люди стекаются ко мне, чтобы задать один вопрос – могут ли они служить в «Блоксхэме». И лишь лучшим из лучших я отвечаю «да».

Забавно, но до того момента я даже не подозревал, насколько хорошо изучил Пуаро – пока не увидел, что Лаццари и понятия не имеет, как с ним управляться. Да возьми он кусок картона, напиши на нем «Подозревается в убийстве» и повесь на шею мистеру Джону Гуду, то и тогда он не смог бы возбудить по отношению к бедному парню большего подозрения со стороны маленького бельгийца. Никому на свете Эркюль Пуаро не позволит диктовать себе, как ему следует относиться к тому или иному человеку; скорее наоборот, этот старый лис заберет себе в голову нечто прямо противоположное тому, в чем его будут пытаться убедить.

– Итак, – продолжал он, – мы имеем дело с необычайным совпадением, не так ли? Наши три жертвы – миссис Харриет Сиппель, мисс Ида Грэнсбери и мистер Ричард Негус – прибывают в отель поодиночке и, кажется, не имеют друг с другом ничего общего. И все же их объединяет не только день смерти, а именно вчера, но и день прибытия в отель «Блоксхэм»: в среду.

– И что в этом особенно примечательного? – спросил я. – В отеле такого размера, как этот, множество постояльцев прибывают в один и тот же день. Не всех же убивают.

Глаза Пуаро вытаращились так, словно готовы были вот-вот выскочить из черепа. Не находя в своих словах ничего предосудительного, я продолжил излагать обстоятельства дела.

– Убитые женщины и мужчина были найдены в запертых на замок номерах, каждый в своем, – сказал я, невольно ловя себя на том, что говорю «каждый», хотя речь идет о двух женщинах и мужчине. – Убийца запер все три двери и скрылся с ключами…

– Attendez, – перебил меня Пуаро. – Вы хотите сказать, что ключи пропали. Вы ведь не знаете наверняка, забрал ли их убийца с собой и у него ли они сейчас.

Я перевел дыхание.

– Мы подозреваем, что убийца унес ключи с собой. Мы здесь все обыскали, но ни в одной из комнат, да и нигде в отеле, их не нашли.

– Мои безупречные служащие все проверили и подтвердили, что это так, – сказал Лаццари.

Но Пуаро заявил, что хочет сам осмотреть все три комнаты снова. На что Лаццари согласился так радостно, словно его пригласили на вечеринку с танцами.

– Ищите, сколько хотите, но ключей от трех комнат вы не найдете, – сказал я. – Говорю вам, их забрал убийца. Не знаю, что он с ними сделал, но…

– Возможно, положил их к себе в карман, рядом с запонкой, одной, тремя, а то и пятью, – холодно отвечал Пуаро.

– А, теперь я понимаю, почему вас называют самым замечательным детективом, месье Пуаро! – воскликнул Лаццари, хотя скрытый смысл замечания бельгийца наверняка был ему непонятен. – Человек превосходного ума, вот как о вас говорят!

– Причиной смерти, скорее всего, следует считать отравление, – сказал я, не желая дольше необходимого выслушивать восхваления талантов Пуаро. – Мы полагаем, что это был цианид, в достаточном количестве действующий очень быстро. Это станет ясно после вскрытия, однако… в их напитки наверняка был добавлен яд. В случае с миссис Сиппель и мисс Идой Грэнсбери этим напитком был чай. Мистер Ричард Негус пил шерри.

– Как вы это узнали? – спросил Пуаро. – Напитки что, еще в комнатах?

– Да, чайные чашки и стакан Негуса из-под шерри. В чашках осталось всего несколько капель на донышке, но и этого достаточно, чтобы отличить чай от кофе. Готов поспорить, что в этих каплях обнаружатся и следы цианида.

– А что со временем смерти?

– По мнению полицейского врача, все трое были убиты между четырьмя пополудни и половиной девятого вечера. К счастью, нам удалось сузить этот временной промежуток от семи пятнадцати до восьми десяти.

– Настоящая удача! – поддакнул Лаццари. – Каждого из… э-э-э… покойных гостей в последний раз видели в четверть восьмого, в каждом случае свидетелем был кто-то из надежнейших служащих нашего отеля – так что это наверняка правда! Я ведь сам обнаружил покойных – какой ужас, какая трагедия! – между пятнадцатью и двадцатью минутами девятого.

– Однако их должны были убить еще до десяти минут девятого, – сказал Пуаро я. – Потому что тогда на ресепшен уже лежала записка с объявлением убийства.

– Пожалуйста, подождите, – сказал Пуаро. – До этой записки мы еще доберемся, в свое время. Месье Лаццари, как такое возможно, чтобы кто-то из сотрудников отеля видел каждого из убитых постояльцев ровно в четверть восьмого?

– Да. – Лаццари закивал так энергично, что я испугался, как бы его голова не свалилась с шеи. – Это истинная правда. Все трое заказали обед в номер к семи пятнадцати, и все три обеда были доставлены минута в минуту. Так всегда обслуживают постояльцев в отеле «Блоксхэм».

Пуаро повернулся ко мне.

– Вот еще одно совпадение énorme[20], – сказал он. – Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус прибывают в отель в среду, ровно за день до своего убийства. Затем, в самый день убийства, они вдруг заказывают ужин каждый к себе в номер ровно в одно и то же время? Это кажется мне совсем неправдоподобным.

– Пуаро, есть ли смысл обсуждать правдоподобие или неправдоподобие того, что, как нам известно, было?

– Non. Однако есть смысл проверить, на самом ли деле все было именно так, как нам рассказали. Месье Лаццари, не сомневаюсь, что в вашем отеле найдется хотя бы одна очень большая комната. Пожалуйста, соберите в ней всех служащих отеля, и мы побеседуем с ними, как только им – и вам – будет удобно. А пока вы готовитесь к беседе, мы с мистером Кэтчпулом займемся осмотром номеров, в которых произошли убийства.

– Да, и нам лучше поспешить, а то тела вот-вот увезут, – сказал я. – При обычных обстоятельствах их бы уже там не было. – Я не стал упоминать о том, что в данном случае задержка произошла лишь по моей вине. Прошлым вечером я так спешил прочь из «Блоксхэма», подальше от этих ужасных комнат, и так стремился занять свой ум чем-нибудь, кроме мыслей о трех лежавших в них телах, что совершенно забыл сделать соответствующие распоряжения.

* * *

Я надеялся, что после ухода Лаццари Пуаро немного оттает, но этого не произошло, и я понял, что он, вероятно, всегда так строг «на работе», что, по правде говоря, было большой вольностью с его стороны, ведь это была моя работа, а не его, а он своим поведением только портил мне настроение.

У меня был главный ключ, и мы посетили одну за другой все три комнаты. Пока мы ждали, когда откроются изящно позолоченные двери лифта, Пуаро сказал:

– Надеюсь, хотя бы в одном мы с вами солидарны: когда речь идет о служащих этого отеля, на слово месье Лаццари полагаться нельзя. Он говорит о них так, словно эти люди выше всякого подозрения, чего просто не может быть, раз они присутствовали здесь во время убийства. Лояльность месье Лаццари делает ему честь, однако он глупец, если всерьез считает, будто весь персонал отеля «Блоксхэм» – сплошные des anges[21].

Одна мысль уже давно не давала мне покоя, и я решился наконец в ней признаться:

– Надеюсь, вы не считаете глупцом и меня. То, что я сказал недавно о других постояльцах, также прибывших в среду… Надо иметь куриные мозги, чтобы ляпнуть такое. Любые постояльцы, которые приехали в среду, но не были убиты в четверг, не имеют для нас значения, так ведь? Я хочу сказать, что совпадение становится достойным внимания, только если некое количество постояльцев, прибывших в среду, по видимости, независимо друг от друга, оказываются убитыми в одно и то же время в четверг.

– Oui. – Пуаро неподдельно тепло улыбнулся мне, когда мы входили в лифт. – Вы восстановили мою веру в остроту вашего ума, друг мой. Кроме того, вы попали в самую точку своим замечанием относительно «по видимости, независимо прибывших» постояльцев. Наверняка окажется, что все три жертвы убийства как-то связаны между собой. Я готов поклясться в этом уже сейчас. Они не были выбраны наугад среди всех постояльцев отеля. Этих троих убили по одной причине – и эта причина связана с инициалами Пи Ай Джей. По этой же самой причине они все трое прибыли в отель в один и тот же день.

– Прямо как будто они получили приглашение доставить себя на бойню, – с истинно кавалерийским натиском продолжал я его рассуждения. – Примерно следующего содержания: «Пожалуйста, приезжайте на день раньше, чтобы мы могли посвятить вашему убийству весь четверг».

Возможно, шутки на такую тему – вещь не слишком благородная, однако должен признаться: когда я впадаю в уныние, то всегда шучу. Иногда мне даже удается обмануть себя и заставить думать, будто все в порядке. Но не в тот раз.

– Посвятить убийству… – пробормотал Пуаро. – А ведь это мысль, mon ami. Я понимаю, вы говорили не серьезно. Тем не менее вы сделали одно весьма интересное замечание.

Мне так не казалось. Идиотская шутка с моей стороны, не более не менее. Похоже, Пуаро вознамерился поздравлять меня всякий раз, как я сболтну очередную глупость.

– Второй, третий, четвертый, – считал Пуаро, пока мы поднимались в лифте. – Харриет Сиппель, комната 121. Ричард Негус, комната 238. Ида Грэнсбери, комната 317. В отеле есть еще пятый и шестой этажи, но наши три жертвы оказались на втором, третьем и четвертом этажах последовательно. Какая точность. – Обычно Пуаро с одобрением относился ко всякому проявлению точности, но в этом случае она его, похоже, тревожила.

Мы осмотрели три комнаты, идентичные практически во всех отношениях. В каждой была одна кровать, несколько шкафов, раковина с перевернутым кверху донышком стаканом на углу, несколько кресел, столик, письменный стол, выложенный плиткой камин, батарея отопления, у окна стол побольше, чемодан, одежда, личные принадлежности – и мертвец.

В каждой комнате дверь закрывалась с глухим стуком, и я оказывался внутри, как в ловушке…

«Возьми его за руку, Эдвард».

Смотреть на эти тела внимательно было выше моих сил. Все три лежали на спине, совершенно прямо, руки по швам ладонями вниз, ногами к двери. Готовые к погребению.

(Даже сейчас, когда я пишу эти слова, описывая положение трупов, меня охватывает непереносимое чувство. Стоит ли удивляться, что тогда мне стоило огромного труда хотя бы на несколько секунд задержать взгляд на их лицах? Синюшные оттенки кожи; мертвые, окостеневшие языки; ссохшиеся губы. Но и это было еще ничего по сравнению с мыслью об их руках, которую я гнал от себя, и которая все время возвращалась: интересно, при жизни Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус хотели бы, чтобы кто-то держал их за руку, когда они будут мертвы, или же такая перспектива ужаснула бы их самих? Увы, человеческий мозг – упрямая и плохо контролируемая штука, и я все продолжал размышлять на эту тему, хотя мне было больно.)

«Готовые к погребению…»

Мысль поразила меня с новой силой. Я вдруг понял, почему эти три сцены смерти казались мне столь гротескными: трупы лежали так, как после долгих месяцев безуспешного лечения мог бы уложить тело усопшего больного врач. Тела Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса были уложены с большим тщанием – по крайней мере, мне так казалось. Тот, кто их убил, позаботился о них после смерти, и от этого кровь стыла у меня в жилах: ведь это означало, что он убивал хладнокровно, обдуманно.

Только эта мысль успела посетить меня, как я прогнал ее. Нет, забота о мертвом теле тут ни при чем. Просто я мешаю прошлое с настоящим, соединяю это злосчастное дело в отеле «Блоксхэм» с моим печальным детским опытом. И я приказал себе думать лишь о том, что видел в каждом номере, и ни о чем больше. Я попытался взглянуть на все глазами Пуаро, не искажая картину воспоминаниями.

Каждая жертва убийства лежала на полу между креслом с откидной спинкой и маленьким столиком. На трех похожих столах в разных комнатах стояли две чайные чашки (у Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери) и один стакан из-под шерри (у Ричарда Негуса). В комнате Иды Грэнсбери, 317, на большом столе у окна стоял поднос, нагруженный пустыми тарелками и еще одной чайной чашкой с блюдцем. Эта чашка была также пуста. На тарелках не было ничего, кроме крошек.

– Ага, – сказал Пуаро. – Значит, в этой комнате у нас есть много тарелок и еще одна чашка. Наверняка мисс Ида Грэнсбери ужинала не одна, а в компании. Не исключено, что этой компанией был убийца. Но почему поднос еще здесь, ведь из комнат Харриет Сиппель и Ричарда Негуса их убрали?

– Возможно, они не заказывали еду, – сказал я. – Может быть, им принесли только напитки – чай и шерри, – поэтому никаких подносов в их номерах и не осталось. У Иды Грэнсбери и одежды в два раза больше, чем у тех двоих. – Я показал на шкаф, где на вешалках висело впечатляющее количество платьев. – Вы только поглядите, сколько тряпок – здесь и нижнюю юбку впихнуть некуда. Судя по всему, она собиралась наряжаться.

– Вы правы, – сказал Пуаро. – Лаццари сказал, что все трое заказывали ужин, но нам придется проверить, что именно принесли в каждую комнату. Пуаро не поверил бы ему на слово, если бы не мысль о Дженни – Дженни, чье местопребывание ему до сих пор неизвестно! Дженни, которая находится примерно в том же возрасте, что и жертвы – от сорока до сорока пяти лет, я думаю.

Я отворачивался всякий раз, когда Пуаро наклонялся над жертвой и проделывал что-то с запонкой у нее во рту. Пока он проводил свои расследования, издавая разные восклицания, я смотрел то в камин, то в окна, избегая думать о руках, которые уже никогда никому не пожать, вспоминая вместо этого свой кроссворд и прикидывая, в чем я мог ошибиться. Вот уже несколько недель я бился над составлением кроссворда для газеты, но пока не преуспел.

Осмотрев все три комнаты, Пуаро настоял, чтобы мы вернулись на второй этаж, в номер Ричарда Негуса, 238. Интересно, если я войду туда еще раз-другой, то, может, привыкну? Хотя до сих пор от частоты повторения ничего не изменилось. Шагнуть снова в комнату Ричарда Негуса было для моего бедного сердца все равно что влезть на крутую гору, зная, что самое тяжкое испытание ждет его наверху.

Пуаро, не подозревая о моем несчастье, которое я, надеюсь, успешно скрывал, встал посреди комнаты и произнес:

– Bon. Вот та комната, которая особенно отличается от остальных, n’est-ce pas? Правда, в комнате у Иды Грэнсбери стоит поднос с грязными тарелками и дополнительной чашкой, зато здесь вместо чайной чашки бокал из-под шерри, да к тому же окно распахнуто во всю ширь, тогда как в других комнатах окна закрыты. В комнате мистера Негуса невыносимый холод.

– Так было и тогда, когда мистер Лаццари вошел и нашел Негуса мертвым, – сказал я. – С тех пор здесь никто ничего не трогал.

Пуаро шагнул к открытому окну.

– А вот и замечательный вид, который хотел показать мне месье Лаццари – окно выходит в сад. Из комнат Иды Грэнсбери и Харриет Сиппель вид совсем иной – оттуда виден «изумительный Лондон». Видите деревья, Кэтчпул?

Я заверил его, что вижу, гадая при этом, уж не записал ли он меня в круглые идиоты. Разве можно было не заметить деревья, которые росли прямо под окном?

– Еще одно отличие этой комнаты состоит в положении запонки, – сказал Пуаро. – Вы обратили внимание? Запонки во рту у Иды Грэнсбери и Харриет Сиппель лишь слегка виднеются между губ. А у Ричарда Негуса запонка лежит куда глубже, почти у самой гортани.

Я открыл было рот, чтобы возразить, потом передумал, но было уже поздно. Пуаро прочел все по моим глазам.

– В чем дело? – спросил он.

– По-моему, вы слишком педантичны, – ответил я. – Во рту у каждой жертвы запонка, на каждой запонке монограмма с одними и теми же инициалами – Пи Ай Джей. В этом и заключается сходство между ними. Сходство, а не различие. Не все ли равно, ближе к какому зубу помещается в том или ином рту та или иная запонка?

– Совсем не все равно. Губы и вход в гортань – это не одно и то же место, нет-нет. – Пуаро подошел ко мне и встал прямо напротив. – Кэтчпул, пожалуйста, запомните то, что я вам сейчас скажу. Когда три убийства почти идентичны, любое отличие меж ними, даже самое малейшее, уже имеет значение.

Неужели я должен запоминать эту мудрость даже в том случае, если я с ней не согласен? Но Пуаро не о чем было беспокоиться. Я помнил все, что он говорил в моем присутствии, и чем больше бесили меня его слова, тем крепче они застревали в моей памяти.

– Во рту у каждой жертвы было найдено по запонке, – с упорством обреченного повторил я. – С меня хватит и этого.

– Понимаю, – отвечал Пуаро с грустью. – Этого хватит и вам, и той сотне людей на улице, которой вы все собираетесь задавать вопросы, и вашим боссам в Скотленд-Ярде. Но Пуаро этого мало!

Пришлось мне напомнить себе о том, что речь идет всего лишь об определении понятий различия и сходства, а не о моей персоне.

– А как насчет окна, открытого там, где остальные окна закрыты? – спросил он. – Это различие заслуживает вашего внимания?

– Маловероятно, – отозвался я. – Ричард Негус мог распахнуть это окно сам. У убийцы могло и не быть причин, чтобы закрыть его. Вы ведь сами не раз повторяли, Пуаро, что мы, англичане, и лютой зимой держим окна открытыми, считая, что это закаляет характер.

– Mon ami, – терпеливо продолжал Пуаро. – Подумайте: ведь не сами же эти люди выпили отраву, выскочили из кресел и ровненько вытянулись на полу, руки по швам, ладони вниз, ноги к дверям. Это невозможно. Почему никто из них не бродил неверными шагами по комнате? Почему никто не упал по другую сторону от кресла? Убийца сам положил тела так, чтобы они оказались на равном расстоянии от кресла и маленького столика. Eh bien[22], если для него так важно, чтобы все три сцены убийства выглядели абсолютно одинаково, то почему же он не закрыл окно, открытое, возможно, самим мистером Негусом, – почему он не позаботился о том, чтобы и с этой точки зрения все три убийства выглядели абсолютно идентично?

Пришлось подумать и об этом. Пуаро был прав: все тела были расположены так не случайно. Убийца наверняка хотел, чтобы они выглядели одинаково.

«Прибирание усопших…»

– Полагаю, все зависит от того, где мы хотим видеть раму картины преступления, – поспешно заявил я, сопротивляясь попыткам памяти завлечь меня в самую темную комнату моего детства. – То есть расширим ли мы ее до окна или сделаем у́же.

– Раму?

– Да. Не настоящую, конечно, умозрительную. Возможно, сцена преступления для нашего убийцы не выходила за пределы вот этого квадрата. – Я обошел лежавшее на полу тело Ричарда Негуса, срезая углы на поворотах. – Видите? Я только что очертил вокруг Негуса небольшую рамку, а окно осталось за ее пределами.

Пуаро улыбался, пытаясь спрятать улыбку за усами.

– Умозрительная рама вокруг места убийства. Да, понимаю. Где начало сцены убийства и где ее конец? Вот в чем вопрос. Может ли она быть меньше комнаты, в которой произошло убийство? Занимательная задачка для философов.

– Спасибо.

– Pas du tout[23]. Кэтчпул, не могли бы вы рассказать мне, что произошло здесь, в отеле «Блоксхэм», вчера вечером? Мотив давайте пока оставим в стороне. Расскажите мне, что, по-вашему, делал преступник. Каков был его первый шаг, каков второй и так далее.

– Даже не представляю.

– А вы попытайтесь представить, Кэтчпул.

– Ну… Наверное, он пришел в отель, с запонками в кармане, и прошел по всем трем комнатам по очереди. Возможно, он начал с того же места, что и мы, – с комнаты Иды Грэнсбери на четвертом этаже, постепенно спускаясь все ниже, чтобы как можно скорее покинуть отель, едва разделавшись с Харриет Сиппель в 121-м номере, на втором. Тогда всего один этаж будет отделять его от свободы.

– И что же он делает в каждой из трех комнат?

Я вздохнул.

– Вы же знаете ответ. Совершает убийство и выкладывает мертвое тело по струнке. Засовывает запонку в рот. Затем закрывает за собой дверь, запирает ее на ключ и уходит.

– И в каждую комнату его впускают без малейших возражений? В каждой комнате его уже ждет жертва с весьма кстати пришедшимся напитком, в который так удобно положить яд, – притом еще напитки принесли во все три комнаты ровно в четверть восьмого? И что же, убийца стоит рядом с жертвой, наблюдая, как он или она пьет? А потом еще задерживается на некоторое время, чтобы дождаться, когда жертва умрет? С одной из них, Идой Грэнсбери, преступник даже ужинает, и она заказывает ему чай. И что же, меньше чем за час, с четверти восьмого до десяти минут девятого, он успевает пройти по трем комнатам, отравить трех человек, разложить на полу их тела и сунуть каждому в рот по запонке? Это не кажется мне вероятным, друг мой. Напротив, даже совсем невероятным.

– Да, действительно. Но, может быть, у вас есть идея получше, Пуаро? Вы ведь для этого здесь – чтобы в вашу голову приходили идеи получше, чем в мою. Так что не стесняйтесь, начинайте. – Я устыдился своей выходки еще до того, как добрался до конца предложения.

– Я начал уже давно, – сказал Пуаро, к счастью, ничуточки не обидевшись. – Вы говорили, что убийца оставил на стойке портье записку, в которой содержалась информация об убийстве – покажите ее мне.

Я вынул записку из кармана и передал ему. Джон Гуд, совершенный человек Лаццари в облике отельного клерка, нашел ее на стойке в десять минут девятого. В ней было сказано следующее: «Да не покоятся они с миром. 121. 238. 317».

– Значит, убийце, или его помощнику, хватило наглости приблизиться к главной стойке в холле отеля и на глазах у всех оставить там записку, которая выдала бы его с головой, если бы на него обратили внимание, – сказал Пуаро. – Он дерзок. Уверен в себе. Он не растворился во тьме, выскользнув из отеля черным ходом.

– Прочтя записку, Лаццари проверил все три комнаты и в каждой обнаружил труп, – продолжал я. – Тогда он проверил все остальные комнаты отеля, о чем с гордостью сообщил потом мне. К счастью, в других номерах мертвых постояльцев не оказалось.

Я знал, что говорю вульгарности, но мне почему-то становилось от них лучше. Будь Пуаро англичанином, я бы, возможно, приложил больше усилий, чтобы держать себя в руках.

– А месье Лаццари не приходило в голову, что именно один из еще живых постояльцев и мог оказаться убийцей? Non. Не приходило. Всякий, кто останавливается в отеле «Блоксхэм», должен служить воплощением добродетели и чистоты помыслов!

Я кашлянул и наклонил голову в сторону двери. Пуаро обернулся. Там стоял Лаццари. Вид у него был прямо-таки счастливый.

– Как вы правы, месье Пуаро, ах, как вы правы, – сказал он.

– Всякий, кто был в отеле в четверг, должен поговорить с мистером Кэтчпулом и отчитаться ему в своих передвижениях, – строго сказал ему Пуаро. – И постояльцы, и служащие, которые были в тот день на работе. Все до единого.

– С величайшим удовольствием, вы можете говорить, с кем только пожелаете, мистер Кэтчпул. – Лаццари согнулся в почтительном поклоне. – Наша столовая сейчас будет в вашем распоряжении, сию минуту, вот только уберут завтрак, всю эту – как это говорится? – атрибутику, так сейчас же всех и созовут.

– Merci[24]. А я пока проведу подробный осмотр мест убийства, – сказал Пуаро. Это меня удивило. Мне казалось, что мы его только что завершили. – Кэтчпул, узнайте адреса Иды Грэнсбери, Харриет Сиппель и Ричарда Негуса. Выясните, кто именно регистрировал их в отеле, какую еду и напитки они заказали к себе в комнаты и во сколько. А также кто их принес.

Я начал отступать к двери, опасаясь, что список задач, составленный для меня Пуаро, никогда не кончится.

Бельгиец окликнул меня:

– И еще узнайте, нет ли в отеле постоялицы или служащей по имени Дженни.

– В «Блоксхэме» не работает ни одной Дженни, месье Пуаро, – сказал Лаццари. – Вам следовало бы спросить об этом не мистера Кэтчпула, а меня. Я всех здесь хорошо знаю. Мы в «Блоксхэме» одна большая дружная семья!

Глава 4

Рамка становится шире

Бывает, вспомнишь слова, сказанные кем-то когда-то, и невольно улыбнешься, даже если с тех пор прошло много лет; вот так и у меня со словами Пуаро, которые он сказал мне в тот день: «Даже самому изобретательному детективу непросто найти способ избавиться от синьора Лаццари. Если его отель недохвалить, то он останется подле вас, чтобы восполнить недостачу своими средствами; если перехвалить, то он останется, чтобы послушать».

Однако усилия Пуаро вскоре оказались вознаграждены – он убедил Лаццари дать ему побыть одному в комнате 238. Подойдя к двери, которую управляющий отелем оставил открытой, бельгиец закрыл ее и облегченно вздохнул. Насколько же легче мыслить ясно, когда никто не бормочет под боком.

После этого он направился прямо к окну. Открытому окну, как еще раз подумал он, глядя из него вниз. А открыть его мог убийца, после того как покончил с Ричардом Негусом. Открыть, вылезти наружу и спуститься по стволу соседнего дерева.

Но для чего такие сложности? Почему бы не покинуть комнату, как это делают все люди, через коридор? Быть может, убийца услышал голоса за дверью комнаты Негуса, и не хотел, чтобы его увидели. Да, так вполне могло быть. И все же, когда он подошел к конторке главного портье и положил на нее записку с объявлением о тройном убийстве, разве он не рисковал быть замеченным? И не просто замеченным – задержанным с отягчающей уликой в руках…

Пуаро посмотрел на распростертое тело. Никакого металлического блеска меж губ. У Ричарда Негуса, единственного из трех убитых, запонка лежала у основания горла. И это делало его случай аномальным. В этой комнате вообще было слишком много аномалий. Поэтому Пуаро и решил начать детальный обыск именно с нее. Он… Да что толку отрицать это – он испытывал подозрение в отношении этой комнаты. Из трех комнат именно она вызывала у него наибольшую антипатию. В ней было что-то не то, какой-то скрытый беспорядок, страсть к неповиновению.

Пуаро стоял рядом с телом Негуса и хмурился. Даже по его строгим стандартам одного распахнутого окна было недостаточно, чтобы считать, что в комнате хаос, так почему у него именно такое впечатление? Он стал оглядываться, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Нет, наверное, он все же ошибся. Эркюль Пуаро не часто делал ошибки, но иногда такое случалось даже с ним, и это, наверное, был один из тех случаев, поскольку комната номер 238 была, вне всякого сомнения, очень аккуратно прибрана. Нигде не видно ни пыли, ни грязи, все вещи на своих местах. Все так, как в комнатах Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери.

– Закрою-ка я окно и посмотрю, станет ли от этого лучше, – сказал себе Пуаро.

Так он и поступил, а потом осмотрел комнату заново. Что-то все же было не так. Комната номер 238 ему по-прежнему не нравилась. Он не был бы доволен, если бы, остановившись в отеле «Блоксхэм», оказался в таком…

Внезапно решение проблемы прямо-таки бросилось ему в глаза, положив конец его размышлениям. Камин! Одна из покрывавших его плиток лежала криво. Она не была на одном уровне с другими; она выпирала. Шатающаяся кафельная плитка; Пуаро не сомкнул бы глаз в комнате с таким явлением. Он снова взглянул на Ричарда Негуса.

– Ну, разве что в таком же состоянии, как вы, но не иначе, – сказал он трупу.

Его единственной мыслью, когда он нагнулся над камином и протянул руку к плитке – нарушительнице спокойствия, было попытаться втолкнуть ее на место, чтобы она стала заподлицо со всеми. Ведь так он сможет оказать будущим постояльцам этой комнаты неоценимую услугу – избавит их от мучительных попыток угадать, что же в ней не так, в этой комнате. Да и синьору Лаццари тоже!

Но стоило Пуаро коснуться плитки, как она упала на пол, а вместе с ней и что-то еще: ключ с биркой под номером 238.

– Sacre tonnerre[25], – прошептал Пуаро. – Значит, подробный осмотр был не таким подробным.

Вернув ключ туда, где он был найден, бельгиец принялся тщательно обследовать комнату, прочесывая ее буквально дюйм за дюймом. Не обнаружив больше ничего любопытного, он перешел в комнату 317, а затем и в 121, где я его и обнаружил, вернувшись после выполнения всех его поручений с интересными новостями.

Однако Пуаро не был бы Пуаро, если бы не настоял на том, чтобы сначала я выслушал его новость о находке ключа. Могу сказать одно: в Бельгии, видимо, не знают о том, что злорадствовать некрасиво. Он так и раздувался от гордости.

– Вы понимаете, что это значит, mon ami? Окно было открыто не Ричардом Негусом, его распахнули после его смерти! Заперев дверь номера 238 изнутри, убийца вынужден был искать другой путь к отступлению. Им и стало дерево, растущее за окном комнаты мистер Негуса, а ключ он спрятал за шатающейся плиткой камина. Возможно, он сам ее и расшатал.

– А почему он не положил ключ к себе в карман и не вышел обычным путем? – спросил я.

– Это вопрос, который я задаю себе сам и на который пока не могу дать ответа, – сказал Пуаро. – Однако я наверное знаю одно: в этой комнате, номер 121, никто ключа не прятал. И в 317-й тоже. Значит, покидая «Блоксхэм», убийца прихватил с собой ключи от двух комнат, так почему бы не от третьей тоже? Почему с Ричардом Негусом он обошелся по-другому?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил я. – Слушайте, я поговорил с Джоном Гудом, клерком…

– С самым надежным из клерков, – уточнил Пуаро, весело сверкнув глазами.

– Ну да… насчет надежности не знаю, но вот на информационном фронте он нам козырей подкинул. Вы были правы: между тремя жертвами действительно есть связь. Я видел их адреса. Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери живут в местечке под названием Грейт-Холлинг, в Калвер-Вэлли.

– Bon. А Ричард Негус?

– Нет, он из Девона – место называется Биворти. Но с ним тоже есть связь. Это он забронировал все три комнаты в отеле – Иде, Харриет и себе, – и он же их все заранее оплатил.

– Вот как? Это очень интересно… – пробормотал Пуаро, поглаживая усы.

– А по-моему, довольно странно, – сказал я. – И главная странность вот в чем: если Ида Грэнсбери и Харриет Сиппель жили в одной деревне, то почему они добирались по отдельности? Почему они приехали в отель порознь? Я специально несколько раз спрашивал об этом Гуда, но он твердо стоит на своем: Харриет приехала в среду на два часа раньше, чем Ида, – на целых два часа.

– А Ричард Негус?

В тот момент я принял решение, что отныне и всегда буду выкладывать все, что касается Ричарда Негуса, при первой же возможности, хотя бы для того, чтобы не слышать, как Пуаро спрашивает: «А Ричард Негус?»

– Он приехал на час раньше Харриет Сиппель. Прибыл первым из них троих, но его регистрировал не Джон Гуд, а другой клерк. Его подчиненный, некий мистер Томас Бригнелл. Еще я выяснил, что все три жертвы добирались до Лондона поездом, а не на автомобиле. Не знаю, нужно ли вам это, но…

– Я должен знать все, – сказал Пуаро.

Его очевидное желание полностью взять дело под свой контроль одновременно и раздражало, и ободряло меня.

– В отеле есть автомобили, которые встречают постояльцев на вокзалах, – сказал я. – Стоит такая услуга недешево, но за деньги здесь готовы исполнить любой каприз гостей. Три недели назад Ричард Негус заказал у Джона Гуда автомобили, которые должны были доставить в отель его, Харриет Сиппель и Иду Грэнсбери. Индивидуально, по машине на каждого. И за все – за номера и за машины – заплатил сам Негус, вперед.

– Наверное, он был богат, – подумал Пуаро вслух. – Причиной убийства часто оказываются деньги. Итак, Кэтчпул, каково ваше мнение теперь, когда мы знаем немного больше?

– Ну… – Я решил, что раз уж он спрашивает, то я буду отвечать очертя голову. В книгах о Пуаро принято воображать, что возможно, а что нет, вот и я позволил себе состряпать теорию, пользуясь фактами в качестве отправной точки. – Ричард Негус знал о том, что в отеле их будет трое, раз он сам заказал и оплатил комнаты, но Харриет Сиппель могла и не знать, что Ида Грэнсбери тоже едет в «Блоксхэм». И, возможно, Ида Грэнсбери не знала про Харриет Сиппель.

– Oui, c’est possible[26].

Я бодро продолжал:

– Возможно, для планов убийцы было важно, чтобы Ида и Харриет не знали заранее о присутствии друг друга. Но если это так, а Ричард Негус между тем знал о том, что гостями «Блоксхэма» будут они все трое… – Тут мой источник вдохновения иссяк.

Но Пуаро уже подхватил:

– Наши мысли движутся в одном направлении, друг мой. Был ли Ричард Негус ничего не подозревающим пособником собственного убийства? Возможно, убийца убедил его заманить двух женщин в отель якобы совершенно с иной целью, а сам тем временем намеревался убить всех троих. Вопрос, таким образом, состоит вот в чем: было ли важно, чтобы Харриет и Ида не знали заранее о присутствии друг друга в отеле? И если да, то для кого: для Ричарда Негуса, для убийцы или для них двоих?

– Возможно, у Ричарда Негуса был один план, а у убийцы – другой?

– Вполне, – сказал Пуаро. – Значит, теперь мы должны узнать все, что можно, о Харриет Сиппель, Ричарде Негусе и Иде Грэнсбери. Кем они были при жизни? Каковы были их надежды, горести и тайны? Деревня, Грейт-Холлинг, – вот то место, где мы будем искать ответы. Возможно, там же мы найдем Дженни, а также Пи Ай Джей – le mystérieux![27]

– В отеле нет постоялицы по имени Дженни – нет сейчас, и не было вчера ночью. Я проверял.

– А я и не думал, что будет иначе. Фи Спринг, официантка, сказала мне, что Дженни живет в доме на другом конце города от «Плезантс». А это значит, что она живет в Лондоне, а не в Девоне или в Калвер-Вэлли. Дженни не нужна комната в «Блоксхэме», раз она живет на другом конце города.

– Кстати говоря, в Лондон из Девона едет Генри Негус, брат Ричарда. Ричард Негус жил с Генри и его семьей. И еще я вызвал всех своих лучших людей опрашивать всех постояльцев отеля.

– Вы настоящий профессионал, Кэтчпул. – Пуаро похлопал меня по плечу.

Я почувствовал себя обязанным предостеречь его от одной моей ошибки.

– Насчет ужинов, заказанных в комнаты, – это нелегко будет проверить, – сказал я. – Я до сих пор не нашел никого, кто лично принимал бы эти заказы или относил их в комнаты. Концы с концами не сходятся.

– Не волнуйтесь, – ответил Пуаро. – Как только все соберутся в столовой, я найду нужные концы. А пока давайте прогуляемся по саду. Иногда нежное покачивание способствует тому, чтобы нужная идея поднялась из глубин мозга на поверхность.

* * *

Едва мы вышли, как Пуаро тут же начал жаловаться на погоду, которая, кажется, и впрямь стала хуже.

– Может, вернемся? – предложил я.

– Нет-нет. Не сейчас. Перемена обстановки идет на пользу маленьким серым клеточкам, а деревья послужат нам укрытием от ветра. Я ничего не имею против холода, но он бывает двух видов – хороший и плохой; так вот, сегодняшний – плохой.

Дойдя до входа в сад «Блоксхэма», мы остановились. Лука Лаццари не преувеличил его прелести, подумал я, глядя на ровные ряды сплетенных кронами лип и искусно подстриженные деревья в конце каждой аллеи – топиарий, равного которому я не видел во всем Лондоне. Перед нами была природа не просто укрощенная, но приведенная к беспрекословному подчинению. Даже при таком жгучем ветре, как сегодня, картина радовала глаз.

– Ну что? – спросил я у Пуаро. – Мы идем внутрь или нет?

«Как было бы приятно, – подумал я, – побродить по зеленым липовым аллеям, прямым и ровным, словно римская дорога».

– Даже не знаю. – Пуаро нахмурился. – Эта погода… – Он поежился.

– …будет сопровождать нас, вне всякого сомнения, и в саду, – закончил я за него не без некоторого нетерпения. – Нельзя быть в двух местах сразу: мы либо остаемся внутри отеля, либо выходим наружу. Что вы предпочитаете?

– У меня есть идея получше! – торжествующе объявил он. – Мы с вами сядем в автобус!

– Какой еще автобус? Куда?

– Никуда или куда угодно! Не имеет значения. Скоро мы из него выйдем и вернемся на другом. Так мы сможем переменить обстановку и не замерзнуть! Идемте. Будем смотреть на город из окна. Кто знает, что мы сможем увидеть? – И он решительно зашагал к остановке.

Я двинулся за ним, покачивая головой.

– Снова думаете о Дженни, не так ли? Весьма маловероятно, чтобы мы смогли увидеть ее…

– Куда вероятнее, чем если стоять здесь и глядеть на травинки и прутики, – свирепо отрезал Пуаро.

Десять минут спустя мы уже мерно покачивались в автобусе, окна которого так запотели изнутри, что разглядеть сквозь них что-либо было положительно невозможно. Сколько мы ни протирали их носовыми платками, не помогало.

Я сделал еще одну попытку вразумить Пуаро.

– По поводу Дженни… – начал я.

– Oui?

– Возможно, она в опасности, но к делу в «Блоксхэме» эта опасность наверняка не имеет никакого отношения. Нет никаких свидетельств того, что между ними есть связь. Ровным счетом никаких.

– Я не согласен с вами, друг мой, – сказал Пуаро с грустью. – Лично я больше чем когда-либо убежден в том, что связь существует.

– Убеждены? Но, черт побери, Пуаро, почему?

– Из-за двух чрезвычайно необычных черт, которые… сближают эти два случая.

– И что же это за черты?

– Вы сами поймете, Кэтчпул. Нет, в самом деле, они не избегнут вашего внимания, стоит только посмотреть на вещи непредвзято и подумать над тем, что вам известно.

Позади нас престарелая мать с дочерью средних лет увлеченно обсуждали разницу между просто хорошей выпечкой и выпечкой замечательной.

– Вы слышите, Кэтчпул? – зашипел мне Пуаро. – La difference![28] Давайте сфокусируемся не на сходствах, а на различиях – они и приведут нас к нашему убийце.

– На каких различиях? – спросил я.

– Между двумя убийствами в отеле и третьим. Почему подробности убийства Ричарда Негуса отличаются от таковых в двух других случаях? Почему убийца запер дверь не снаружи, а изнутри? Зачем он спрятал ключ под плиткой в камине, а не забрал его с собой? Почему он вылез через окно и спустился вниз по дереву, вместо того чтобы пройти по коридору, как все? Сначала я решил, что он, должно быть, услышал голоса в коридоре и не захотел, чтобы кто-то видел, как он выходит из комнаты мистера Негуса.

– Мне это кажется вполне разумным, – согласился я.

– Non. В конце концов, я пришел к выводу, что вряд ли причина была в этом.

– О! Но почему нет?

– Из-за положения запонки во рту Ричарда Негуса, которое в его случае тоже отличалось от остальных: глубоко во рту, у входа в гортань, а не между губами.

Я застонал.

– Ох, только не это. Я в самом деле не считаю…

– Ах! Кэтчпул, подождите. Давайте посмотрим…

Автобус остановился. Вытянув шею, Пуаро наблюдал за погрузкой новых пассажиров, и когда последний из них – худощавый мужчина в твидовом костюме, с редкой растительностью на черепе, зато обильной в носу, – вошел и занял свое место, он откинулся на спинку кресла и вздохнул.

– Вы разочарованы оттого, что среди них не оказалось Дженни, – заметил я. Мне просто необходимо было произнести это замечание вслух, иначе я и сам мог в него не поверить.

– Non, mon ami. Вы угадали следствие, но не причину. Я испытываю разочарование при мысли о том, что в городе, столь énorme, как Лондон, я могу никогда больше не увидеть Дженни. И все же… я надеюсь.

– Что бы вы ни говорили о строго научном подходе, сами-то вы, похоже, неисправимый мечтатель, а?

– А по-вашему, надежда – враг науки, а не ее движущая сила? Если так, то я с вами не согласен, как не согласен и насчет положения запонки. Это существенное различие между случаями Ричарда Негуса и тех двух женщин. Изменение положения запонки во рту мистера Негуса никак нельзя объяснить тем, что убийца услышал в коридоре голоса и пожелал остаться незамеченным, – продолжал втолковывать мне Пуаро. – А значит, должно существовать иное объяснение. И пока мы не найдем его, мы не можем быть уверены в том, что оно не имеет никакого отношения к открытому окну, ключу, спрятанному в камине, и двери, запертой изнутри.

Во всяком расследовании – не только с участием Пуаро – рано или поздно наступает такой момент, когда начинает казаться, что спокойнее, да и полезнее для дела, будет оборвать все связи с миром и продолжать разговаривать лишь с самим собой.

Вот почему в пустом зале моего мозга для здравомыслящей и благодарной аудитории из одного человека я сделал замечание о том, что положение запонки во рту Ричарда Негуса не имеет ровным счетом никакого значения. Рот есть рот, и ничего тут не попишешь. Убийца наверняка считает, что проделал со всеми тремя жертвами одно и то же: открыл каждой рот и положил туда золотую запонку с монограммой.

А вот для ключа, обнаруженного за расшатанной плиткой в камине, у меня никаких объяснений не было. В конце концов, убийце было бы быстрее, да и проще сунуть его себе в карман или даже бросить на ковер в той же комнате, предварительно стерев с него свои отпечатки пальцев.

Тем временем мать и дочь позади нас, истощив тему сдобы, перешли на нутряное сало.

– Нам пора подумать о возвращении в отель, – заявил Пуаро.

– Но мы же едва сели в автобус! – запротестовал я.

– Oui, c’est vrai[29], но мы ведь не хотим уехать слишком далеко от «Блоксхэма». Мы скоро понадобимся там в столовой.

Я медленно выдохнул, зная, что выяснять, зачем он тогда вообще решил выйти из отеля, было бесполезно.

– Нам надо покинуть этот автобус и сесть в другой, – сказал он. – Быть может, из того будет лучше видно.

Так оно и оказалось. Пуаро, правда, не нашел свою Дженни, что привело его в неописуемое уныние, зато я успел подметить парочку уличных сценок, которые в очередной раз напомнили мне о том, за что я люблю Лондон: какой-то человек в клоунском костюме жонглировал так плохо, как на моих глазах не жонглировал никто и никогда. Тем не менее прохожие бросали монеты в его шляпу. Еще меня порадовал пудель, чья морда сильно напоминала одного известного политика, и бродяга, который, сидя на мостовой, что-то ел, доставая еду прямо из раскрытого рядом с ним чемодана с таким видом, словно это была его собственная передвижная закусочная.

– Смотрите, Пуаро, – сказал я. – Этот парень не боится холода, он счастлив, словно кот, добравшийся до сливок. Точнее, бродяга, добравшийся до сливок. А еще, гляньте вон на того пуделя, Пуаро, – он вам никого не напоминает? Кого-то известного. Посмотрите внимательно, такое сходство нельзя не заметить.

– Кэтчпул, – сурово перебил меня Пуаро. – Вставайте, а то мы пропустим свою остановку. Вечно вы смотрите не туда, все ищете, чем бы развлечься.

Я поднялся на ноги. Как только мы вышли из автобуса, я сказал:

– Вы же сами потащили меня на эту бессмысленную экскурсию по Лондону. Так зачем теперь обвинять меня в том, что я заинтересовался видом?

Пуаро вдруг остановился.

– Ответьте мне на один вопрос. Почему вы не можете смотреть на тела в отеле? Что вы боитесь в них увидеть?

– Ничего я не боюсь. Просто я на них уже нагляделся – еще до того, как вы приехали в отель.

– Если вы не хотите говорить на эту тему, то так и скажите, mon ami.

– Да не о чем тут говорить. Покажете мне человека, который будет смотреть на труп дольше, чем это абсолютно необходимо? Вот и всё.

– Non, – тихо сказал Пуаро. – Это не всё.

Наверное, мне следовало сознаться ему во всем, и я сам до сих пор не пойму, почему я не сделал этого тогда. Мой дед умер, когда мне было пять лет. Он умирал долго, лежа в отдельной комнате нашего дома. Мне не нравилось приходить к нему туда каждый день, но родители настаивали, говорили, что ему это нужно, и я ходил, чтобы не огорчать их, да и ради него тоже. День за днем я наблюдал, как все желтее становилась его кожа, все короче дыхание, все рассеяннее взгляд. Я тогда не думал, что боюсь; вспоминаю только, как считал секунды в его комнате, помня о том, что скоро все кончится, я выйду оттуда, закрою за собой дверь и перестану считать.

Когда он умер, у меня было такое чувство, как будто меня выпустили из тюрьмы и настоящая жизнь только начинается. Его унесут, и в нашем доме больше не будет смерти. А потом мать сказала мне, что я должен пойти проститься с дедом, зайти в его комнату, в последний раз. Она сказала, что пойдет со мной. И что все будет в порядке.

Доктор положил его на спину, руки по швам, ладонями вниз. Мать объяснила мне, зачем так делают. Я молча считал секунды. Их было больше, чем обычно. По крайней мере, сто тридцать секунд я стоял рядом с ней и глядел на неподвижное, высохшее тело деда.

– Возьми его руку, Эдвард, – сказала мать. Когда я ответил, что не хочу, она заплакала так, как будто никогда не сможет остановиться.

И тогда я взял мертвую, костлявую ладонь деда в свою. Больше всего на свете мне хотелось оттолкнуть ее от себя и выскочить из комнаты вон, но я стоял и держал его руку до тех пор, пока мать не успокоилась и не сказала, что мы можем идти вниз.

«Возьми его руку, Эдвард. Возьми его руку».

Глава 5

Спросите сто человек

Когда мы с Пуаро вошли в столовую отеля «Блоксхэм», я едва взглянул на собравшуюся там большую толпу людей. Моим вниманием всецело завладела сама комната, поразившая меня своим великолепием. Остановившись в дверях, я поднял голову и начал рассматривать высокий узорчатый потолок, обильно покрытый какими-то эмблемами и резьбой. Было странно думать, что под этим величественным произведением человеческого гения люди едят обыкновенную еду, вроде тостов и мармелада, и, может быть, срезают верхушку с яйца, не удостаивая и взглядом эту роскошь над ними.

Я как раз пытался постичь единство замысла художника и разобраться в соотношении его отдельных частей, когда ко мне бросился, завидев меня, безутешный Лука Лаццари и прервал мое восхищение симметрией шедевра своим громким и жалобным воплем.

– Мистер Кэтчпул, месье Пуаро, примите мои глубочайшие извинения! Я так спешил оказать вам всяческое содействие в вашей наиважнейшей работе, что совершенно непреднамеренно сказал неправду! Видите ли, дело в том, что я выслушал множество отчетов сразу, и сложить их все вместе без ошибок мне не удалось. Тому виной единственно лишь моя глупость! Никто больше ни в чем не виноват. Ах…

Прервавшись, Лаццари оглянулся через плечо на толпу из примерно сотни мужчин и женщин, собравшихся в комнате. Потом сделал шаг влево, оказавшись при этом прямо напротив Пуаро, и как-то смешно выпятил грудь. Руки управляющий положил на бедра. Кажется, он пытался заслонить собой свой штат от проницательного взгляда бельгийского сыщика, ведь кого нельзя увидеть, того нельзя и обвинить.

– Какую же ошибку вы допустили, месье Лаццари? – спросил Пуаро.

– О, наисерьезнейшую! Вы еще заметили тогда, что вряд ли такое возможно, и вы были правы. Но поймите, мои великолепные служащие, которых вы видите здесь, изложили мне все совершенно верно, и это я, я один исказил истину и ввел вас в заблуждение – но совершенно непреднамеренно!

– Je comprends[30]. А теперь, чтобы исправить ошибку… – с надеждой в голосе отвечал Пуаро.

Тем временем «великолепные» служащие молча сидели за большими круглыми столами, внимательно ловя каждое его слово. Общее настроение было мрачным. Окинув лица собравшихся беглым взглядом, я не заметил ни одной улыбки.

– Я говорил вам, что вчера все трое покойных постояльцев заказали к семи пятнадцати вечера ужин в номер – каждый в свой, – начал Лаццари. – Это неправда! Они были вместе! И ужинали в одной комнате! В номере мисс Иды Грэнсбери, 317. Один официант, а не трое, видел их всех живыми и здоровыми в семь пятнадцать вечера в четверг. Понимаете, месье Пуаро? Речь идет не о выдающемся совпадении, но о заурядном случае: трое гостей ужинали вместе в комнате одного из них!

– Bon. – Пуаро, казалось, был доволен. – В этом больше смысла. А кто же был тем единственным официантом?

Из-за одного из столов поднялся коренастый лысый человек. Лет ему на вид было около пятидесяти, отвисшие щеки и печальные глаза придавали ему сходство с бассетом.

– Это был я, сэр, – сказал он.

– Ваше имя, месье?

– Рафаль Бобак, сэр.

– Вы подали ужин Харриет Сиппель, Иде Грэнсбери и Ричарду Негусу в комнату номер 317 в четверть восьмого вчера вечером? – спросил его Пуаро.

– Это был не ужин, сэр, – сказал Бобак. – Чай – вот что заказал мистер Негус. Чай с закусками вместо ужина. Он еще спросил меня, можно ли им обойтись просто чаем или я буду настаивать на том, чтобы они взяли «ужин как ужин», как он выразился. И добавил, что они с друзьями решили, что ужинать по-настоящему не хотят. Обойдутся просто чаем. Я ответил, что он может заказать все что угодно. Мистер Негус попросил к чаю сэндвичей – с ветчиной, сыром, лососем и огурцом, – а также пирожков с разными начинками. И еще булочки, сэр, с джемом и сливками.

– А из напитков? – спросил Пуаро.

– Чай, сэр. Для всех троих.

– D’accord[31]. И шерри для Ричарда Негуса?

Рафаль Бобак покачал головой:

– Нет, сэр. Никакого шерри. Мистер Негус не заказывал шерри. Я даже стакан для шерри в комнату 317 не относил.

– Вы уверены?

– Абсолютно, сэр.

Стоять под взглядами сотни пар глаз мне было слегка неловко. К тому же я болезненно ощущал, что до сих пор не задал ни одного вопроса. Конечно, хорошо взять и предоставить все Пуаро, но я понимал, что, если не приму сейчас участия в опросе, меня сочтут пустышкой. Откашлявшись, я спросил:

– Относил кто-нибудь из вас чай Харриет Сиппель, в 121-ю комнату? Или шерри в комнату Ричарда Негуса? Вчера или позавчера, в среду?

Люди закачали головами. Если, конечно, никто не лгал, то, похоже, что кроме чая-вместо-ужина, который доставил в комнату номер 317 в семь пятнадцать вечера в четверг Рафаль Бобак, больше туда ничего не приносили.

Я попытался самостоятельно найти какое-то решение: с чашкой из-под чая в комнате Харриет Сиппель это было несложно. Наверняка это была одна из трех, принесенных Бобаком: на подносе в комнате Иды Грэнсбери нашли ведь только две чашки. Но вот как в комнату Ричарда Негуса попал стакан с шерри, если никто из официантов его туда не приносил?

Что же тогда, убийца явился в отель с полным карманом запонок, ядом, да еще и бокалом «Харвиз Бристоль Крим», что ли? Выходила натяжка.

Пуаро, похоже, занимала та же проблема.

– Давайте уточним: никто из вас не подавал бокал шерри мистеру Ричарду Негусу, ни в его комнате, ни где-либо еще в стенах отеля?

И опять все затрясли головами.

– Месье Лаццари, скажите, пожалуйста, бокал с шерри, найденный в комнате мистера Негуса, принадлежит отелю «Блоксхэм»?

– Да, конечно, месье Пуаро. Все это так озадачивает… Я мог бы предположить, что этот бокал принес мистеру Негусу один из официантов, который работал в среду или в четверг, но отсутствует сегодня, однако сейчас здесь собрались все, кто был тогда.

– Да, это именно, как вы говорите, озадачивает, – согласился Пуаро. – Мистер Бобак, вы не могли бы рассказать нам о том, что произошло, когда вы принесли чай-вместо-ужина в комнату Иды Грэнсбери?

– Я поставил поднос на стол и вышел из комнаты, сэр.

– В комнате были трое? Миссис Сиппель, мисс Грэнсбери и мистер Негус?

– Да, их было трое, сэр.

– Опишите нам, что вы увидели.

– Увидел, сэр?

Заметив, что Рафаль Бобак растерялся, я задал ему наводящий вопрос:

– Кто из них открыл вам дверь?

– Мистер Негус, сэр.

– А где в это время находились женщины? – спросил я.

– О, они сидели в креслах у камина. Беседовали. Я с ними не говорил. Только с мистером Негусом. Сэр, я поставил все на большой стол у окна и вышел.

– А вы помните, о чем беседовали леди? – спросил Пуаро.

Бобак опустил глаза.

– Я, сэр…

– Это важно, месье. Любая подробность, которую вы можете сообщить об этих троих, имеет значение.

– Ну… они перемывали кому-то косточки, сэр. И смеялись.

– Вы хотите сказать, что они говорили о ком-то неприятные вещи? Что же именно?

– Одна из них говорила, да. А мистер Негус, похоже, находил ее слова забавными. Что-то насчет женщины в годах и молодого человека. Это не мое дело, я не прислушивался.

– Но вы помните, что именно было сказано? О ком шла речь?

– Нет, извините, сэр, точно не скажу. Речь шла о какой-то женщине в годах, которая сохла по какому-то молодому человеку; вот все, что я понял. Мне это показалось сплетней.

– Месье, – сказал Пуаро в самой властной своей манере. – Если вам случится вспомнить об этом разговоре что-нибудь еще, любую мелочь, пожалуйста, немедленно дайте мне знать.

– Хорошо, сэр. Мне кажется, они говорили что-то насчет того, что молодой человек бросил ту женщину постарше и скрылся с другой, молоденькой. Досужие сплетни, только и всего.

– Итак… – Пуаро принялся вышагивать по комнате. Забавно было наблюдать, как сто с лишним голов синхронно поворачивались сначала в одну сторону, потом в другую, следя за ним. – У нас есть Ричард Негус, Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери – две женщины и один мужчина, – которые сидят в комнате 317 и сплетничают об одном мужчине и двух женщинах!

– Но какое это имеет значение, Пуаро? – спросил я.

– Может быть, и никакого. Однако это любопытно. К тому же досужие сплетни, смех, легкий чай вместо ужина… Все это говорит нам о том, что наши три жертвы видели друг друга не в первый раз, а были знакомы и находились в неведении относительно уготованной им общей и скорой судьбы.

Внезапное движение привлекло мое внимание. Из-за стола прямо напротив меня и Пуаро выскочил, точно подброшенный на пружине, черноволосый и бледный молодой человек. Можно было подумать, что он хочет что-то сказать, если бы не выражение ужаса на его застывшем лице.

– Это один из наших младших клерков, мистер Томас Бригнелл, – сказал Лаццари, представляя его движением руки.

– Они не просто были знакомы, сэр, – выдохнул Бригнелл после долгой паузы. Сидевшие сразу за ним вряд ли расслышали, что он сказал, до того тихим был его голос. – Они были друзьями. Они хорошо знали друг друга.

– Разумеется, они были друзьями! – объявил Лаццари на всю комнату. – Они же ели вместе!

– Многие люди изо дня в день принимают пищу в компании тех, к кому испытывают глубокое отвращение, – возразил Пуаро. – Пожалуйста, мистер Бригнелл, продолжайте.

– Когда я встретил мистера Негуса вчера вечером, он заботился об удобствах двух леди, как может заботиться только очень добрый друг, – прошептал нам Томас Бригнелл.

– Вы его встречали? – переспросил я. – Когда? Где?

– В половине восьмого, сэр. – Он показал на двойные двери столовой; я заметил, что рука у него дрожит. – Прямо там, снаружи. Я вышел и увидел его, он направлялся к лифту. Он тоже увидел меня, остановился и окликнул. Я решил, что он возвращается в свою комнату.

– Что он вам сказал? – спросил Пуаро.

– Он… он просил меня проверить, чтобы заказанную еду записали на его счет, а не на счет двух леди. Сказал, что может себе это позволить, а миссис Сиппель и мисс Грэнсбери – нет.

– И это всё, месье?

– Да. – Вид у Бригнелла был такой, что, казалось, попытайся мы выжать из него еще хотя бы слово, он упадет в обморок.

– Благодарю вас, мистер Бригнелл, – сказал я со всей теплотой, на какую был способен. – Вы очень нам помогли. – И тут же почувствовал себя виноватым за то, что не поблагодарил Бобака, а потому поспешно добавил: – А также и вас, мистер Бобак. И всех собравшихся.

– Кэтчпул, – прошептал Пуаро. – Большинство людей в этой комнате не произнесли ни слова.

– Но они внимательно слушали и задумывались над предложенными их вниманию вопросами. Думаю, что они заслужили благодарность.

– Вы верите в их разум, да? Может быть, это и есть те сто человек, к которым вы апеллируете всякий раз, когда мы с вами расходимся во мнениях? Bien, спросим у ста человек… – Пуаро снова повернулся к толпе. – Леди и джентльмены, вы все слышали, что Ричард Негус, Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери были друзьями и что еду им принесли в комнату 317 в четверть восьмого вечера. Однако уже в половине восьмого мистер Бригнелл видел мистера Негуса на этом этаже, когда тот шел к лифту. Очевидно, мистер Негус возвращался, n’est-ce pas, – либо в свою комнату, номер 238, либо в номер 317, к своим друзьям? Но откуда же он шел? Ведь заказанные им сэндвичи и пирожки принесли всего пятнадцать минут назад! Неужели он сразу бросил их и устремился куда-то еще? Или сначала съел свою порцию за какие-то три или четыре минуты? И куда же он так торопился? Ради какого важного дела он так поспешно оставил комнату 317? Только ли для того, чтобы убедиться, что трапезу не поставят в счет двум леди? Разве нельзя было подождать двадцать, тридцать минут, а то и час, а уж потом заняться этим делом?

Крепкого сложения женщина с русыми кудрями и резко очерченными бровями вскочила из-за стола в конце комнаты.

– Вы все спрашиваете да спрашиваете, как будто я знаю, как будто мы все знаем ответы на ваши вопросы, а мы ничегошеньки не знаем! – Пока она выкрикивала эти слова, ее взгляд метался по комнате, останавливаясь то на одном присутствующем, то на другом, хотя обращалась она явно к Пуаро. – Я хочу домой, мистер Лаццари, – заскулила она. – Я хочу взглянуть на моих бедных крошек, убедиться, что с ними все в порядке!

Другая женщина, помоложе, сидевшая с ней рядом, положила ладонь ей на руку, пытаясь успокоить ее.

– Сядь, Тесси, – сказала она. – Джентльмен просто хочет помочь. Что с твоими пострелятами сделается, когда их и рядом с «Блоксхэмом» не было?

Услышав это замечание, предназначенное для успокоения толстушки Тесси, она и мистер Лаццари издали дружный вздох.

– Мы больше не будем задерживать вас, мадам, – сказал я. – И я уверен, что мистер Лаццари отпустит вас навестить ваших детей, если вы считаете это необходимым.

Лаццари дал понять, что это весьма возможно, и Тесси снова села на место, временно умиротворенная.

Я повернулся к Пуаро и сказал:

– Ричард Негус выходил из номера 317 не для того, чтобы договориться о счете. Он столкнулся с Томасом Бригнеллом на обратном пути, а значит, он уже успел сделать то, ради чего выходил. Мистер Бригнелл просто попался ему по дороге, вот он и решил заодно сказать ему о счете. – Этой маленькой речью я надеялся показать всем присутствующим, что у нас есть не только вопросы, но и ответы. Не все, конечно, но кое-что лучше, чем ничего.

– Мистер Бригнелл, вам не показалось, что мистер Негус просто воспользовался случайной встречей с вами, как сказал мистер Кэтчпул? Или он искал вас специально? Ведь это вы регистрировали его в среду, когда он прибыл в отель?

– Совершенно верно, сэр. Нет, он меня не искал. – Казалось, отвечая на вопросы сидя, Бригнелл чувствовал себя увереннее. – Он увидел меня и как будто вспомнил: «А, вот тот парень», – вы ведь понимаете, сэр.

– В самом деле. Леди и джентльмены, – Пуаро повысил голос, – совершив вчера вечером в отеле три убийства, убийца, или его сообщник, положил на стойку портье записку: «Да не покоятся они с миром. 121. 238. 317». Видел ли кто-нибудь из вас, кто именно оставил эту записку, которую я показываю вам сейчас? – Пуаро вынул из кармана квадратик плотной белой бумаги и поднял его в воздух. – Ее нашел портье, мистер Джон Гуд, в десять минут девятого. Возможно, кто-нибудь из вас обратил внимание на человека или людей, которые странно вели себя возле стойки? Подумайте! Наверняка кто-нибудь что-нибудь видел!

Толстушка Тесси плотно зажмурила глаза и повалилась на плечо своей подруги. Комната наполнилась вздохами и шепотами, вызванными, однако, лишь видом записки, написанной убийцей собственноручно, – эта материальная деталь придавала совершенному в отеле преступлению реальности.

Никто не знал, что сказать. Выяснилось, что если задать один и тот же вопрос сотне людей, то результат окажется неудовлетворительным.

Глава 6

Загадка Шерри

Полчаса спустя мы с Пуаро сидели за кофе у пылающего камина в помещении, которое Лаццари назвал «нашей тайной гостиной» – она располагалась сразу за обеденным залом, и ни из одного открытого для постояльцев коридора входа в нее не было. Стены покрывали портреты, на которые я старался не смотреть. По мне, так лучше пейзаж, особенно солнечный, хотя и пасмурный тоже сгодится. Глаза – вот что больше всего тревожит меня в портретах; и неважно, кто их нарисовал. Мне еще не встречался портрет, лицо с которого не обдавало бы меня презрением.

После запоминающегося представления в гостиной, когда Пуаро показал себя непревзойденным церемониймейстером, им опять овладело тихое уныние.

– Снова волнуетесь из-за Дженни, да?

Он признал, что так.

– Не хочу услышать, что ее тоже нашли мертвой, с запонкой во рту, а на запонке – монограмма Пи Ай Джей. Это новость, которой я жду со страхом.

– Ну, раз уж в данный момент вы все равно ничего не можете сделать для Дженни, советую вам подумать о чем-нибудь другом, – предложил я.

– Как вы практичны, Кэтчпул. Очень хорошо. Давайте подумаем о чайных чашках.

– О чашках?

– Ну да. Что вы о них скажете?

После небольшого раздумья я ответил:

– Боюсь, что никакого особого мнения по поводу чайных чашек у меня нет.

Пуаро нетерпеливо хмыкнул.

– Три чашки принес в комнату Иды Грэнсбери официант Рафаль Бобак. Три чашки для трех человек, как и следовало ожидать. Но, когда этих троих находят мертвыми, чашек в комнате оказывается только две.

– Третья стоит в комнате Харриет Сиппель, рядом с ее мертвым телом, – напомнил я.

– Exactement[32]. Вот это и любопытно, разве нет? Когда миссис Сиппель унесла чашку к себе: до или после того, как в нее положили яд? Кроме того, зачем вообще расхаживать по коридорам отеля с чашкой в руках, да еще и ехать с ней в лифте? Если чашка полна, есть риск разлить содержимое, если же она наполовину или почти совсем пуста, тогда какой смысл нести ее куда-то? Ведь люди обычно пьют свой чай в той комнате, где им его налили, n’est-ce pas?

– Обычно – да. Но к этому преступнику, на мой взгляд, определение «обычный» совсем не подходит, – заметил я не без горячности.

– А его жертвы? Разве они обыкновенны? Как они себя ведут? Неужели вы хотите сказать, что Харриет Сиппель принесла в свою комнату чай, села в кресло и приготовилась спокойно его выпить, когда в дверь ее комнаты совершенно случайно постучал убийца и, войдя, обнаружил прекрасную возможность положить ей в напиток цианид? Да и Ричард Негус, как вы помните, тоже вышел из комнаты Иды Грэнсбери с какой-то неизвестной целью, но очень скоро подгадал вернуться к себе, к тому же с бокалом шерри, который ему никто в отеле не давал.

– Ну, если посмотреть на дело с такой точки зрения… – начал я.

Но Пуаро продолжал, словно не заметив, что я признал свое поражение.

– Так вот, Ричард Негус тоже сидит у себя один, с выпивкой, когда некто наносит ему визит. Он тоже говорит: «Да-да, пожалуйста, кладите ваш яд в мой шерри». А Ида Грэнсбери, она сидит все это время в комнате 317 одна и терпеливо ждет прихода убийцы? И очень медленно пьет свой чай. Ведь с ее стороны было бы бестактно допить его раньше, чем появится убийца, – как же он тогда будет ее травить? Куда вольет свой цианид?

– Черт побери, Пуаро, чего вы от меня хотите? Я понимаю в этом деле не больше вашего! Послушайте, а вам не кажется, что три жертвы нашего убийства, возможно, поссорились? Иначе с чего бы им сначала планировать поужинать вместе, а потом вдруг разойтись по своим комнатам?

– Не думаю, чтобы рассерженная женщина, покидая комнату, стала задерживаться из-за чашки недопитого чая, – сказал Пуаро. – Да и вообще, разве чай не остынет, пока она донесет его до комнаты номер 121?

– Я часто пью чай холодным, – сказал я. – Мне даже нравится.

Пуаро приподнял брови.

– Если бы я не знал, что вы человек честный, то я решил бы, что вы меня разыгрываете. Холодный чай! Dégeulasse![33]

– Должен сказать, я тоже не сразу привык, – защищаясь, добавил я. – Зато когда чай холодный, можно не спешить, а выпить его тогда, когда вам удобно, не боясь, что с ним что-то случится. Нет никаких ограничений во времени и никакого беспокойства. А это большой плюс – для меня, по крайней мере.

Тут в дверь постучали.

– Это наверняка Лаццари. Пришел убедиться, что никто не беспокоит нас во время важного разговора, – сказал я.

– Пожалуйста, входите, – откликнулся Пуаро.

Но это оказался не Лаццари, а Томас Бригнелл, тот младший клерк, который заявил, что видел Ричарда Негуса у лифта в половине восьмого.

– А, месье Бригнелл, – сказал Пуаро. – Входите же. Ваш рассказ о событиях вчерашнего вечера пришелся как нельзя кстати. Мы с мистером Кэтчпулом очень вам благодарны.

– Да, очень, – как можно теплее добавил я.

Я вообще готов был сказать и сделать что угодно, лишь бы Бригнелл скорее выложил то, с чем пришел. Было видно, что ему есть что сказать. Но бедняга и теперь выглядел не более уверенно, чем тогда, в столовой. Он тер друг о друга ладони, водя ими поочередно вверх и вниз. Лоб у него вспотел, а лицо было еще бледнее прежнего.

– Я вас подвел, – сказал он. – Я подвел мистера Лаццари, а ведь он был так добр ко мне, так добр… Я не сказал… там, в столовой, я не сказал о том, что… – Он умолк и с новой силой принялся полировать ладони.

– Вы сказали нам неправду? – намекнул ему Пуаро.

– Каждое мое слово было правдой, сэр! – возмущенно воскликнул Томас Бригнелл. – Я сам был бы не лучше убийцы, если бы солгал полиции в таком важном вопросе.

– Не думаю, что вы были бы столь же виновны, месье.

– Я не упомянул о двух вещах. Сэр, я и сказать вам не могу, как сильно меня это огорчает. Понимаете, мне очень тяжело говорить перед комнатой, полной людей. Всегда тяжело. А там мне было еще сложнее, – он кивнул в сторону столовой, – потому что одна из тех вещей, которые я утаил от вас, была комплиментом… мистер Негус сделал мне комплимент.

– Какой же?

– О, незаслуженный, сэр, совершено незаслуженный. Я ведь самый обыкновенный человек. Во мне нет ровным счетом ничего замечательного. Я делаю то, за что мне платят, и, хотя я стараюсь изо всех сил, нет никаких оснований выделять меня и хвалить больше, чем остальных.

– А мистер Негус поступил именно так? – спросил Пуаро. – Выделил вас и похвалил?

Бригнелл моргнул.

– Да, сэр. Я уже говорил: я не напрашивался на похвалу и ничего особенного не сделал. Но, когда я увидел его, а он увидел меня, он сказал: «А, мистер Бригнелл, вы производите впечатление человека, знающего свое дело. Уверен, что могу положиться на вас». И он заговорил о том деле, о котором я вам рассказывал, – о том, что он сам хотел бы оплатить счет.

– И вы не хотели, чтобы сделанный вам комплимент услышали другие, так? – сказал я. – Вы боялись, они могут решить, что вы хвастаетесь?

– Да, сэр. Именно так. Но есть еще кое-что. Как только мы уладили дело со счетом, мистер Негус попросил меня принести ему шерри. Я был тем человеком, кто это сделал. Я предложил принести напиток ему в комнату, но он сказал, что подождет. Я принес ему бокал, он взял его, вошел с ним в лифт и уехал.

Пуаро подался вперед на своем стуле.

– И все же вы ничего не сказали, когда я спрашивал у всех в комнате, кто принес Ричарду Негусу бокал шерри?

Бригнелл ужасно смутился и испугался – казалось, ответ уже вертелся на кончике его языка, но наружу не шел.

– Мне следовало сказать вам там, сэр. Мне следовало описать вам все, что произошло, когда вы спросили. Я глубоко сожалею, что не исполнил свой долг в отношении вас и троих скончавшихся гостей, да упокоит Господь их души. Надеюсь, что, придя к вам сейчас и рассказав обо всем случившемся, я хотя бы частично загладил свою вину.

– Конечно-конечно. Но, месье, мне просто любопытно, отчего вы не рассказали обо всем там, в столовой. Когда я спросил: «Кто из вас принес Ричарду Негусу бокал шерри?» – почему вы промолчали?

Бедный клерк задрожал.

– Клянусь могилой моей дорогой покойной матушки, мистер Пуаро, я изложил вам все детали моей вчерашней встречи с мистером Негусом. Все до единой. Подробнее рассказать об этом просто невозможно – в этом вы можете быть абсолютно уверены.

Пуаро уже открыл рот, чтобы задать другой вопрос, но я успел раньше и сказал:

– Большое спасибо, мистер Бригнелл. Пожалуйста, не волнуйтесь о том, что не рассказали нам все сразу. Я прекрасно понимаю, как это трудно – говорить перед толпой. Мне и самому такое тяжело дается.

Освобожденный, Бригнелл опрометью кинулся к выходу, словно лиса, спасающаяся от гончих.

– Я верю ему, – сказал я, когда он ушел. – Он рассказал нам все, что знает.

– Да, все о своей встрече с Негусом у лифта отеля. То, что он скрыл, касается его самого. Почему он не сказал в столовой о шерри? Я дважды задавал ему этот вопрос, и дважды он уходил от ответа. Только все больше раскаивался, вполне искренне, кстати. Ложь ему претит, но и заставить себя сказать всю правду он не может. Нет, он чего-то недоговаривает! А недоговорка – самая эффективная форма лжи: ее невозможно опровергнуть.

Пуаро внезапно усмехнулся.

– А вы, Кэтчпул, решили, значит, защитить его от Эркюля Пуаро, который безжалостно давил на беднягу, выжимая из него информацию?

– Судя по его виду, он уже дошел до крайнего предела. И потом, то, что он от нас скрывает, по его мнению, никак не относится к нашему делу, но зато касается его лично и доставляет ему немалое смущение. Он человек совестливый, склонный к переживаниям. Чувство долга не позволило бы ему утаить от нас ничего такого, что он сам считал бы важным.

– Из-за того, что вы его отослали, я лишился возможности объяснить ему, насколько важной может оказаться та деталь, которую он от нас скрывает. – Пуаро повысил голос и глядел на меня сердито, не скрывая раздражения. – Даже я, Эркюль Пуаро, еще не разобрался, что тут важно, а что второстепенно. Вот почему я должен знать все. – Он встал. – А теперь я возвращаюсь в «Плезантс», – закончил он внезапно. – Их кофе лучше, чем в отеле месье Лаццари.

– Но ведь сюда едет брат Ричарда Негуса, Генри, – запротестовал я. – Мне казалось, что вы хотите с ним побеседовать.

– Я нуждаюсь в перемене декораций, Кэтчпул. Мне необходимо оживить мои маленькие серые клеточки. Если я сейчас не отвезу их куда-нибудь в другое место, в них произойдет застой.

– Чепуха! Просто вы надеетесь встретить там Дженни или услышать о ней что-то новое, – сказал я. – Пуаро, я уверен, приплетая к этому делу Дженни, вы только запутываете его еще больше. Вы и сами это знаете, иначе не боялись бы признаться, что отправляетесь в «Плезантс» именно в надежде найти ее там.

– Возможно, возможно. Но что еще остается делать, пока убийца на свободе? Приведите мистера Негуса в «Плезантс». Я поговорю с ним там.

– Что? Он же едет из самого Девона. Вряд ли ему улыбается, едва приехав, тут же срываться с места и…

– А что ему улыбается, еще один труп? – съязвил Пуаро. – Задайте ему этот вопрос!

Но я решил, что не стану задавать мистеру Генри Негусу подобных вопросов, а то он еще повернется ко мне спиной и уедет восвояси, решив, что в Скотленд-Ярде все сошли с ума.

Глава 7

Два ключа

Пуаро вошел в кофейню и обнаружил, что там полно людей, сильно пахнет табачным дымом и чем-то сладким, вроде сиропа для блинчиков.

– Мне нужен столик, а они все заняты, – пожаловался он Фи Спринг, которая сама только что вошла и стояла у деревянной вешалки, перекинув пальто через руку. Когда она стянула с головы шляпку, ее непокорные волосы затрещали и несколько мгновений стояли дыбом, пока не сдались действию силы притяжения. Эффект был довольно забавный, подумалось Пуаро.

– Ну, значит, придется вам подождать, верно? – сказала она весело. – Не могу же я гнать на улицу клиентов с деньгами, даже ради знаменитого сыщика. – Тут она снизила голос до шепота. – Мистер и миссис Осессил скоро уходят. Вы можете занять их место.

– Мистер и миссис Осессил? Любопытная фамилия.

Фи засмеялась его словам, потом зашептала снова:

– «О, Сесил», – только и твердит она целый день, его жена. Муж, бедняга, и рта не может раскрыть без того, чтобы она его не одернула. Скажем, он говорит, что хотел бы яичницу и тосты, так? И тут же она: «О, Сесил, только не яичницу с тостами!» Да ему и рот раскрывать незачем! Вот заходят они в кафе, он садится за первый попавшийся столик, а она сразу: «О, Сесил, только не сюда!» Конечно, ему приходится говорить, что он хочет то, чего совсем не хочет, и не хочет того, что хочет. Я бы на его месте так делала. Я все жду, когда он наконец поставит ее на место, но, видно, не дождусь. Никчемный он мужик, по правде говоря. Мозги как гнилая капуста. Наверное, потому она и твердит свое «О, Сесил!».

– Если он сейчас не встанет, я сам скажу ему: «О, Сесил!» – заявил Пуаро, чьи ноги ныли и от долгого стояния, и от подавляемого желания сесть.

– Они уйдут раньше, чем сварится ваш кофеек, – сказала Фи. – Видите, она уже поела. Оглянуться не успеете, как она своим «О, Сесил!» начнет подгонять его к выходу. А что вы делаете здесь в обед? Погодите-ка, я, кажется, знаю! Пришли искать Дженни, так ведь? Вы и с утра, говорят, забегали.

– Кто это говорит? – спросил Пуаро. – Вы ведь и сами только что вошли, n’est-ce pas?

– Я тут всегда неподалеку, – ответила Фи таинственно. – А Дженни не было, ни слуху ни духу. И вот знаете что, мистер Пуаро? У меня в голове она так и засела, ну чисто как в вашей.

– Вы тоже тревожитесь?

– Ну, не из-за того, что она в опасности, нет. Спасать ее все равно не мое дело.

– Non.

– Да и не ваше тоже.

– Ах, но Эркюль Пуаро спасал жизни. Он спасал от виселицы невинных людей.

– Добрая половина которых наверняка ее заслужила, – сказала Фи таким радостным тоном, точно эта мысль ее ужасно забавляла.

– Non, mademoiselle. Vous êtes misanthrope[34].

– Как скажете. А я знаю одно – если бы я волновалась за каждого нашего клиента из тех, кто действительно этого заслуживает, так у меня и минуты покоя не было бы. Ведь люди, кого ни возьми, каждый со своим несчастьем, и все несчастья у них в голове, ни одного в действительности.

– Ну, раз у человека есть что-то в голове, значит, это есть и в действительности, – сказал Пуаро.

– Нет, если это полная чушь, высосанная из пальца, а так оно чаще всего и бывает, – сказала Фи. – Нет, насчет Дженни я хотела сказать совсем другое, я вчера кое-что заметила… только вот не знаю, могло это быть или нет. Помню, я подумала то ли «забавно, что Дженни так говорит», то ли «забавно, что она так делает»… Да вот беда, не могу теперь вспомнить, с чего все началось, что она такого сказала или сделала. Вспоминала, вспоминала, пока голова не пошла кругом! О, гляньте, они уходят, мистер и миссис Осессил. Идите сядьте. Кофе?

– Да, пожалуйста. Мадемуазель, будьте столь любезны, не оставляйте ваших попыток вспомнить, что такого могла сказать или сделать Дженни. Это может оказаться чрезвычайно важно.

– Важнее гнутых полок? – с неожиданной проницательностью спросила вдруг Фи. – Важнее ножей и вилок, ровно разложенных на скатерти?

– А. По-вашему, все это тоже высосано из пальца? – спросил Пуаро.

Фи покраснела.

– Извиняюсь, если не к месту чего ляпнула, – сказала она. – Только… разве вам самому не было бы легче, если бы вы меньше думали о том, в какую сторону повернута вилка на скатерти?

Пуаро ответил ей своей самой вежливой улыбкой.

– Мне стало бы куда легче, если бы вы все же припомнили, что вас так поразило в поведении мадемуазель Дженни. – Прервав разговор на этой реплике, бельгиец с достоинством отошел от вешалки и направился к столу.

Он ждал полтора часа, съел за это время отличный ланч, но Дженни так и не увидел.

Было уже почти два часа пополудни, когда в кофейне появился я, ведя в поводу мужчину, которого Пуаро принял за Генри Негуса, брата Ричарда. Но он ошибся – путаница произошла из-за того, что я оставил констебля Стэнли Бира в отеле дожидаться приезда Негуса и, едва тот прибудет, немедленно доставить его сюда, а человек, которого я привел, настолько занимал сейчас мои мысли, что ни о ком другом я и думать не мог.

Я представил его – Сэмюэль Кидд, котельщик, – и, внутренне ухмыляясь, наблюдал за тем, как Пуаро отшатнулся от субъекта, чья рубашка, на которой недоставало пуговиц, была запачкана сажей, а лицо недобрито. Нельзя сказать, чтобы у мистера Кидда были усы или борода, нет, зато он явно не ладил с бритвой. Все указывало на то, что он начал бриться, сильно порезался в процессе и бросил это занятие. В результате на одной стороне его лица красовался порез в окружении пятачка гладко выбритой кожи, а вторая сторона осталась целой и щетинистой. Причем решить, какая из двух выглядела хуже, было не так просто.

– Мистер Кидд хочет рассказать нам одну очень интересную историю, – сказал я. – Я стоял возле отеля «Блоксхэм» и ждал Генри Негуса, когда…

– А! – перебил меня Пуаро. – Так вы с мистером Киддом прибыли сюда прямо из отеля «Блоксхэм»?

– Ясное дело. А вы что думали, из Тимбукту?

– На чем же вы добирались?

– Лаццари разрешил мне взять один из автомобилей отеля.

– Как долго вы ехали?

– Минут тридцать.

– И как дороги? Автомобилей много?

– Да нет. Почти нет.

– Как, по-вашему, при других условиях вы добрались бы за меньшее время? – продолжал расспрашивать Пуаро.

– Вряд ли, разве что отрастили бы крылья. Тридцать минут – вполне приличное время, по-моему.

– Bon. Мистер Кидд, садитесь и расскажите Пуаро вашу чрезвычайно интересную историю.

К моему изумлению, мистер Кидд, вместо того, чтобы сесть, захохотал и повторил реплику Пуаро слово в слово, да еще и с преувеличенным французским, ну, или бельгийским акцентом: «Ми-истер Ки-ид, садитесь и расскажите Пуар-роу вашу чр-резвычайно-у интер-ресную истор-рию».

Пуаро явно был возмущен, услышав пародию на самого себя. Я уже начал преисполняться к нему сочувствием, когда он заявил:

– Мистер Кидд произносит мою фамилию точнее, чем вы, Кэтчпул.

– Ми-истер Ки-ид, – продолжал надрываться неряшливо одетый человек. – Ох, не обижайтесь на меня, сэр. Просто это так смешно. Ми-истер Ки-ид.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы веселиться, – заметил ему я, уже несколько утомленный его выходками. – Пожалуйста, повторите все то, что вы рассказали мне около отеля.

Целых десять минут Кидд излагал историю, которая могла бы уложиться минуты в три, но она того стоила. Проходя мимо «Блоксхэма» накануне вечером, часов в восемь с минутами, он вдруг увидел женщину – она выскочила из дверей отеля и понеслась по ступенькам вниз, на улицу. Она тяжело дышала, вид у нее был напуганный. Он решил подойти к ней и спросить, не нужна ли ей помощь, но она оказалась проворнее его и убежала раньше, чем он успел с ней поравняться. Но на бегу она кое-что уронила: два ключа золотистого цвета. Сообразив, что выронила ключи, она повернула назад, поднимать их. Затем, зажав ключи рукой в перчатке, скрылась в ночи.

– Тут я и говорю себе, странно, что она так в них вцепилась, чудно́, – делился своими размышлениями Сэмюэль Кидд. – А сегодня утром гляжу – кругом полиция; ну я и спросил у одного из них, что, мол, за суматоха такая. А когда услышал про те убийства, то и подумал: «А ведь ты, должно быть, убийцу видел, Сэмми». Говорю я вам, вид у той леди был жуть до чего перепуганный, ну просто жуть!

Пуаро не сводил взгляда с одного из многочисленных пятен на рубашке рассказчика.

– Жуть до чего перепуганный, – повторил он задумчиво. – Ваш рассказ чрезвычайно любопытен, мистер Кидд. Два ключа, вы говорите?

– Совершенно верно, сэр. Два золотистых ключа.

– И вы стояли достаточно близко и разглядели?

– О да, сэр, – улица возле отеля «Блоксхэм» освещается хорошо. Разглядеть было нетрудно.

– А еще что-нибудь об этих ключах, кроме их цвета, сообщить можете?

– Да. Номера на них были.

– Номера? – переспросил я.

Эту деталь Кидд опустил и в первый раз, когда рассказывал мне эту историю возле отеля, и во второй, когда мы ехали сюда. А я… черт побери, я даже не догадался спросить. Я же видел ключ от комнаты Ричарда Негуса, тот, который Пуаро нашел в камине за плиткой. На нем был номер 238.

– Да, сэр, номера. Ну, знаете, сто, двести…

– Я знаю, что такое номера, – перебил я его сердито.

– Вы именно эти номера видели на ключах, мистер Кидд? – спросил Пуаро. – Сто и двести?

– Нет, сэр. На одном было написано сто с чем-то, если не ошибаюсь. На другом… – Кидд яростно поскреб затылок. Пуаро отвел глаза. – По-моему, на втором было написано триста с чем-то, – да, так, кажется. Хотя поклясться не могу, ну вы понимаете. Но перед глазами так и стоит: сто с чем-то и триста с чем-то.

Комната 121, Харриет Сиппель. И Ида Грэнсбери, комната 317.

В животе у меня вдруг стало пусто. Точно так же я чувствовал себя, когда увидел три мертвых тела и полицейский врач сообщил мне, что во рту у каждого из них обнаружена золотая запонка с монограммой.

Представлялось вполне вероятным, что вчера вечером Сэмюэль Кидд действительно столкнулся нос к носу с убийцей. «Вид у той леди был жуть до чего перепуганный». Я вздрогнул.

– Та женщина, которую вы видели, – спросил Пуаро, – она была блондинка, в коричневой шляпе и в пальто?

Конечно, он думал о Дженни. Я по-прежнему считал, что между двумя случаями нет никакой связи, но логика Пуаро была мне понятна: прошлым вечером Дженни металась по Лондону в состоянии сильнейшего возбуждения, как и та леди. Почему бы им не оказаться одним и тем же лицом?

– Нет, сэр. Шляпка на ней была, но бледно-голубая, а волосы темные. Темные и кудрявые.

– Сколько ей было лет?

– Не берусь угадать возраст дамы, сэр. Может быть, молодая, а может, и старая, вот все, что я могу сказать.

– Кроме голубой шляпки, что еще на ней было надето?

– Не могу сказать, что помню, сэр. Я все больше в лицо ей глядел, когда была возможность.

– Хорошенькая? – спросил я.

– Да, только я не поэтому глядел, сэр. Я глядел потому, что знаю ее, вот почему. Взглянул на нее в первый раз и говорю себе: «Сэмми, ты знаешь эту леди».

Пуаро заворочался на стуле. Посмотрел сначала на меня, потом на Кидда.

– Если вы знаете, кто она такая, мистер Кидд, то скажите и нам.

– Не могу, сэр. Уж я ломал-ломал себе голову, когда она убежала. Не знаю я, откуда я ее знаю или как ее зовут, ничего такого. И к котлам она не имеет отношения, это точно. Утонченная такая. Настоящая леди. С такими, как она, я вообще не знаком, но ее почему-то знаю. Ее лицо – вчера вечером я видел его не впервые. Нет, сэр. – Сэмюэль Кидд покачал головой. – Вот загадка так загадка. Я бы сам ее об этом спросил, прямо там, да только она убежала.

Тут я подумал: из множества людей, которые убегают, завидев кого-то, найдется ли хотя бы один, кто бежит не потому, что боится именно этого – расспросов.

* * *

Вскоре после того, как я отправил восвояси Сэмюэла Кидда, наказав ему порыться как следует в своей памяти на предмет имени таинственной дамы и того, когда и где он мог свести с ней знакомство, констебль Стэнли Бир доставил в «Плезантс» Генри Негуса.

Мистер Негус был куда приятнее глазу, чем Сэмюэль Кидд: красивый мужчина лет пятидесяти, с серо-стальной шевелюрой и мудрым лицом. Одет он был хорошо, говорил мягко. Мне он понравился сразу. Чувствовалось, что Негус горюет, потеряв брата, хотя на всем протяжении нашего разговора выдержка не изменила ему ни разу.

– Пожалуйста, примите мои соболезнования, мистер Негус, – сказал Пуаро. – Мне очень жаль. Ужасно потерять человека столь близкого, как брат.

Тот благодарно кивнул.

– Что я могу сделать для вас – любая помощь, – я охотно окажу ее. Мистер Кэтчпул говорит, у вас есть ко мне вопросы?

– Да, месье. Имена Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери – они вам знакомы?

– Это другие двое, которых?.. – Генри Негус умолк, когда Фи Спринг подошла с чашкой чаю, заказанной им сразу, едва он вошел.

Когда она ушла, Пуаро ответил:

– Да. Харриет Сиппель и Иду Грэнсбери тоже убили в отеле «Блоксхэм» вчера вечером.

– Имя Харриет Сиппель ничего мне не говорит. Ида Грэнсбери много лет назад была помолвлена с моим братом.

– Так вы знали мадемуазель Грэнсбери? – Голос Пуаро затеплился азартом.

– Нет, я никогда ее не встречал, – сказал Генри Негус. – Имя, конечно, знал, по письмам Ричарда. Мы с ним редко виделись в то время, когда он жил в Грейт-Холлинге. Больше переписывались.

Тут я прямо почувствовал, как у меня в голове что-то щелкнуло, приятно, мягонько так, когда еще один фрагмент этой головоломки встал на свое место.

– Ричард жил в Грейт-Холлинге? – переспросил я, изо всех сил стараясь не выдать своего изумления. Если Пуаро удивился, как и я, то он и виду не подал.

Одна деревня соединила все три жертвы убийства. Я несколько раз повторил про себя ее название: «Грейт-Холлинг, Грейт-Холинг, Грейт-Холлинг». Все, казалось, указывало в одном направлении.

– Да, Ричард жил там до тысяча девятьсот тринадцатого года, – сказал Негус. – У него была юридическая практика в Калвер-Вэлли. И он, и я, мы оба там выросли – в Силсфорде. Потом, в тринадцатом, он поселился со мной, в Девоне, где и живет с тех пор. Точнее… жил, – поправил он себя. Его лицо внезапно осунулось, словно известие о смерти брата настигло его только что и придавило всей своей тяжестью.

– Ричард никогда не упоминал при вас кого-нибудь из Калвер-Вэлли по имени Дженни? – спросил Пуаро. – Или вообще кого-нибудь с таким именем, неважно, из Грейт-Холлинга или нет?

Повисла бесконечно долгая пауза. Потом Генри Негус ответил:

– Нет.

– А человека с инициалами Пи Ай Джей?

– Нет. Он упоминал лишь одного человека из той деревни, свою невесту Иду.

– Позвольте мне задать вам один деликатный вопрос, месье: почему помолвка вашего брата не увенчалась браком?

– К сожалению, этого я не знаю. Мы с Ричардом были близки, но говорили больше об идеях, чем о людях. Философия, политика, теология… у нас не было обыкновения расспрашивать друг друга о личных делах. Все, что я знаю с его слов об Иде, это что сначала они были помолвлены, а после девятьсот тринадцатого года расстались.

– Attendez. В тринадцатом году его помолвка с Идой Грэнсбери заканчивается, и он покидает Грейт-Холлинг и переезжает жить в Девон, к вам?

– Да, ко мне, к моей жене и детям.

– Он оставил Грейт-Холлинг для того, чтобы не встречаться больше с мисс Идой Грэнсбери?

Над этим вопросом Генри Негус задумался.

– Думаю, что отчасти да, но не только. Ричард возненавидел Грейт-Холлинг ко времени своего отъезда из деревни, и вряд ли в этом была виновата одна Ида Грэнсбери. По его собственным словам, в этой деревне не было камня, который не внушал бы ему отвращения. Но он не объяснял почему, а я не спрашивал. Ричард всегда очень хорошо умел дать понять, что сказал все, что хотел сказать. Как я помню, его приговор деревне был оглашен именно в таком духе: «И не о чем тут больше говорить». Может быть, если бы я попытался узнать больше… – Генри умолк, и на его лице появилось выражение боли.

– Не стоит винить себя, мистер Негус, – сказал Пуаро. – Не вы были причиной смерти вашего брата.

– Я никак не мог отделаться от мысли… что-то ужасное случилось с ним в той деревне. А о таких вещах стараешься обычно не говорить и не думать. – Генри Негус вздохнул. – По крайней мере, Ричард точно не хотел об этом говорить, так что и я постепенно стал держаться такого же мнения. Понимаете, из нас двоих он пользовался наибольшим авторитетом – он ведь был старшим. Его все уважали. У него был великолепный ум.

– Вот как? – Пуаро ласково улыбнулся.

– О, никто не был так внимателен к деталям, как Ричард, до того как он опустился. До этого он был дотошен во всем. Ему можно было поручить что угодно – все так и поступали. Вот почему он пользовался таким успехом как юрист – пока все не пошло не так. Я всегда верил, что настанет день, и он поправится. Когда несколько месяцев тому назад Ричард немного оживился, я подумал: «Наконец-то к нему возвращается вкус к жизни». Я надеялся, что он возьмется за дела раньше, чем проживет все свои деньги до последнего пенни…

– Мистер Негус, нельзя ли немного подробнее? – вежливо, но настойчиво проговорил Пуаро. – Ваш брат не сразу начал работать, когда переехал в ваш дом?

– Нет. Вернувшись в Девон, Ричард оставил в прошлом не только Иду Грэнсбери и Грейт-Холлинг, но и свою профессию. Вместо того чтобы открыть адвокатскую контору, он заперся у себя в комнате и начал пить.

– А. В этом смысле опустился?

– Да, – сказал Негус. – Тот Ричард, который приехал в мой дом, совсем не походил на того Ричарда, которого я знал прежде. Этот был угрюмым и кислым. Казалось, он окружил себя высокой стеной. Он никогда не выходил из дома – ни с кем не беседовал, никому не писал, сам не получал писем. Только читал книги и смотрел перед собой в одну точку, вот и все. Он отказывался ходить в церковь и не отступал от этого правила никогда, даже чтобы сделать приятное моей жене. Однажды – он тогда прожил у нас около года – я нашел Библию на верхней ступеньке лестницы у его комнаты. Раньше она лежала в ящике прикроватного столика в спальне, которую мы отдали ему. Я пытался вернуть ее туда, но Ричард ясно дал понять, что не желает иметь ее у себя в комнате. Должен признаться, что после того случая я даже посоветовался с женой, не стоит ли нам… попросить его подыскать себе другой дом. С ним стало тяжело жить. Но Клара – моя жена – не хотела и слышать об этом. «Семья есть семья, – сказала она мне тогда. – У Ричарда нет никого, кроме нас. Родственников на улицу не выгоняют». Конечно, она была права.

– Вы упоминали, что ваш брат тратил много денег? – спросил я.

– Да. Мы оба получили очень приличное наследство. – Генри Негус покачал головой. – Разве мог я когда-нибудь подумать, что мой ответственный старший брат Ричард станет проматывать свое состояние, швыряя деньги направо и налево, без единой мысли о будущем… но именно так он и поступал. Казалось, он принял решение превратить все, что оставил ему отец, в спиртное и залить его себе в глотку. Я начал бояться, что его ждут нищета и болезнь. Иногда я не спал ночами, все лежал и думал о том, какой ужасный конец ему предстоит. Но убийство – нет, никогда. Вот уж что никогда не приходило мне в голову, так это что его убьют, хотя, возможно, напрасно.

Пуаро взглянул на него, мгновенно насторожившись.

– Почему же напрасно, месье? Мало кто из людей полагает, что их родственников ждет насильственная смерть. И в большинстве случаев абсолютно оправданно.

Генри Негус немного задумался над ответом. Наконец он сказал:

– Было бы выдумкой с моей стороны утверждать, что Ричард знал о том, что его убьют, ибо кто может это знать? Но с того самого дня, как он переехал в мой дом, его отличала сумрачная манера поведения, словно он был обречен на смерть и его жизнь уже кончилась. Описать точнее я не могу.

– Однако вы упоминали, что он, гм, оживился в последние месяцы перед смертью?

– Да. Моя жена тоже это заметила. Она хотела, чтобы я поговорил с ним об этом по душам – женщины ведь всегда так поступают, верно? – но я знал, что Ричарда не обрадует такое вторжение в его жизнь.

– Он казался счастливым? – спросил Пуаро.

– Хотелось бы мне сказать да, месье Пуаро. Если бы я был уверен, что в последние месяцы перед смертью он испытал счастье, которого был лишен до этого годами, это было бы для меня большим утешением. Но нет, дело было не в счастье. Больше похоже на то, как будто он что-то задумал. Как будто после многих лет бесцельного существования у него вдруг снова появилась цель. По крайней мере, таково было мое впечатление, хотя я ничего не знаю о характере этой цели.

– И все же вы уверены, что эта перемена вам не померещилась?

– Да, уверен. Она проявлялась разнообразно. Ричард стал чаще спускаться по утрам к завтраку. В нем снова появились энергия и сила. Улучшилось его гигиеническое поведение. Но заметнее всего было то, что он перестал пить. Сказать вам не могу, до чего я радовался одному этому обстоятельству. Мы с женой молились, чтобы он преуспел в своем начинании, в чем бы оно ни заключалась, надеясь, что тогда проклятие Грейт-Холлинга спадет с него и его жизнь снова станет плодотворной.

– Проклятие, месье? Вы верите в то, что эта деревня проклята?

Лицо Генри Негуса залилось краской.

– Нет, конечно же нет. Подобных вещей не существует, не так ли? Это слова моей жены. Видите ли, не зная в точности, что там случилась, она навоображала себе невесть что, какое-то проклятие, которое разрушило помолвку Ричарда, заставило его бежать из деревни, и все на основании одного-единственного факта, который известен ей о Грейт-Холлинге.

– Какого факта? – спросил я.

– О! – Генри Негус, похоже, удивился. Потом сказал: – Нет, вряд ли вы об этом знаете. Да и зачем это вам? Ужасная трагедия местного приходского священника и его жены. Ричард написал нам о ней за несколько месяцев до того, как покинул деревню, – сказал Генри. – Они умерли через несколько часов один после другого.

– Вот как? И что же стало причиной их смерти? – спросил Пуаро.

– Не знаю. Ричард не упомянул об этом в своем письме, если, конечно, сам знал. Написал только, что это была страшная трагедия. Вообще-то я пытался расспросить его об этом позднее, но он только рыкнул на меня, и я, к сожалению, так ничего и не узнал. Думаю, он был слишком погружен в свои несчастья, чтобы обсуждать чужие.

Глава 8

Приведение мыслей в порядок

– Или же, – говорил Пуаро, когда мы полчаса спустя торопливо шагали из «Плезантс» по направлению к нашему пансиону, – все эти несчастные события, произошедшие шестнадцать лет тому назад, как-то связаны: трагическая судьба викария и его жены, внезапный обрыв Ричардом Негусом помолвки с Идой Грэнсбери, столь же внезапная ненависть к обитателям Грейт-Холлинга и решение вернуться в Девон, где он превратился в бездельника, спивающегося в доме брата!

– Думаете, Ричард Негус пристрастился к бутылке из-за смерти викария? – сказал я. – Конечно, соблазнительно увязать все события в один узел, но не вернее ли предполагать, что одно и другое никак не связаны?

– Нет, я бы так не сказал. – Пуаро бросил на меня острый взгляд. – Глубже дышите свежим воздухом этого прекрасного зимнего дня, Кэтчпул. Возможно, это обеспечит усиленный приток кислорода к вашим маленьким серым клеточкам. Ну же, наберите воздуха в легкие, друг мой.

Потакая ему, я сделал, как он велел. Хотя я все равно дышал, так что это было глупо.

– Bon. Теперь подумайте вот о чем: дело ведь не только в трагической смерти молодого викария. Он скончался через несколько часов после смерти супруги. Вот что необыкновенно. Ричард Негус упоминает этот трагический случай в письме брату Генри. Несколько месяцев спустя он уже не помолвлен с Идой Грэнсбери и не собирается на ней жениться. Вместо этого он убегает в Девон, где начинает пить. Он выбрасывает Библию из своей комнаты и отказывается посещать церковь даже для того, чтобы доставить удовольствие хозяйке дома.

– Почему вы говорите об этом так, словно это как-то особенно важно? – спросил я.

– Ах! Кислороду нужно время, чтобы добраться до маленьких серых клеточек! Ничего: рано или поздно он прибудет как раз туда, куда требуется, – в эту подушечку для булавок, которой является ваш мозг. Церковь, Кэтчпул! В Грейт-Холлинге трагически погибают викарий и его жена. Вскоре после этого у Ричарда Негуса развивается внезапное отвращение к деревне и ее обитателям, а заодно к Библии и к церкви.

– А, теперь я понимаю, куда вы клоните.

– Bon. Alors, Ричард Негус убегает в Девон, где много лет целенаправленно разрушает свою жизнь на глазах у брата, который, боясь сделать ему неуместное замечание, наблюдает, как тот катится по наклонной плоскости…

– Думаете, Генри Негус виноват?

– Это не его вина, – махнул рукой Пуаро. – Он англичанин. А вы, англичане, будете сидеть и молчать, пока прямо у вас под носом не произойдут все мыслимые несчастья, которых легко можно было бы избежать, вмешайся вы вовремя; но нет, вы ведь больше всего боитесь совершить оплошность, а вдруг о вас не то подумают!

– По-моему, это не совсем справедливо, – я повысил голос, чтобы перекричать порыв ветра и голоса других людей на шумной лондонской улице.

Пуаро пропустил мой протест мимо ушей.

– Много лет Генри Негус молча переживает из-за брата. Он надеется на лучшее, без сомнения, даже молится об этом, и вот, когда надежда уже почти покинула его, мольбы были услышаны: Ричард Негус заметно приободряется. Похоже, он что-то задумал. Возможно, в его планы входило забронировать три комнаты в отеле «Блоксхэм» в Лондоне, для себя и для двух женщин, которых он знал в Грейт-Холлинге, поскольку нам известно, что именно так он и поступил. И вот вчера вечером его находят мертвым в отеле «Блоксхэм», во рту у него запонка с монограммой, а неподалеку от него лежат тела его бывшей невесты, Иды Грэнсбери, и Харриет Сиппель, еще одной знакомой по Грейт-Холлингу. Обе женщины убиты сходным образом.

Пуаро встал как вкопанный. Он шел слишком быстро и запыхался.

– Кэтчпул, – сказал он, переводя дух и вытирая лоб аккуратно сложенным носовым платком, вынутым из кармана жилета, – спросите себя, где первое звено в той цепи обстоятельств, которую я вам только что представил. Разве не трагическая гибель викария и его жены?

– Ну да, но только если мы предположим, что они – часть той же самой истории, что и убийства в «Блоксхэме». Однако у нас нет доказательств, Пуаро. Я все еще придерживаюсь мнения, что бедняга викарий тут ни к селу ни к городу.

– Так же, как и la pauvre[35] Дженни?

– Точно.

Мы продолжали путь.

– Вы когда-нибудь составляли кроссворды, Пуаро? Я тут как раз… ну, в общем, я как раз сейчас пытаюсь придумать свой собственный, чтобы послать в журнал.

– Невозможно жить в такой близости от вас, как я, и не знать этого, mon ami.

– Ну да. В общем, я заметил одну штуку, которая случается всякий раз, когда разгадываешь кроссворд. Даже интересно. Предположим, у вас есть определение: «Предмет мебели, четыре буквы, первая буква «с». Очень легко подумать: «Это, наверное, «стол», в нем ведь четыре буквы, он начинается на «с», и он – предмет мебели». И вы начинаете считать, что это и есть стол, тогда как правильный ответ – «стул», в нем ведь тоже четыре буквы, начинается на «с» и является предметом мебели. Понимаете, о чем я?

– Это не самый удачный пример, Кэтчпул. В описанной вами ситуации я бы подумал и о столе и о стуле одновременно, как о равновероятных возможностях. Только глупец может думать об одном и исключать другое, когда всякому ясно, что оба слова подходят.

– Ладно, если уж говорить о равновероятных возможностях, тогда как вам такая теория: Ричард Негус отказывался держать Библию у себя в комнате и ходить в церковь потому, что случившееся с ним в Грейт-Холлинге нанесло ущерб его вере? Разве такое невозможно? И это событие могло не иметь никакого отношения к смерти викария и его жены. Ричард Негус не первый и не последний, кто, попав в хороший переплет, задавался отчаянным вопросом, почему Бог любит его меньше, чем других. – Последнее прозвучало жестче, чем мне хотелось бы.

– Вы тоже задавались этим вопросом, Кэтчпул? – Пуаро положил руку мне на локоть, притормаживая меня. Иногда я забываю, что его ноги куда короче моих.

– Вообще-то да. В церковь ходить я не перестал, но вполне понимаю, что с кем-то другим может случиться и такое. – «К примеру, с тем, кто возмутится, а не смолчит, если его мозги назовут подушечкой для булавок», – подумал я. Вслух же сказал: – Полагаю, все зависит от того, кого человек назначает ответственным за свои проблемы – Бога или себя самого.

– Ваше затруднительное положение было связано с женщиной?

– И не одной, а целым отрядом прекраснейших образцов своего пола, и каждый раз мои родители пылали надеждой, что на одной из них я непременно женюсь. Но я твердо стоял на своем и не обрек ни одну из них на такую муку. – И я торопливо зашагал вперед.

Пуаро заспешил, чтобы не отстать.

– Значит, мы должны послушаться вашего жизненного опыта и забыть о трагически погибшем викарии и его жене? Притвориться, что ничего не знаем об этом событии, чтобы оно не навело нас, упаси бог, на ложные подозрения? И по той же причине мы должны забыть о Дженни?

– Ну нет, я бы так не сказал. Я не предлагаю ничего забывать, только…

– Я скажу вам, что надо делать! Вы должны поехать в Грейт-Холлинг. Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус, они не просто три фрагмента одной головоломки. Они не детали, которые мы двигаем так и эдак, надеясь найти для них правильное место в общей картине. До того как умереть, они были людьми, живыми людьми, каждый со своей жизнью и чувствами: со своими смешными привычками, своими моментами прозрения, своим опытом. Вам надо поехать в деревню, где они жили, и выяснить, кто они такие, Кэтчпул.

– «Вам»? Вы хотите сказать, нам?

– Non, mon ami. Пуаро остается в Лондоне. Для достижения результата мне надо шевелить мозгами, а не ногами. Нет, поедете вы и привезете мне полный отчет о своем визите. Этого будет достаточно. Возьмите с собой два списка: имена постояльцев, останавливавшихся в отеле «Блоксхэм» в среду и четверг, и имена служащих отеля. Выясните, говорят ли кому-либо в проклятой деревне что-либо эти имена. Спрашивайте про Дженни и Пи Ай Джей. И не вздумайте вернуться, пока не узнаете историю викария и его жены, погибших в тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Пуаро, вы должны поехать со мной, – с отчаянием в голосе сказал я. – В этом блоксхемском деле я не в своей тарелке. Я рассчитываю на вас.

– Рассчитывайте и дальше, друг мой. Сейчас мы вернемся в дом миссис Бланш Ансворт и приведем в порядок наши мысли, чтобы вы могли отправиться в Грейт-Холлинг во всеоружии.

Он всегда называл его «дом миссис Бланш Ансворт». И каждый раз я вспоминал, что и сам вначале думал о пансионе точно так же, пока не привык называть его просто «дом».

* * *

«Приведение мыслей в порядок» свелось к тому, что Пуаро, стоя напротив камина в гостиной, где рюши лавандового цвета занимали все свободное пространство, диктовал, а я, сидя рядом в кресле, записывал каждое его слово. Никогда, ни до ни после того случая, мне не доводилось слышать такой стройной и упорядоченной речи. Когда я попытался возразить, что он заставляет меня записывать вещи, которые мне и без того известны, то услышал длинную и подробную лекцию «о важности метода». По всей видимости, предполагалось, что та подушечка для булавок, которая служила мне вместо мозгов, не в состоянии вместить все необходимые детали.

Перечислив по пунктам все, что было нам известно, Пуаро перешел к тому, чего мы пока не знали, но надеялись узнать. (Я думал привести здесь оба эти списка, но потом решил, что не стоит утомлять читателя и приводить его в такое же раздражение, какое испытал я сам.)

Но, надо отдать Пуаро должное, записав под его диктовку все слово в слово и еще раз проглядев написанное, я ощутил, что и впрямь вижу теперь наш случай куда яснее: хотя из этого не следует, что он стал мне понятнее. Положив ручку, я вздохнул:

– Не очень-то мне хочется таскать с собой бесконечный список вопросов, на которые я не знаю ответов и не надеюсь когда-либо их найти.

– Вам не хватает уверенности в себе, Кэтчпул.

– Да. А что с этим можно поделать?

– Не знаю. Мне эта проблема не знакома. Меня никогда не беспокоит мысль о том, что я могу столкнуться с вопросом, на который не найду ответа.

– Вы считаете, что вы сможете ответить и на эти вопросы?

Пуаро улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы я поддержал вашу веру в меня, раз уж в себя вы не верите? Mon ami, а ведь вы сами знаете гораздо больше, чем вам кажется. Помните, тогда, в отеле, вы пошутили насчет того, что все три жертвы прибыли в среду, как раз за день до убийства? Вы сказали: «Как будто приглашение на казнь получили, что-то вроде: «Пожалуйста, приезжайте в среду, чтобы мы могли посвятить весь четверг вашему убийству».

– Ну и что же?

– Ваша шутка основывалась на мысли о том, что убийство – это дело на целый день, что ехать днем на поезде, а вечером того же дня быть убитым – тут, пожалуй, устанешь! Убийца как будто не хочет чрезмерно утруждать своих жертв! Забавно!

Пуаро пригладил свои усы, точно опасался, что они могли потерять форму от смеха.

– Ваши слова, друг мой, навели меня вот на какую мысль: поскольку акт убийства не требует от жертвы никаких усилий и поскольку убийца, вознамерившийся отравить нескольких человек, обычно не заботится об их благополучии, то почему же наш убийца не убил этих троих еще в среду вечером?

– Может быть, в среду вечером он был занят, – ответил я.

– Тогда почему не устроить так, чтобы жертвы приехали в отель утром или днем в четверг, а не утром и днем в среду? Ведь это не помешало бы нашему убийце разделаться с ними тогда, когда он это сделал, n’est-ce pas? В четверг вечером, между семью пятнадцатью и десятью минутами девятого?

Я изо всех сил старался сохранять терпение.

– Пуаро, вы слишком все усложняете. Если все жертвы были знакомы между собой – а мы знаем, что это так, – то у них могли быть причины для того, чтобы находиться в Лондоне две ночи подряд, и эти причины могли не иметь ничего общего с убийцей. Просто он предпочел убить их во второй вечер, потому что ему так было удобнее. Он не приглашал их в «Блоксхэм»; он просто знал, что они будут там, и знал когда. А еще… – Тут я остановился. – Нет, ничего. Это глупость.

– Расскажите мне вашу глупость, – велел Пуаро.

– Ну, если наш убийца привык все планировать подробно, то, может быть, он решил отложить их убийство на четверг из опасения, что в среду поезда могут прийти с опозданием.

– Возможно, ему тоже пришлось ехать в Лондон, из Грейт-Холлинга или откуда-нибудь еще. Возможно, что он – а может быть, она, ведь убийцей могла быть и женщина, – не хотел или не хотела совершать долгое, утомительное путешествие, а потом еще и три убийства в один день.

– Даже если так, убитые-то все равно могли бы приехать в четверг, разве нет?

– Нет, – просто ответил Пуаро. – Мы знаем, что они все приехали днем раньше, в среду. Вот я и подумал: возможно, сначала должно было что-то произойти, что-то, касающееся как жертв, так и убийцы? Если это так, то, возможно, убийце и не надо было ехать сюда с другого конца страны, возможно, он живет в Лондоне.

– Возможно, – согласился я. – Однако это длинное и витиеватое рассуждение приводит нас все к тому же: мы как не знали, что именно случилось и почему, так и не знаем. Припоминаю, что моя первичная оценка ситуации была примерно такова. О, кстати, Пуаро…

– Да, mon ami?

– Мне не хватило духу сказать вам об этом раньше, знаю, что вам это придется не по вкусу. Насчет монограммы на запонках…

– Oui?

– Вы спрашивали Генри Негуса про Пи Ай Джи. По-моему, инициалы этого парня – владельца запонок – совсем другие. Наверняка это Пи Джей Ай. Вот смотрите, – и я нарисовал монограмму на обороте одного из моих листков. Полагаясь на свою память, я как можно точнее воспроизвел положение букв на запонках. – Видите, буква «ай» посередине гораздо крупнее, чем обрамляющие ее «пи» и «джей»? Это популярный стиль монограмм. Самый крупный инициал обозначает фамилию и помещается в середине.

Пуаро нахмурился и затряс головой.

– Инициалы в монограммах размещаются не в том порядке намеренно? Никогда о таком не слышал. Кому могло прийти в голову подобное? Это же бессмыслица!

– Боюсь, что это обычная практика. Уж тут вы можете на меня положиться. Многие парни с моей работы носят запонки именно с такими монограммами.

– Incroyable. У англичан нет чувства правильного порядка вещей.

– Ну да, как вам будет угодно… Только когда мы поедем в Грейт-Холлинг, спрашивать все равно нужно будет про Пи Джей Ай, а не про Пи Ай Джей.

Это была жалкая уловка с моей стороны, и Пуаро тут же ее раскусил.

– Вы, мой друг, едете в Грейт-Холлинг, – сказал он. – Пуаро остается в Лондоне.

Глава 9

Поездка в Грейт-Холлинг

Утром следующего понедельника я, как мне было велено, отправился в Грейт-Холлинг. Прибыв туда, я сразу подумал, что эта деревня похожа на все остальные английские деревни, какие мне доводилось видеть, и больше о ней сказать нечего. По-моему, города заметнее отличаются друг от друга, чем деревни, и о городах, в отличие от деревень, всегда есть что рассказать. К примеру, о лондонском лабиринте я мог бы говорить часами. Возможно, все дело в том, что у меня просто не лежит душа к местам вроде Грейт-Холлинга. В них я чувствую себя выброшенным из своей стихии – если она вообще у меня есть. В чем я совсем не уверен.

Мне говорили, что гостиницу под названием «Голова Короля», где мне предстояло остановиться, просто невозможно не заметить, но оказалось, что говоривший не учел моих способностей. К счастью, подвернулся юноша в очках, с россыпью веснушек поперек переносицы – по форме они напоминали бумеранг – и с газетой под мышкой; он мне и помог. Начал он с того, что напугал меня, подойдя ко мне со спины.

– Заблудились, да? – спросил юноша.

– Да, похоже, что так. Я ищу «Голову Короля».

– А! – Он расплылся в улыбке. – Так я и подумал, вон, у вас чемодан и все такое. Так вы, значит, не местный? «Голова Короля» с улицы похожа на обычный дом, так что вы ее не узнаете, пока не свернете в тот переулок – вон там, видите? Пройдете вдоль него, повернете направо, там увидите вывеску и вход.

Я поблагодарил его, а он ответил:

– Я никогда не бывал в Лондоне. А вас каким ветром к нам занесло?

– Работа, – ответил я. – Послушайте, не хочу показаться невоспитанным, но я с удовольствием побеседую с вами позже, а сейчас мне хотелось бы устроиться.

– Ну, тогда не стану вас задерживать, – отозвался он. – А что у вас за работа такая? Ой, опять я вопросы задаю. Ладно, может, потом спрошу. – Он взмахнул рукой и пошел дальше.

Я предпринял новую попытку добраться до «Головы Короля», когда он крикнул мне вслед:

– По переулку и направо! – И еще раз весело помахал рукой.

Юноша был приветлив, помог мне, за что я должен был быть ему благодарен. И был бы, при обычных обстоятельствах, но сейчас…

Да, надо признаться: я не люблю деревню. Я не сказал об этом Пуаро, когда поехал, зато много раз повторял это самому себе, и в поезде, и потом, выйдя из вагона на маленькой симпатичной станции. Мне не нравилась ни очаровательная узкая улочка, изогнутая в форме буквы «s», ни обставлявшие ее с двух сторон коттеджи, до того крохотные, будто были предназначены для каких-то мохнатых лесных существ, а не для людей.

Я не люблю, когда на улице ко мне подходят совершенно незнакомые люди и начинают бесцеремонно задавать вопросы, хотя в тот момент я прекрасно понимал, что не имею на это права: ведь я и сам приехал в деревню именно затем, чтобы бесцеремонно задавать вопросы незнакомым людям.

Но вот юноша в очках ушел, и стало так тихо, что я слышал лишь собственное дыхание да редкую трель какой-то птички. В просветы между домами мне были видны пустые поля и далекие холмы за ними, и от этой картины, да еще от тишины кругом мне вдруг стало ужасно одиноко. Конечно, в городе человек тоже может почувствовать себя одиноким. В Лондоне, к примеру, смотришь на людей, спешащих мимо тебя по улице, и даже представить себе не можешь, что творится у них в головах. У каждого прохожего погруженный в себя, таинственный вид. Вот и в деревнях то же, только здесь все, кажется, думают об одном и том же.

Хозяином «Головы Короля» оказался некто мистер Виктор Микин, на вид лет пятидесяти-шестидесяти, с редкими седыми волосами, из которых по обе стороны головы выглядывали острые кончики розовых ушей. Он тоже умирал от желания обсудить Лондон.

– Позвольте вас спросить, мистер Кэтчпул, вы там родились? Сколько же людей там сейчас проживает? Какова численность населения? А грязи много ли? Моя тетушка ездила туда однажды – рассказывала, что очень грязно. Но мне все равно хотелось там побывать. Тетушке я об этом не говорил – не то мы с ней непременно поссорились бы, упокой Господь ее душу. Верно ли, что в Лондоне у каждого есть машина?

Хорошо еще, вопросы сыпались из него с такой скоростью, что я не успевал на них отвечать. Однако удача изменила мне, когда он добрался до темы, которая интересовала его по-настоящему:

– Что же привело вас в Грейт-Холлинг, мистер Кэтчпул? Даже не представляю, какое дело может быть здесь у вас.

Тут он умолк, и, хочешь – не хочешь, пришлось мне отвечать.

– Я полицейский, – сказал я ему. – Из Скотленд-Ярда.

– Полицейский? – Его губы продолжали стоически улыбаться, однако взгляд стал совершено иным: жестким, испытующим и презрительным одновременно – словно он размышлял обо мне и пришел к нелестным для меня выводам. – Полицейский, – повторил он скорее самому себе, чем мне. – И что же здесь могло понадобиться полицейскому? Да еще важной шишке, из самого Лондона… – Поскольку его вопрос не был адресован непосредственно мне, я предпочел промолчать.

Неся мои чемоданы наверх по витой деревянной лестнице, он трижды останавливался и оборачивался посмотреть на меня – без всякой видимой причины.

Отведенная мне комната оказалась приятно пустой и прохладной – скудость ее убранства радовала глаз после оборчатой и бахромчатой экстравагантности пансиона Бланш Ансворт. И никакой грелки в вязаном чехольчике, заботливо выложенной поверх покрывала, слава богу. Терпеть не могу таких штук; один их вид меня бесит. Самой теплой принадлежностью любой постели должен быть занимающий ее человек – так, по-моему.

Микин указал мне на некоторые детали меблировки, которые иначе могли бы ускользнуть от моего внимания: такие, как кровать и большой деревянный шкаф. Я, по мере сил, старался сопровождать его комментарии возгласами удивления и восторга. Затем, зная, что рано или поздно все равно придется, я изложил ему суть дела, которое привело меня в Грейт-Холлинг, надеясь, что это хотя бы отчасти удовлетворит его любопытство и пригасит его устремленный на меня испытующий взор. Я рассказал ему об убийствах в отеле «Блоксхэм».

Микин слушал, подергивая ртом. Впечатление было такое, словно он изо всех сил сдерживал смех, хотя, возможно, я ошибался.

– Убиты, вы говорите? В модном лондонском отеле? Вот так штука! Миссис Сиппель и мисс Грэнсбери убиты? И мистер Негус с ними?

– Так вы их знали? – спросил я, снимая пальто и вешая его в шкаф.

– О да, я их знал.

– Но друзьями вы, как я понимаю, не были?

– Ни друзьями, ни врагами, – сказал Микин. – Так оно лучше всего, если содержишь гостиницу. От врагов да от друзей жди беды. Вот миссис Сиппель и мисс Грэнсбери в нее и попали. И мистер Негус тоже.

Что за странная интонация послышалась мне в его голосе при этих словах? Неужто удовольствие?

– Простите меня, мистер Микин, но… вам, кажется, доставило удовольствие известие о смерти этих людей или я ошибаюсь?

– Ошибаетесь, мистер Кэтчпул. Определенно ошибаетесь. – Его голос прозвучал уверенно и твердо.

Минуту-другую мы смотрели друг другу в глаза. Взгляд хозяина гостиницы светился подозрительностью, лишенной всякого намека на теплоту.

– Вы мне кое-что сообщили, я проявил интерес, вот и все, – сказал Микин. – Точно такой же интерес я проявил бы к сообщению любого моего постояльца. Так положено, раз уж держишь гостиницу. Однако убийство – подумать только!

Я повернулся к нему спиной и сказал решительно:

– Спасибо, что показали мне мою комнату. Вы были очень добры.

– Полагаю, вы захотите задать мне немало вопросов? Гостиница принадлежит мне с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Вряд ли вы найдете кого-то, кто знает больше, чем я.

– О да, конечно. Вот только разберу свои чемоданы, поем и разомну ноги. – Перспектива долгой беседы с этим человеком нисколько меня не привлекала, однако, похоже, была неизбежной. – Еще одна просьба, мистер Микин, довольно важная: я буду вам признателен, если сведения, которые я вам сообщил, останутся между мной и вами.

– А, так это секрет?

– Нет, не то чтобы. Просто я предпочитаю сам сообщить об этом людям.

– Значит, вы будете задавать вопросы? Во всем Грейт-Холлинге не найдется ни одного человека, кто скажет вам хоть что-то путное.

– Уверен, что это не так, – ответил я. – Вы ведь уже предложили мне поговорить с вами.

Микин покачал головой.

– Что-то я не припоминаю такого, мистер Кэтчпул. Я говорил, что вы захотите меня поспрашивать, а не что я захочу вам отвечать. Одно я вам все-таки скажу… – Он нацелил на меня свой тощий, с узловатыми костяшками указательный палец. – Раз уж вы натолкнулись на три трупа в вашем развеселом лондонском отеле, да и сам вы полицейский из Лондона, так и задавайте ваши вопросы там, а не здесь.

– Намекаете, что мне лучше уехать отсюда, мистер Микин?

– Вовсе нет. Ваш маршрут – ваше личное дело. В этом заведении вас будут принимать ровно столько, сколько вы сами захотите остаться. Мне нет до этого дела. – С этими словами он развернулся и вышел.

Я озадаченно покачал головой. Трудно было примирить этого Виктора Микина и того, который беззаботно чирикал о Лондоне и своей тетушке, питавшей отвращение к грязи, когда я только переступил порог «Головы Короля».

Я сел на кровать, но тут же встал, испытывая потребность в свежем воздухе. Жаль, что в Грейт-Холлинге нет другой гостиницы, кроме «Головы Короля».

Я надел пальто, снятое всего пару минут назад, запер дверь комнаты и спустился по лестнице вниз. Виктор Микин за стойкой вытирал стаканы. Он поклонился, когда я вошел в комнату.

В углу, за столиком, уставленным многочисленными стаканами, как пустыми, так и полными, сидели два субъекта, исполненные решимости упиться до смерти. Искусством раскачиваться на стуле оба владели виртуозно. Один из этих отъявленных пьяниц был мелким старикашкой, похожим на гнома, но зато с седой окладистой бородой, как у Санта-Клауса. Другой был молодым человеком крепкого сложения, с грубым, топорным лицом, на вид не старше двадцати. Он говорил что-то старикашке, но его язык заплетался от выпитого, и разобрать, о чем он болтал, было невозможно. К счастью, его компаньон и сам был не в том состоянии, чтобы слушать, да и без внимания осталась, скорее всего, какая-нибудь чушь, а отнюдь не тонкая острота.

Вид юноши меня встревожил. Как он довел себя до такой кондиции? Пока он походил на человека, только примеряющего чужую маску, однако, если не изменит своих привычек в ближайшем будущем, маска непременно прирастет.

– Не хотите ли выпить, мистер Кэтчпул? – спросил Микин.

– Возможно, позже, спасибо. – И я тепло улыбнулся. Я всегда стараюсь быть особенно вежливым с теми, кому не доверяю или к кому просто не испытываю симпатии. Это не всегда срабатывает, но иногда они отвечают тем же. – Сначала надо размять эти старые ноги.

Пьяный молодой человек, шатаясь, встал. Казалось, он внезапно рассердился, и выдал тираду, которая начиналась со слова «нет». Остальное было неразборчиво. Качаясь, он прошел мимо меня и вышел на улицу. Старик протянул руку – на что ему понадобилось секунд десять, – и его указательный палец уткнулся прямо в меня.

– Ты, – сказал он.

Я провел в Грейт-Холлинге не больше часа, и за это время уже второй человек грубо тыкал пальцем мне в лицо. Возможно, у местных жителей это жест гостеприимства, хотя навряд ли.

– Прошу прощения? – переспросил я.

Санта-Клаус издал какие-то звуки, которые я перевел так: «Да, ты, ты, парень. Иди-ка, сядь здесь. Вот на этот стул, парень. Рядом со мной, парень. Все равно этому несчастному молодому бездельнику, который только что вышел отсюда, стул больше не нужен».

В обычных условиях услышать повторное приглашение в таком роде мне вряд ли было бы приятно, но, раз уж я решил потренироваться в искусстве перевода с языка пьяных, то почему бы и нет.

– Вообще-то я собирался немного пройтись по деревне… – начал было я, но старик, видимо, уже решил, что ничего подобного я не сделаю.

– Успеется! – рявкнул он. – А сейчас иди и садись, поговорить надо. – Тут он, немало меня встревожив, затянул такой куплет:

Посидим рядком,

Поговорим ладком,

Господин полицейский из Лондона.

Я посмотрел на Микина, но тот не отрывал взгляд от пивных стаканов. Гнев придал мне смелости, и я сказал ему:

– Кажется, не прошло еще и десяти минут с тех пор, как я просил вас ни с кем не обсуждать того, кто я и по какому делу прибыл.

– Я не говорил ни слова. – Но ему не хватило наглости посмотреть мне в лицо.

– Мистер Микин, каким образом мог этот джентльмен узнать, что я полицейский из Лондона, если вы ему об этом не говорили? Никто в деревне, кроме вас, не знает о том, кто я.

– Не спешите с выводами, мистер Кэтчпул. Ни к чему хорошему вас это не приведет. Я никому не сказал о вас ни слова. Ни единого.

Он лгал. Он знал, что я это знаю, но ему было все равно.

* * *

Потерпев поражение в борьбе с хозяином гостиницы, я подошел к столику в углу зала и сел напротив похожего на гнома старикашки. За его спиной с темных потолочных балок свисали какие-то инструменты из латуни и меди, и на мгновение я представил его странным беловолосым созданием в еще более странном гнезде.

Он продолжал говорить так, словно наша беседа и не прерывалась:

– …не джентльмен, а бездельник, и родители у него такие же. Ни читать, ни писать не умеют, вот и он тоже. Какая уж там латынь! Двадцать лет, а посмотрите на него! Вот я в его возрасте – ну, это было давно. В незапамятные времена! В молодости я был незаурядным человеком, но некоторые берут посланный им божий дар и развеивают его по ветру. Не понимают, что величия способен достичь каждый, вот и не пытаются.

– Латынь, говорите? – только и смог выдавить я в качестве ответа.

Какое еще величие? Я был счастлив всякий раз, когда мне удавалось избежать унизительной неудачи, а он толкует о величии. Голос старика был на удивление чист и звонок, что как-то не вязалось с его сизым носом и мокрой от эля бородой. «Когда он трезв, слушать его, должно быть, одно удовольствие», – подумал я.

– И что же, вы совершали великие дела? – спросил я его.

– Я пытался, и преуспел куда больше, чем мог хотя бы надеяться.

– Неужели?

– Да, но это было давным-давно. Мечтами денег не заработаешь, и самые дорогие из них никогда не становятся реальностью. В молодости я этого не знал. И хорошо, что не знал. – Он вздохнул. – Ну а ты, приятель? Чего ты достигнешь в жизни? Разгадаешь загадку убийства Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса?

Старик говорил так, словно эта цель не заслуживала внимания.

– С Негусом я не был знаком, хотя раз-другой его видел, – продолжал он. – Он уехал из деревни вскоре после того, как я тут обосновался. Один уехал, другой приехал, и оба по одной и той же причине. Оба с тяжелым сердцем.

– Что же это была за причина?

Одним стремительным движением старый гном влил себе в горло невероятное количество эля.

– Она не смогла этого пережить! – сказал он.

– Кто не смог пережить что? Ида Грэнсбери не смогла пережить отъезда Ричарда Негуса из деревни?

– Потери мужа. Так, по крайней мере, говорят. Харриет Сиппель. Говорят, из-за того, что ее муж умер так рано, она стала тем, чем была. Но это, я вам скажу, не причина. Немногим старше, чем тот парень, что сидел тут до вас. Слишком молод, чтобы умереть. Нет им конца.

– Когда вы сказали «она стала тем, чем была», что вы имели в виду, мистер… э-э-э… Не могли бы вы объяснить?

– Что, приятель? А, ну да. Мечты никому пользы не приносят, ни женщине, ни мужчине. Я рад, что был уже стар, когда… когда натолкнулся на эту мысль.

– Простите, я просто хочу убедиться, что ничего не перепутал, – сказал я, невольно раздражаясь от того, что он все время перескакивает с одного на другое. – Вы говорили, что миссис Харриет Сиппель потеряла мужа в юном возрасте, и вдовство сделало ее тем… чем же?

К моему ужасу, старик заплакал.

– Зачем она сюда приехала? У нее ведь мог быть муж, дети, счастливая семья…

– У кого они могли быть? – спросил я, приближаясь к отчаянию. – У Харриет Сиппель?

– Если бы она не выдумала эту непростительную ложь… С нее-то и начались все беды. – Тут, словно отвечая на вопрос невидимого собеседника, старик нахмурился и забормотал: – Нет-нет. У Харриет Сиппель был муж. Джордж. Он умер. Молодым. Ужасная болезнь. Он был немногим старше того паренька, ну, того бездельника, что сидел здесь до вас. Стоукли.

– Бездельника зовут Стоукли, верно?

– Нет, приятель. Стоукли – это я. Уолтер Стоукли. Его имени я не знаю. – Старый гном провел по бороде пятерней и продолжил: – Она посвятила ему свою жизнь. О, я знаю почему, я всегда понимал это. Он был человек основательный, каковы бы ни были его недостатки. Ради него она пожертвовала всем.

– Ради… того молодого человека, что сидел здесь сейчас? – Нет, это было маловероятно; бездельник вовсе не производил впечатления основательности.

«Счастье, что Пуаро не участвовал в этой беседе», – подумал я. От путаницы, которую нес Уолтер Стоукли, его наверняка хватил бы удар.

– Нет, нет, ему всего-то двадцать лет.

– Да, вы мне об этом говорили, пару минут назад.

– Да и какой смысл посвящать свою жизнь негоднику, который целыми днями только и делает, что пьет?

– Согласен, но…

– Не могла она выйти замуж за какого-то мальчишку после того, как полюбила человека основательного. Вот она его и бросила.

Тут я вспомнил слова Рафаля Бобака, сказанные им в столовой отеля «Блоксхэм», и мне пришла в голову одна мысль.

– А она намного его старше? – спросил я.

– Кто? – спросил Стоукли озадаченно.

– Женщина, о которой вы говорите. Сколько ей лет?

– Да лет на десять постарше вас. Сорок два, сорок три, может.

– Понятно. – Меня впечатлила точность, с которой он определил мой возраст. Если он на это способен, то уж, конечно, что-нибудь более связное я из него еще вытащу.

И я ринулся в самую гущу нашей хаотической беседы:

– Так, значит, женщина, о которой вы говорите, старше того негодника, который сидел на этом стуле несколько минут назад?

Стоукли нахмурился.

– Да нет, парень, его она старше на добрых двадцать лет! Вы, полицейские, всегда такие странные вопросы задаете…

Взрослая женщина и совсем молодой мужчина: именно о такой паре вели в «Блоксхэме» речь Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус. Я был на верном пути.

– Так, значит, она должна была выйти замуж за бездельника, а влюбилась в основательного человека?

– Нет, не за бездельника, – нетерпеливо возразил Стоукли. Вдруг его веки задрожали. – Ах, но Патрик! Ему-то до величия было рукой подать. Она это видела. Она понимала. Если хотите, чтобы женщины влюблялись в вас, докажите им, что вам рукой подать до величия.

– Я не хочу, чтобы в меня влюблялись женщины, мистер Стоукли.

– Это почему же нет?

Я перевел дыхание.

– Мистер Стоукли, не могли бы вы назвать мне имя той женщины, которой лучше было бы не приезжать сюда, которая полюбила основательного мужчину и которая сказала непростительную ложь?

– Непростительную, – поддакнул старый гном.

– Кто такой Патрик? Как его фамилия? Это его инициалы – Пи Джей Ай? И есть ли в Грейт-Холлинге, – или, возможно, была раньше – женщина по имени Дженни?

– До величия рукой подать, – сказал Стоукли грустно.

– Да, понятно. Но…

– Она пожертвовала для него всем, и не думаю, что она сказала бы, что сожалеет, спроси вы у нее об этом сегодня. Что еще она могла сделать? Она ведь любила его, понимаете? А с любовью не поспоришь. – Он вдруг вцепился в рубашку у себя на груди и повернул руку. – С тем же успехом можно попытаться вырвать себе сердце.

Именно такое желание возникло и у меня после тридцати минут безуспешных попыток выудить что-нибудь связное из Уолтера Стоукли. Я пыхтел над ним, пока окончательно не выбился из сил, а потом сдался.

Глава 10

Прекрасное обречено молве

Я вышел из гостиницы «Голова Короля» с облегчением. На улице начинал накрапывать мелкий дождик. Какой-то мужчина в длинном пальто и кепке, шедший впереди меня, припустил рысцой, без сомнения, надеясь укрыться в своем доме раньше, чем погода испортится окончательно. Я устремил свой взгляд на поле против паба: обширное зеленое пространство за невысокой изгородью с трех сторон было окружено рядами деревьев. И снова тишина. Нечего слушать, кроме шелеста капель по листьям; не на что смотреть, кроме зелени.

Да уж, деревня – последнее место, которое должен выбирать для жизни человек, желающий спастись от собственных мыслей. В Лондоне всегда что-нибудь да отвлечет ваше внимание – не машина, так автобус, не автобус, так чье-то лицо, или хотя бы собака, пробегающая мимо. Как мне тогда не хватало городской суеты; что угодно порадовало бы меня больше, чем это неподвижное безмолвие.

Мимо прошли две женщины; они, очевидно, тоже спешили. Словно не расслышав моего вежливого «здравствуйте», они побежали дальше, не поднимая глаз. Только услышав у себя за спиной слова «полицейский» и «Харриет», я впервые задумался над тем, не напрасно ли возложил на безвинный дождь ответственность за феномен, причиной которого был я сам. От чего убегали эти люди: от плохой погоды или от полицейского из Лондона?

Неужели, пока я, по выражению Пуаро, напрягал мои маленькие серые клеточки в попытках отыскать смысл в бессвязных репликах Уолтера Стоукли, Виктор Микин выбрался через черный ход из гостиницы и, вопреки моему ясно выраженному пожеланию, принялся останавливать на улице прохожих и рассказывать им о лондонском полицейском, который обосновался в «Голове Короля»? Да, такое развлечение было бы вполне в его духе. До чего все-таки странный и неприятный человек.

Я продолжал идти по улице, изогнутой в форме буквы «s». Вдруг из-за какого-то дома показался молодой человек. Я с удовольствием узнал в нем того самого разговорчивого веснушчатого очкарика, которого повстречал, едва сойдя с поезда. Но он, заметив, что я направляюсь к нему, встал как вкопанный, точно подошвы его ботинок вдруг приклеились к тротуару.

– Привет! – окликнул я его. – Я нашел «Голову Короля», спасибо за помощь!

Чем ближе я подходил, тем сильнее вылезали на лоб глаза юноши. Видимо, больше всего в тот момент ему хотелось повернуться ко мне спиной и дать стрекача; жалко, воспитание не позволяло. Если бы не приметный бумеранг веснушек на его лице, я мог бы решить, что никогда не видел его раньше, настолько изменилось все его поведение, так же, как незадолго до того поведение Виктора Микина.

– Я ничего не знаю о том, кто их убил, сэр, – заикаясь, выдавил он прежде, чем я успел его о чем-нибудь спросить. – Я ничего не знаю. И в Лондоне я не был, я ведь вам уже говорил.

У меня тут же отпали все сомнения: о том, кто я такой и зачем прибыл в Грейт-Холлинг, в деревне знала каждая собака. Я послал Виктору Микину молчаливое проклятие.

– Меня сейчас интересует не Лондон, – сказал я. – Вы знали Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса?

– К сожалению, у меня совсем нет времени, сэр. Я должен выполнить одно поручение. – Теперь он величал меня «сэром», чего не делал при первой встрече, еще не зная, что я – полицейский.

– О, – сказал я. – Может быть, поговорим позже?

– Нет, сэр. Не думаю, что у меня будет свободное время.

– А завтра?

– Нет, сэр. – Он прикусил губу.

– Понятно. А если я применю силу, то вы либо будете отмалчиваться, либо солжете. – Я вздохнул. – Что ж, спасибо и за эти несколько слов. Ваши односельчане, завидев меня, просто улепетывают, как зайцы.

– Это не из-за вас, сэр. Люди боятся.

– Чего?

– Троих убили. Никто не хочет быть следующим.

Не знаю, какого ответа я ожидал, но только не этого. Пока я собирался с мыслями, молодой человек сорвался с места и помчался прочь. Что, во имя всего святого, заставило его думать о «следующем»? Я вспомнил замечание Пуаро о четвертой запонке, которая лежит в кармане убийцы, дожидаясь часа, когда ее положат в рот еще одной жертве, и у меня непроизвольно сжалось горло. Я не допускал и мысли о том, что увижу новый труп, лежащий так, словно его подготовили к погребению. «Ладонями вниз…»

Нет, такого не будет никогда. Твердо пообещав себе это, я почувствовал себя лучше.

Я прошелся по улице сначала в одну сторону, потом в другую, надеясь заприметить кого-нибудь еще, но никто не показывался. Не чувствуя в себе готовности вернуться в «Голову Короля», я решил пойти в самый конец деревни, на станцию. Там я постоял какое-то время на платформе, с которой уходили поезда на Лондон, и пожалел, что не могу сесть в один из них и уехать немедленно. Интересно, что приготовит сегодня на обед Бланш Ансворт и сочтет ли удовлетворительной ее стряпню Пуаро? Но я тут же заставил себя вернуться мыслями в Грейт-Холлинг.

Что же мне делать, если все обитатели деревни решили меня избегать?

Церковь! Я ведь уже несколько раз проходил мимо нее и кладбища, и даже не рассмотрел их как следует, даже не вспомнил о викарии и его жене, трагически ушедших из жизни один за другим в течение часа. Как я мог быть таким забывчивым?

Вернувшись в деревню, я направился прямиком к церкви. Она была посвящена Всем Святым и представляла собой приземистое сооружение из того же медово-желтого камня, что и местная станция. Трава на кладбище была аккуратно подстрижена. Почти на каждой могиле лежали цветы, судя по виду, свежие.

Позади церкви, по ту сторону низенькой ограды с калиткой, я увидел два дома. Тот, что подальше, походил на дом викария. Другой, длинный приземистый коттедж, куда меньшего размера, задней стеной едва ли не упирался в изгородь. Второй двери у него не было, зато я насчитал целых четыре окна, довольно больших для коттеджа, из которых нечего было наблюдать, кроме могил на кладбище. Я подумал, что надо быть человеком крепкой душевной организации, чтобы жить здесь.

Отворив железную калитку, я шагнул с улицы прямо на кладбище. Плиты на многих могилах были такими старыми, что имена на них стерлись от времени, и прочесть их было невозможно. Не успел я это подумать, как мне в глаза бросилась еще одна плита, совсем новая и даже красивая. На ней, одной из немногих, не было никаких цветов, зато от имен, высеченных на камне, у меня перехватило дыхание.

Этого просто не могло быть… Но это было!

«Патрик Джеймс Айв, викарий сего прихода, и Франсис Мария Айв, его возлюбленная супруга».

Пи Джей Ай. Все именно так, как я и говорил Пуаро: самый крупный инициал в центре соответствовал фамилии. И этот Патрик Айв был когда-то викарием Грейт-Холлинга.

Я опять взглянул на даты рождения и смерти, чтобы убедиться, что не ошибся. Нет, все правильно: Патрик и Франсис Айв оба скончались в 1913 году, в возрасте двадцати девяти и двадцати восьми лет соответственно.

Викарий и его жена, трагически погибшие в течение часа один после другого… Его инициалы на трех запонках, найденных во рту у каждой жертвы в «Блоксхэме»…

Проклятие! Пуаро был прав, как ни трудно мне было это признать. Связь между смертью священника и нашими убийствами явно существовала. Может быть, он не ошибся и насчет той женщины, Дженни? И она тоже имеет какое-то отношение к делу?

Под именами и датами на плите было стихотворение. Сонет, но незнакомый. Я начал читать:

То, что тебя бранят, – не твой порок,

Прекрасное обречено молве.

Едва я прочел первые две строки, как за моей спиной раздался голос:

– Автор – Уильям Шекспир.

Обернувшись, я увидел женщину лет пятидесяти, с длинным, слегка костистым лицом, волосами каштанового цвета, кое-где тронутыми сединой, и мудрыми, наблюдательными зеленовато-серыми глазами. Плотнее запахнувшись в темное пальто, она сказала:

– Мы долго спорили, писать ли имя автора.

– Простите?..

– Под сонетом. В конце концов сошлись на том, что на плите должны быть только эти имена… – Она вдруг отвернулась, не закончив фразы. Когда я снова увидел ее лицо, в ее глазах стояли слезы.

– В общем, мы решили… в смысле, я и мой покойный муж Чарльз решили… Хотя нет, решила, в общем-то, я. Но Чарльз во всем меня поддерживал. Мы оба сошлись во мнении, что имя Уильяма Шекспира и без того широко известно, нет нужды писать его еще и здесь. – Она кивнула на плиту. – Хотя, когда я увидела, что вы смотрите, я почувствовала, что просто должна подойти и сказать вам, кто автор.

– Я думал, что я здесь один, – сказал я, удивляясь, как мог не заметить ее приближения, ведь я стоял лицом к улице.

– Я вошла через другую калитку, – сказала женщина, показывая себе через плечо большим пальцем. – Я живу в коттедже. Вас увидела в окно.

Видимо, мои соображения касательно невыгодного расположения ее жилища как-то отразились на моем лице, потому что она улыбнулась и сказала:

– Вы про вид? Меня он устраивает. Я выбрала коттедж специально, чтобы иметь возможность наблюдать за кладбищем.

Она произнесла это так, словно речь шла о самом обычном деле. Наверное, она читала мои мысли, потому что тут же объяснила:

– Могилу Патрика Айва лишь по одной причине не сровняли пока с землей, мистер Кэтчпул: потому что я за ней слежу, и все это знают. – Без всякого предупреждения она шагнула ко мне и протянула руку. Я пожал ее. – Маргарет Эрнст, – представилась она. – Зовите меня просто Маргарет.

– Вы имеете в виду… вы хотите сказать, что в деревне есть люди, способные потревожить прах Патрика и Франсис Айв?

– Да. Раньше я клала на их могилу цветы, но скоро поняла, что это бессмысленное занятие. Цветы легко уничтожить, не то что каменную плиту. Когда я перестала класть цветы, уничтожать стало нечего, разве что сам камень, но к тому времени я уже была в коттедже. Следила.

– Как это ужасно, что находятся люди, способные осквернить чужое место упокоения, – сказал я.

– Люди вообще ужасны, разве нет? Вы прочли стихотворение?

– Начал читать, но тут появились вы.

– Прочтите сейчас, – скомандовала она.

Я снова повернулся лицом к камню и прочел весь сонет целиком.

То, что тебя бранят, – не твой порок.

Прекрасное обречено молве.

Его не может очернить упрек —

Ворона в лучезарной синеве.

Ты хороша, но хором клеветы

Еще дороже ты оценена.

Находит червь нежнейшие цветы,

А ты невинна, как сама весна.

Избегла ты засады юных дней

Иль нападавший побежден был сам,

Но чистотой и правдою своей

Ты не замкнешь уста клеветникам.

Без этой легкой тени на челе

Одна бы ты царила на земле[36].

– Ну, мистер Кэтчпул?

– Странный выбор стихотворения для эпитафии.

– Вы так думаете?

– Клевета – сильное слово. Судя по содержанию этого стихотворения – если, конечно, я не ошибаюсь, – личности покойных Патрика и Франсис Айв подвергались нападкам?

– Именно. Отсюда и сонет. Я его выбрала. Меня отговаривали, уверяли, что гравировка целого сонета будет стоить дорого, советовали обойтись лишь первыми строками, как будто в деньгах дело. Люди такие скоты! – Маргарет Эрнст возмущенно фыркнула и каким-то материнским жестом положила ладонь на плиту, точно это был не камень, а макушка ее ребенка. – Патрик и Франсис Айв были из тех, кто никому не делает зла. Много ли найдется таких людей, о ком можно сказать подобное?

– О. Ну…

– Я сама их не знала – мы с Чарльзом унаследовали приход после них, – но так говорит деревенский доктор, мистер Флауэрдейл, а он единственный человек в Грейт-Холлинге, к чьему мнению следует прислушиваться.

Желая проверить, все ли я правильно понял, я переспросил:

– Значит, ваш муж был здешним викарием после Патрика Айва?

– Да, до самой своей смерти, три года тому назад. Сейчас здесь новый викарий: книжный червь, один, без жены, живет замкнуто.

– А этот доктор Флауэрдейл…

– О нем забудьте, – поспешно сказала Маргарет Эрнст, чем навсегда запечатлела имя доктора в моей памяти.

– Ладно, – отозвался я, покривив душой. Проведя в обществе Маргарет Эрнст не более четверти часа, я успел понять, что полная покорность – единственная возможная тактика общения с этой женщиной.

– А почему плиту с надписью установили вы? – сменил я тему. – Разве у Айвов не было родственников?

– К сожалению, таких, которые могли и хотели бы это сделать, не было.

– Миссис Эрнст, – сказал я. – То есть Маргарет… Сказать вам не могу, насколько лучше я почувствовал себя в этой деревне, встретив вас. Совершенно очевидно, что вы знаете, кто я такой, а следовательно, знаете, и зачем я здесь. Никто больше не хочет со мной говорить, не считая одного старика в гостинице, который несет такую околесицу, что ничего не разберешь.

– В мои намерения вовсе не входило сделать ваше пребывание здесь приятным, мистер Кэтчпул.

– Ну, хотя бы чуть менее неприятным. По крайней мере, вы не бежите от меня с таким лицом, как будто чудовище увидели.

Она расхохоталась.

– Это вы чудовище? О господи!

Я не знал, как реагировать.

– Этот человек, который нес чепуху в гостинице, – у него, случайно, не седая борода?

– Да.

– Он говорил с вами потому, что не боится.

– А не боится потому, что слишком пьян?

– Нет. Потому что он… – Маргарет сменила тему. – Потому что убийца Иды, Ричарда и Харриет ему не угрожает.

– А вам? – спросил я.

– Никакая опасность не помешала бы мне говорить с вами так, как я говорю сейчас.

– Понимаю. Вы такая смелая?

– Скорее, упрямая. Когда я считаю, что есть слова, которые должны быть сказаны, и дела, которые должны быть сделаны, то я их говорю и делаю. А когда замечаю, что окружающим это не по вкусу, то поступаю им наперекор.

– Полагаю, это свидетельствует в вашу пользу.

– Вы считаете, что я излишне пряма, мистер Кэтчпул?

– Вовсе нет. Проще жить, когда говоришь все, что думаешь.

– Не потому ли ваша жизнь никогда не была особенно легка? – Маргарет Эрнст улыбнулась. – А, понимаю, говорить о себе вы не расположены. Что ж, ладно. Тогда каковы ваши впечатления от моего характера? Надеюсь, вы не возражаете, что я спрашиваю.

– Я вас впервые вижу. – «Силы небесные!» – подумал я. Совершенно не подготовленный к тому, что наш разговор примет такой оборот, я сумел выдавить лишь одно: – Ну, мне кажется, что вы хороший человек, такое у меня впечатление.

– Довольно расплывчатое определение характера, вам не кажется? И очень краткое. И потом, что значит – «хороший»? С точки зрения общепринятой морали все лучшее, что я сделала в жизни, было абсолютно неверно.

– Вот как? – Нет, необыкновенная она все-таки женщина. Я рискнул. – Вот вы говорили, что поступаете наперекор тому, чего ждут от вас люди… Виктор Микин сказал мне, что никто не будет со мной говорить. Наверное, он пришел бы в восторг, узнав, что вы пригласили меня в коттедж на чашку чаю, поговорить спокойно, не под дождем. Что скажете?

Маргарет Эрнст улыбнулась. Похоже, она оценила мою прямоту, как я и надеялся. Однако я заметил, что ее взгляд стал немного настороженным.

– Мистер Микин был бы не менее счастлив, если бы вы последовали примеру всех жителей деревни и отказались переступать мой порог, – сказала она. – Он радуется любой неприятности, с кем бы она ни приключилась. Но раз у вас такое бунтарское настроение, может, разочаруем его вдвойне?

– Почему бы и нет? – отозвался я. – Согласен!

* * *

– Расскажите, что же случилось с Патриком и Франсис Айв, – начал я разговор, когда чай был заварен и налит в чашки, а мы с Маргарет уселись у огня в ее длинной узкой гостиной.

Именно так она назвала эту комнату, хотя, судя по количеству книг, ее скорее следовало считать библиотекой. Одну стену занимали три портрета – два рисованных и один фотографический – одного и того же мужчины с высоким лбом и кустистыми бровями. Я решил, что это, должно быть, и есть покойный муж Маргарет, Чарльз. Его утроенный взгляд смущал меня, и я сел к нему спиной, лицом к окну. С моего места открывался превосходный вид на могилу Патрика и Франсис, и я решил, что именно здесь обычно сидит Маргарет, неся свою добровольную вахту.

Вот только сонет с такого расстояния был неразличим. Я позабыл его весь, кроме одной строки – «Прекрасное обречено молве», – которая прямо-таки засела в моей памяти.

– Нет, – ответила Маргарет Эрнст.

– Нет? Вы не расскажете мне о Франсис и Патрике?

– Не сегодня. Может быть, завтра. А пока спроси́те меня о чем-нибудь другом.

– Да, но… что может измениться до завтра?

– Мне нужно время подумать.

– Дело в том…

– Сейчас вы скажете мне, что вы полицейский, работаете над делом об убийстве и я обязана рассказать вам все, что знаю. Но какое отношение имеют к вашему делу Франсис и Патрик?

Мне и самому надо было бы поразмыслить, прежде чем давать ответ, но не терпелось увидеть, как она отреагирует на то, чего я не успел поведать Виктору Микину, и чего, она, следовательно, не могла знать.

– У всех трех жертв во рту было найдено по золотой запонке, – сказал я. – Все три запонки были помечены инициалами Патрика Айва: Пи Ай Джей. – Ей, как и Пуаро, я объяснил, что центральный инициал, самый крупный, означает фамилию. В отличие от моего друга-бельгийца, Маргарет Эрнст ни на секунду не заподозрила, что цивилизация катится в тартарары, раз уж такая перестановка инициалов стала возможной. Эта новость вообще не вызвала в ней ни шока, ни удивления, что показалось мне необычным.

– Теперь вы понимаете, почему я интересуюсь Патриком Айвом? – спросил я.

– Да.

– Так вы расскажете мне о нем?

– Как я и говорила: завтра. Хотите еще чаю, мистер Кэтчпул?

Я сказал, что хочу, и она вышла из комнаты. Оставшись один, я задумался над тем, не следовало ли мне сразу предложить ей называть меня Эдвардом и не поздно ли сделать это сейчас. Я раздумывал над этим, прекрасно зная, что ничего такого все равно не скажу, и она так и будет обращаться ко мне «мистер Кэтчпул». Это одна из самых бесполезных моих привычек: размышлять о том, что мне следовало или не следовало предпринять, прекрасно зная, как я поступлю на самом деле.

Когда Маргарет вернулась, неся чай, я поблагодарил ее и попросил рассказать о Харриет Сиппель, Иде Грэнсбери и Ричарде Негусе. Преображение было разительным. Без лишних церемоний она выложила мне столько подробностей о двух из троих жертв преступления, что хватило бы на несколько страниц. К моей досаде, блокнот, который я привез с собой в Грейт-Холлинг, остался лежать в чемодане в номере гостиницы «Голова Короля». Оставалось напрягать свою голову и память.

– Если верить деревенским легендам – а число им легион, – то раньше у Харриет был чудо что за характер, – начала Маргарет. – Добрая, щедрая, всегда с улыбкой, веселая, готовая помочь друзьям и соседям, о себе она думала в последнюю очередь, – святая, да и только. Плохого слова ни о ком не говорила; все, что ни случалось с ней, всегда было только к лучшему. Святая простота, как говорят некоторые. Я не очень этому верю. Такое совершенство, какой изображают Харриет-до-Перемены, просто не встречается на свете. Наверное, такой она запомнилась деревенским по контрасту с тем, чем стала потом… – Маргарет нахмурилась. – Возможно, на самом деле она и не кидалась из одной крайности в другую, просто когда люди что-нибудь рассказывают, то исподволь приукрашивают свою историю, добавляют ей драматизма. С другой стороны, потеря мужа, да еще в столь юном возрасте, способна испортить любой характер. Харриет была предана своему Джорджу, а он, говорят, был предан ей. Он умер в одиннадцатом году, в возрасте двадцати семи лет, – взял и в один прекрасный день упал на улице замертво, хотя до того был здоров как бык. Кровяной сгусток закупорил какой-то сосуд в мозгу. Харриет овдовела в двадцать пять.

– Наверное, это было для нее ударом, – сказал я.

– Да, – согласилась Маргарет. – Потеря такого масштаба может оказать сильнейшее влияние на любой характер. Интересно, что некоторые говорят о ней как о наивной простушке.

– А вы так не считаете?

– Наивность предполагает ложно-оптимистическое представление о жизни. Когда человек верит в то, что мир вокруг него добр, а потом с ним вдруг случается подобная трагедия, он может испытать не только печаль, но и обиду, и даже гнев, как будто его обманули. И конечно, когда человеку доводится много страдать самому, ему становится легко обвинять и преследовать других.

Я пытался скрыть свое глубочайшее несогласие с ее словами, когда она добавила:

– Не всем, только некоторым. Извините. Вы ведь привыкли винить во всем только себя, не так ли, мистер Кэтчпул?

– Да я, в общем-то, никого не обвиняю, – ответил я, забавляясь. – Значит, я должен понимать вас так, что потеря мужа оказала негативное влияние на характер Харриет Сиппель?

– Да. Я никогда не знала Харриет доброй, милой. Известная мне Харриет Сиппель всегда была злопамятной ханжой. Она ненавидела весь мир и всех, кто в нем жил, считала своими врагами, не заслуживающими ничего, кроме подозрений. Она видела происки зла во всем и вела себя так, словно именно ей было поручено раскрыть его и нанести ему поражение. Стоило в деревне появиться кому-то новому, как она тут же начинала подозревать, что за ней или за ним водится какой-то отвратительный порок. Она рассказывала о своих подозрениях всем, кто не отказывался ее слушать, и подбивала их искать в поведении человека признаки этого порока. Поставьте перед ней святого, она и у него нашла бы грешок. А если такового, вопреки ожиданию, не оказалось бы, она не погнушалась бы выдумать его сама. После смерти Джорджа для нее не было большей радости, чем обличать зло в других, как будто от этого она сама становилась лучше. Как у нее сияли глаза, когда ей удавалось разнюхать новую гадость…

Маргарет передернуло.

– Можно подумать, что сплетни заменили ей мужа, до того она к ним пристрастилась. Но это была темная, разрушительная страсть, порожденная не любовью, а ненавистью. Однако хуже всего было то, что люди тянулись к ней, прислушивались к ее словам, поддерживали ее, когда она хулила других.

– Почему? – спросил я.

– Никто не хотел следующим попасть ей на язычок. Все знали, что Харриет всегда найдет себе жертву. По-моему, она не прожила бы и недели, если бы ей вдруг не на кого стало изливать свою злость.

Мне вспомнился молодой очкарик и его слова: «Никто не хочет быть следующим».

Маргарет продолжала:

– По ее знаку прихлебатели принимались перемывать косточки кому угодно, лишь бы она не трогала их самих, не вспоминала про их делишки. Таково было представление Харриет о дружбе: кто вместе с ней поливает грязью повинных, с ее точки зрения, в грехе, большом или малом, тот и друг.

– Женщину, которую вы описываете, просто должны были убить, рано или поздно.

– Вот как? А по-моему, женщин вроде Харриет убивают недостаточно часто. – Маргарет подняла бровь. – Вижу, я снова вас шокировала, мистер Кэтчпул. Полагаю, что, как супруга викария, я не должна говорить подобных вещей. Я стараюсь быть хорошей христианкой, но у меня, как у всех, есть свои слабости. Моя заключается в том, что я не умею прощать тех, кто не умеет прощать. Противоречивое заявление, не так ли?

– Похоже на скороговорку. Не возражаете, если я задам вам вопрос: где вы были в прошлый четверг вечером?

Маргарет вздохнула и поглядела в окно.

– Там же, где и всегда: сидела на вашем месте и смотрела на кладбище.

– Одна?

– Да.

– Спасибо.

– Хотите, чтобы я рассказала вам про Иду Грэнсбери?

Я кивнул, не без внутренней дрожи. Интересно, как я буду себя чувствовать, если окажется, что все три жертвы убийства в «Блоксхэме» при жизни были злобными чудовищами? Слова «Да не покоятся они в мире» промелькнули у меня в памяти, а с ними рассказ Пуаро о его встрече с Дженни и о том, как она сказала, что с ее смертью справедливость наконец восторжествует…

– Ида была жуткой ханжой, – сказала Маргарет. – Ее отношение к другим людям было не менее безжалостным, чем отношение Харриет, но ею двигали страх и незыблемая вера в закон, который нам предписано соблюдать, а отнюдь не страсть к преследованию. Для Иды обличать грехи других вовсе не было удовольствием, как для Харриет. Она видела в этом свой долг доброй христианки.

– Когда вы говорите о страхе, вы имеете в виду воздаяние свыше?

– Да, и это тоже, но не только, – сказала Маргарет. – Разные люди по-разному воспринимают закон, каков бы он ни был. Прирожденных бунтарей вроде меня раздражают любые ограничения их свободы, в том числе самые разумные; но есть и те, кто приветствует само существование правил и даже их насильственное насаждение, потому что с ними они чувствуют себя спокойно. В безопасности.

– Такой была Ида Грэнсбери?

– Думаю, что да. Сама она так о себе не сказала бы. Она всегда представляла себя принципиальной женщиной, ни больше, ни меньше. У Иды не было простых человеческих слабостей! Мне жаль, что она умерла, хотя она и потворствовала непоправимому злу при жизни. В отличие от Харриет, Ида верила в искупление грехов. Она хотела спасать грешников, а Харриет хотела только обличать их и чувствовать себя чистой по сравнению с ними. Я думаю, Ида простила бы любого грешника, лишь бы тот покаялся. Она чувствовала себя уверенно, действуя в рамках закона, предписанного христианину. Это поддерживало ее картину мира.

– Какому злу она потворствовала? – спросил я. – Кому оно было причинено?

– Приходите и спросите меня об этом завтра. – Тон у нее был добродушный, но твердый.

– Патрику и Франсис Айв?

– Завтра, мистер Кэтчпул.

– А что вы можете сказать о Ричарде Негусе? – спросил я.

– К сожалению, почти ничего. Он покинул Грейт-Холлинг почти сразу после нашего с Чарльзом приезда. По-моему, он пользовался авторитетом в деревне – люди прислушивались к его мнению, обращались к нему за советом. О нем и сейчас говорят здесь с большим почтением, все, кроме Иды Грэнсбери. Она никогда не вспоминала о нем с тех пор, как он оставил ее и деревню.

– Кто принял решение расстаться: она или он? – спросил я.

– Он.

– Откуда вы знаете, что она никогда не вспоминала о нем после? Может быть, она только при вас не вспоминала, а с другими о нем говорила?

– О, со мной Ида не стала бы говорить не только о Ричарде Негусе, но и вообще ни о чем. Я знаю лишь то, что мне рассказал Амброуз Флауэрдейл, деревенский доктор, самый надежный человек на свете. Амброуз слышит все, что происходит в деревне, когда не забывает оставить дверь своей приемной приотворенной.

– Это тот самый доктор Флауэрдейл, о котором мне не следует помнить? Полагаю, запрет распространяется и на его имя?

Маргарет проигнорировала мое язвительное замечание.

– Я знаю из надежного источника, что, когда Ричард Негус ее бросил, Ида приняла решение забыть его и не вспоминать даже словом, – сказала она. – Она ничем не выдавала своих переживаний. Люди на это замечали: какая она сильная и решительная. А она выразила намерение впредь отдавать всю свою любовь одному Богу, убедившись в том, что Он более постоянен, чем мужчины.

– Вы бы удивились, узнав, что Ричард Негус и Ида Грэнсбери вместе пили чай в номере отеля в Лондоне в прошлый четверг вечером?

Маргарет вытаращила глаза.

– Услышь я, что они пили чай вместе, вдвоем, – да, я бы сильно удивилась. Ида была из тех, кто, раз проведя черту, никогда ее не переступит. Судя по тому, что я слышала о Ричарде, он был такой же. Решив, что Ида не годится ему в жены, он вряд ли переменил бы свое мнение, да и Ида снизошла бы до совместного чаепития не раньше, чем он упал бы перед ней на колени, униженно умоляя о встрече.

Помолчав, Маргарет продолжила:

– Но раз Харриет Сиппель оказалась в том же отеле, полагаю, что и она присутствовала на том чаепитии?

Я кивнул.

– Что ж. Значит, им надо было обсудить что-то настолько важное, что все прежние разногласия отошли на второй план.

– Вы можете предположить, что бы это могло быть?

Маргарет снова посмотрела в окно на ряды могил на кладбище.

– Возможно, предположение появится, когда вы придете навестить меня завтра.

Глава 11

Два воспоминания

Пока я напрасно старался убедить Маргарет Эрнст рассказать мне историю Патрика и Франсис Айв, Эркюль Пуаро находился в кофейне «Плезантс» в Лондоне, где занимался не менее бесполезным делом: пытался выудить из официантки Фи Спринг то, что она хотела ему рассказать, но не могла вспомнить.

– Все, что я могла вам сказать, я уже сказала, – устало твердила ему она. – В тот вечер я заметила, что с Дженни что-то не так. Тогда я отогнала эту мысль, решив, что подумаю об этом позже, а сама запрятала ее так глубоко, что теперь никак не могу вспомнить. И не приставайте ко мне, все равно не поможет. Так вы совсем ее спугнете. Терпения в вас нет, вот что.

– Пожалуйста, не отказывайтесь от попыток вспомнить, мадемуазель. Это может оказаться крайне важно.

Фи Спринг бросила взгляд на дверь через плечо Пуаро.

– Что до воспоминаний, то скоро сюда придет один человек, у которого они наверняка имеются. Он уже заходил около часа назад. Полицейский показал ему дорогу – да нет, прямо-таки проводил его сюда, как будто тот особа королевской крови. Я еще подумала, важная шишка, наверное. Вас тут не было, вот я и сказала ему, чтобы он приходил через час. – Она посмотрела на часы, которые стояли на гнутой полке между двумя чайными чашками, как раз у нее над головой. – Я знала, что вы еще хотя бы раз зайдете, после того, как я сказала вам, что искать ее здесь бесполезно.

– Этот джентльмен не назвал свое имя?

– Нет. Однако был мил и вежлив. Вел себя уважительно. Не то что тот, грязнуля, который говорил вашим голосом. Никакого права так поступать у него не было, хоть и получалось хорошо.

– Pardon[37], мадемуазель. Человек, на которого вы ссылаетесь – мистер Сэмюэль Кидд, – вовсе не говорил моим голосом. Он лишь пытался это сделать, но ни один человек не может в точности скопировать голос другого.

Фи расхохоталась.

– Ну, ваш-то он копировал чертовски здорово! С закрытыми глазами я бы и не догадалась, кто говорит.

– Значит, вы плохо слушаете, как говорят люди, – рассердился Пуаро. – У каждого из нас свой уникальный тембр, своя каденция. – Желая проиллюстрировать свою мысль, Пуаро поднял чашку с кофе. – И они столь же неповторимы, как потрясающий напиток кофейни «Плезантс».

– Слишком много вы его пьете, – сказала Фи. – Это вредно.

– Откуда у вас такая идея?

– Вы же не видите своих глаз, мистер Пуаро. А я вижу. Выпивали бы по чашке чая хоть иногда. У него нет привкуса грязи, да и слишком много чая не бывает. От чая человеку одна польза. – Произнеся эту речь, Фи разгладила на коленях передник. – И это неправда, что я не слушаю, как говорят люди: я слушаю, только не интонацию, а слова. Важно ведь что говорят, а не как – с бельгийским акцентом или с английским.

Тут дверь отворилась, и в кофейню вошел человек. У него были печальные глаза бассета.

Фи толкнула Пуаро.

– Вот он, на этот раз без полицейского эскорта, – шепнула она.

Человека звали Рафаль Бобак, он служил официантом в отеле «Блоксхэм» и приносил чай Харриет Сиппель, Иде Грэнсбери и Ричарду Негусу в четверть восьмого вечером того четверга, когда их всех троих убили. Извинившись за вторжение, Бобак сказал, что Лука Лаццари объявил всем служащим своего отеля, что если кто-то из них захочет поговорить со знаменитым детективом Эркюлем Пуаро, то его можно найти в кофейне «Плезантс» на Сент-Грегори-Лейн.

Едва они уселись за столик, Пуаро спросил:

– Что же вы хотите мне сообщить? Вы что-то вспомнили?

– Вспомнил ровно столько, сколько мог, сэр, и решил рассказать вам все, пока не забылось. Кое-что вы уже слышали, но я столько думал об этом, что смог вспомнить еще немного – просто удивительно, какие подробности всплывают в памяти, стоит хорошенько постараться.

– Совершенно верно, месье. Стоит только сесть и напрячь маленькие серые клеточки.

– Как я уже говорил вам, сэр, принесенный заказ принял мистер Негус. Две дамы обсуждали каких-то мужчину и женщину, как я уже сообщал вам в отеле. С их слов складывалось впечатление, что этот мужчина бросил эту женщину из-за возраста или охладел к ней по какой-то иной причине. По крайней мере, так мне показалось, но я смог вспомнить кое-что еще, так что судите сами.

– А! Очень кстати!

– Итак, сэр, во-первых, я вспомнил слова миссис Харриет Сиппель: «Но у нее ведь не было выбора, правда? Он больше не поверяет ей своих мыслей. И вообще, он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас – она совсем себя забросила, да и постарела так, что в матери ему годится. Нет, уж если ей хотелось знать, что у него на уме, так надо было бы найти ту, с которой он беседует по душам сейчас, и узнать у нее об этом». Сказав это, миссис Сиппель рассмеялась, и это был недобрый смех. Ехидный, как я уже говорил в отеле.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Бобак.

– Мистер Негус – мы с ним как раз обменивались любезностями – услышал ее слова, повернулся и сказал: «О, Харриет, ты несправедлива. Иду легко шокировать. Полегче с нею, пожалуйста». И тогда то ли Харриет Сиппель, то ли другая дама, Ида Грэнсбери, что-то сказала. Но вот что именно, не могу вспомнить, хоть убейте.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – сказал Пуаро. – Ваше воспоминание, хотя и не полное, наверняка поможет расследованию, я уверен.

– Надеюсь, сэр, – ответил Бобак с сомнением. – Следующий фрагмент, который я помню дословно, прозвучал через несколько минут, когда я уже расставлял посуду на столе у окна. Мистер Негус сказал миссис Сиппель: «Свои мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить. И насчет «в матери годится» я с вами не согласен. Категорически не согласен». Миссис Сиппель засмеялась в ответ и ответила: «Что ж, раз ни один из нас все равно не может доказать свою правоту, останемся каждый при своем мнении!» Это последнее, что я слышал перед тем, как выйти из комнаты, сэр.

– «Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить», – повторил Пуаро задумчиво.

– Все, что они говорили, сэр, было очень недружелюбно. Та женщина, о которой у них шла речь, – никто из них не испытывал к ней добрых чувств.

– Не знаю, как вас и благодарить, мистер Бобак, – сказал Пуаро душевно. – Все, что вы вспомнили, мне очень поможет. Услышать, о чем говорили эти люди, да еще так подробно – я и надеяться на такое не мог.

– Жаль только, я не вспомнил остальное, сэр.

Пуаро пригласил Бобака остаться и выпить с ним чашечку чего-нибудь теплого, но тот сказал, что ему нужно возвращаться в отель, так как он не хочет злоупотреблять добротой мистера Лаццари.

Не получив от Фи Спринг больше кофе – в котором она отказала ему под предлогом заботы о его здоровье, – Пуаро решил вернуться в пансион Бланш Ансворт. Его шаги, пока он шел оживленными лондонскими улицами, были неторопливы, хотя мысли так и мчались вперед. Слова, услышанные от Рафаля Бобака, крутились у него в голове: «Он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас… Постарела так, что в матери ему годится… Свои мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить… И насчет «в матери годится» я с вами не согласен… Ни один из нас все равно не может доказать свою правоту…»

Так, бормоча вполголоса, бельгиец прибыл к месту своего временного проживания. Едва он вошел, ему навстречу бросилась Бланш Ансворт.

– Что вы там бормочете себе под нос, мистер Пуаро? – радостно спросила она. – Можно подумать, что вас двое!

Пуаро оглядел свою фигуру, склонную к округлости.

– Надеюсь, я съел не так много, чтобы вдвое увеличиться в размерах, мадам, – сказал он.

– Нет, я только хотела сказать, что вы как будто с кем-то разговариваете. – Бланш Ансворт понизила голос до шепота и подошла к нему так близко, что Пуаро пришлось прямо-таки вжаться в стену, чтобы избежать физического контакта с нею. – Тут к вам пришел один человек, и голос у него в точности как ваш. Он ждет в гостиной. Наверняка он тоже с вашей родины, из Бельгии. Оборванный такой, но я его все же впустила, ведь от него не пахло, и… и еще мне не хотелось прогонять с порога вашего родственника, мистер Пуаро. Полагаю, что в каждой стране свои обычаи касательно одежды. Это ведь французы любят одеваться нарядно, верно?

– Он мне не родственник, – сухо возразил Пуаро. – Его зовут Сэмюэль Кидд, и он такой же англичанин, как и вы, мадам.

– У него все лицо в порезах, – сказала Бланш Ансворт. – Говорит, что от бритья. Бедный ягненочек, он, наверное, не знает, как правильно держать бритву. Я ему говорю, что у меня есть кое-что от порезов, кое-что заживляющее, но он только смеется!

– Все лицо? – нахмурившись, спросил Пуаро. – У того мистера Кидда, которого я видел в прошлую пятницу в кофейне «Плезантс», порез был только один, на выбритом участке щеки. А скажите, есть у этого человека в гостиной борода?

– О нет. Ни единого волоска на лице, кроме бровей. У него и кожи-то немного осталось! Хоть бы вы, мистер Пуаро, научили его бриться без увечий… Ой, простите. – Бланш закрыла себе ладонью рот. – Вы же говорили, что он вам не родственник. А я все еще думаю о нем как о бельгийце. Голос у него в точности как у вас. Вот я и подумала, что он, должно быть, ваш младший брат. Ему лет около сорока, не так ли?

Оскорбленный тем, что кто-то мог принять оборванца Сэма Кидда за его родственника, Пуаро довольно резко прервал свой разговор с Бланш Ансворт и направился в гостиную.

Там он действительно обнаружил того, о ком рассказывала ему квартирная хозяйка: человека, с которым он уже встречался в «Плезантс» в пятницу; только теперь он удалил всю растительность со своего лица, сильно изрезав его в процессе бритья.

– Добрый день, месье Пуар-роу. – Сэмюэль Кидд поднялся на ноги. – Пари держу, я ее провел, ну, ту, что мне открыла? Она ведь решила, что мы с вами земляки, да?

– Добрый день, мистер Кидд. Я вижу, что со времени нашей последней встречи вас постигло несчастье.

– Несчастье?

– Порезы на лице.

– А, да, тут вы правы, сэр. Понимаете, терпеть не могу, когда у меня рядом с лицом что-то острое. Сразу начинаю представлять себе, как оно втыкается мне прямо в глазное яблоко и перерезает его пополам, вот рука и дрожит. Насчет глаз я вообще мнительный. Говорю себе, не думай об этом, когда бреешься, думай о чем-нибудь другом, – не помогает. Вечно изрежу себя в хлам.

– Заметно. Позвольте поинтересоваться: как вы узнали, что меня можно найти по этому адресу?

– Мистер Лаццари из отеля сказал, что констебль Стэнли Бир говорил, что здесь живет мистер Кэтчпул, и вы тоже, сэр. Извините, что побеспокоил вас дома, но у меня для вас хорошая новость, вот я и подумал, что вы, наверное, захотите услышать ее как можно скорее, поэтому сразу и пришел.

– Что же это за новость?

– Та дама, которая уронила два ключа, ну та, которая выбежала из отеля после убийства… Я вспомнил, кто она такая! Вспомнил, как только глянул в газету сегодня утром. Вообще-то я в них обычно не заглядываю.

– И что же это за дама, месье? Вы правы, Пуаро хотел бы услышать ее имя немедленно.

Проводя кончиком пальца по красному бугристому шраму у себя на левой щеке, Сэмюэль Кидд размышлял:

– По-моему, нельзя разом читать про жизни других людей и жить своей собственной, времени не хватит. Если уж выбирать – а выбирать приходится, – то я за то, чтобы жить самому, а не читать про то, как это делают другие. Но, как я уже говорил, сегодня утром я все же заглянул в газету узнать, нет ли там чего-нибудь по блоксхэмскому делу.

– Oui, – сказал Пуаро, усилием воли сохраняя терпение. – И что вы там увидели?

– Ну, много разного, но в основном то, что полицейские не очень-то продвинулись в расследовании и просят всех, кто что-нибудь знает, прийти и рассказать им. Ну, как вы уже знаете, мистер Пуаро, я кое-что видел, и к вам приходил. Но тогда я еще не мог добавить к лицу имя. А теперь могу!

– Это замечательная новость, мистер Кидд. И она станет еще прекраснее, если имя, которое вам теперь известно, прозвучит уже в следующем вашем предложении, чтобы я тоже мог его узнать.

– Понимаете, вот где я ее видел-то: на фото, в газете. Потому и вспомнил, едва только в газету заглянул. Она известная дама, сэр. Нэнси Дьюкейн – вот как ее зовут.

Глаза Пуаро расширились.

– Нэнси Дьюкейн, художница?

– Да, сэр. Она самая. Богом клянусь. Портреты пишет. Она, она. Да у нее самой мордашка такая, что хоть сейчас портрет с нее пиши. Наверное, потому я ее и запомнил. «Сэмми, – сказал я себе, – это же Нэнси Дьюкейн ты видел у отеля вчера вечером». И вот, пришел рассказать об этом вам.

Глава 12

Незаживающая рана

На следующий день, сразу после завтрака, я отправился к коттеджу Маргарет Эрнст у церкви Всех Святых в Грейт-Холлинге. Входную дверь я нашел приоткрытой и постучал легонько, чтобы она не распахнулась.

Ответа не было, я постучал еще раз, громче.

– Миссис Эрнст? – позвал я. – Маргарет?

Тишина.

Не знаю почему, но я обернулся, почувствовав за своей спиной какое-то шевеление, хотя, наверное, это просто ветер качал ветви деревьев.

Тогда я несильно толкнул дверь, и та со скрипом отворилась. Первое, что я увидел, был шелковый шарф: он лежал на плитах кухонного пола, голубой с синим, затейливого узора. Почему он здесь? Я уже набрал полную грудь воздуха и приготовился к тому, что увижу дальше, как вдруг раздался голос:

– Входите, мистер Кэтчпул.

Я едва не выпрыгнул из кожи. В кухне появилась Маргарет Эрнст.

– О, а я его ищу, – сказала она с улыбкой, нагибаясь за шарфом. – Я знала, что это вы. И дверь специально оставила открытой. Вообще-то я ждала вас еще пять минут назад, но, надо полагать, являться ровно в назначенное время значило бы слишком явно обнаружить свой интерес, не так ли? – И она повела меня внутрь, на ходу обматывая шарф вокруг шеи.

Ее поддразнивание – нисколько не обидное – придало мне смелости, и я заговорил откровеннее, чем мог бы в ином случае.

– Я действительно заинтересован в том, чтобы узнать правду, и нисколько не стыжусь это показать. У кого могло возникнуть желание убить Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса? Полагаю, у вас есть кое-какие предположения на этот счет, и очень хочу их услышать.

– Что это за бумаги?

– Какие бумаги?.. А, эти! – Я и забыл, что они у меня в руках. – Списки. Постояльцы отеля «Блоксхэм» на момент убийства и его служащие. Я подумал, может, вы просмотрите их и скажете мне, если увидите знакомое имя – после того, как ответите на мой вопрос о том, кто мог хотеть убить…

– Нэнси Дьюкейн, – сказала Маргарет. Потом взяла у меня списки и, нахмурившись, стала их просматривать.

Я ответил ей теми же словами, которые Пуаро сказал Сэмюэлю Кидду за день до меня, хотя тогда я еще не знал об этом.

– Нэнси Дьюкейн, художница?

– Подождите. – Мы молчали, пока Маргарет не прочитала до конца оба списка. – К сожалению, ни одного из этих имен я не знаю.

– Вы хотите сказать, что Нэнси Дьюкейн – та, о ком я думаю, художница, портретистка высшего общества, – могла иметь мотив для убийства Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса?

Маргарет сложила оба листка, вернула их мне и жестом позвала меня в гостиную. Когда мы с ней удобно устроились в тех же креслах, что и накануне, она сказала:

– Да. Нэнси Дьюкейн, знаменитая художница. Она единственная, кто, по моему мнению, мог иметь как желание, так и возможность разделаться с Харриет, Идой и Ричардом и кому это сошло бы с рук. Не удивляйтесь, мистер Кэтчпул. Известность не освобождает человека от зла. Но, должна сказать, мне не верится, чтобы Нэнси совершила подобное. Она была вполне цивилизованной женщиной, когда я ее знала, а люди не меняются с годами настолько сильно. Она была смелой женщиной.

Я промолчал, подумав: «В том-то и беда, что почти все убийцы – вполне цивилизованные люди, и шелуха цивилизации слетает с них всего раз, и именно тогда, когда они совершают убийство».

Маргарет продолжала:

– Я почти не спала сегодня, все думала, не мог ли это сделать Уолтер Стоукли, но – нет, вряд ли. Он и встать без посторонней помощи не может, не говоря уже о том, чтобы доставить себя в Лондон. Совершить три убийства подряд ему просто не по силам.

– Уолтер Стоукли? – Я даже подался вперед на стуле. – Старый пьяница, с которым я разговаривал вчера в «Голове Короля»? Ему-то с какой стати убивать Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса?

– С такой, что Франсис Айв была его дочерью, – сказала Маргарет. Она повернулась к окну, чтобы взглянуть на могилу Айвов, и снова мне на память пришла строка из шекспировского сонета: «Прекрасное обречено молве…»

– Я была бы рада, если бы эти убийства совершил Уолтер, – продолжала Маргарет. – Ужасные вещи я говорю, правда? Но тогда я была бы спокойна за Нэнси, зная, что не она это сделала. Уолтер стар, ему уже нечего терять в жизни, как мне кажется… О нет, только бы это оказалась не Нэнси! Я читала в газетах о том, как удачно складывается ее карьера художницы. Покинув эту деревню, она сделала себе имя. Меня это утешало. Я радовалась, думая о ней, о ее успехах в Лондоне.

– Эту деревню? – повторил я за ней. – Значит, Нэнси Дьюкейн тоже жила когда-то в Грейт-Холлинге?

Маргарет Эрнст все еще смотрела в окно.

– Да. До тысяча девятьсот тринадцатого года.

– Того года, когда умерли Франсис и Патрик Айв. И когда из деревни уехал Ричард Негус.

– Да.

– Маргарет… – Я снова подался вперед, пытаясь отвлечь ее внимание от могильной плиты Айвов. – Я очень надеюсь, что вы передумали и расскажете мне историю Патрика и Франсис Айв. Я уверен, что, услышав ее, начну лучше понимать многие вещи, которые пока остаются для меня загадкой.

Она обратила на меня серьезный взгляд.

– Я приняла решение, что расскажу вам их историю, но с одним условием. Вы должны пообещать мне, что не станете повторять ее никому в деревне. Все, что вы услышите в стенах этой комнаты, должно оставаться между нами до тех пор, пока вы не вернетесь в Лондон. Там рассказывайте, сколько хотите, кому вам заблагорассудится.

– На этот счет вы можете быть совершенно спокойны, – сказал я. – В Грейт-Холлинге я лишен удовольствия человеческого общения. Стоит людям завидеть меня на горизонте, как они тут же дают деру.

В то утро, пока я шел к коттеджу Маргарет Эрнст, это случилось дважды. Одним из скрывшихся был мальчишка лет десяти: совсем еще дитя, он уже знал, кто я такой, и знал, что, встретив меня, ему следует, опустив глазки, быстро бежать в ближайшее укрытие. Я был уверен, что ему известна не только моя фамилия, но также мое имя и дело, которое привело меня в Грейт-Холлинг. У жителей небольших деревень есть один талант, которого начисто лишены лондонцы: они умеют игнорировать человека так, что тот сразу понимает, какая он важная птица.

– Я хочу услышать от вас торжественное обещание, мистер Кэтчпул, а не отговорку.

– К чему такая секретность? Разве не всем жителям деревни известно о том, что произошло с Айвами?

Из ответа Маргарет я понял, что ее беспокоит не вся деревня, а лишь один ее обитатель.

– Выслушав мой рассказ, вы, вне всякого сомнения, захотите поговорить с доктором Амброузом Флауэрдейлом.

– С тем человеком, которого вы велели мне забыть, но о ком сами то и дело напоминаете?

Она вспыхнула.

– Вы должны пообещать мне, что не станете его искать, а если случайно встретите, то не заговорите с ним о Патрике и Франсис Айв. Если вы не можете дать мне такого обещания, я ничего вам не расскажу.

– Не уверен, что могу. Что я скажу моему боссу в Скотленд-Ярде? Ведь он послал меня сюда специально для того, чтобы я задавал людям вопросы.

– Ну что ж. Тогда ничего у нас не выйдет. – Маргарет Эрнст сложила руки на груди.

– А что, если я сам разыщу этого доктора Флауэрдейла и попрошу, чтобы он рассказал эту историю вместо вас? Он ведь тоже знал Айвов, не так ли? Вчера вы говорили, что, в отличие от вас, он жил в Грейт-Холлинге, когда они еще были здесь.

– Нет! – В ее глазах явно читался страх. – Пожалуйста, не надо говорить с Амброузом! Вы не понимаете. Вы просто не можете понять.

– Чего вы так боитесь, Маргарет? Вы производите впечатление глубоко честной женщины, но теперь я не могу не сомневаться в том, всю ли историю вы мне хотите рассказать или намереваетесь умолчать о чем-то.

– О, мой рассказ будет полным. Я ничего не упущу.

По какой-то причине я ей поверил.

– Но раз вы не собираетесь утаить от меня часть правды, то почему я не должен говорить о Франсис и Патрике Айв ни с кем в деревне?

Маргарет встала, подошла к окну и замерла, прижав лоб к стеклу и загородив от меня вид на могильную плиту Айвов.

– То, что произошло здесь в тринадцатом году, нанесло незаживающую рану всей деревне, – сказала она тихо. – Среди местных нет человека, которого это не коснулось. Нэнси Дьюкейн уехала потом в Лондон, Ричард Негус – в Девон, но и они не спаслись. Каждый из них увез свою рану с собой. Нет, внешне ее было никак не увидать, но рана в душе продолжала кровоточить. Невидимые раны – самые опасные. А тем, кто остался – Амброузу Флауэрдейлу, например, – тоже нелегко. Не знаю, исцелится ли Грейт-Холлинг когда-нибудь. Знаю только, что пока этого не случилось.

Она повернулась ко мне лицом.

– Об этой трагедии здесь не говорят никогда, мистер Кэтчпул. Никто из местных – по крайней мере, напрямую. Иногда молчание – единственный способ выжить. Молчание и забвение, если бы только можно было забыть такое… – Ее ладони сжимались и разжимались снова.

– Вы боитесь, что мои вопросы встревожат доктора Флауэрдейла? Он тоже пытается забыть?

– Я же говорю вам: забыть такое немыслимо.

– Тем не менее… ему будет неприятно говорить со мной на эту тему?

– Да. Очень.

– Он ваш близкий друг?

– При чем тут это? – резко ответила она. – Амброуз хороший человек, и я не хочу, чтобы у него были неприятности. Почему вы не можете просто обещать мне то, о чем я вас прошу?

– Хорошо, я обещаю, – согласился я нехотя. – Ни с кем в деревне я не буду говорить о том, что услышу от вас.

Связав себя таким образом, я от души понадеялся, что обитатели Грейт-Холлинга и впредь будут избегать меня так же старательно, как до сих пор, и не станут подвергать меня соблазну. А то, с моей удачей, не успеешь расстаться с Маргарет Эрнст, как тут же налетишь на словоохотливого доктора Флауэрдейла, которому захочется поточить лясы с полицейским из Лондона.

Три портрета покойного Чарльза Эрнста послали мне со стены три предупреждающих взгляда. «Попробуй нарушить слово, данное моей жене, негодяй, и ты пожалеешь об этом», – казалось, говорили их глаза.

– А как же быть с вашим душевным покоем? – спросил я. – Вы не хотите, чтобы я говорил с доктором Флауэрдейлом под тем предлогом, что это может причинить ему боль, но меня волнует, что я могу причинить боль вам.

– Хорошо. – Маргарет вздохнула с облегчением. – По правде говоря, я рада возможности поделиться этой историей с другим человеком со стороны, вроде меня самой.

– Тогда расскажите, пожалуйста, – попросил я.

Кивнув, она вернулась в свое кресло и принялась рассказывать мне историю Франсис и Патрика Айв, которую я выслушал, не перебивая. Вот она, изложенная ниже.

* * *

Сплетню, с которой все началось шестнадцать лет назад, пустила служанка, работавшая в доме преподобного Патрика Айва, молодого викария Грейт-Холлинга, и его жены Франсис. Однако девушка была не единственной и даже не главной причиной разыгравшейся потом трагедии. То, что вышло из ее уст, было ложью, злобной и ядовитой, но она сообщила ее лишь одному человеку и ничего не сделала для ее дальнейшего распространения по деревне. Более того, когда начались неприятности, служанка забилась в угол и почти не показывалась на люди. Многие думали, что она стыдится сделанного, и это было бы вполне естественно. Потом она еще пожалеет о том, какую роль сыграла, и постарается загладить свой грех, но будет поздно.

Конечно, с ее стороны было очень дурно сказать такое даже одному человеку. Возможно, причиной тому была усталость после особенно тяжелого рабочего дня в доме викария, а может быть, и обида на хозяев, подпитываемая недовольством своим положением в обществе. Быть может, она просто хотела расцветить свою скучную жизнь сплетней, по наивности не предполагая, к каким серьезным последствиям это приведет.

К несчастью, тем единственным человеком, с кем служанка поделилась своей гнусной выдумкой, была Харриет Сиппель. Нетрудно понять, почему девушка пошла сплетничать именно к ней. Только Харриет, обозленная и мстительная после кончины мужа, была способна воспринять ее несусветную ложь с энтузиазмом, никому другому в голову не пришло бы считать это правдой. Но Харриет – совсем иное дело: если в деревне творится что-то неподобающее, то для нее это даже хорошо, а уж если викарий замешан, так и вовсе прекрасно! Представляю, какой радостью зажгись, наверное, ее глаза! Да, Харриет была идеальной слушательницей для клеветнической истории, которую выдумала служанка, и наверняка именно поэтому ей досталась эта роль.

Служанка наплела Харриет Сиппель, что их викарий, Патрик Айв, – шарлатан самого гнусного и святотатственного толка: что будто бы он, пользуясь отсутствием жены, имевшей обыкновение помогать по вечерам соседям, заманивал к себе в дом то одного, то другого своего прихожанина, и за деньги сообщал этим несчастным вести об их умерших родственниках и любимых; послания с того света якобы передавали через него души покойных.

Всякому, кто не отказывался слушать, Харриет Сиппель говорила, что жертвами шарлатана Патрика Айва стали несколько человек, возможно преувеличивая размеры его преступления ради пущего драматизма. Девушка-служанка позже клялась, что назвала Харриет лишь одно имя: Нэнси Дьюкейн.

Нэнси была тогда еще не известной портретисткой, а обычной молодой женщиной. Она появилась в Грейт-Холлинге в 1910 году вместе со своим мужем, Уильямом, когда тот принял пост директора местной школы. Уильям был намного старше Нэнси. Когда они поженились, ей было восемнадцать, а ему почти пятьдесят; в 1912 году он скончался от болезни легких.

Согласно слухам, которые усиленно распускала в снежном январе 1913 года Харриет Сиппель, Нэнси несколько раз видели входящей и выходящей из дома викария, и всегда поздно вечером; выражение лица молодой женщины было при этом неизменно вороватым, а случалось это, лишь когда Франсис не было дома.

Всякий, у кого была хотя бы капля ума, усомнился бы в этом. Как, скажите на милость, можно разглядеть вороватое выражение лица, да и вообще какое бы то ни было выражение, в потемках? Трудно даже догадаться, кем была та женщина, что выскальзывала из дома викария глухой ночью, разве только по походке, но ничего особенного в манере ходить Нэнси Дьюкейн не было; скорее уж тот, кто видел ее в одну из этих ночей, проследил ее до самого дома и так узнал, кто она.

Всегда проще принять на веру слова человека неленивого, чем проверять их самому, и многие жители Грейт-Холлинга именно так и поступили. Они решили, что Харриет Сиппель говорит правду, и присоединились к ней в травле Патрика Айва, которого обвиняли в вымогательстве и ереси. Почти все поверили (или, желая избежать убийственного презрения Харриет, притворились, будто поверили), что Патрик Айв тайком выступает в качестве передатчика информации между живыми людьми и душами умерших и, доставляя послания по назначению, принимает от наиболее легковерных прихожан крупные суммы денег в уплату. Обитатели Грейт-Холлинга не видели ничего необычного в том, что Нэнси Дьюкейн не устояла перед соблазном получить весточку от усопшего мужа, тем более когда предложение поступило от самого викария. И уж кто-кто, а она была в состоянии отблагодарить его за такую услугу как должно.

Жители деревни и думать забыли о том, что хорошо знали Патрика Айва, верили ему и любили его. Они наплевали на его порядочность и доброту и закрыли глаза на всем известную привычку Харриет Сиппель кругом вынюхивать грешников. Они приняли участие в затеянной ею травле викария, но не только потому, что боялись, как бы ее гнев не обернулся против них самих. Решающим стало то обстоятельство, что у Харриет появились два влиятельных союзника: Ричард Негус и Ида Грэнсбери поддержали ее обвинения.

Ида была самой благочестивой женщиной в Грейт-Холлинге. Ее вера была тверда, и она редко открывала рот без того, чтобы не процитировать Евангелие. Все восхищались ею и испытывали к ней почтение, хотя веселиться предпочитали в другой компании. «Развлечения – это не про нее, зато наша Ида без пяти минут святая», – считали жители деревни и даже гордились этим обстоятельством. А еще она была помолвлена с Ричардом Негусом, юристом, про которого говорили, что он – человек блестящего ума.

Могучий интеллект Ричарда и исходившая от него спокойная уверенность завоевали ему авторитет в деревне. В ложь Харриет он поверил потому, что она совпадала с тем, чему он сам был свидетелем. Он тоже замечал Нэнси Дьюкейн – или женщину, которая могла быть ею, – когда та выходила из дома викария поздно вечером, и всегда в отсутствие его жены, Франсис, навещавшей либо отца, либо кого-то из прихожан.

Ричард Негус поверил сплетне, а значит, поверила и Ида. Ее до глубины души потрясло то, что Патрик Айв, священнослужитель, позволил себе такое нехристианское поведение. Она, Харриет и Ричард решили, что их миссия – изгнать Патрика Айва не только из Грейт-Холлинга, но из Церкви. Они потребовали, чтобы он публично признал свое греховное поведение. Тот отказался, поскольку в слухах о нем не было правды.

Ненависть прихожан к Патрику вскоре распространилась и на его жену Франсис, которая, по словам людей, не могла не знать о том, что ее муж – еретик и мошенник. Франсис клялась, что ничего не знала. Сначала она защищала Патрика, говорила, что он никогда ничего подобного не сделал бы, но когда люди один за другим заявляли ей, что именно так все и было, она умолкла.

Лишь два человека во всем Грейт-Холлинге отказались участвовать в травле Айвов: Нэнси Дьюкейн (оно и понятно, говорили соседи) и доктор Амброуз Флауэрдейл, который особенно громогласно защищал Франсис. Если та знала о дурных делах, которые совершались в доме ее мужа, то почему все происходило только в ее отсутствие, спорил он. Разве это не доказывает ее полную невиновность? Именно доктор Флауэрдейл первым указал на то, что нельзя разглядеть выражение лица человека в полной темноте; именно он заявил, что будет верить в невиновность своего друга Патрика Айва до тех пор, пока кто-нибудь не представит ясные и исчерпывающие доказательства его преступления; и он же при свидетелях сказал Харриет Сиппель, что она за последние полчаса наверняка натворила больше зла, чем Патрик Айв за всю свою жизнь.

Такие взгляды не добавили Амброузу Флауэрдейлу популярности в деревне, однако он из тех редких людей, кому безразлично, что думают о них другие. Он отстаивал Патрика Айва даже перед церковными властями и высказал мнение, что в слухах о нем нет ни грана правды. Он очень тревожился за Франсис Айв, чье состояние к тому времени сделалось просто ужасным. Она перестала есть, почти не спала и ни при каких условиях не соглашалась выходить из дома. Патрик Айв был в отчаянии. Он говорил, что ни его положение викария, ни его репутация больше не имеют для него значения. Все, что для него важно, – это здоровье жены.

Тем временем Нэнси Дьюкейн продолжала сохранять молчание, не подтверждая, но и не опровергая слухов. Чем сильнее ее донимала Харриет Сиппель, тем упорнее она отмалчивалась. Пока вдруг не передумала. Она заявила Виктору Микину, что хочет сделать важное сообщение и тем положить конец затянувшейся глупости. Микин усмехнулся, потер ладонью о ладонь и тихо выскользнул через заднюю дверь гостиницы на улицу. Очень скоро все в Грейт-Холлинге знали, что Нэнси Дьюкейн собирается говорить.

Патрик и Франсис были единственными во всей деревне, кто ничего не слышал. Все остальные – включая служанку, которая заварила кашу, а потом отсиживалась где-то несколько недель – пришли в «Голову Короля», умирая от желания увидеть, какой оборот примут драматические события дальше.

Ободренная теплой улыбкой доктора Амброуза Флауэрдейла, Нэнси Дьюкейн встала перед толпой и заговорила коротко и сухо. Она сказала, что история о том, как она давала Патрику Айву деньги за сообщения, которые получала через него от своего покойного мужа, – ложь. Однако, добавила она, не все, что говорят люди, неправда. Она действительно посещала Патрика Айва по ночам в его доме, в отсутствие его жены, и не один раз. Она поступала так потому, что они с Патриком любят друг друга.

Вся деревня возмущенно ахнула. Многие зашептались. Кто-то зажал себе ладонью рот, кто-то уцепился за руку соседа.

Нэнси подождала, пока уляжется шум, и только потом продолжила.

– Мы были не правы, встречаясь тайком и подвергая друг друга соблазну, – сказала она, – но мы не могли не видеться. Когда я приходила в его дом, мы не делали ничего, только говорили – о наших чувствах друг к другу и об их невозможности. Каждый раз мы договаривались до того, что не должны больше оставаться один на один, но наступал вечер, когда Франсис уходила из дома, и тогда… одним словом, сила нашей любви была такова, что мы не могли ей противиться.

Кто-то крикнул:

– И вы, значит, ничего не делали, а только разговаривали? Весь мой глаз и Бетти Мартин![38]

Тогда Нэнси еще раз уверила собравшихся в том, что ничего плотского между нею и Патриком Айвом не было.

– Я только что сказала вам правду, – закончила она. – Такую правду, которую мне лучше бы никогда и никому не говорить, но только она может остановить поток грязной лжи. Те из вас, кто по своему опыту знают, что значит испытывать глубокое, всепоглощающее чувство к другому человеку, – те не посмеют предать проклятию меня и Патрика. Те же, в чьем сердце нет ничего, кроме злобы, не знали любви, и мне искренне жаль их.

Тут Нэнси поглядела в упор на Харриет и сказала:

– Харриет, я верю, что именно ты знала когда-то истинную любовь, но, потеряв Джорджа, предпочла забыть о том, что это значит. Любовь стала для тебя врагом, ненависть – союзником.

Словно вознамерившись доказать свою правоту во что бы то ни стало, Харриет Сиппель вскочила и, обозвав Нэнси лживой шлюхой, принялась поносить Патрика как никогда прежде: мало того, что он брал с легковерных деньги за мошеннические встречи с душами мертвых, так еще и позволял себе вольности с женщинами легкого поведения, пока жены не было дома. Он не только еретик, но и прелюбодей! Он оказался еще хуже, чем она, Харриет, ожидала! Просто возмутительно, добавила она, что человек, настолько погрязший в пороках, называется викарием Грейт-Холлинга.

Нэнси Дьюкейн, не вынеся поношений Харриет, выбежала из гостиницы. Через несколько секунд за ней последовала служанка Айвов, вся зареванная, с красным от слез лицом.

Деревенские не знали, что и думать. Услышанное поколебало их уверенность. И тогда в поддержку Харриет высказалась Ида Грэнсбери. Хотя и не вполне ясно, что здесь правда, а что нет, сказала она, несомненно одно: Патрик Айв – грешник, и нельзя допустить, чтобы он оставался на посту викария в Грейт-Холлинге.

Да, согласились с ней почти все обитатели деревни. Да, это верно.

Только Ричард Негус молчал, даже когда его невеста Ида попросила его сказать свое слово. Позже в тот день он признался доктору Амброузу Флауэрдейлу, что его тревожит тот оборот, который приняли события. Может быть, «грешник» и достаточное определение для Иды, но совершенно недостаточное для него. Он заявил, что ему внушает отвращение попытка Харриет Сиппель очернить Патрика Айва дважды, признав его виновным в двух грехах вместо одного. Без малейших улик или попытки доказательства она берет заявление Нэнси Дьюкейн, ясно гласящее «виновен в том, а не в этом», и перелицовывает его в «виновен и в том, и в другом».

Тогда, в «Голове Короля», Ида воспользовалась словом «несомненно»; Ричард Негус, как он признался позднее доктору Амброузу Флауэрдейлу, считал несомненным лишь одно: жители Грейт-Холлинга, и, к своему стыду, он вместе с ними, распространяли о Патрике Айве бесстыдную ложь. А что, если Нэнси Дьюкейн тоже солгала? Что, если ее любовь к викарию осталась безответной, и он встречался с ней втайне лишь для того, чтобы попытаться объяснить ей неуместность ее чувств к нему?

Доктор Флауэрдейл согласился: никто не может доказать, что Патрик совершал нечто предосудительное, такова была и его позиция с самого начала. Амброуз был единственным человеком в деревне, которого принимали в доме викария, и в следующий свой визит он рассказал его обитателям о том, что произошло в «Голове Короля». Но Патрик только пожал плечами. Он не опроверг, но и не подтвердил слова Нэнси. Франсис Айв тем временем продолжала угасать умственно и физически.

Ричарду Негусу не удалось убедить Иду Грэнсбери перейти на его сторону в этом вопросе, и отношения между ними стали напряженными. Деревенские под предводительством Харриет Сиппель и днем, и ночью собирались под окнами у викария и выкрикивали оскорбления. Ида продолжала слать епископу петицию за петицией с требованиями удалить Айвов из Церкви и из деревни Грейт-Холлинг как можно быстрее ради их собственного блага.

И тут разыгрался последний акт этой трагедии: Франсис Айв, не в силах больше сносить позор и поношения, приняла яд, положив тем самым конец своему несчастному существованию. Ее нашел муж – и сразу понял, что опоздал. Звать доктора Флауэрдейла было бессмысленно; Франсис было уже не спасти. А еще Патрик Айв понял, что не сможет жить с этой виной и болью, и лишил жизни себя.

Ида Грэнсбери призвала односельчан молиться за души грешников Франсис и Патрика Айв, сколь ни мала была вероятность, что Господь их простит.

Харриет Сиппель не оставила Богу даже видимости свободного выбора. «Гореть Айвам в аду веки вечные, – заявила она кучке своих верных сторонников и особо рьяных борцов за чистоту нравов, – ничего другого они не заслужили».

Со смерти Айвов не прошло и нескольких месяцев, когда Ричард Негус расторг свою помолвку с Идой Грэнсбери и покинул Грейт-Холлинг. Нэнси Дьюкейн уехала в Лондон, а горничная, с которой все началось, тоже куда-то скрылась, и никто больше в этих местах ее не видел.

Между тем викарием в деревню был назначен Чарльз Эрнст, который с супругой Маргарет поселился в доме у церкви. Скоро они стали друзьями с доктором Амброузом Флауэрдейлом, и тот вынужден был рассказать им эту историю. Он и сообщил им, что Патрик Айв – неважно, любил он Нэнси Дьюкейн или нет, – был добрейшим и великодушнейшим из людей и ничем не заслужил такой клеветы.

Именно эти его слова о клевете и навели Маргарет Эрнст на мысль о стихотворной эпитафии. Чарльз Эрнст был против, ему не хотелось провоцировать деревенских, но Маргарет настояла на своем, заявив, что церковь Всех Святых должна выразить свою поддержку Патрику и Франсис Айв.

– А что до Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери, то, будь мой воля, уж я бы их спровоцировала, и не только, – сказала миссис Эрнст. И действительно, когда она говорила эти слова, ее мысли явно склонялись к убийству, но только как к фантазии, а отнюдь не как к реальному преступлению, которое она намеревалась совершить.

* * *

Закончив историю, Маргарет Эрнст умолкла. Мы долго сидели молча, не осмеливаясь нарушить тишину.

Наконец я отважился:

– Теперь я понимаю, почему вы назвали имя Нэнси Дьюкейн, когда я спросил у вас, кто мог иметь мотив. Но неужели она стала бы убивать Ричарда Негуса? Ведь он отказался поддерживать Харриет Сиппель и Иду Грэнсбери, как только на слова девушки-служанки упала тень сомнения.

– Я только могу сказать, что сама чувствовала бы на месте Нэнси, – ответила Маргарет. – Простила бы я Ричарда Негуса? Нет, ни за что. Ведь это с его подачи Ида Грэнсбери поверила в ложь, которую выдумала служанка и распространяла Харриет Сиппель. Три человека раздували огонь вражды к Патрику Айву. И этими тремя были Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус.

– А служанка?

– Амброуз Флауэрдейл считает, что она вовсе не этого хотела. Было видно, что дурные чувства к Патрику и Франсис, укоренившиеся в деревне, глубоко огорчали ее.

Я нахмурился, чувствуя несоответствие.

– Но если предположить, что убийца все-таки Нэнси Дьюкейн, то, раз она не смогла простить Ричарда Негуса, осознавшего позднее всю глубину своего заблуждения, с какой стати ей прощать девушку, которая распустила эту ложь?

– Может быть, она и не простила, – сказала Маргарет. – Возможно, она ее тоже убила. Я ведь не знаю, куда подевалась эта девушка, а Нэнси, может быть, знает. Она могла ее выследить и убить… Что с вами? У вас лицо посерело.

– Как… как звали ту девушку, которая распустила слух? – заикаясь, спросил я и со страхом ждал ответа. «Нет, этого не может быть, – твердил мне внутренний голос, – и все же, как этого может не быть?»

– Дженни Хоббс… Мистер Кэтчпул, с вами все в порядке? Вы плохо выглядите.

– Он был прав! Ей действительно грозит опасность.

– Кто «он»?

– Эркюль Пуаро. Он никогда не ошибается. Но как это возможно?

– Почему вы сердитесь? Вы что, хотели, чтобы он ошибся?

– Нет. Нет, конечно же нет. – Я вздохнул. – Хотя теперь меня беспокоит опасность, грозящая Дженни Хоббс, если, конечно, она еще жива.

– Понимаю. Как странно…

– Что странно?

Маргарет вздохнула.

– Что бы я тут ни говорила, мне все же трудно поверить, чтобы кому-то могла грозить опасность со стороны Нэнси. Неважно, есть у нее мотив или нет, я все же не могу представить ее убийцей. Возможно, это прозвучит странно… но разве можно убить человека, не погрузив при этом себя в бездну ужаса и отвращения, как вы думаете?

Я кивнул.

– Нэнси любила все красивое и забавное, ей доставляли удовольствие радость и любовь. Все, что имеет отношение к счастью. Вряд ли ей захотелось бы связать себя с чем-то столь уродливым, как убийство.

– Но если не Нэнси Дьюкейн, тогда кто? – спросил я. – Может быть, старый пьяница Уолтер Стоукли? Он ведь отец Франсис, а это серьезный мотив. Воздержись он от спиртного на день-другой, и убийство троих людей было бы ему вполне по силам.

– В том-то и дело, что Уолтер не может воздержаться от спиртного даже на час, не говоря уже о дне. Уверяю вас, мистер Кэтчпул, Уолтер Стоукли не тот, кого вы ищете. Видите ли, в отличие от Нэнси Дьюкейн, он никогда не возлагал на Харриет, Иду и Ричарда вину за то, что случилось с Франсис. Он винил себя.

– Оттого и запил?

– Да. Потеряв дочь, Уолтер Стоукли решил поквитаться с Уолтером Стоукли, и, как мне представляется, совсем скоро он в этом преуспеет.

– Но каким образом вина за самоубийство Франсис может быть возложена на него?

– Уолтер не всегда жил в Грейт-Холлинге. Он переехал сюда затем, чтобы быть ближе к месту последнего упокоения дочери и ее мужа. В это трудно поверить, видя его таким, как сейчас, но до смерти Франсис Уолтер Стоукли был известным ученым, специалистом по античной литературе, и возглавлял колледж Сэвиорз в университете Кэмбриджа. Именно там учился Патрик, там он и получил сан. Он вырос без родителей. Осиротел в детстве, и Уолтер Стоукли покровительствовал ему. Дженни Хоббс, которой самой тогда было семнадцать, застилала в колледже постели. Она была лучшей постельницей, вот Стоукли и устроил так, чтобы она убиралась у Айва. А потом Патрик женился на Франсис Стоукли, дочери Уолтера, и они переехали в Грейт-Холлинг, где Патрик стал викарием церкви Всех Святых, а Дженни поехала с ними. Теперь-то вы понимаете?

Я кивнул.

– Уолтер Стоукли винит себя за то, что свел Патрика Айва и Дженни Хоббс. Если бы Патрик и Франсис не взяли Дженни с собой в Грейт-Холлинг, ничего не было бы.

– А я не сидела бы здесь и не караулила бы могильную плиту, которую так и норовят осквернить односельчане.

– Кому может прийти такое в голову? – спросил я. – Харриет Сиппель? То есть могло прийти – до того, как ее убили, конечно.

– О нет, оружием Харриет был ее ядовитый язык, а не ее руки. Уж она не стала бы осквернять могилы. Нет, этим занялись бы дюжие молодцы из деревни, будь у них хоть малейшая возможность. Когда Патрик и Франсис умерли, все они были еще детьми, но рассказы родителей крепко засели у них в головах. Спросите кого угодно из здешних, и всякий, кроме доктора Амброуза Флауэрдейла и меня, скажет вам, что Патрик Айв был дурным человеком и что он и его жена занимались черной магией. И, по-моему, чем больше времени проходит, тем сильнее они верят в это. Да и как иначе? Они должны либо верить, либо возненавидеть самих себя так же сильно, как ненавижу их я.

Но мне еще не все было ясно.

– А Ричард Негус порвал с Идой Грэнсбери потому, что она продолжала осуждать Патрика, хотя сам он уже одумался? Их помолвка была расторгнута после объяснения в «Голове Короля»?

Странное выражение мелькнуло по лицу Маргарет. Она заговорила:

– Тот день в «Голове Короля» стал началом… – Потом вдруг передумала и сказала просто: – Да. Она так безрассудно отстаивала их с Харриет правоту и добродетель, что ему просто стало противно.

После этих слов выражение скрытности уже не сходило с ее лица. У меня сложилось впечатление, что Маргарет решила утаить от меня нечто важное.

– Вы упоминали, что Франсис Айв отравилась, – сказал я. – Чем? Откуда она взяла яд? И как умер Патрик?

– Так же, как и она: выпил яд. Вы слышали когда-нибудь об абрине?

– Нет, кажется.

– Его получают из растения, которое называется четочник, оно водится в тропиках. Франсис Айв достала откуда-то несколько флаконов.

– Простите, но если они оба выпили яд и оба были найдены мертвыми, то откуда известно, что первой убила себя Франсис, а Патрик лишь последовал за ней?

Маргарет бросила на меня подозрительный взгляд.

– Вы никому в деревне не скажете? Только своим людям в Скотленд-Ярде, в Лондоне?

– Да. – Я решил, что в настоящих обстоятельствах Пуаро тоже сойдет за представителя Скотленд-Ярда.

– Прежде чем покончить с собой, Франсис Айв написала мужу записку, – сказала Маргарет. – Судя по всему, она была уверена в том, что тот ее переживет. Патрик тоже оставил записку, в которой… – Она умолкла.

Я ждал.

Наконец она продолжила:

– Записки помогли восстановить последовательность событий.

– А что с ними стало?

– Я их уничтожила. Амброуз Флауэрдейл отдал их мне, а я бросила их в огонь.

Это показалось мне очень любопытным.

– Зачем же вы это сделали? – спросил я.

– Я… – Маргарет шмыгнула носом и отвернулась. – Я не знаю, – твердо ответила она.

«Еще как знаешь», – подумал я. По ее сомкнутым, как створки раковины, губам было ясно, что она твердо решила не произносить больше ни слова на эту тему. И любые мои расспросы только укрепят ее решимость.

Я встал, чтобы пройтись, – от долгого сидения у меня затекли ноги.

– В одном вы были правы, – сказал я. – Теперь, когда я знаю историю Патрика и Франсис Айв, у меня действительно возникло желание поговорить с доктором Флауэрдейлом. Он ведь жил здесь, в деревне, когда это случилось. И сколь бы ни был точен ваш рассказ…

– Нет. Вы обещали.

– Мне бы очень хотелось расспросить его о Дженни Хоббс, к примеру.

– Я сама расскажу вам о Дженни. Что вы желаете знать? Похоже, что Франсис и Патрик оба находили ее незаменимой. Они к ней очень хорошо относились. Другие считали ее воспитанной и скромной – безвредной, пока она не сказала ту ужасную ложь. Хотя я не верю, что человек, способный ни с того ни с сего выдумать убийственную ложь, так уж безвреден в других отношениях. А еще у нее были запросы, не соответствовавшие ее положению. У нее изменилась речь.

– Как?

– Амброуз говорит, что внезапно. Еще вчера она разговаривала, как все служанки. А сегодня вдруг заговорила совсем другим тоном, и очень правильно.

«Грамматически безупречно, – подумал я. – «О, пожалуйста, пусть никто не открывает их ртов». Три рта, внутри каждого запонка с монограммой: грамматически все абсолютно верно. Черт побери, а ведь Пуаро, похоже, снова оказался прав».

– Амброуз сказал, что Дженни изменила манеру речи, подражая Патрику и Франсис Айв. Они ведь оба были образованными и очень хорошо говорили.

– Маргарет, скажите правду: почему вы так настроены не допустить моего разговора с Амброузом Флауэрдейлом? Может быть, вы боитесь, что он сообщит мне то, чего мне лучше не знать?

– Вам разговор с Амброузом все равно ничем не поможет, а ему может повредить, – сказала она твердо. – Из любого жителя деревни, кто только встретится вам на пути, вытрясайте душу, сколько хотите, я вам разрешаю. – Она улыбнулась, но ее взгляд оставался жестким. – Они и так напуганы – еще бы, виновных убирают одного за другим, а в глубине души они знают, что виновны все до единого, – ну а если вы сообщите им свое профессиональное мнение о том, что убийца не успокоится до тех пор, пока все причастные к смерти Патрика и Франсис Айв не будут препровождены в самые дальние глубины ада, то они и вовсе концы отдадут от страха.

– Ну, это уж слишком, – возразил я.

– У меня не совсем обычное чувство юмора. Чарльз всегда на это жаловался. Я никогда ему этого не говорила, но я не верю ни в Ад, ни в Рай. Нет, в Бога я верю, только не в такого, о каком нам все время твердят.

Вид у меня, должно быть, был весьма взволнованный. Вопросы теологии меня не интересовали; мне хотелось поскорее вернуться в Лондон и сообщить Пуаро все, что мне удалось узнать.

Маргарет продолжала:

– Бог, разумеется, один, но я ни на секунду не верю в то, что он хочет, чтобы мы бессловесно следовали Его заповедям и топтали ногами тех, кто оступился на этом пути. – Тут ее улыбка стала теплее, и она добавила: – По-моему, Бог видит мир скорее так, как вижу его я, а не так, как видела его покойная Ида Грэнсбери. Вы согласны?

Я невыразительно хмыкнул.

– Церковь учит нас тому, что только Бог нам судья, – продолжала Маргарет. – Так почему же Ида Грэнсбери не напомнила об этом Харриет Сиппель и ее безмозглым подпевалам? Почему обрушила проклятия на Патрика Айва? Если уж человек хочет изображать из себя образцового христианина, так пусть хотя бы потрудится не перевирать основные догматы своей религии.

– Вижу, вы все еще сердитесь из-за этой истории.

– Я буду сердиться до самого своего смертного часа, мистер Кэтчпул. Грешники загоняют в гроб человека куда менее грешного, чем они сами, – тут, пожалуй, рассердишься.

– Лицемерие – страшная штука, – поддакнул я.

– Кроме того, нет ничего ужасного в том, чтобы быть рядом с тем, кого по-настоящему любишь.

– Ну, я в этом не уверен. Если человек связан узами брака, то…

– К черту узы! – Маргарет подняла голову к портретам на стене и сказала: – Прости меня, дорогой Чарльз, но если двое любят друг друга, то пусть это не нравится Церкви и пусть это против правил… любовь есть любовь, как с ней поспоришь? Я знаю, тебе не нравится, когда я так говорю.

Мне, кстати, тоже не понравилось.

– Любовь в состоянии причинить массу проблем, – сказал я. – Если бы Нэнси Дьюкейн не любила Патрика Айва, я бы не расследовал сейчас тройное убийство.

– Что за глупости вы говорите. – Маргарет даже сморщила нос, глядя на меня. – Ненависть толкает людей на убийство, мистер Кэтчпул, ненависть, а не любовь. Любовь тут ни при чем. Пожалуйста, не будьте безрассудны.

– Я всегда верил в то, что самые трудные для исполнения правила даются нам как упражнение для характера, – парировал я.

– Да, но каких его сторон? Может быть, легковерия? Или слепого идиотизма. Библия со всеми своими заповедями – всего лишь книга, написанная когда-то человеком. Ее уже давно пора снабдить комментарием: «Слово Божье, искаженное и превратно истолкованное людьми».

– Мне пора, – сказал я, смущенный неожиданным оборотом, который принял наш разговор. – Время возвращаться в Лондон. Спасибо вам за ваше время и содействие. Вы мне очень помогли.

– Простите меня, – сказала Маргарет, провожая меня к выходу. – Обычно я ни с кем не говорю так откровенно, кроме Амброуза да Чарльза-на-стене.

– В таком случае, я должен быть польщен, – ответил я.

– Я провела всю жизнь, следуя правилам из старой пыльной Книги, мистер Кэтчпул. Поэтому я знаю, как это глупо. И потому всякий раз, как двое любящих отбрасывают всякие предосторожности и встречаются вопреки голосу рассудка… я восхищаюсь ими! Как восхищаюсь тем, кто убил Харриет Сиппель. Ничего не могу с собой поделать. Это не значит, что я одобряю убийство в целом. Вовсе нет. Нет, лучше уходите, пока я еще чего-нибудь не ляпнула.

Возвращаясь к «Голове Короля», я думал о том, какая странная вещь беседа и как далеко она может завести. Начинаешь с одного, а приходишь совершенно к другому и понятия не имеешь, как найти дорогу назад. Слова Маргарет так и звенели у меня в ушах: «Пусть это против правил… любовь есть любовь, с ней ведь не поспоришь?»

В гостинице я прошел мимо храпящего за своим столом Уолтера Стоукли и похотливо поглядывающего Виктора Микина и поднялся к себе, чтобы собрать вещи.

Сев в ближайший поезд до Лондона, я радостно прощался с Грейт-Холлингом, пока состав отходил от перрона. И все же сожаление о том, что не удалось поговорить с доктором Флауэрдейлом, кольнуло меня даже в этот радостный миг. Что скажет Пуаро, узнав про обещание, которое я дал Маргарет Эрнст? Наверняка не одобрит, да еще пройдется насчет англичан с их дурацким чувством чести, а я буду стоять перед ним, потупившись, точно школьник, и бубнить что-нибудь невразумительное в ответ, вместо того, чтобы взять и высказать ему свою точку зрения: уважая желания людей, все равно всегда узнаешь от них гораздо больше, чем действуя против их воли. Надо только показать им, что вы совсем не намерены вытрясать из них все, что им известно, и они скоро сами придут к вам и принесут как на блюдечке именно те ответы, которые вы ищете.

Я знал, что Пуаро меня не одобрит, но решил не обращать на это внимания. Если Маргарет Эрнст осмеливается не соглашаться с Богом, то и мне не грех время от времени поспорить с Эркюлем Пуаро. А он, если ему так необходимо поговорить с доктором Амброузом Флауэрдейлом, пусть сам едет в Грейт-Холлинг и беседует с ним.

Однако я надеялся, что этого не потребуется. Нэнси Дьюкейн – вот на ком нам предстояло сосредоточить свои усилия. На ней и на спасении жизни Дженни – если, конечно, еще не поздно. В тот момент я глубоко раскаивался в том, что отказывался видеть грозящую ей опасность раньше. Если удастся ее спасти, то это будет заслуга одного Пуаро, и ничья больше. И загадка тройного убийства в отеле «Блоксхэм» разрешится – если она вообще, конечно, разрешится, – тоже благодаря его усилиям. Разумеется, в Скотленд-Ярде это будет отмечено как дело, раскрытое мною, но все будут знать, что это победа Пуаро, а не моя. Более того, мои начальники только потому и решились оставить это дело за мной, что знали об участии, которое принимает в нем Пуаро, – вот и согласились не лезть в мои, а точнее в его, затеи. Таким образом, сложнейшее расследование было доверено знаменитому бельгийцу, а вовсе не мне.

Я задумался над тем, что было бы для меня предпочтительнее: потерпеть крушение, двигаясь под своими собственными парусами, или достичь цели исключительно при помощи Пуаро, и заснул.

Впервые мне приснился в поезде сон – будто все осуждают меня за какой-то грех, а я даже не знаю, в чем он состоит. Потом я увидел могильную плиту, на которой вместо имен Патрика и Франсис Айв было написано мое имя, а под ним – сонет о клевете. Подле могилы поблескивало что-то металлическое, и я почему-то знал, что это блестит втоптанная в землю запонка с моими инициалами. Весь в поту, с бешено колотящимся сердцем, я проснулся, когда поезд уже подползал к Лондону.

Глава 13

Нэнси Дьюкейн

Я, конечно, не знал о том, что Пуаро уже в курсе возможной причастности Нэнси Дьюкейн к нашим трем убийствам. Пока я уносил ноги из Грейт-Холлинга, он заручался помощью Скотленд-Ярда, чтобы посетить миссис Дьюкейн в ее доме.

Пуаро отправился к ней в тот же день с констеблем Стэнли Биром в качестве сопровождающего. Молоденькая горничная в крахмальном фартуке открыла им дверь большого белого особняка в Белгравии[39]. Пуаро ждал, что их проведут в гостиную, убранную с большим вкусом, где оставят ожидать появления хозяйки, и был очень удивлен, обнаружив Нэнси Дьюкейн в холле, у нижней ступени лестницы.

– Месье Пуаро? Добро пожаловать. Вижу, вы привели с собой полисмена. Должна сказать, все это довольно необычно.

В горле у Стэнли Бира что-то хрюкнуло, и он покраснел как свекла. Нэнси Дьюкейн была необыкновенно красивой женщиной, с персиковым цветом лица, сияющими темными волосами и синими глазами с длинными ресницами. На вид ей было лет около сорока, ее стильное платье отливало всеми оттенками павлиньего пера. Впервые в жизни Пуаро оказался не самым элегантным человеком в компании.

– Очень рад встрече с вами, мадам Дьюкейн. – Он поклонился. – Я поклонник вашего художественного таланта. За последние годы я имел счастье видеть одну или две ваши работы на выставках. Вы обладаете редчайшим даром.

– Спасибо. Вы очень добры. Табита возьмет у вас пальто и шляпы, если не возражаете, и мы перейдем в более уютное место для разговора. Вам чаю или кофе?

– Non, merci.

– Хорошо. Идемте.

Они перешли в небольшую гостиную, в которой я, к счастью, не был, а только слышал о ней от Пуаро. Она была полна портретов – так и вижу, как они таращатся на меня со стен…

Пуаро спросил, все ли работы принадлежат кисти самой Нэнси.

– О нет, – сказала она. – Здесь совсем немного моих. Я часто продаю свои работы и так же часто приобретаю чужие – по-моему, это нормально. Живопись – моя страсть.

– И моя также, – сообщил ей Пуаро.

– Смотреть только на свои полотна, по-моему, невыносимо грустно. Каждый раз, вешая у себя картину другого художника, я радуюсь, как будто приобретаю нового друга.

– D’accord. Вы все очень понятно объясняете.

Когда все сели, Нэнси сказала:

– Могу ли я перейти сразу к делу и спросить, что привело вас ко мне? По телефону вы сказали, что хотите провести в моем доме обыск. Пожалуйста, я не против, только зачем это нужно?

– Возможно, вы уже читали в газетах, мадам, что в прошлый четверг вечером в отеле «Блоксхэм» были убиты трое постояльцев.

– В «Блоксхэме»? – Нэнси засмеялась. Вдруг ее лицо погрустнело. – О господи, вы это серьезно? Трое? Вы уверены? Я всегда думала, что «Блоксхэм» – превосходное место. Просто не могу представить, чтобы там кого-то убили.

– Значит, вы знаете этот отель?

– О да. Я часто пью там чай. Лаццари, их управляющий, такой милый. А еще у них пекут замечательные булочки – лучшие в Лондоне. Мне так жаль… – Она помолчала. – Извините, глупо говорить о каких-то булочках, когда убиты трое людей. Ужасно. Только я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

– Так, значит, вы не читали об этом в газетах? – повторил Пуаро.

– Нет. – Нэнси Дьюкейн поджала губы. – Я не читаю газет и не держу их у себя в доме. В них полно всяких несчастий. А я не люблю несчастья.

– Значит, вы не знаете имен убитых?

– Нет. И знать не хочу. – Нэнси вздрогнула.

– К сожалению, мне придется сообщить их вам, хотите вы того или нет. Их звали Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус.

– О, нет, нет. О, месье Пуаро! – Нэнси прижала ко рту ладонь.

Около минуты она не могла говорить, наконец сказала:

– Это не шутка, нет? Пожалуйста, скажите, что вы пошутили.

– Это не шутка. Простите меня, мадам. Я огорчил вас.

– Это их имена меня огорчили. Мне нет дела, живы они или умерли, я все равно не хочу думать о них. Понимаете, стремление избежать столкновения с неприятным свойственно всем, хотя это и не всегда удается, а я… я более чувствительна ко всему неприятному, чем многие.

– Вы много страдали в жизни?

– Я не желаю обсуждать свою частную жизнь. – Нэнси отвернулась.

Скажи ей Пуаро в тот момент, что его намерения в этом отношении прямо противоположны ее чувствам, вряд ли бы это помогло. Проникать в тайны частной жизни совершенно незнакомых ему людей, с которыми он к тому же никогда не встретится снова, было его страстью.

Но он воздержался и сказал следующее:

– Тогда давайте вернемся к полицейскому расследованию, которое привело меня сюда. Итак, имена трех жертв убийства вам знакомы?

Нэнси кивнула.

– Раньше я жила в деревне под названием Грейт-Холлинг, это в Калвер-Вэлли. Вы наверняка о ней не слышали. Никто не слышал. Харриет, Ида и Ричард были моими соседями. Но я уже много лет их не видела и ничего о них не знаю. С тринадцатого года, когда я переехала в Лондон. Неужели их вправду убили?

– Oui, мадам.

– В отеле «Блоксхэм»? Но что они там делали? Как оказались в Лондоне?

– Это как раз те вопросы, на которые у меня пока нет ответа, – сказал ей Пуаро.

– Но это же бессмысленно, убивать их. – Нэнси вскочила со стула и заходила от стены к двери и обратно. – Единственный человек, который мог бы это сделать, этого не делал!

– Кто этот человек?

– О, не обращайте на меня внимания. – Нэнси вернулась к стулу и снова села. – Простите. Ваша новость потрясла меня, как видите. Я ничем не могу вам помочь. И… не сочтите за грубость, но сейчас вам лучше уйти.

– Вы имели в виду себя, мадам, говоря о том единственном человеке, который мог совершить эти убийства? Но вы этого не делали?

– Нет… – Нэнси произнесла это медленно, но ее глаза метались по комнате. – А, теперь я поняла, о чем вы. До вас дошла какая-нибудь сплетня, вот вы и решили, что это я их убила. И поэтому вы хотите обыскать мой дом. Но я никого не убивала. Ищите сколько хотите, месье Пуаро. Скажите Табите, пусть она покажет вам все комнаты – их так много, что, если вас никто не будет сопровождать, вы пропустите одну из них.

– Благодарю вас, мадам.

– Вы не найдете ничего, что может бросить на меня тень, потому что ничего такого здесь нет. Однако лучше бы вам уйти. Сказать вам не могу, до какой степени вы меня расстроили.

Стэнли Бир встал, сказав:

– Я начну. Спасибо за содействие, миссис Дьюкейн. – Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Вы ведь умны, не так ли? – спросила Нэнси Дьюкейн у Пуаро таким тоном, словно это было очко не в его пользу. – Да, вы именно так умны, как говорят о вас люди. Я вижу это по вашим глазам.

– Многие считают, что у меня превосходный ум, oui.

– Как гордо вы об этом говорите. А по-моему, превосходный ум ничего не стоит, если при нем нет столь же превосходного сердца.

– Naturellement[40]. Как любители великого искусства, мы с вами обязаны верить в это. Искусство говорит душе и сердцу значительно больше, чем уму.

– Согласна, – ответила Нэнси тихо. – Знаете, месье Пуаро, ваши глаза… в них виден не просто ум. В них мудрость. Они заглядывают глубоко назад. О, вы, конечно, не можете знать, что я имею в виду, но это правда. Они прекрасно смотрелись бы на портрете, но я уже никогда не смогу нарисовать вас, не теперь, не после того, как вы принесли в мой дом эти ужасные имена.

– Я сожалею.

– Это ваша вина, – без обиняков заявила Нэнси. Она сцепила ладони. – О, наверное, я могу сказать вам: да, это о себе я говорила прежде. Я – та, кто мог бы убить Харриет, Иду и Ричарда, но, как вы уже слышали от меня самой, я этого не делала. Поэтому я не понимаю, что могло случиться.

– Они вам не нравились?

– Я их ненавидела. Сколько раз я желала им смерти. О боже! – Нэнси вдруг прижала к щекам ладони. – Неужели они и вправду умерли? Полагаю, я должна испытывать радость или хотя бы облегчение. Я хочу радоваться, но я не могу радоваться, стоит мне только подумать о Харриет, Иде и Ричарде. Какая злая ирония, правда?

– За что вы их так не любили?

– Я не желаю об этом говорить.

– Мадам, я не стал бы спрашивать, если бы не считал это необходимым.

– И тем не менее я не желаю вам отвечать.

Пуаро вздохнул.

– Где вы были в прошлый четверг вечером, от семи пятнадцати до восьми часов?

Нэнси нахмурилась.

– Представления не имею. Хватит с меня того, что приходится помнить, что и когда я делаю на этой неделе. Хотя подождите. Четверг, конечно. Я была здесь, в доме через дорогу, у моей подруги Луизы. Луизы Уоллес. Накануне я как раз дописала ее портрет и в тот вечер перенесла его к ним и осталась на ужин. Я была у них примерно с шести и до десяти. Просидела бы и дольше, если бы мужа Луизы, Сент-Джона, не было дома. Жуткий сноб. Сама Луиза такая милая, ни в ком не видит недостатков – вы наверняка встречали таких людей. Она считает, что раз мы с Сент-Джоном оба занимаемся живописью, то должны обожать друг друга, но я его терпеть не могу. Он уверен, что его тип живописи превосходит мой, и никогда не упускает возможности напомнить мне об этом. Трава и рыба – вот что он рисует. Старые засохшие листья и белоглазая селедка и треска!

– Он рисует картины на темы ботаники и зоологии?

– Мне неинтересен художник, ни разу не изобразивший человеческого лица, – сказала Нэнси решительно. – Мне очень жаль, но так оно и есть. Сент-Джон говорит, что нельзя нарисовать человеческое лицо, не рассказав при этом историю, а начав рассказывать историю, художник неизбежно искажает визуальную информацию, или что-то в этом духе. Но что плохого в историях?

– А история Сент-Джона Уоллеса о вечере прошлого четверга совпадает с вашей? – спросил Пуаро. – Он подтвердит, что вы пробыли в его доме с шести часов вечера почти до десяти?

– Конечно. Это же абсурдно, месье Пуаро. Вы задаете мне вопросы, какие обычно задают убийцам, но я никого не убивала. Кто вам сказал, что эти убийства совершила я?

– Вас видели, когда вы в сильнейшем волнении выбежали из отеля «Блоксхэм» после восьми вечера. На бегу вы уронили два ключа. Вы наклонились, чтобы поднять их, а потом побежали дальше. Свидетель, который вас видел, узнал ваше лицо по снимкам в газетах и понял, что вы – знаменитая художница Нэнси Дьюкейн.

– Это просто невозможно. Ваш свидетель ошибается. Спросите Сент-Джона и Луизу Уоллес.

– Обязательно спрошу, мадам. Bon, теперь я хочу задать вам другой вопрос: вам знакомы инициалы Пи Ай Джей или, может быть, Пи Джей Ай? Возможно, они тоже принадлежат кому-нибудь из Грейт-Холлинга?

Краска отхлынула от лица Нэнси.

– Да, – прошептала она. – Патрик Джеймс Айв. Он был там викарием.

– А! Этот викарий, он, кажется, умер трагической смертью, не так ли? И его жена тоже?

– Да.

– Что с ними случилось?

– Я не буду об этом говорить. Не буду!

– Это чрезвычайно важно. Я должен умолять вас рассказать мне.

– Нет! – воскликнула Нэнси. – У меня не получится, даже если я попытаюсь. Я так давно не говорила об этом, я… – Несколько мгновений она открывала и закрывала рот, не произнося ни слова. Затем ее лицо исказила гримаса боли. – Что произошло с Харриет, Идой и Ричардом? – спросила она наконец. – Как их убили?

– Их отравили.

– О, как это ужасно! Но верно.

– В каком смысле, мадам? Патрик Айв и его жена тоже умерли в результате отравления?

– Я не буду говорить о них, повторяю вам!

– А вы знали в Грейт-Холлинге некую Дженни?

Нэнси тихо вскрикнула и поднесла к горлу ладонь.

– Дженни Хоббс. Мне нечего сказать о ней, совсем нечего! Не спрашивайте меня больше ни о чем! – Она сморгнула слезы. – Почему люди так жестоки, месье Пуаро? Вы знаете ответ на этот вопрос? Нет, не говорите! Давайте поговорим о чем-нибудь другом, о чем-нибудь возвышенном. Об искусстве, например, раз уж мы оба его любим.

Нэнси встала и подошла к большому портрету, висевшему слева от окна. На нем был изображен мужчина с непокорными черными волосами, широким ртом и раздвоенным подбородком. Он улыбался. Так, словно вот-вот рассмеется.

– Мой отец, – сказала Нэнси. – Альбинус Джонсон. Возможно, вы слышали это имя.

– Оно мне знакомо, хотя я не помню, в какой связи, – сказал Пуаро.

– Он умер два года назад. В последний раз я видела его, когда мне было девятнадцать. А сейчас мне сорок два.

– Пожалуйста, примите мои соболезнования.

– Это не я его нарисовала. Я даже не знаю, кто и когда. На картине нет ни даты, ни подписи, так что художник наверняка ничего из себя не представлял – любитель, – но… мой отец на ней улыбается, вот почему эта картина висит у меня на стене. Жаль, что он мало улыбался при жизни… – Нэнси умолкла и повернулась к Пуаро. – Видите? – спросила она. – Сент-Джон Уоллес не прав! Это дело искусства – заменять настоящие, но грустные истории, выдуманными, но счастливыми.

В дверь громко постучали, вошел констебль Стэнли Бир. По тому, как он смотрел только на детектива, избегая взгляда Нэнси Дьюкейн, Пуаро понял – он что-то нашел.

– Я кое-что обнаружил, сэр.

– Что же?

– Два ключа. Они были в кармане пальто, темно-синего, с меховыми манжетами. Горничная сказала, что оно принадлежит миссис Дьюкейн.

– Что за ключи? – спросила Нэнси. – Дайте посмотреть. Я вообще не храню ключи в карманах. Для них в доме есть специальный ящик.

Но Бир на нее даже не взглянул. Вместо этого он подошел к креслу Пуаро, остановился напротив, протянул руку и разжал кулак.

– Что у него там? – нетерпеливо спросила Нэнси.

– Два ключа с гравированными номерами и надписью «Отель «Блоксхэм», – торжественно сказал Пуаро. – Комната 121 и комната 317.

– Эти номера должны для меня что-то значить? – спросила Нэнси.

– Это номера двух из трех комнат, в которых были совершены убийства, мадам: 121 и 317. Свидетель, который видел, как вы выбегали из отеля «Блоксхэм» в вечер убийства, сказал, что вы уронили два ключа с номерами: сто с чем-то и триста с чем-то.

– О, какое необычайное совпадение! О, месье Пуаро! – Нэнси засмеялась. – Вы уверены, что вы и вправду умны? Разве вы не видите, что творится у вас под носом? Может быть, эти огромные усы заслоняют вам обзор? Кто-то решил во что бы то ни стало выставить меня убийцей. Это даже любопытно! Забавно будет узнать, кто именно – конечно, при условии, что меня саму не поволокут раньше на виселицу.

– Кто имел возможность положить эти ключи в карман вашего пальто между вечером четверга и сегодняшним днем? – спросил ее Пуаро.

– Откуда мне знать? Любой, мимо кого мне случилось проходить на улице, мог это сделать. Я часто ношу синее пальто. Знаете, в этом есть легкая иррациональность.

– Пожалуйста, объясните.

На несколько секунд Нэнси погрузилась в задумчивость. Затем, словно вынырнув на поверхность, сказала:

– Любой, кому Харриет, Ида и Ричард не нравились настолько, чтобы он рискнул их убить… почти наверняка должен испытывать симпатию ко мне. И все же именно меня пытаются выставить убийцей.

– Арестовать ее, сэр? – спросил у Пуаро Стэнли Бир. – Взять под стражу?

– Не смешите меня, – отозвалась Нэнси устало. – Я только сказала «меня пытаются выставить убийцей», а вы уже и поверили? Вы кто, полицейский или попугай? Если вам так надо кого-нибудь арестовать, арестуйте вашего свидетеля. Что, если он не только лгун, но и убийца? Об этом вы не подумали? Перейдите лучше через дорогу и послушайте, что вам скажут Сент-Джон и Луиза Уоллес. Другого способа положить конец этой глупости не существует.

Пуаро не без некоторого труда поднялся с кресла; оно было из тех, в которых человеку его роста и комплекции легко утонуть с головой.

– Именно так мы и поступим, – сказал он. Потом, обращаясь к Стэнли Биру, добавил: – Никого пока арестовывать не нужно, констебль. Не думаю, мадам, чтобы вы сохранили эти ключи в том случае, если бы действительно совершили убийства в комнатах 121 и 317 отеля «Блоксхэм». Разве вы не избавились бы от них?

– Конечно. Я избавилась бы от них при первой же возможности, верно?

– А теперь я иду к мистеру и миссис Уоллес.

– Вообще-то, – сказала Нэнси, – они лорд и леди Уоллес. Луизе все равно, а вот Сент-Джон не простит, если вы лишите его титула.

* * *

Совсем скоро Пуаро уже стоял рядом с Луизой Уоллес в ее гостиной, где та, словно завороженная, смотрела на свой портрет работы Нэнси Дьюкейн.

– Разве он не великолепен? – выдохнула она. – Нэнси льстит мне, но это нисколько не оскорбляет. С таким круглым и румяным лицом, как у меня, всегда есть опасность оказаться похожей на жену фермера, но на ее портрете это совсем не так. Конечно, вид у меня тут не изысканный, но вполне милый, как мне кажется. Сент-Джон даже сказал «роскошный» – выражение, которого он никогда не употреблял по отношению ко мне раньше, – но картина навела его на эту мысль. – Она засмеялась. – Разве не прекрасно, что в мире есть такие талантливые люди, как Нэнси?

Но Пуаро не мог сосредоточиться на портрете. Коллега безупречно накрахмаленной Табиты, горничной Нэнси Дьюкейн, юное и неуклюжее создание по имени Доркас, дважды уронила его пальто и один раз – шляпу, на которую ухитрилась к тому же наступить.

При более строгом присмотре дом Уоллесов мог быть весьма уютным, но, как убедился в тот день Пуаро, управление им оставляло желать много лучшего. Все, кроме самой тяжелой мебели, чинно выстроенной вдоль стен, выглядело так, словно огромной силы ураган, ворвавшись внутрь, подхватил предметы, закружил их в своем вихре, а потом внезапно стих, и вещи упали ровно там, где их оставила подъемная сила ветра. Пуаро не переносил беспорядка; он мешал ему думать.

Наконец, подхватив с пола пальто бельгийца и его потоптанную шляпу, Доркас удалилась, оставив детектива и Луизу Уоллес одних. Стэнли Бир заканчивал обыск у Нэнси Дьюкейн, а его светлости не было дома; судя по всему, утром он уехал в свое загородное поместье. Пуаро уже заметил на стенах несколько рам с «сухой травой и белоглазой селедкой и треской», как выразилась Нэнси Дьюкейн, и подумал, что это, должно быть, и есть работы Сент-Джона Уоллеса.

– Извините меня за Доркас, – сказала Луиза. – Она совсем новенькая, к тому же самое беспомощное существо из всех, кому когда-либо доводилось сваливаться нам на голову, но я не признаю поражений. Она у нас только три дня. Немного времени и терпения, и она всему научится. Если бы она еще не тряслась как осиновый лист! Я знаю, почему это с ней случается: она твердит себе, что ни за что не должна уронить пальто и шляпу важного гостя, сама тут же представляет себе, как они падают, – и все немедленно валится у нее из рук. С ума сойти можно!

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро. – Леди Уоллес, касательно прошлого четверга…

– Ах да, мы же об этом говорили, а потом я привела вас сюда, посмотреть на портрет. Да, Нэнси была в тот вечер здесь.

– С которого и до которого часа, мадам?

– Я точно не помню. Знаю, мы договаривались, что она придет в шесть и принесет картину, и, по-моему, она не опоздала ни на минуту. К сожалению, я совсем не помню, когда она ушла. Приблизительно часов в десять или позже.

– И все это время она провела здесь – от прихода до ухода? Никуда не отлучалась?

– Нет. – У Луизы Уоллес был озадаченный вид. – В шесть она пришла с картиной, мы просидели все вместе до десяти, и потом она ушла совсем. А в чем дело?

– Вы можете подтвердить, что миссис Дьюкейн ушла отсюда не раньше половины девятого?

– О боже, ну, конечно. Она ушла значительно позже. В половине девятого мы все были еще за столом.

– Кто «мы»?

– Нэнси, Сент-Джон и я.

– А ваш супруг, если бы я мог поговорить с ним сейчас, подтвердил бы ваши слова?

– Да. Надеюсь, вы не хотите сказать, что я обманываю вас, месье Пуаро?

– Нет-нет. Pas du tout.

– Вот и хорошо, – сказала Луиза Уоллес решительно. И снова повернулась к портрету. – Знаете, ей особенно удается цвет. Нет, конечно, она замечательно рисует и лица, но ее особый талант – создание цветовой гаммы. Посмотрите, к примеру, как свет падает на мое зеленое платье.

Пуаро видел, о чем речь. Зелень платья словно переливалась, казалась то светлее, то гуще. Никакой постоянной тени не было. Свет словно менялся прямо на глазах у зрителя; таково было искусство Нэнси Дьюкейн. На портрете Луиза Уоллес в зеленом платье с глубоким вырезом сидела в кресле; рядом, на деревянном столике, стояли синий кувшин и тазик для умывания. Пуаро прошелся по комнате, оглядывая картину то с одной точки, то с другой.

– Я хотела заплатить Нэнси за этот портрет по ее обычной таксе, но она отказалась наотрез, – сказала Луиза Уоллес. – Мне повезло иметь такую щедрую подругу. Знаете, кажется, мой муж меня немного к ней ревнует, – я имею в виду картину. Наш дом полон его картин, ни одной свободной стены нет. Одни его картины, пока не привезли этот портрет. У них с Нэнси соперничество. Глупое, я не обращаю на него внимания. Они оба отличные художники, каждый по-своему.

«Значит, Нэнси Дьюкейн подарила картину Луизе Уоллес», – размышлял Пуаро. Совершенно бесплатно или все-таки в обмен на алиби? Немногие верные друзья в состоянии не поддаться на уговоры сказать маленькую безобидную ложь, получив такой роскошный подарок. Пуаро сомневался, стоит ли говорить Луизе о том, что его привело к ней расследование убийства. Пока она ничего об этом не знала.

От этих размышлений его отвлекло появление горничной Доркас, которая ввалилась в комнату с тревожным и озабоченным лицом.

– Прошу прощения, сэр!..

– В чем дело? – Пуаро уже готов был услышать, что она по нечаянности подожгла его пальто и шляпу.

– Не желаете чашку чая или кофе, сэр?

– Вы об этом пришли меня спросить?

– Да, сэр.

– И только? Ничего больше не случилось?

– Нет, сэр. – Доркас смотрела на него озадаченно.

– Bon. В таком случае, да, пожалуйста, кофе. Спасибо.

– Вот и правильно, сэр.

– Вы это видели? – проворчала Луиза Уоллес, когда Доркас протопала из комнаты вон. – Невероятно, правда? Я была уверена, что она пришла объявить об увольнении в связи с тем, что ее мать лежит при смерти. Нет, с этой девушкой не хватит никакого терпения. Надо бы мне взять да и уволить ее, но даже плохая помощь лучше, чем никакой. В наше время так трудно найти приличную служанку.

Пуаро выразил свое сочувствие подобающими случаю звуками. Обсуждать прислугу ему нисколько не хотелось. Куда больше его интересовали собственные идеи, в особенности та, которая осенила его, пока леди Уоллес жаловалась на горничную, а он разглядывал синий умывальный прибор на ее портрете.

– Мадам, позвольте спросить… эти другие картины на стенах – работы вашего мужа?

– Да.

– Как вы и говорили, он тоже замечательный художник. Буду польщен, мадам, если вы соблаговолите показать мне ваш прекрасный дом. С удовольствием взгляну на картины вашего мужа. Вы ведь говорили, что они на каждой стене?

– О, да. Я с удовольствием устрою вам экскурсию по картинной галерее Сент-Джона, и вы убедитесь, что я нисколько не преувеличиваю. – Луиза просияла и захлопала в ладоши. – Замечательно! Хотя жалко, что Сент-Джона нет дома, – он рассказал бы вам куда больше о своих картинах, чем я. Но я буду стараться. Вы бы удивились, месье Пуаро, если бы узнали, сколько людей в нашем доме никогда даже не заикаются о картинах. Взять хотя бы Доркас. Если бы на месте картин висели кухонные полотенца в рамах, она бы и то чаще на них смотрела. Ну что же, начнем, пожалуй, с холла?

Прогуливаясь по дому и осматривая многочисленные изображения растений, рыб и пауков, предложенные его вниманию, Пуаро радовался тому, что знает толк в живописи. Что до соперничества между Сент-Джоном Уоллесом и Нэнси Дьюкейн, то у него уже сложилось определенное мнение. Картины лорда Уоллеса были тщательно прорисованы, у них были свои достоинства, но они не пробуждали в зрителе никаких чувств. Нэнси Дьюкейн обладала более значительным талантом. Она смогла ухватить самую суть личности Луизы Уоллес и заключить ее в портрете так, что модель продолжала жить на холсте. Пуаро захотелось снова взглянуть на портрет перед уходом, и не только для того, чтобы убедиться, что он не ошибся касательно одной маленькой детали, которую заметил еще раньше.

Тут на площадке лестницы появилась Доркас.

– Ваш кофе, сэр.

Пуаро, который стоял в кабинете Сент-Джона Уоллеса, шагнул ей навстречу, чтобы взять у нее из рук чашку. Девушка отпрыгнула так, словно не ожидала, что он способен двигаться, и, конечно, пролила бо́льшую часть напитка на свой белый передник.

– Ой! Простите, сэр, корова я неуклюжая… Пойду принесу вам еще чашку.

– Нет-нет, пожалуйста, не нужно. – Пуаро схватил остатки кофе и выпил его залпом, пока еще было что пить.

– Эта, пожалуй, моя любимая, – сказала Луиза Уоллес, не выходя из кабинета. Она показывала на картину, которую Пуаро со своего места не мог видеть. – «Паслен сладко-горький: Соланум Дулькамара». Четвертое августа прошлого года, видите? Это подарок Сент-Джона мне на годовщину нашей с ним свадьбы. Тридцать лет. Красиво, правда?

– Вы уверены, что не хотите больше кофе? – спросила Доркас.

– Четвертое… Sacré tonnerre, – прошептал Пуаро, ощутив нарастающее возбуждение. Он вернулся в кабинет и еще раз посмотрел на изображение паслена.

– Он уже отвечал на этот вопрос, Доркас. Нет, он не хочет больше кофе.

– Так мне ж не трудно, мадам, чес-слово, не трудно. Он ведь хотел кофе, а получил полупустую чашку.

– Когда ничего нет, то и видеть нечего, – загадочно размышлял Пуаро. – И думать не о чем. Увидеть ничто – вещь трудная даже для Пуаро, пока он не увидит в другом месте то, что должно было быть, но чего не было. – Он взял руку Доркас и поцеловал. – Моя дорогая юная леди, то, что вы принесли мне сейчас, куда важнее кофе!

– О-о-о. – Доркас откинулась назад и вытаращила глаза. – Сэр, у вас глаза стали совсем зеленые.

– Что вы имеете в виду, месье Пуаро? – спросила Луиза Уоллес. – Доркас, пойдите займитесь делом.

– Да, мадам. – Девушка поспешила прочь.

– Я признателен не только Доркас, но и вам, мадам, – сказал Пуаро. – Когда я пришел в ваш дом – как давно это было? – полчаса тому назад, я еще не все ясно видел. Передо мной были лишь загадки и путаница. Теперь я начинаю понимать… Связность мышления – вот что важнее всего.

– О! – Луиза, похоже, была разочарована. – Ну, если вам уже пора…

– О нет-нет, вы меня неправильно поняли. Pardon, madame. Это моя вина: я недостаточно ясно выразился. Конечно, сначала мы должны закончить наше искусствоведческое турне. Сколько еще нам предстоит исследовать! Только после этого я вернусь к себе и предамся размышлениям.

– Вы уверены? – Луиза смотрела на него с выражением близким к тревоге. – Ну что ж, продолжим, если вам не скучно. – И она взялась с энтузиазмом комментировать картины мужа, переводя посетителя из комнаты в комнату.

В одной из гостевых спален – последней комнате верхнего этажа, где они оказались, – стоял набор для умывания: белый кувшин с тазом, на кувшине красно-зелено-синий герб. Они стояли на деревянном столике, рядом с креслом; Пуаро видел их на портрете Луизы Уоллес работы Нэнси Дьюкейн. Он сказал:

– Прошу прощения, мадам, а где находится синий умывальный прибор с портрета?

– Синий умывальный прибор, – повторила за ним Луиза Уоллес, явно сконфуженная.

– Думаю, вы здесь позировали Нэнси Дьюкейн для портрета, n’est-ce pas?

– Да, в этой спальне. И… минуточку! Этот кувшин и этот тазик из другой комнаты!

– И все же они не там. Они здесь.

– Вот именно. Однако… где же тогда синий кувшин с тазиком?

– Я не знаю, мадам.

– Ну, наверное, они в другой спальне. В моей, например. Может быть, Доркас их поменяла. – И она прибавила шагу, отправляясь на поиски пропажи.

Пуаро последовал за ней.

– Ни в одной спальне прибора для умывания больше нет, – сказал он.

После долгих поисков Луиза Уоллес произнесла сквозь стиснутые зубы:

– Бездарная девчонка! Я знаю, что случилось, месье Пуаро. Доркас его разбила, а мне сказать побоялась. Пойдемте, спросим ее сейчас. Конечно, она все будет отрицать, но это единственное возможное объяснение. Кувшины с тазами не исчезают просто так, и сами из комнаты в комнату не прыгают.

– Когда вы в последний раз видели синий умывальный прибор, мадам?

– Я не знаю. Я на них вообще внимания не обращала. Я редко бываю в гостевых спальнях.

– Могла ли Нэнси Дьюкейн забрать его с собой, когда уходила от вас в прошлый четверг вечером?

– Нет. Зачем он ей? Какая глупость! Я сама проводила ее до двери и простилась с ней, и помню, что у нее в руках не было ничего, кроме ключа от ее дома. Кроме того, Нэнси не воровка. А вот Доркас… Да, точно! Она его не разбила, она его украла, я уверена – но как мне это доказать? Она ведь будет все отрицать.

– Мадам, окажите мне любезность: не обвиняйте Доркас в воровстве или еще в чем-то. Я не думаю, что это ее вина.

– Тогда где мой синий кувшин?

– Об этом я еще должен подумать, – сказал Пуаро. – Один миг, и я оставлю вас в покое, но прежде могу ли я еще раз взглянуть на ваш замечательный портрет работы Нэнси Дьюкейн?

– Конечно, с удовольствием покажу его вам.

Вместе Луиза Уоллес и Эркюль Пуаро спустились в гостиную и остановились перед портретом.

– Чертова девчонка, – бурчала Луиза. – Теперь я изо всего портрета вижу только таз и кувшин.

– Oui. Они выделяются, не так ли?

– Раньше они у меня были, а теперь их нет, и куда они, спрашивается, подевались? О боже, до чего неприятный сегодня день!

* * *

Едва Пуаро переступил порог пансиона Бланш Ансворт, как та, по своему обыкновению, бросилась к нему с вопросом, не надо ли ему что-нибудь принести.

– Да, пожалуйста, – сказал он ей. – Мне нужен лист бумаги и карандаши, чтобы рисовать. Цветные карандаши.

У Бланш вытянулось лицо.

– Бумаги я вам принесу, но вот насчет цветных карандашей даже не знаю, есть они у меня или нет; разве только обычные, графитные.

– А! Серый: самый лучший цвет.

– Мистер Пуаро, вы шутите? Серый?

– Oui. – Пуаро постучал себя по лбу. – Цвет маленьких серых клеточек.

– Ну нет. Мне подавай розовый или сиреневый.

– Цвета не имеют значения: зеленое платье, синий умывальный прибор или белый.

– Я вас не понимаю, мистер Пуаро.

– Я и не прошу вас понимать меня, миссис Ансворт – принесите мне лист бумаги и один из ваших обычных графитных карандашей. И конверт. Я сегодня много говорил о живописи. Настала пора Эркюлю Пуаро самому создать произведение искусства!

Двадцать минут спустя, сидя за столом в гостиной, бельгиец снова вызвал Бланш Ансворт. Когда она появилась, он вручил ей запечатанный конверт и сказал:

– Пожалуйста, позвоните в Скотленд-Ярд. Попросите их приехать без промедления, забрать это и передать констеблю Стэнли Биру. На конверте написано его имя. Пожалуйста, скажите им, что это важно. В связи с убийствами в отеле «Блоксхэм».

– Я думала, вы рисуете картину, – сказала Бланш.

– Моя картина в этом конверте, вместе с письмом.

– О. Значит, я не смогу на нее посмотреть?

Пуаро улыбнулся.

– Вам совершенно необязательно видеть ее, мадам, если, конечно, вы не работаете в Скотленд-Ярде, что, насколько я знаю, обстоит не так.

– О. – Бланш Ансворт явно обиделась. – Хорошо. Я позвоню, – сказала она.

– Merci, madame.

Когда через пять минут Бланш вернулась, у нее на щеках горели красные пятна, а ко рту была прижата ладонь.

– О господи, мистер Пуаро, – сказала она. – О, какая ужасная новость. Не понимаю, что нынче происходит с людьми.

– Какая новость?

– Я позвонила в Скотленд-Ярд, как вы просили – они сказали, что пришлют кого-нибудь забрать ваш конверт. И тут телефон зазвонил опять, не успела я положить трубку. О, мистер Пуаро, какой ужас!

– Успокойтесь, мадам. Расскажите мне все, пожалуйста.

– В «Блоксхэме» новое убийство! Не знаю, что творится в этих дорогих отелях, просто ума не приложу.

Глава 14

Мысли в зеркале

Прибыв в Лондон, я сразу направился в «Плезантс», где надеялся застать Пуаро, но не обнаружил ни одного знакомого лица, кроме той официантки, с «волосами вразлет», как называл ее Пуаро. Я всегда считал ее изюминкой этого заведения и приходил в «Плезантс» не только из-за хорошей еды, но и из-за нее. Как же ее имя? Пуаро ведь говорил. Ах да: Фи Спринг, сокращенно от Юфимия.

Мне она нравилась главным образом из-за двух фраз, которые произносила при каждой нашей встрече. Произнесла она их и сейчас. Первая выражала ее давнишнее желание переименовать «Плезантс» из кофейни в чайную, каковое переименование должно было правильно отразить достоинства обоих напитков, после чего она добавляла:

– Ну, как с вами обращаются в Скотленд-Ярде? Я бы не прочь у вас поработать, но только начальником, имейте в виду.

– Ну, вы-то уж точно командовали бы там парадом, в этом я не сомневаюсь, – ответил я. – Да и здесь в один прекрасный день будет висеть вывеска «Чайная «Плезантс».

– Вряд ли. Это единственное, что мне не позволяют здесь менять. Да и мистеру Пуаро это вряд ли понравилось бы, правда?

– Он был бы в шоке.

– Смотрите, не рассказывайте ему, да и никому другому тоже. – Фи клялась, что о своей мечте сменить название места работы она не говорила никому, кроме меня.

– Не буду, – успокоил ее я. – Вот что я вам скажу: приходите работать со мной, будем вместе раскрывать преступления, а я попрошу начальство переименовать наше заведение в чайную «Скотленд-Ярд». Мы ведь пьем на работе чай, так что новое название не будет некстати.

– Хм-м-м. – Мое предложение ее явно не впечатлило. – Я слышала, женщинам-полицейским приходится увольняться со службы, когда они выходят замуж… Ну и ладно; по мне, так лучше раскрывать преступления с вами, чем стирать рубашки какому-то там мужу.

– Вот так?..

– Только не приставайте ко мне с предложениями выйти за вас замуж.

– На этот счет можете быть спокойны.

– А вы милый, правда?

Чтобы выбраться из этой ловушки, я сказал:

– Я никого не собираюсь звать замуж, но если мои родители приставят мне когда-нибудь к виску пистолет и велят жениться, то первой, кому я предложу свою руку и сердце, будете вы, идет?

– Лучше уж я, чем какая-нибудь романтическая барышня с полной головой всякой чепухи. Ее ждет разочарование.

Развивать любовную тему дальше мне не хотелось. Я сказал:

– Кстати, о совместном раскрытии преступлений… Как, по-вашему, Пуаро зайдет сюда сегодня? Я надеялся, что он уже сидит здесь, поджидает Дженни Хоббс.

– Дженни Хоббс, говорите? Значит, вы узнали ее фамилию? Мистер Пуаро будет доволен, когда узнает, из-за кого он так волнуется. Может быть, даже перестанет меня донимать. Каждый раз, стоит мне повернуться, он уже тут как тут, путается у меня под ногами со своими вопросами, все одними и теми же. Я ведь не спрашиваю его о том, где вы, – никогда не спрашиваю!

Это последнее заявление меня прямо-таки огорошило.

– А зачем это вам? – спросил я.

– Низачем, вот я и не спрашиваю. И вообще, с теми, кто сам привык задавать людям вопросы, надо еще трижды подумать, прежде чем их о чем-нибудь спросить. Так что еще вы выяснили насчет этой Дженни?

– К сожалению, ничего такого, что я мог бы вам рассказать.

– Ну, тогда я вам кое-что расскажу. Мистеру Пуаро это будет интересно.

Фи потащила меня к свободному столику. Мы сели, и она сказала:

– В тот вечер, когда Дженни пришла сюда, – в прошлый четверг – на ней прямо лица не было. Я говорила мистеру Пуаро, что заметила кое-что странное, а потом забыла что. Так вот, я вспомнила. На улице было темно, а я не задернула занавески. Я никогда этого не делаю. Пусть в переулке хоть наши окна светят, все веселее, так я думаю. Да и прохожие скорее зайдут на огонек, если смогут заглянуть внутрь.

– В особенности если увидят внутри вас, – поддразнил ее я.

Она сделала большие глаза.

– В этом все и дело, – сказала она.

– В каком смысле?

– Когда я велела ей закрыть дверь, Дженни метнулась к окну и стала смотреть на улицу. С таким видом, как будто за ней кто-то гонится. Долго она так смотрела, но что она могла увидеть, кроме себя, этой комнаты и меня – ну, моего отражения то есть? И я ее видела. Так я и поняла, кто она. Спросите мистера Пуаро, он вам скажет. Я ей говорю: «А, так это вы?» – а она спиной ко мне стоит. Окно-то ведь было как зеркало, потому что здесь горел свет, а на улице темнота. Ну вы, конечно, скажете, что она пыталась разглядеть что-нибудь снаружи, даже если у нее не очень получалось, только это не так.

– То есть?

– Никого она снаружи не высматривала. Она наблюдала за мной, а я – за ней. Я видела отражение ее глаз, а она – моих; ну знаете, как в зеркале?

Я кивнул.

– Если вы ловите взгляд человека в зеркале, значит, он тоже поймал ваш взгляд.

– Точно. И Дженни следила за мной, клянусь: она ждала, скажу я что-нибудь или нет, видя ее в таком волнении. Вы будете смеяться, мистер Кэтчпул, но я как будто не глаза ее увидела, а мысли. Отражение ее мыслей в зеркале, я точно говорю, не выдумываю. Вот поклясться могу, она как будто ждала от меня команды.

– От вас кто угодно будет ждать команды. – Я улыбнулся.

– Тц. – Фи издала звук, который должен был выражать раздражение. – И как это я забыла, понять не могу. Прямо вот так бы взяла да и встряхнула себя хорошенько за то, что не вспомнила об этом раньше. Клянусь, я ничего не выдумала. Ее отражение смотрело моему отражению прямо в глаза, как будто… – Фи нахмурилась. – Как будто это я ей угрожала, а не кто-то на улице. Но с чего бы ей так на меня смотреть? Вы понимаете? Я – нет.

* * *

Наведавшись в Скотленд-Ярд, я направился в наш пансион, где застал Пуаро на пороге – он собирался уходить. Облаченный в пальто и шляпу, бельгиец стоял перед раскрытой дверью с красным лицом и таким видом, словно ему не терпелось сорваться с места. Обычно за ним такого не водилось. Бланш Ансворт в кои-то веки не обратила никакого внимания на мой приход, продолжая хлопотать из-за какой-то машины, которая все никак не приходила. Ее лицо тоже было розовым.

– Мы должны немедленно ехать в «Блоксхэм», Кэтчпул, – сказал Пуаро, оглаживая затянутой в перчатку рукой роскошные усы. – Как только придет машина.

– Она должна была прийти еще десять минут назад, – сказала Бланш. – Но в том, что шофер запаздывает, есть свой плюс – теперь вы можете взять с собой мистера Кэтчпула.

– Что за срочность? – спросил я.

– Произошло еще одно убийство, – ответил Пуаро. – В отеле «Блоксхэм».

– О боже! – На несколько секунд меня охватила самая жалкая паника. Значит, все продолжается: положение трупов. Один, два, три, четыре…

Восемь безжизненных рук, ладонями вниз…

«Возьми его за руку, Эдвард»…

– Дженни Хоббс? – спросил я Пуаро, чувствуя, как кровь набатом стучит у меня в ушах.

Надо было слушать его, когда он говорил об опасности. Ну почему я не отнесся к его словам серьезно?

– Я не знаю… А, так вам тоже известно ее имя! Месье Лаццари вызвал меня по телефону, и с тех пор я больше не могу с ним связаться. Bon, вот наконец и машина.

Направляясь к автомобилю, я вдруг почувствовал, что меня тянут назад. Обернувшись, увидел Бланш Ансворт, она дергала меня за рукав.

– Будьте осторожнее в отеле, мистер Кэтчпул. Я не переживу, если с вами случится там что-нибудь плохое.

– Конечно, я буду осторожен.

Ее лицо приняло зверское выражение.

– И вообще, по-моему, незачем вам туда ходить. Что он там делал, этот тип, которого убили на этот раз? В «Блоксхэме» ведь уже убили троих, и все на прошлой неделе! Так почему ему было не остановиться где-нибудь в другом месте, если он не хотел, чтобы с ним случилось такое? Это неправильно – он не обращал внимания на тревожные сигналы, а вы теперь разбирайтесь с его делом.

– Так я и скажу его трупу, в самых недвусмысленных выражениях. – Я решил, что если буду шутить и улыбаться, то скорее успокоюсь.

– Поговорите лучше с другими гостями, пока будете заниматься этим делом, – ответила Бланш. – Скажите им, что у меня есть две свободные комнаты. Пусть здесь не так роскошно, как в «Блоксхэме», но постояльцы хотя бы просыпаются по утрам живыми.

– Кэтчпул, поторопитесь, пожалуйста, – окликнул меня Пуаро из машины.

Поспешно передав Бланш свои чемоданы, я сделал, как мне было велено.

По дороге Пуаро сказал:

– Я очень надеялся, что мне удастся предотвратить четвертое убийство, mon ami. Я потерпел неудачу.

– Ну, я бы не стал так говорить, – ответил я.

– Non?

– Вы сделали, что могли. Если убийца смог совершить задуманное, это еще не значит, что вы потерпели неудачу.

Лицо Пуаро превратилось в маску презрения.

– Если ваше мнение таково, то вы не полицейский, а просто мечта любого убийцы. Конечно, это я потерпел неудачу! – Он поднял руку, не давая мне заговорить. – Пожалуйста, не надо больше глупостей! Расскажите лучше о том, как вы съездили в Грейт-Холлинг. Что еще вам удалось узнать, кроме фамилии Дженни?

Я стал рассказывать о поездке, с каждым словом чувствуя себя все лучше и стараясь не упустить ни одной детали, которую мог бы счесть существенной такой дотошный тип, как Пуаро. В то же время я заметил страннейшую вещь: пока он слушал меня, его глаза позеленели. Впечатление было такое, словно внутри его головы зажегся маленький фонарик и подсвечивал их изнутри, придавая им особую яркость.

Когда я кончил, он сказал:

– Так, значит, Дженни застилала постель Патрику Айву в колледже Сэвиорз в Кембридже. Интересно, правда?

– Почему?

Но вместо ответа я получил еще вопрос.

– Вы не подстерегли Маргарет Эрнст и не проследили за тем, куда она ходила после вашего первого визита в ее коттедж?

– Следить за ней? Нет. У меня не было никаких оснований полагать, что она куда-то пойдет. Она, по-моему, только и делает, что сидит в своей гостиной да смотрит на могилу Айвов.

– У вас были все основания полагать, что после вашего ухода она пойдет к кому-то или кто-то придет к ней, – сказал Пуаро резко. – Думайте, Кэтчпул. Она не захотела говорить с вами о Франсис и Патрике Айв в первый день, n’est-ce pas? «Приходите завтра», – сказала она. А когда вы пришли во второй раз, выложила всю историю. Разве вам не пришло в голову, что причиной такой задержки могло быть ее желание посоветоваться с кем-то еще?

– Нет. Вообще-то не пришло. Скорее она произвела на меня впечатление женщины, которая привыкла обдумывать каждый свой шаг и не принимать скоропалительных решений. К тому же она явно все решает сама, а не бегает за советом к подружке. Вот почему я ничего не заподозрил.

– А вот я, напротив, заподозрил, – сказал Пуаро. – Я подозреваю, что Маргарет Эрнст очень хотела обсудить с доктором Амброузом Флауэрдейлом, что ей говорить, а о чем лучше умолчать.

– Да, если она и советовалась с кем-то, то только с ним, – сделал я уступку. – Его имя то и дело всплывало в нашем разговоре. Было видно, что она им восхищается.

– И все же вы не пошли искать доктора Флауэрдейла. – Пуаро негромко фыркнул. – Как же, вы ведь дали обет молчания, и честь не позволяла вам нарушить его. И неужели это ваше английское чувство приличия заставляет вас говорить «она им восхищается» вместо «она его любит»? Маргарет Эрнст влюблена в Амброуза Флауэрдейла – это же ясно, судя по тому, что вы рассказали! Почему она с такой страстью говорит о викарии и его жене, которых никогда даже не видела? Потому, что ее страсть адресована не им, а доктору Флауэрдейлу, это его чувства она переживает, говоря о преподобном Айве и его супруге, ведь они были его близкими друзьями. Понимаете, Кэтчпул?

Я хмыкнул. Мне-то казалось, что страсть Маргарет Эрнст воспламеняли в том числе принципы, поставленные на карту, и несправедливость, совершенная по отношению к Айвам, но я знал, что говорить об этом сейчас значит понапрасну терять время. Пуаро только прочтет мне еще одну лекцию о моей неспособности распознать любовное чувство. Желая дать ему пищу для иных размышлений, кроме моих неисчислимых ошибок и слабостей, я рассказал о своем визите в «Плезантс» и разговоре с официанткой Фи Спринг.

– Что это, по-вашему, значит? – спросил я, когда наш автомобиль подпрыгнул на чем-то, что, должно быть, лежало поперек дороги.

И снова Пуаро не обратил внимания на мой вопрос. И сам спросил меня, все ли я ему рассказал.

– О том, что произошло в Грейт-Холлинге, – да. Осталась лишь одна новость, о дознании, которое было сегодня. Этих троих отравили. Цианидом, как мы и думали. Но есть одна странность: в их желудках не было найдено никакой пищи. Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус ничего не ели в течение нескольких часов до смерти. А это значит, что мы не знаем, куда девался чай, заказанный на троих.

– Ага! Ну вот, одной загадкой меньше.

– Меньше? По мне, как раз наоборот – больше. Или я не прав?

– О, Кэтчпул, – сказал Пуаро печально. – Если я скажу вам ответ, если я сжалюсь над вами, то вы никогда не отточите своей способности мыслить и анализировать факты – а вам это необходимо! У меня есть очень хороший друг, о котором я вам еще не говорил. Его зовут Гастингс. Как часто я обращался к нему с просьбой напрячь свои маленькие серые клеточки, хотя и знаю, что им далеко до моих…

Я думал, это разминка перед комплиментом мне: «Вы же, напротив…», но бельгиец сказал:

– Вы тоже никогда не достигнете моего уровня. Нельзя сказать, чтобы вам не хватало интеллекта, или способности чувствовать, или даже оригинальности мышления. Нет, вам недостает только уверенности в себе. Вы не ищете ответы, нет, вы только озираетесь по сторонам в поисках того, кто вам их даст, – и находите Эркюля Пуаро! Но Пуаро не просто решает задачки, mon ami. Он направляет, учит. Он хочет научить вас мыслить самостоятельно, как он. Как та женщина, о которой вы рассказали, Маргарет Эрнст: принимая решения, она опирается не на Библию, а на собственное суждение.

– Да. И мне это показалось признаком высокомерия, – с нажимом ответил я.

Мне хотелось продолжить, но мы уже прибыли в отель.

Глава 15

Четвертая запонка

В фойе «Блоксхэма» мы едва не столкнулись с Генри Негусом, братом Ричарда. В одной руке он нес небольшой чемоданчик. В другой – огромный чемодан, который Генри поставил на пол, чтобы поговорить с нами.

– Жаль, что я уже не так молод, сил стало меньше, – пожаловался он, восстанавливая дыхание. – Могу ли я узнать, как продвигается дело?

Судя по выражению его лица и тону голоса, он еще не знал о четвертом убийстве. Я промолчал, мне было интересно посмотреть, что станет делать Пуаро.

– Мы уверены в успехе, – ответил тот нарочито расплывчато. – А вы провели ночь здесь, месье?

– Ночь? А, вы про чемодан… Нет, я ночевал в Лэнгхеме. Просто не нашел в себе сил остаться здесь, хотя мистер Лаццари был так любезен, что предложил. Сюда я зашел только сегодня, чтобы забрать вещи Ричарда. – Кивком головы Генри Негус показал на чемодан, стоявший у его ног, но смотрел при этом в другую сторону, как будто не хотел даже видеть этот предмет. Я взглянул на твердую картонную бирку, привязанную к ручке: «Мистер Негус».

– Что ж, мне лучше поспешить, – сказал Генри. – Пожалуйста, держите меня в курсе.

– Обязательно, – отозвался я. – До свидания, мистер Негус. Мне так жаль вашего брата.

– Спасибо, мистер Кэтчпул. Месье Пуаро. – Вид у Негуса был смущенный, возможно, даже сердитый. Мне казалось, я понял почему: перед лицом собственной трагедии он принял решение быть полезным и не хотел, чтобы ему напоминали о его горе именно в тот момент, когда он так старался сосредоточиться на вещах сугубо практических.

Едва он вышел на улицу, как я увидел Луку Лаццари, который мчался к нам, хватая себя на бегу за волосы. Его лицо блестело от пота.

– Ах, месье Пуаро, мистер Кэтчпул! Наконец-то! Вы слышали эту ужасную новость? Черные дни настали в отеле «Блоксхэм»! О, какие черные дни!

Мне показалось или он действительно причесал свои усы а-ля Пуаро? Впрочем, если это и была имитация, то довольно слабая. Гораздо больше меня удивило то мрачное состояние духа, в которое его привело четвертое убийство, совершенное в его отеле. Когда в «Блоксхэме» убили сразу троих, он оставался бодрячком. У меня даже мелькнула мысль: быть может, на этот раз жертвой стал служащий отеля, а не гость? Я спросил, кого убили.

– Я не знаю ни кто она такая, ни где она сейчас, – сказал Лаццари. – Прошу вас, следуйте за мной. Вы сами все увидите.

– Вы не знаете, где она сейчас? – переспросил Пуаро управляющего отелем, пока мы шли за ним к лифту. – Что вы хотите этим сказать? Разве она не здесь, не в отеле?

– Да, но где именно в отеле? Она может оказаться где угодно! – прямо-таки взвыл Лаццари.

Рафаль Бобак приветственно склонил голову, увидев нас; он толкал перед собой большую тележку, нагруженную, кажется, грязными простынями.

– Месье Пуаро, – сказал он, останавливаясь перед нами. – Я долго раздумывал над тем, что услышал в комнате номер 317 в вечер убийства.

– Oui? – отозвался Пуаро с надеждой.

– Я ничего больше не вспомнил, сэр. Мне очень жаль.

– Ничего страшного. Спасибо, что попытались, мистер Бобак.

– Послушайте, – сказал Лаццари. – Вот идет лифт, а я боюсь даже войти в него! И это в моем собственном отеле! А все потому, что я уже не знаю, что я найду и чего не найду в следующую минуту. Я боюсь лишний раз повернуть за угол, открыть лишнюю дверь… Я пугаюсь теней в коридорах, скрипа половиц на этажах…

Пока мы поднимались на лифте, Пуаро пытался вытянуть из расстроенного управляющего что-нибудь полезное, но без толку. Лаццари был неспособен связать воедино больше пяти слов сразу.

– Мисс Дженни Хоббс зарезервировала комнату… Что? Да, волосы светлые… Но потом куда она подевалась?.. Да, шляпа коричневая… Мы ее потеряли!.. Нет, чемоданов не было… Я сам ее видел… Я опоздал в ее комнату!.. Что? Да, пальто. Светло-коричневое…

На пятом этаже Лаццари вышел из лифта и побежал впереди нас, мы следовали за ним.

– Харриет Сиппель была на втором, помните? – сказал я Пуаро. – Ричард Негус – на третьем, а Ида Грэнсбери – на четвертом. Интересно, имеет ли это какое-то значение.

Когда мы наконец догнали Лаццари, он уже отпер дверь номера 402.

– Джентльмены, сейчас вам предстоит увидеть безобразную сцену, совершенно не характерную для нашего отеля. Пожалуйста, мужайтесь. – Предупредив нас, он распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену внутри номера.

– Но… Где же тело? – спросил я. Оно не лежало на полу, приготовленное к погребению, как остальные. Его вообще не было в комнате. Я испытал несказанное облегчение.

– Никто этого не знает, Кэтчпул. – Пуаро говорил тихо, но в его голосе чувствовался гнев. А может быть, и страх.

Между креслом и небольшим столиком, там, где в комнатах 121, 238 и 317 лежали тела, на полу была лужа крови, размазанная с одного боку, как будто по ней что-то протащили. Тело Дженни Хоббс? Судя по форме пятна, в лужу упала рука, и пальцы оставили кровавый след. Тонкие параллельные линии тянулись от края пятна по направлению к двери…

Я отвернулся, от этого зрелища меня затошнило.

– Пуаро, глядите. – В углу комнаты на полу лежала темно-коричневая шляпа, полями вверх. Внутри нее что-то блеснуло, какой-то небольшой металлический предмет. Неужели?..

– Шляпа Дженни, – дрожащим голосом сказал Пуаро. – Мои наихудшие опасения оправдываются, Кэтчпул. А внутри… – Он медленно подошел к шляпе. – Да, так я и думал: запонка. Четвертая запонка, все с той же монограммой: Пи Ай Джей.

Его усы энергично заходили вверх и вниз, и можно было только догадываться, что за гримасы они скрывали.

– Пуаро свалял дурака – и какого дурака – раз это случилось!

– Пуаро, никто не может винить вас… – начал я.

– Non! Не надо меня утешать! Вы всегда стараетесь повернуться к страданию и боли спиной, но я не такой, как вы, Кэтчпул! Я не приемлю подобной… трусости. Я хочу сожалеть, когда я испытываю сожаление, и не надо меня уговаривать. Это необходимо!

Я стоял как статуя. Бельгиец хотел заткнуть мне рот, и ему это удалось.

– Кэтчпул, – окликнул он меня вдруг, точно боялся, что мое внимание могло отвлечь что-то еще. – Обратите внимание на эти отметины в крови. Тело должны были тащить волоком, чтобы остались такие… следы. Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил он требовательно.

– Ну… да, думаю, что говорит.

– Обратите внимание на направление движения: не к окну, а как раз наоборот.

– И что это значит? – спросил я.

– Поскольку тела Дженни здесь нет, значит, его вынесли из комнаты. Кровавый след на полу ведет не к окну, а в сторону коридора, значит… – Пуаро выжидательно уставился на меня.

– Значит? – повторил я. И тут меня как будто осенило: – А, я понял, о чем вы: следы на полу, вот эти полосы, появились, когда убийца тащил тело Дженни Хоббс от лужи крови к двери?

– Non. Взгляните на ширину дверного поема, Кэтчпул. Обратите внимание: дверь широкая. О чем это вам говорит?

– Ни о чем, – ответил я, решив, что лучше сознаться сразу. – Убийца, решивший унести тело жертвы из номера отеля, вряд ли будет обращать внимание на то, какая там дверь: широкая или узкая.

Пуаро сокрушенно покачал головой, буркнул что-то себе под нос и повернулся к Лаццари:

– Месье, пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно, с самого начала.

– Конечно. Разумеется. – Лаццари прочистил горло, готовясь к речи. – Номер взяла женщина по имени Дженни Хоббс. Месье Пуаро, она вбежала в отель стремглав, точно за ней кто-то гнался, и сразу швырнула деньги на стойку портье. Потребовала комнату так, словно ее преследовал демон! Я сам проводил ее в номер, а потом ушел и принялся размышлять: что мне делать? Сообщить в полицию о том, что женщина по имени Дженни появилась в отеле? Вы ведь спрашивали меня, нет ли у нас женщины с таким именем, месье Пуаро, но в Лондоне наверняка сотни, даже тысячи Дженни, и наверняка многим из них случалось становиться причинами несчастий и беспокойств, не имеющих ничего общего с убийством. Откуда мне было знать, что…

– Пожалуйста, месье, ближе к делу, – прервал его оправдания Пуаро. – Как вы поступили?

– Я подождал минут тридцать, потом поднялся сюда, на пятый этаж, и постучал в дверь. Ответа не было! Тогда я пошел вниз, за ключом.

Пока Лаццари говорил, я подошел к окну и выглянул наружу. Любой вид был предпочтительнее этого ужасного пятна на полу, перевернутой шляпы в углу и запонки в ней. Окна 402 номера, как и окна 238-го, комнаты Негуса, выходили в сад. Я стал смотреть на подстриженные лаймы, но скоро отвел взгляд: они производили на меня неприятное впечатление, словно неодушевленные предметы, которые так долго стояли рядом, что срослись.

Я уже хотел вернуться к Пуаро и Лаццари, как вдруг заметил в саду под окном двоих людей. Они стояли рядом с коричневой тачкой. Мне были видны только макушки. Это были мужчина и женщина, они обнимались. Женщина как будто споткнулась или ослабла, ее голова свесилась набок. Спутник сильнее прижал ее к себе. Я сделал шаг назад, но недостаточно проворно: человек внизу поднял голову и увидел меня. Это был Томас Бригнелл, помощник клерка. Его лицо мгновенно стало свекольным. Тогда я отошел от окна еще дальше, чтобы совсем не видеть сада. Бедняга Бригнелл, подумал я; зная, как ему трудно встать и высказаться перед всеми, даже не представляю, до чего он смущен сейчас, когда его застукали в объятиях подружки.

Лаццари продолжал говорить:

– Когда я вернулся с ключом, я постучал еще раз, – убедиться, что не ворвусь в номер к молодой даме в самый неподходящий момент, но она опять не открыла! Тогда я отпер дверь сам… и вот что я увидел!

– Дженни Хоббс специально попросила номер на пятом этаже? – спросил я.

– Нет, она не просила. Я обслуживал ее сам, поскольку мой драгоценный клерк Джон Гуд, которому я всецело доверяю, был занят другим делом. Мисс Хоббс сказала: «Дайте мне любую комнату, только скорее! Скорее, умоляю».

– На стойке портье появлялась записка с объявлением о ее убийстве? – спросил Пуаро.

– Нет. На этот раз никаких записок не было, – сказал Лаццари.

– В номер приносили еду или напитки, она что-нибудь заказывала?

– Нет. Ничего.

– Вы справились у всех служащих отеля?

– Да, у всех до единого. Месье Пуаро, мы искали повсюду…

– Месье, несколько мгновений назад вы описали Дженни Хоббс как молодую леди. Сколько ей было лет, по-вашему?

– О… я должен просить у вас прощения. Нет, она была не молода. Но и не стара.

– Могло ли ей быть лет, скажем, тридцать? – спросил Пуаро.

– Полагаю, ей могло быть и сорок, но женский возраст так трудно поддается оценке.

Пуаро кивнул.

– Коричневая шляпа и светло-коричневое пальто. Светлые волосы. Отчаяние, и паника, и возраст около сорока лет. Дженни Хоббс, которую вы описываете, вполне отвечает той Дженни, которую я повстречал вечером прошлого четверга в кофейне «Плезантс». Но можем ли мы быть уверены, что это именно она? Ведь ее видели двое разных людей, и каждый лишь однажды… – Вдруг он умолк, хотя его губы продолжали двигаться.

– Пуаро? – позвал я.

Но взгляд его глаз – ярко-зеленых в то мгновение – был прикован к Лаццари.

– Месье, я должен снова поговорить с тем наблюдательным официантом, мистером Рафалем Бобаком. И с Томасом Бригнеллом, и с Джоном Гудом. Точнее, я должен побеседовать со всеми вашими служащими, до последнего человека, как можно скорее и задать им один вопрос – сколько раз каждый из них видел Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса, живыми или мертвыми.

Очевидно, его посетила какая-то важная мысль. Придя к такому выводу, я вдруг услышал свой вздох: я тоже сделал ментальный скачок.

– Пуаро, – прошептал я.

– В чем дело, друг мой? Вы сложили кусочки нашей маленькой головоломки? Пуаро теперь понимает то, чего не понимал раньше, но есть фрагменты, которые пока не входят в общую картину, вопросы еще остались.

– Я… – тут мне пришлось прокашляться. Слова почему-то не шли с языка. – Я только что видел женщину в саду отеля.

В тот миг я не мог сказать ни того, что видел ее в объятиях Томаса Бригнелла, ни того, что она как-то чудно заваливалась на сторону. Это было просто… очень странно. Подозрение, которое промелькнуло тогда у меня, было таково, что высказать его вслух было просто стыдно. Но, слава богу, хотя бы одну важную деталь я мог сообщить без смущения.

– На ней была светло-коричневая шляпа, – сказал я Пуаро.

Глава 16

Ложь за ложь

Я был погружен в составление кроссворда, когда несколько часов спустя Пуаро вернулся из отеля в пансион.

– Кэтчпул, – сказал он строго. – Почему вы сидите в темноте? Ни за что не поверю, что при таком плохом освещении можно писать.

– Мне достаточно света от камина. Кроме того, сейчас я не пишу – я думаю. Но ничего пока не придумал. Прямо не знаю, как они это делают, – я про тех парней, которые сочиняют кроссворды для газет. Я над своим сижу уже больше месяца, и так ничего путного и не придумал. Может быть, вы поможете? Не знаете, случайно, слово из восьми букв со значением «смерть»?

– Кэтчпул. – Тон Пуаро стал еще суровее.

– Гм? – отозвался я.

– Вы принимаете меня за глупца или вы сами так глупы? Смерть из восьми букв – это «убийство».

– Да, это кажется вполне очевидным. Сначала я и сам так подумал.

– Рад это слышать, mon ami.

– Все было бы великолепно, если бы «убийство» начиналось на «Д». Но оно начинается на «У», а тут это «Д» из другого слова, и никуда от него не денешься… – Я сокрушенно покачал головой.

– Забудьте о кроссворде. Нам надо многое обсудить.

– Я не верю, и никогда не поверю в то, что Томас Бригнелл убил Дженни Хоббс, – прямо заявил я.

– Он вам симпатичен, – сказал Пуаро.

– Да, и я готов поставить мой последний пенни на то, что он не убийца. Кто может утверждать, что у него нет девчонки, которая носит коричневое пальто? В конце концов, пальто сплошь и рядом коричневые!

– Но он помощник клерка, – возразил Пуаро. – Для чего ему стоять в саду отеля рядом с какой-то тачкой?

– Может быть, тачка случайно оказалась там!

– И мистер Бригнелл со своей подругой остановился прямо рядом с ней?

– Ну а почему бы и нет? – в отчаянии сказал я. – Разве такое предположение менее вероятно, чем то, что он хотел вывезти труп Дженни Хоббс на этой тачке, а когда увидел в окне меня, притворился, будто обнимает свою девушку? С тем же успехом можно утверждать… – Я умолк и перевел дыхание. – О господи, вы ведь это и собирались сказать?

– Что именно, mon ami? Что, по-вашему, должен сказать сейчас Пуаро?

– Рафаль Бобак – официант, так почему он вез грязное белье?

– Exactement. И почему он шел с тачкой через элегантное фойе отеля в направлении центрального входа? Разве белье стирают не в отеле? Месье Лаццари наверняка обратил бы на это внимание, если бы не был так огорчен исчезновением тела последней жертвы. Конечно, он не заподозрил бы мистера Бобака – ведь служащие его отеля вне подозрений в его глазах.

– Секундочку. – Я положил свой кроссворд на стол. – Так вы поэтому говорили про ширину двери, правда? Та тележка для белья легко прошла бы в дверь номера, так почему бы не завезти ее в 402-й целиком? Зачем тащить к ней тело, ведь это наверняка было бы труднее?

Пуаро удовлетворенно кивнул.

– Вот именно, mon ami. Я надеялся, что именно эти вопросы вы зададите себе сами.

– Но… неужели вы серьезно полагаете, что Рафаль Бобак мог убить Дженни Хоббс, положить ее труп на тележку, забросать грязным бельем и хладнокровно повезти к выходу из отеля, поздоровавшись по пути с нами? Да нет, он даже остановился, чтобы с нами переговорить!

– Вот именно – хотя сказать ему было совершенно нечего. Что? Считаете меня неблагодарным, поскольку я плохо думаю о тех, кто был нам полезен?

– Ну…

– Доверие к людям – похвальное качество, мой друг, но убийцу на него не поймаешь. Воспользуюсь вашим недовольством мной для того, чтобы заронить в вашу голову еще одну мысль: мистер Генри Негус. У него был с собой огромный чемодан, помните? Достаточно большой, чтобы спрятать в нем труп худощавой женщины.

Я закрыл лицо руками.

– Нет, я этого не вынесу, – сказал я. – Генри Негус? Нет. Простите меня, нет. В ночь убийства он был в Девоне. Он производит впечатление человека, заслуживающего доверия.

– То есть он и его жена говорят, что он был в Девоне, – стремительно поправил меня Пуаро. – Но кровавый след на полу ясно показывает, что тело тащили к двери… Конечно, гораздо легче внести в комнату пустой чемодан, поднять с пола труп и положить его туда. И опять мы возвращаемся к вопросу: зачем тело Дженни Хоббс волокли к двери?

– Прошу вас, Пуаро. Если нам обязательно говорить об этом, то давайте хотя бы сделаем это в другой раз. Не сейчас.

Мое нежелание обсуждать дело его явно расстроило.

– Что ж, – сказал он сухо. – Раз вы не расположены строить гипотезы, давайте я хотя бы расскажу вам о том, что происходило здесь, в Лондоне, в ваше отсутствие. Может быть, факты порадуют вас больше.

– О да, значительно больше, – ответил я.

Внеся едва заметные коррективы в форму и расположение своих усов, Пуаро опустился в кресло и принялся излагать мне суть бесед, которые состоялись у него с Рафалем Бобаком, Сэмюэлем Киддом, Нэнси Дьюкейн и Луизой Уоллес, пока я был в Грейт-Холлинге. Когда он кончил, голова у меня шла кругом. Однако я все же рискнул и спросил:

– А вы ничего не упустили?

– Например?

– Ну, я про эту неуклюжую горничную в доме Уоллесов – Доркас. Вы намекнули, что поняли одну очень важную вещь, когда она принесла вам кофе на площадке лестницы, но что это была за вещь, не сказали.

– Верно. Не сказал.

– И эта таинственная картинка, которую вы нарисовали и отправили в Скотленд-Ярд, – что на ней было? И для чего? И зачем она Стэнли Биру?

– Да, и этого я вам тоже не пояснил. – Пуаро хватило наглости принять извиняющийся вид, как будто у него не было выбора, говорить или нет.

Но я с бараньим упрямством стоял на своем.

– И для чего вам нужно было знать, сколько раз все до единого служащие отеля «Блоксхэм» видели Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса, живых или мертвых? Какое отношение к делу это имеет? Вы ничего этого не объяснили.

– Пуаро повсюду оставил пробелы!

– Не говоря уже о ваших более ранних умолчаниях. Что, к примеру, общего между тройным убийством в отеле «Блоксхэм» и поведением Дженни Хоббс в кофейне «Плезантс»? Вы же говорили, что усматриваете в этих событиях два необычайных совпадения.

– Действительно, говорил. Mon ami, я не объяснил вам все подробно потому, что хочу сделать из вас детектива.

– Это дело сделает из меня невротика, от которого не будет проку уже никому и никогда, – сказал я, позволяя своим чувствам раз в кои-то веки взять надо мной верх и вырваться наружу. – Оно сводит меня с ума.

Тут я услышал шорох, похожий на стук в дверь гостиной.

– Кто там? – крикнул я.

– Это я, – донесся из коридора встревоженный голос Бланш Ансворт. – Мне очень жаль, что приходится тревожить вас, джентльмены, но тут пришла одна дама, она хочет видеть мистера Пуаро. Говорит, срочно.

– Пусть она войдет.

Несколько секунд спустя я оказался лицом к лицу с известной художницей Нэнси Дьюкейн. Уверен, многие мужчины назвали бы ее поразительно красивой женщиной.

Пуаро в своей безупречной манере представил нас.

– Спасибо, что согласились уделить мне время. – Опухшие глаза Нэнси Дьюкейн показывали, что совсем недавно она много плакала. На ней было дорогое темно-зеленое пальто. – Мне ужасно неловко врываться к вам вот так. Пожалуйста, простите, что помешала. Я пыталась уговорить себя не приходить, но… как видите, не смогла.

– Пожалуйста, садитесь, миссис Дьюкейн, – ответил Пуаро. – Как вы нас нашли?

– С помощью Скотленд-Ярда, конечно, как настоящий bona fide[41] детектив. – Нэнси попыталась улыбнуться.

– А! Пуаро старается, находит себе дом, где его никто не отыщет, а полиция посылает всех, кто ни попросит, к его дверям! Но не волнуйтесь, мадам, ничего страшного. Я рад нашей нежданной встрече, хотя и немного удивлен.

– Мне хочется рассказать вам о том, что произошло в Грейт-Холлинге шестнадцать лет назад, – сказала Нэнси. – Надо было сделать это сразу, но вы так потрясли меня теми именами, которые я надеялась никогда больше не услышать, что я просто не смогла.

Она расстегнула и сняла пальто. Я указал ей на стул. Художница села.

– Это невеселая история, – сказала она и начала.

* * *

Нэнси Дьюкейн говорила тихо, глядя на нас затравленными глазами. Ее история полностью совпадала с той, что рассказала мне в Грейт-Холлинге Маргарет Эрнст: о клевете на преподобного Патрика Айва и жестокости по отношению к нему. Когда она говорила о Дженни Хоббс, ее голос дрожал.

– Она была хуже их всех. Понимаете, она ведь любила Патрика. О нет, у меня нет этому никаких доказательств, но я всегда так считала и буду считать. Любя его, она сделала то, что сделала: из ревности выдумала непростительную ложь. Чтобы наказать его. А потом, когда за эту ложь ухватилась Харриет, Дженни поняла, что натворила – я уверена, тогда ей стало очень стыдно, она наверняка ненавидела себя, – и все же не сделала ничего, ровным счетом ничего для того, чтобы разоблачить свою ложь! Спряталась в тени и надеялась, что ее не заметят. Каков бы ни был ее страх перед Харриет, она должна была встать и твердо заявить: «Я солгала, и очень сожалею об этом».

– Pardon, madame. Вы сказали, что у вас нет доказательств того, что Дженни Хоббс испытывала нежные чувства к Патрику Айву. Могу ли я спросить: откуда вы знаете, что она его любила? Как вы упоминали раньше, невероятно, чтобы этот ужасный слух распустил о нем тот, кто его искренне любил.

– У меня нет ни малейших сомнений в том, что Дженни была влюблена в Патрика, – повторила Нэнси упрямо. – Она оставила в Кембридже воздыхателя, когда перебралась вместе с Патриком и Франсис в Грейт-Холлинг, – вам это известно?

Мы оба покачали головами.

– Они собирались пожениться. По-моему, уже была назначена дата. Но Дженни не могла отпустить Патрика, и она отменила собственную свадьбу и поехала вместе с ним.

– А может быть, она была так сильно привязана не к Патрику, а к Франсис? – спросил Пуаро. – Или к ним обоим? Возможно, все дело было в верности, а отнюдь не в романтической любви.

– Вот уж не думаю, что на свете найдется много женщин, способных пожертвовать перспективой замужества ради верности своему работодателю, – ответила Нэнси.

– Абсолютно согласен с вами, мадам. Однако в том, что вы рассказали, не все сходится. Если Дженни была ревнива, то почему она выдумала эту ужасную ложь, только когда Патрик Айв полюбил вас? Почему его женитьба на Франсис, состоявшаяся гораздо раньше, не спровоцировала ее ревность?

– Откуда вы знаете, что не спровоцировала? Патрик жил в Кембридже, где познакомился с Франсис и женился на ней. Дженни Хоббс уже тогда была его служанкой. Возможно, она и там нашептала какую-нибудь гадость о нем на ухо подруге, а эта подруга, не будучи Харриет Сиппель, не разболтала об этом всем вокруг.

Пуаро кивнул:

– Вы правы. Это возможно.

– Люди в основном предпочитают не распространять злые сплетни, и слава богу, – продолжала Нэнси. – Возможно, в Кембриже просто не нашлось человека столь недоброго, как Харриет Сиппель, и так же рвущегося возглавить крестовый поход за моральные ценности, как Ида Грэнсбери.

– Я вижу, вы совсем не говорите о Ричарде Негусе.

Вид у Нэнси стал взволнованный.

– Ричард был хорошим человеком. Он сожалел о своем вкладе в это несчастное дело. О, он так раскаивался, когда понял, что Дженни нагло солгала, и увидел Иду в ее истинном облике – жестокого и беспощадного существа. Несколько лет назад он прислал мне из Девона письмо, в котором сообщал, что это дело никак не идет у него из головы. Патрик и я вели себя неправильно, так он писал, и ничто никогда не сможет поколебать его уверенности в этом – в конце концов, узы брака есть узы брака, – однако он пришел к мысли о том, что возмездие не всегда необходимо, даже если знаешь, что нарушение правил действительно имело место.

– Это он вам написал? – брови Пуаро поползли вверх.

– Да. Наверное, вы с ним не согласны.

– В делах подобного рода трудно кого-либо судить, мадам.

– А что, если наказывать человека только за то, что он полюбил кого-то не того, грех еще больший? И большее зло: две смерти, в том числе человека ни в чем не повинного.

– Oui. Именно эта дилемма и порождает основную трудность.

– В своем письме ко мне Ричард писал, что, будучи христианином, он не может поверить в то, что Бог требует от него преследовать человека столь мягкого и доброго, как Патрик.

– Наказывать и преследовать – не одно и то же, – сказал Пуаро. – Необходимо ответить на вопрос: было или не было нарушено право? Влюбиться… enfin[42], мы не властны над своими чувствами, но наши поступки в нашей власти, и мы вполне можем решить, поддаться своим чувствам или же нет. Если преступление было совершено, то следует предпринять все, чтобы с преступником обошлись так, как положено по закону, однако без малейшей личной злобы или ненависти, ибо страсть мщения сводит на нет все усилия закона и сама является злом.

– Страсть мщения, – повторила Нэнси Дьюкейн и вздрогнула. – Вот именно. Харриет Сиппель была одержима ею. Это-то и отвратительно.

– И все же, рассказывая эту историю, вы не сказали о Харриет Сиппель ни одного дурного слова, – заметил я. – Вы называете ее поведение отвратительным, но говорите о нем так, как если бы оно не вызывало у вас ничего, кроме печали. По-моему, на Дженни Хоббс вы сердитесь куда больше.

– Наверное, вы правы, – вздохнула Нэнси. – Раньше мы были очень близки с Харриет. Когда я и мой муж Уильям только приехали в Грейт-Холлинг, Харриет и Джордж Сиппель были нашими ближайшими друзьями. Потом Джордж умер, а Харриет стала чудовищем. И все равно, очень трудно осуждать человека, который был когда-то вашим близким другом, разве не так?

– Это либо невозможно, либо неизбежно, – сказал Пуаро.

– В моем случае – невозможно. Наихудшее поведение такого человека воспринимается как проявление болезни, а не истинной его природы. Я не могла простить Харриет того, как она обошлась с Патриком. Даже не пыталась. И в то же время я чувствовала, что ей самой, должно быть, очень тяжело быть тем, чем она стала.

– То есть вы рассматривали ее как жертву?

– Да, жертву трагической потери мужа – да еще в столь юном возрасте! Я верю в то, что можно быть жертвой и злодеем одновременно.

– У вас с Харриет было в этом отношении кое-что общее, – сказал Пуаро. – Вы ведь тоже потеряли мужа в молодом возрасте.

– Это прозвучит жестоко, но никакого сравнения тут нет, – сказала Нэнси. – Джордж Сиппель был для Харриет буквально всем, ее целым миром. Я же вышла за Уильяма потому, что он был мудр и надежен, а мне надо было во что бы то ни стало сбежать из дома отца.

– Ах да. Альбинус Джонсон, – сказал Пуаро. – Уже покинув ваш дом, я вспомнил, что мне и впрямь знакомо это имя. Ваш отец был членом кружка английских и русских агитаторов, действовавших в Лондоне в конце прошлого века. Провел некоторое время в тюрьме.

– Он был опасным человеком, – сказала Нэнси. – Я никогда не могла говорить с ним о его… идеях, но знаю, что он верил в оправданность убийства любого количества людей, если они были препятствием на пути к улучшению мира – улучшению в том смысле, в каком понимал это он! Как, во имя неба, можно сделать кого-то или что-то лучше, проливая кровь и устраивая массовую бойню? Как могут улучшить что-то люди, которые о собственных мечтах и надеждах говорят с гримасой злобы и ненависти на лицах?

– Полностью согласен с вами, мадам. Движение, питаемое обидой и злобой, не изменит к лучшему нашу жизнь. Ce n’est pas possible[43]. Такая идея порочна в самом своем основании.

Я чуть было не сказал, что и я с этим согласен, но вовремя остановился. Мои соображения никого здесь не интересовали.

Нэнси продолжала:

– Когда я повстречала Уильяма Дьюкейна, я не влюбилась в него, но он мне понравился. Я уважала его. Он был спокоен и вежлив; никогда не произносил необдуманных слов и не совершал необдуманных поступков. Если ему случалось вернуть книгу в библиотеку позже положенного срока, он испытывал настоящие угрызения совести.

– Совестливый человек.

– Да, а еще ему было присуще чувство меры и соразмерности. Если что-то становилось у него на пути, он прежде всего думал о том, как обойти препятствие, и лишь во вторую очередь – о том, как сдвинуть его с места. Я сразу поняла, что в нашем с ним доме не будет людей, готовых насилием сделать этот мир еще безобразнее. Уильям любил искусство, ценил красивые вещи. В этом мы были с ним схожи.

– Понимаю, мадам. Но ваша любовь к Уильяму Дьюкейну не была страстной, в отличие от чувства Харриет Сиппель к ее мужу Джорджу?

– Вы правы. Я страстно любила другого человека: Патрика Айва. С нашей первой встречи мое сердце принадлежало ему одному. Ради него я бы пожертвовала жизнью. Только потеряв его, я поняла, что, должно быть, чувствовала Харриет после кончины мужа. Люди думают, что это легко представить, но они ошибаются. Помню, я решила, что Харриет сошла с ума, когда после похорон Джорджа она умоляла меня помолиться о ее смерти, чтобы она скорее воссоединилась со своим мужем. Я отказалась выполнить ее просьбу. Время притупит боль, говорила я ей тогда, и наступит день, когда у нее появится новая цель в жизни.

Нэнси умолкла, потом, успокоившись, продолжала:

– К сожалению, так оно и случилось. Радостью для нее стали мучения других. Харриет-вдова стала злобной ведьмой. Ее и убили на днях в отеле «Блоксхэм». А та Харриет, которую знала и любила я, умерла давно, вместе со своим мужем Джорджем. – Вдруг она посмотрела на меня. – Вы заметили, что я сержусь на Дженни. Но у меня нет на это права. Я так же виновна в предательстве Патрика, как она. – Нэнси закрыла лицо руками и заплакала.

– Тише, тише, мадам. Успокойтесь. – Пуаро дал ей носовой платок. – Каким образом вы предали Патрика Айва? Вы ведь говорили нам, что могли бы отдать за него жизнь.

– Я ничуть не лучше Дженни: такая же отвратительная трусиха! Тогда, в «Голове Короля», рассказав всем о том, что мы встречались с Патриком, я утаила часть правды. Встречаться мы и в самом деле встречались, и тайно, и влюблены друг в друга тоже были, все так, но… – Казалось, Нэнси не сможет продолжать. Она плакала, закрывшись платком, и плечи ее вздрагивали.

– Думаю, я понимаю вас, мадам. В тот день в гостинице «Голова Короля» вы сказали всем, что ваши отношения с Патриком Айвом были платоническими. Это и была ложь. Пуаро угадал?

Нэнси отчаянно завыла.

– Я испугалась пересудов, – всхлипывала она. – Вы не представляете, какие жуткие сплетни о якобы бывших встречах с дэхами за деньги передавались шепотом… как даже дети на улицах, шипя, проклинали еретика… я была в ужасе! Как это страшно, когда кольцо обвинений и проклятий сжимается вокруг одного-единственного человека, и доброго человека, к тому же!

Я хорошо себе это представлял. Я представлял это себе настолько ясно, что едва удержался от желания велеть ей замолчать.

– Я должна была что-то предпринять, месье Пуаро. Вот я и подумала: «Я положу конец этим сплетням, воспользовавшись орудием добрым и чистым: правдой». А правдой была моя любовь к Патрику и его любовь ко мне; но я струсила – и запятнала ее ложью! Вот в чем была моя ошибка. От страха я не могла думать ясно. Я запятнала красоту моей любви к Патрику трусливой полуправдой. Наши отношения не были платоническими, а я утверждала, что это было так. Я воображала, что у меня нет иного выхода, кроме как солгать. Это было малодушием. Презренным малодушием!

– Вы слишком жестоки к себе, – возразил Пуаро. – В этом нет никакой необходимости.

Нэнси вытерла глаза.

– Как бы мне хотелось вам верить, – сказала она. – Ну почему я не сказала тогда всю правду? Моя защита Патрика от наглой лжи должна была стать актом благородства, а я все испортила. За это я кляну себя каждый день своей жизни. Те безмозглые поборники добродетели, которые собрались тогда в «Голове Короля», – они и без того с пеной у рта кричали, что я падшая женщина, а Патрика Айва называли чуть ли не дьяволом во плоти. Так стоило ли беспокоиться о том, что они будут думать обо мне после? Честно говоря, не думаю, чтобы в своем стремлении опозорить Патрика или меня они могли зайти еще дальше.

– Так почему же вы тогда не сказали всю правду? – спросил Пуаро.

– Наверное, жалела Франсис. Думала о том, каково придется ей, если скандал будет еще больше. А потом Патрик и Франсис покончили с собой, и всякие надежды исправить что-нибудь ушли вместе с ними. Я знаю, они покончили с собой, кто бы что ни говорил, – добавила Нэнси как бы вдогонку прежним своим мыслям.

– Этот факт подвергался сомнению? – спросил Пуаро.

– В заключении местного врача и в официальном протоколе о причинах смерти сказано, что она наступила в результате несчастной случайности, но никто в Грейт-Холлинге этому не поверил. Самоубийство – грех в глазах Церкви. Думаю, что деревенский доктор просто хотел уберечь репутацию супругов от окончательного уничтожения. Он очень их любил и горой стоял за обоих, когда все остальные давно отступились. Хороший он человек, доктор Флауэрдейл, один из немногих хороших людей в Грейт-Холлинге. Он сразу понял, где правда, а где ложь. – Нэнси засмеялась сквозь слезы. – Вот и выдал им ложь за ложь, как зуб за зуб.

– Или правду за правду? – предположил Пуаро.

– О. Да, разумеется. – Нэнси поглядела на него удивленно. – О боже, я совсем испортила ваш платок.

– Это неважно. У меня есть другие. Еще один вопрос, мадам: вам что-нибудь говорит имя Сэмюэль Кидд?

– Нет, не говорит. А должно?

– Он не жил в Грейт-Холлинге в одно время с вами?

– Нет, не жил. Кто бы он ни был, ему повезло, – с горечью ответила Нэнси.

Глава 17

Пожилая женщина и молодой мужчина

– Итак, – начал Пуаро, едва наша посетительница вышла и мы остались одни. – Нэнси Дьюкейн согласна с Маргарет Эрнст в том, что Айвы совершили самоубийство, но официальная причина двух смертей – несчастный случай. Амброуз Флауэрдейл солгал, чтобы уберечь репутацию Патрика и Франсис Айв от дальнейшего поругания.

– Как странно, – сказал я. – Маргарет Эрнст об этом не упоминала.

– Интересно, следует ли нам полагать, что мы нашли причину, по которой она просила вас не говорить с доктором? Что, если Амброуз Флауэрдейл гордится ложью, которую он сказал, – до того гордится, что может и сознаться, если его спросят. Если Маргарет Эрнст хотела его защитить…

– Да, – согласился я. – Тогда это и есть причина, по которой она могла не желать моей с ним встречи.

– Желание защитить – как хорошо оно мне знакомо! – Голос Пуаро вибрировал от эмоций.

– Вы не должны винить себя из-за Дженни, Пуаро. Вы не могли ее защитить.

– В этом вы правы, Кэтчпул. Защитить Дженни не мог никто, даже Эркюль Пуаро. Ее было не спасти еще до нашей с ней встречи – теперь я понимаю. Поздно, слишком поздно. – Он вздохнул. – Интересно, не правда ли, что теперь у нас есть кровь, хотя раньше мы имели дело только с отравлением и ядом?

– Мне интересно одно: куда подевалось тело Дженни? «Блоксхэм» перерыли от подвала до чердака, и нигде ни следа!

– Не спрашивайте где, Кэтчпул. Где – не имеет значения. Спросите лучше, почему. Неважно, как именно тело попало за пределы отеля: было ли оно вывезено в тележке для белья, в садовой тачке или вынесено в чемодане, задайте себе другой вопрос: для чего это нужно было делать? Почему нельзя было просто оставить его в номере, как поступили с тремя другими телами до этого?

– Ну? И каков же ответ? Вы знаете его, так поделитесь.

– Вы правы, – согласился Пуаро. – Объяснение этому есть; правда, я не уверен, что вам оно понравится.

– Понравится или нет, я хочу его услышать.

– Со временем вы услышите и узнаете все. А пока я скажу вам лишь одно: никто из служащих отеля «Блоксхэм» не видел Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса больше одного раза – никто, за исключением Томаса Бригнелла. Он дважды видел Ричарда Негуса: в первый раз в среду, когда тот только приехал в отель, и Бригнелл его обслуживал, а второй раз в четверг вечером, когда он натолкнулся на Негуса в коридоре, и тот попросил у него шерри. – Тут Пуаро довольно хмыкнул. – Поразмыслите над этим, Кэтчпул. Вы уже понимаете, к чему ведет нас это обстоятельство?

– Нет.

– А!

– Ради бога, Пуаро! – Никогда еще один простой слог – «а!» – не приводил меня в такое бешенство.

– Я ведь говорил вам, друг мой, не ждите, что вам всегда будут давать готовые ответы.

– Нет, я окончательно запутался! С какой стороны ни посмотри, все время кажется, что Нэнси Дьюкейн и есть убийца, но у нее алиби от леди Луизы Уоллес… Ладно. Кому, кроме нее, могло понадобиться убивать Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса, а теперь еще и Дженни Хоббс? – Я нервно заходил по комнате, злясь на себя за то, что не вижу выхода из этого лабиринта. – И если, конечно, вы еще не оставили свое безумное подозрение и до сих пор думаете, что убийцей может оказаться Рафаль Бобак, Генри Негус или Томас Бригнелл, то какой у них мотив? Какое отношение имеют эти люди к трагическим событиям в Грейт-Холлинге шестнадцатилетней давности?

– У Генри Негуса самый старый и самый почтенный мотив в истории: деньги. Он ведь сам рассказывал нам, что его брат, Ричард Негус, буквально проматывал свое состояние, не так ли? А еще он говорил нам, что его жена ни за что не соглашалась выгнать Ричарда из их дома. Смерть Ричарда Негуса освободила его брата от необходимости платить за его содержание. Дальнейшая жизнь Ричарда Негуса могла бы стоить его брату небольшого состояния.

– А Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери? И Дженни Хоббс? Зачем Генри Негусу убивать их?

– Этого я не знаю, хотя могу подумать, – сказал Пуаро. – Что до Рафаля Бобака и Томаса Бригнелла, то у них нет и не может быть никаких мотивов, если они в самом деле те, за кого себя выдают.

– Полагаю, мы могли бы это узнать, – сказал я.

– Раз уж мы взялись за список возможных подозреваемых, то почему бы не включить в него Маргарет Эрнст и доктора Амброуза Флауэрдейла? – предложил Пуаро. – Они не были влюблены в Патрика Айва, однако желание отомстить за его смерть вполне могло двигать и ими. Маргарет Эрнст, по ее собственным словам, находилась в вечер убийства в своем доме одна. А где был доктор Амброуз, мы не имеем представления, поскольку вы дали обещание не искать встречи с ним, и – увы! – обещание свое сдержали. Придется Пуаро самому ехать в Грейт-Холлинг.

– А я вам предлагал поехать вместе, – напомнил я ему. – Хотя, если бы вы поехали, то не смогли бы побеседовать с Нэнси Дьюкейн, Рафалем Бобаком и другими. Кстати, тот молодой мужчина и женщина постарше, о которых, если верить Бобаку, беседовали Харриет, Ида и Ричард Негус, – я столько думал над тем, кто бы это могли быть, что даже составил список всех пар, связанных возможными романтическими отношениями. – Я достал листок из кармана. (Сознаюсь, я надеялся произвести на Пуаро впечатление, но он либо не был впечатлен, либо удачно скрыл это.)

– Джордж и Харриет Сиппель, – сказал я вслух. – Патрик и Франсис Айв. Патрик Айв и Нэнси Дьюкейн. Уильям Дьюкейн и Нэнси Дьюкейн. Чарльз и Маргарет Эрнст. Ричард Негус и Ида Грэнсбери. Ни в одной из этих пар женщина не является старше мужчины, по крайней мере, настолько, чтобы «в матери ему годиться».

Пуаро нетерпеливо цыкнул.

– Вы совсем не думаете, мой дорогой друг. Откуда вы знаете, что эта пара – молодой человек и немолодая женщина – вообще существует?

Я уставился на него, дивясь, не потерял ли он рассудок.

– Но ведь Уолтер Стоукли говорил о них в «Голове Короля», и Рафаль Бобак слышал…

– Non, non, – перебил меня Пуаро, забыв о хороших манерах. – Вы не обращаете внимания на детали: в гостинице «Голова Короля» Уолтер Стоукли говорил о женщине, которая сама положила конец романтическому увлечению мужчиной, разве нет? Тогда как в подслушанном Рафалем Бобаком разговоре жертв убийства речь шла о мужчине, больше не интересующемся женщиной, которая все еще жаждет его любви. Разве это могут быть одни и те же люди, одна и та же женщина? Как раз наоборот: это совершенно разные люди!

– Вы правы, – уныло ответил я. – Об этом я не подумал.

– Вас слишком увлекло ваше построение, вот что. Пожилая женщина и молодой мужчина здесь, и женщина постарше и мужчина помоложе там. Voilà[44], вы уже думаете, что это одни и те же люди.

– Да, так я и решил. Наверное, я занимаю чужое место.

– Non. Вы восприимчивы, Кэтчпул. Не всегда, но хотя бы иногда. Вы помогли мне выбраться из туннеля заблуждений. Помните, вы сказали, что Томас Бригнелл скрывает что-то личное потому, что ему стыдно в этом признаться? Это замечание оказалось впоследствии очень ценным для меня – необычайно ценным!

– Что ж, боюсь, я сам еще в туннеле, и ни с какого конца не видно ни зги.

– Даю вам обещание, – сказал Пуаро. – Завтра, сразу после завтрака, мы с вами нанесем один маленький визит. Он многое вам прояснит. Надеюсь, что и мне тоже.

– Полагаю, мне не будет позволено спросить, к кому мы отправимся в гости?

– Спросить вы можете, друг мой. – Пуаро улыбнулся. – Я позвонил в Скотленд-Ярд и попросил у них адрес. Вы бы сразу его узнали, назови я его вам сейчас.

Нет нужды говорить, что последнее совершенно не входило в его намерения.

Глава 18

Тук-тук, кто в домике живет?

Когда наутро мы с Пуаро шли в наши таинственные «гости», его настроение менялось стремительно, как лондонская погода, которая никак не могла выбрать между солнцем и облаками. Так и бельгиец: то спокойный и довольный собой, он вдруг угрюмо хмурился, и его явно одолевала тревога.

Наконец мы оказались у скромного домика на небольшой улочке.

– Номер три, Ярмут Коттеджиз, – сказал Пуаро, останавливаясь напротив. – Откуда вы знаете этот адрес, Кэтчпул? Он ведь знаком вам или нет?

– Знаком. Минуточку. Сейчас вспомню. Точно – адрес Сэмюэля Кидда, так?

– Верно. Наш верный свидетель, который застал Нэнси Дьюкейн в тот самый миг, когда она, выбегая из отеля «Блоксхэм», уронила два ключа, несмотря на то, что она не могла быть возле отеля «Блоксхэм» после восьми в вечер убийства.

– Потому что была в доме Луизы Уоллес, – согласился я. – Значит, мы пришли сюда для того, чтобы нагнать на мистера Кидда страху и заставить его сознаться, кто именно подучил его солгать.

– Non. Мистера Кидда сегодня нет дома. Полагаю, он на работе.

– Тогда…

– Давайте сыграем в небольшую игру, Кэтчпул; назовем ее «Тук-тук, кто в домике живет?» – с таинственной улыбкой сказал Пуаро. – Начинайте. Я бы и сам постучал, если бы не мои перчатки. Не хочу их запачкать.

Я постучал и стал ждать, удивляясь, почему Пуаро решил, что в доме, чей единственный известный нам жилец сегодня отсутствует, кто-то подойдет к двери. Я уже открыл рот, чтобы задать ему этот вопрос, но тут же закрыл снова. Что толку? С тоской я вспомнил то время – сравнительно недавнее, с тех пор не прошло еще и двух недель, – когда я верил, что, задав кому-то прямой вопрос, можно получить такой же прямой ответ.

Дверь дома номер три по Ярмут Коттеджиз распахнулась, и я оказался лицом к лицу с человеком, который вовсе не был Сэмюэлем Киддом. Сначала я был озадачен, так как не знал этого лица. Потом я увидел ужас, исказивший его черты, и понял, кто передо мной.

– Доброе утро, мадемуазель Дженни, – сказал Пуаро. – Кэтчпул, это Дженни Хоббс. А это, мадемуазель, мой друг мистер Эдвард Кэтчпул. Вы, может быть, помните, мы говорили о нем в кофейне «Плезантс». Позвольте мне выразить глубочайшее удовлетворение тем, что вижу вас живой.

Вот тут-то я и понял, что ничего не понимаю. Те жалкие немногочисленные факты, на которые я до сих пор опирался, оказались не заслуживающими доверия. Как, черт возьми, Пуаро узнал, что найдет Дженни здесь? Это же просто невероятно! И все же вот она, прямо перед нами.

Когда Дженни немного успокоилась и придала своему лицу не столь трагическое, хотя и более настороженное выражение, она пригласила нас в дом и попросила подождать в маленькой темной комнате, обставленной потертой мебелью. Затем извинилась и вышла, сказав, что скоро придет.

– Вы же говорили, что ее уже поздно спасать! – накинулся я на Пуаро. – Вы мне солгали.

Он покачал головой.

– Как я узнал, что мы найдем ее здесь? Снова благодаря вам, mon ami. Вы опять помогли Пуаро.

– Как?

– Призываю вас вспомнить ваш разговор с Уолтером Стоукли в гостинице «Голова Короля», когда он говорил вам о женщине, которая могла бы иметь мужа и детей, свой дом и счастливую семейную жизнь. Припоминаете?

– И что с того?

– Женщина, которая посвятила свою жизнь основательному человеку? Ради которого пожертвовала всем? А потом мистер Стоукли добавил: «Не могла она выйти замуж за какого-то мальчишку, полюбив человека основательного. Вот она его и бросила». Помните, вы сами мне рассказывали об этом, mon ami?

– Конечно, помню! Я же не кретин!

– И вы подумали, что нашли нашу пожилую женщину с молодым человеком, n’est-ce pas? Рафаль Бобак говорил о них в отеле – то есть он слышал, как о них говорили жертвы убийства, – вот вы и подумали, что Уолтер Стоукли имеет в виду ту же самую пару, и спросили у него, насколько та женщина, отвергшая любовь своего кавалера, была старше его, ведь он сказал: «Она не могла выйти замуж за какого-то мальчишку». Но дело в том, друг мой, что он сказал совсем не это!

– Как не это, когда именно это?

– Non. Он сказал вот что: «Она не могла выйти замуж за Сэма Кидда»[45], за мистера Сэмюэля Кидда.

– Но… но… Ах, черт меня побери!

– Вы пришли к неправильному выводу потому, что Уолтер Стоукли в разговоре с вами несколько раз употребил слово «kid». Он называл так молодого человека, с которым пил до вашего прихода. Eh bien, многие на вашем месте ошиблись бы также. Не казните себя за это.

– И я, неправильно поняв, стал спрашивать его о разнице в возрасте между той женщиной, которая могла бы выйти замуж, и негодником, с которым он только что пил. То-то он, должно быть, удивился моему вопросу, ведь Дженни Хоббс не имела к тому бездельнику никакого отношения.

– Oui. Он мог бы и сам поинтересоваться у вас, зачем вам это, если бы не был так пьян… Ну ладно. – Пуаро пожал плечами.

– Значит, Дженни Хоббс была помолвлена с Сэмюэлем Киддом, – сказал я, пытаясь разобраться. – И… оставила его в Кембридже, а сама отправилась с Патриком Айвом в Грейт-Холлинг?

Пуаро согласно кивнул.

– Фи Спринг, официантка из «Плезантс», говорила мне, что сердце Дженни разбито. Интересно, как это случилось.

– Разве мы только что не ответили на этот вопрос? – спросил я. – Наверное, во время разлуки с Сэмом Киддом.

– Думаю, причиной тому была скорее смерть Патрика Айва, человека, которого она любила по-настоящему. К примеру, я уверен, что это из-за него она изменила свою манеру говорить: хотела, чтобы ее речь ничем не отличалась от речи представителей его класса, возможно, надеясь, что тогда он увидит в ней человека, равного себе, а не просто прислугу.

– А вы не боитесь, что она опять исчезнет? – спросил я, бросая взгляд на закрытую дверь гостиной. – Что она там делает так долго? Нам ведь надо отвезти ее в госпиталь, если она сама там еще не была.

– В госпиталь? – удивился Пуаро.

– Да. Она потеряла немало крови в той комнате в отеле.

– Вы слишком далеко заходите в своих предположениях, – сказал Пуаро.

Судя по всему, он намеревался продолжать, но тут дверь отворилась, и в комнату вошла Дженни.

* * *

– Пожалуйста, простите меня, мистер Пуаро, – сказала она.

– За что же, мадемуазель?

В комнате повисла неловкая пауза. Мне хотелось заговорить и положить ей конец, но я усомнился в том, что скажу что-либо дельное.

– Нэнси Дьюкейн, – медленно и настойчиво проговорил Пуаро. – Это от нее вы бежали, когда искали убежища в «Плезантс»? Ее боялись?

– Я знала, что она убила Харриет, Иду и Ричарда в отеле «Блоксхэм», – прошептала Дженни. – Я прочла об этом в газетах.

– Поскольку мы обнаружили вас в доме Сэмюэля Кидда, вашего бывшего жениха, значит ли это, что мистер Кидд сообщил вам о том, что он видел в вечер убийства?

Дженни кивнула.

– Нэнси, когда она выбегала из «Блоксхэма». Она уронила на мостовую два ключа, так он сказал.

– Какое невероятное совпадение, мадемуазель: Нэнси Дьюкейн, только что убившая троих и намеревающаяся убить еще и вас, бежит с места преступления, и ее застигает не кто иной, как ваш будущий муж!

Дженни выдавила едва слышное «да».

– Пуаро не любит таких совпадений. Вы снова лжете, как лгали и тогда, когда мы встретились.

– Нет! Я клянусь…

– Зачем вы взяли комнату в отеле «Блоксхэм», зная, что именно там Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус встретили свою смерть? Вижу, на этот вопрос у вас нет ответа!

– Дайте мне сказать, и я отвечу на все ваши вопросы. Я устала бежать. Мне показалось, что это самый простой способ покончить со всем.

– Неужели? И вы спокойно приняли ожидавшую вас участь? Вы смирились с ней и сами сделали шаг ей навстречу?

– Да.

– Тогда почему, обращаясь к мистеру Лаццари, управляющему отеля, вы просили у него комнату «скорее, скорее», как будто продолжали от кого-то бежать? И раз уж вы, кажется, не ранены, то чья это кровь была на полу комнаты номер 402?

Тут Дженни, не садясь, заплакала и стала еле заметно раскачиваться из стороны в сторону. Пуаро встал и подвел ее к стулу. Он сказал:

– Присядьте, мадемуазель. Теперь моя очередь постоять, а заодно и рассказать вам, как именно я узнал, что в ваших словах до сих пор не было ни капли правды.

– Тише, Пуаро, – предостерег я его. У Дженни был такой вид, будто она вот-вот упадет в обморок.

Но бельгийца это, похоже, не тревожило.

– Об убийствах Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса было объявлено в записке, – сказал он. – «Да не покоятся они с миром. 121. 238. 317». Это заставило меня подумать: убийца, который, преисполненный спокойной решимости, входит в отель, подходит к стойке портье и кладет на нее записку с объявлением о тройном убийстве, и человек, который затем в панике выбегает на улицу и при свидетеле роняет два ключа – одно ли это лицо? Или нам следует понимать так, что страх овладел Нэнси Дьюкейн-убийцей лишь после того, как она оставила записку? Почему же этого не случилось раньше? И если Нэнси вскоре после восьми покидала «Блоксхэм», то как могла она в то же самое время обедать со своей подругой леди Луизой Уоллес?

– Пуаро, вам не кажется, что следовало бы обходиться с ней помягче?

– Не кажется. Я спрашиваю, мадемуазель Дженни: зачем Нэнси Дьюкейн вообще писать какую-то записку? Почему так необходимо, чтобы три мертвых тела были найдены в тот вечер именно после восьми часов? Ведь горничные отеля все равно обнаружили бы их со временем. К чему такая спешка? Ведь если у мадам Дьюкейн хватило выдержки ровным шагом подойти к стойке портье, положить на нее записку и, не вызывая подозрений, выйти, – значит, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что и для чего она делает. Почему же тогда она не спрятала оба ключа в глубоких карманах своего пальто, прежде чем выйти из отеля? Какая глупость – держать их в руке, а потом взять и уронить прямо перед носом у мистера Кидда. Который даже смог разглядеть на них номера: «сто с чем-то» и «триста с чем-то». Так же, по счастливой случайности, он узнал женщину в лицо, но, поломавшись немного для приличия, будто не помнит ее имени, в конце концов удачно вспомнил, что это не кто иная, как миссис Нэнси Дьюкейн. Неужели все это кажется вам правдоподобным, мисс Хоббс? Пуаро это не кажется таковым ни одной секунды, особенно теперь, когда он нашел вас здесь, в доме мистера Кидда, и знает, что у Нэнси Дьюкейн есть алиби!

Дженни, закрывшись рукавом, плакала.

Пуаро повернулся ко мне.

– Все показания Сэмюэла Кидда лживы от начала до конца, Кэтчпул. Он и Дженни Хоббс сговорились выставить Нэнси Дьюкейн убийцей Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса.

– О, как вы жестоко ошибаетесь! – воскликнула Дженни.

– Я знаю, что вы лгунья, мадемуазель. Я сразу заподозрил, что ваша встреча со мной в кофейне «Плезантс» была как-то связана с убийствами в «Блоксхэме». Эти два происшествия – если три убийства сразу можно классифицировать как одно происшествие – объединяли две очень важные и необычные особенности.

Услышав эти слова, я даже слегка подпрыгнул. Слишком долго я ждал этого момента.

Пуаро продолжил:

– Одна из них психологическая: в обоих случаях присутствуют указания на то, что жертвы виновнее убийцы. Найденная в «Блоксхэме» записка – «Да не покоятся они с миром» – намекает, что Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус заслужили смерть, а тот, кто их убил, совершил справедливое возмездие. Так же и в кофейне – вы, мадемуазель Дженни, сами сказали мне, что заслужили смерть и что, как только вас убьют, справедливость наконец восторжествует.

Он был прав. Как я сразу этого не заметил?

– Есть еще второе сходство, не психологическое, а фактическое: как в отеле «Блоксхэм», так и в моем разговоре с Дженни в кофейне обнаруживается слишком много ключей к этому делу – слишком много информации на самом раннем этапе! Подсказки так и сыпались на нас со всех сторон, словно кто-то сознательно стремился оказать полиции помощь. Одна короткая встреча в кофейне сразу дала мне удивительный подбор фактов. Эта Дженни, она явно испытывала чувство вины. Она совершила что-то ужасное. Она не хотела, чтобы ее убийцу наказали. И она сказала мне: «О, пожалуйста, пусть никто не открывает их ртов», с тем чтобы потом, когда трупы с запонками во рту будут обнаружены в отеле «Блоксхэм», я, сознательно или бессознательно, соединил два этих обстоятельства.

– Вы ошибаетесь на мой счет, месье Пуаро, – запротестовала Дженни.

Тот, не обращая на нее внимания, продолжил свою речь:

– Обратимся теперь к убийству в отеле «Блоксхэм». И снова мы обнаруживаем, что сразу имеем поразительно много информации: Ричард Негус заплатил за все номера и за автомобили, которые везли жертв в отель с вокзала. Все три жертвы жили или когда-то жили в деревне Грейт-Холлинг. Вдобавок ко всему, еще один удобный ключ: инициалы Пи Ай Джей на запонках как указание на причину, по которой всех трех жертв следовало наказать – их безжалостность по отношению к преподобному Патрику Айву. Более того, оставленная на стойке портье записка намекала на то, что мотив убийства – месть или жажда справедливости. Не так часто убийца бывает столь любезен и объясняет мотивы своего поступка с самого начала, не так ли?

– Вообще-то, есть и такие, кто хочет, чтобы о мотивах их преступления было известно, – сказал я.

– Mon ami, – преувеличенно терпеливо начал Пуаро. – Если бы Нэнси Дьюкейн действительно хотела убить Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса, неужели она избрала бы для этого способ, который немедленно приводил сыщика прямо к ней? Или ей хотелось быть вздернутой на виселице? И почему Ричард Негус – который, по словам своего брата, был на пороге нищеты – сам заплатил за все? Нэнси Дьюкейн – богатая женщина. Если она убийца, заманившая своих жертв в Лондон, чтобы убить их здесь, то почему же она сама не оплатила их проживание и проезд? Нет, здесь что-то не сходится!

– Пожалуйста, позвольте мне говорить, месье Пуаро! Я скажу вам правду.

– В настоящее время рассказывать вам правду предпочитаю я, мадемуазель. Прошу меня простить, но себя я нахожу более достойным доверия. Прежде, чем рассказать мне свою историю, вы спросили меня, в отставке ли я, помните? Вас очень интересовало, имею ли я возможность арестовывать преступников или иначе насаждать закон в этой стране. И лишь убедившись в том, что такой власти у меня нет, вы во всем признались. Однако к тому моменту вы уже знали, с моих же слов, о том, что у меня есть друг в Скотленд-Ярде. Вы заговорили со мной не потому, что были уверены в моем бессилии арестовать преступника, а потому, что знали о моем влиянии в Скотленд-Ярде, и очень хотели видеть Нэнси Дьюкейн в петле!

– Ничего подобного я не хотела! – Дженни обернула ко мне свое залитое слезами лицо. – Остановите его, пожалуйста!

– Я остановлюсь, когда закончу, – сказал Пуаро. – Вы регулярно бывали в кофейне «Плезантс», мадемуазель. Это подтвердили официантки. Они часто сплетничают о регулярных посетителях в их отсутствие. Наверняка вы слышали и то, как они говорили обо мне: этот дотошный европейский джентельмен с усами, который раньше служил в полиции где-то на Континенте – а с ним еще один, Кэтчпул, из Скотленд-Ярда. Вы слышали, как они говорили, что я обедаю в «Плезантс» по четвергам, ровно в семь. О да, мадемуазель, вы знали, где меня искать, и знали, что Эркюль Пуаро как нельзя лучше подойдет для ваших далеко идущих планов! Вы вбежали в кофейню, напуганная до смерти, но это была ложь, актерство! Вы долго вглядывались в окно, словно опасаясь преследования, но вы не могли видеть в нем ничего, кроме комнаты за вашей спиной. Одна из официанток поймала ваш взгляд в окне, как в зеркале, и поняла, что вы следите не за улицей, а за ней. А вы в это время занимались подсчетами, не так ли? «Заподозрил ли кто-нибудь, что я не напугана, а только притворяюсь? Что, если та глазастая официантка догадается и сорвет мне все планы?»

Я встал на ноги.

– Пуаро, уверен, что вы правы, но нельзя же так наседать на бедную женщину. Дайте ей хоть слово сказать в свою защиту!

– Успокойтесь, Кэтчпул. Разве я не объяснил вам, что мисс Хоббс прекрасно умеет создавать видимость большого расстройства, сохраняя под этой маской полное спокойствие и продолжая просчитывать ходы?

– Вы бессердечный человек! – выкрикнула Дженни.

– Au contraire, mademoiselle[46]. В свое время вы будете иметь полную возможность высказаться, не сомневайтесь, а пока я задам вам еще один вопрос. Вы сказали тогда: «О, пожалуйста, пусть никто не открывает их ртов!» Откуда вы знали, что Нэнси Дьюкейн, убив троих, положит им в рот запонки? Мне кажется странным, что вы это знали. Миссис Дьюкейн грозила так поступить? Я хорошо представляю себе убийцу, который угрожает смертью, чтобы попугать – вроде «Поймаю – глотку перережу», – но я совсем не представляю человека, который, собираясь убить кого-то, грозился бы так: «После того, как я тебя убью, я открою тебе рот и положу в него запонку с монограммой». Я не могу представить таких слов убийцы, а у меня богатое воображение… И еще – прошу прощения! – одно последнее соображение, мадемуазель. Какую бы роль ни сыграли вы в трагедии Патрика и Франсис Айв, еще трое были виновны не меньше, а возможно, и больше вашего: это Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус. Именно они поверили в сочиненную вами ложь и настроили всю деревню против преподобного Айва и его жены. И вот тогда, в «Плезантс», вы мне сказали: «О, когда умру я, справедливость наконец восторжествует», причем с ударением на «я». Для меня это послужило указанием на то, что вы уже знали о смерти Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса. Однако, сопоставляя все имеющиеся у меня факты, я прихожу к выводу, что убийства в отеле «Блоксхэм» тогда еще не были совершены.

– Прекратите, пожалуйста, прекратите! – рыдала Дженни.

– Еще одну минуту, и я закончу. Позвольте мне лишь заметить, что вы произнесли эти слова – «О, когда умру я, справедливость наконец восторжествует» – приблизительно без четверти восемь, в то время как мертвые тела в отеле «Блоксхэм» были обнаружены служащими в десять минут девятого. И все же вы, Дженни Хоббс, каким-то образом заранее знали об убийстве. Откуда?

– Перестаньте меня обвинять, и я все вам расскажу! Я и так в отчаянии. Держать все в тайне и постоянно лгать – такая пытка… Я ее больше не вынесу!

– Bon, – сказал Пуаро спокойно. Его голос внезапно смягчился. – Сегодня вы пережили сильное потрясение, не так ли? Быть может, теперь вы поняли, что Пуаро нельзя обмануть?

– Да, я поняла. Я все вам расскажу, с самого начала. Какое это будет облегчение – говорить наконец правду!..

После этого Дженни говорила долго, и ни я, ни Пуаро не перебивали ее до тех пор, пока она сама не дала нам понять, что кончила. Следующая глава написана мною от ее имени и представляет собой, смею надеяться, точное и исчерпывающее изложение того, что она нам сообщила.

Глава 19

Наконец-то правда

Я разрушила жизнь единственного мужчины, которого когда-либо любила, а заодно и свою.

Я не хотела, чтобы так вышло. Я и подумать не могла, что всего несколько глупых, жестоких слов, сказанных мною, приведут к такому результату. Конечно, мне следовало бы взвесить все как следует и держать рот на замке, но я была обижена и, уступив в какой-то миг слабости, позволила злости взять надо мной верх.

Я любила Патрика Айва каждой клеточкой, каждой косточкой своего тела. Я пыталась прекратить это. Я была уже помолвлена с Сэмом Киддом, когда начала прислуживать Патрику в качестве его постельницы в колледже Сэвиорз, в Кембридже, где он был студентом. Сэм мне нравился, но Патрик завладел моим сердцем безраздельно уже через несколько недель после нашей встречи, и я знала, что никакие мои попытки этого не изменят. В Патрике сошлось все лучшее, что только может быть в человеке. Он привязался ко мне, но лишь как к прислуге. Даже когда я научилась разговаривать, как дочка главы колледжа – как Франсис Айв, – для него я все равно оставалась преданной служанкой, не более.

Конечно, я знала о них с Нэнси Дьюкейн. Пару раз подслушивала их разговоры, когда они думали, что их никто не слышит. Я знала, как сильно он ее любил, и не могла перенести этого. С тем, что он принадлежит Франсис, я давно смирилась, но мысль о том, что он полюбил другую женщину, и эта женщина не я, оказалась для меня невыносима.

В первые секунды – не более того – мне хотелось его наказать. Причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. Тогда я сочинила о нем ужасную ложь и, прости меня, Господь, рассказала ее Харриет Сиппель. Пока я произносила ее, мне было легче: я представляла, будто жаркий шепот Патрика, его слова любви, адресованные Нэнси – о, я часто их слышала! – на самом деле говорил не он, а Уильям Дьюкейн из могилы. Конечно, это была полная чушь, но, когда я рассказала ее Харриет, то даже сама ненадолго поверила, будто это правда.

А потом Харриет принялась за дело – она разболтала всей деревне гадкие, непростительные вещи о Патрике, а Ида и Ричард ей помогали, чего я вовсе никогда понять не могла. Не могли же они не знать, в какую ядовитую тварь она превратилась; в деревне все это знали. Как они могли обратиться против Патрика и стать заодно с ней? Да, я знаю, что вы скажете: во всем виновата я. Ричард и Ида знали, что источником слухов является не сама Харриет, а служанка, которая давно работает у Патрика, предана ему, а потому не имеет причин лгать.

Я сразу поняла, до какого жуткого, отвратительного ужаса довела меня ревность. Я видела, как страдает Патрик, и отчаянно хотела помочь ему, и Франсис тоже, – но не знала как! Харриет видела, как Нэнси входила в дом Патрика и выходила из него ночью. И Ричард Негус тоже это видел. Недостаточно было просто сказать, что я солгала, надо было придумать подходящее истолкование поздним визитам Нэнси в дом викария. Иначе Харриет, которая отнюдь не была дурой, быстро раскусила бы, что к чему.

Стыдно сказать, но я отчаянная трусиха. Людям вроде Ричарда Негуса или Иды Грэнсбери все равно, что подумают о них другие, если они сами считают себя правыми, но я не такая, как они. Мне всегда было важно производить хорошее впечатление. Если бы я сказала тогда, что солгала, меня возненавидела бы вся деревня, и по заслугам. Я слабый человек, месье Пуаро. И я ничего не сделала и ничего не сказала, потому что боялась. И тогда Нэнси, которая сама была в ужасе от моей лжи, вышла вперед и рассказала правду: о том, что они с Патриком любили друг друга и тайно встречались, хотя ничего плотского в их отношениях не было.

Но попытка Нэнси защитить Патрика только ухудшила дело. «Мало того, что он шарлатан, обманывающий прихожан и насмехающийся над Церковью, так он еще и прелюбодей!» – вот что стали говорить о нем люди. Франсис не смогла этого вынести и покончила с собой. Когда Патрик нашел ее, он понял, что не сможет жить с этой виной, ведь, в конце концов, все случилось из-за его любви к Нэнси. Он не смог исполнить свой долг по отношению к Франсис. И тогда он тоже принял яд.

Деревенский доктор заявил, что причиной обоих смертей стала неосторожность в обращении с ядом, но он солгал. Это были самоубийства – еще один грех в глазах святых вроде Иды Грэнсбери и любителей бичевать грешников вроде Харриет Сиппель. Патрик и Франсис оставили каждый по записке. Я нашла их и отнесла доктору, Амброузу Флауэрдейлу. Он их, наверное, сжег. Он тогда сказал, что никому не даст нового повода хулить Патрика и Франсис. Доктору Флауэрдейлу было противно, что вся деревня так на них ополчилась.

Смерть Патрика разбила мне сердце, оно и по сей день разбито, месье Пуаро. Я хотела умереть, но потом решила, что теперь, когда Патрика нет, должен остаться кто-то, кто любит его и помнит о нем, – как будто это могло отменить или перечеркнуть то, что вся деревня Грейт-Холлинг считала его чуть ли не дьяволом во плоти!

Утешением мне служило лишь то, что я была не одинока в своем несчастье. Ричард Негус устыдился той роли, которую он сыграл в этом деле. Он единственный из очернителей Патрика изменил свое мнение о нем; как только Нэнси рассказала свою историю, он понял, что моя дикая ложь просто не могла быть правдой.

Прежде чем переехать в Девон, в дом своего брата, он нашел меня и задал прямой вопрос. Мне хотелось сказать ему, что в пущенном мной слухе не было ни грана правды, но я не посмела и потому просто промолчала. Сидела и ничего не говорила, словно мне язык отрезали, и Ричард принял мое молчание за признание вины.

Из Грейт-Холлинга я уехала вскоре после него. Сначала я вернулась к Сэмми, но в Кембридже так много всего напоминало мне о Патрике, что я просто не могла оставаться там, и отправилась в Лондон. Это была идея Сэмми. Он нашел здесь работу, представил меня кое-кому, и я тоже смогла устроиться. Сэмми предан мне так, как я была предана Патрику. Я должна быть благодарна ему за это. Он снова просил меня выйти за него, но я отказалась, хотя и продолжаю считать его своим самым близким другом.

С переездом в Лондон в моей жизни началась новая глава. Но и здесь мне тоже все было не мило; дня не проходило, чтобы я не вспоминала о Патрике, не думала о том, как это ужасно, что я никогда не увижу его снова. И вдруг в сентябре прошлого года я получила письмо от Ричарда Негуса. Прошло пятнадцать лет, но у меня не было такого чувства, будто мое прошлое догнало меня – ведь я никогда его от себя не отпускала!

Мой лондонский адрес дал Ричарду единственный человек в Грейт-Холлинге, которому я его сообщила: доктор Амброуз Флауэрдейл. Не знаю почему, но мне хотелось, чтобы кто-нибудь оттуда знал, где я. Помню, я тогда еще подумала, что не хочу исчезать бесследно. Я как чувствовала…

Нет, я не стану так говорить. Неправда, будто я чувствовала тогда, что настанет день, когда Ричард Негус разыщет меня и попросит помочь ему исправить старое зло. Скажу только, что мной владело смутное, но сильное предчувствие. Я знала, что деревня Грейт-Холлинг еще сыграет свою роль в моей жизни, так же как я – в ее. Вот почему я позаботилась о том, чтобы сообщить доктору Флауэрдейлу свой новый адрес.

В письме Ричард написал, что нам надо встретиться, и мне в голову не пришло ему отказать. Неделю спустя он приехал в Лондон и без долгих околичностей спросил: согласна ли я помочь ему исправить непоправимое зло, совершенное нами много лет назад? Я ответила, что не верю в то, что зло можно исправить. Патрик мертв. Его уже не вернешь. Ричард ответил:

– Да. Патрик и Франсис мертвы, а мы с вами уже никогда не узнаем счастья. Но что, если мы принесем равноценную жертву?

Я не поняла. И спросила его, о чем он.

Он сказал:

– Если это мы убили Патрика и Франсис Айв, – а я считаю, что так и было, – то разве не должны мы заплатить за это своими жизнями? Разве вы и я в силах вкушать радости, которыми наделяет жизнь других людей? Отчего так? Отчего время не лечит наши раны, как ему положено? Не оттого ли, что мы не заслуживаем жизни, когда бедные Патрик и Франсис лежат в земле? – Глаза Ричарда темнели, пока он говорил, из карих став почти черными. – Закон этой страны карает лишением жизни тех, кто сам отнимает ее у невинных, – сказал он. – Мы обманули закон.

Я могла бы возразить ему, сказав, что ни он, ни я не брали в руки оружия и не посягали впрямую на жизнь Патрика и Франсис, ведь так оно и было. Однако в его словах была заключена такая сила, что я признала его правоту, хотя многие сказали бы, что он заблуждается. Когда Ричард говорил, мое сердце впервые за пятнадцать лет ощутило что-то похожее на надежду. Вернуть Патрика было уже нельзя, но так я хотя бы не избегну справедливого наказания за то, что сделала с ним.

– Вы предлагаете мне совершить самоубийство? – спросила я у Ричарда, потому что он не объяснил этого.

– Нет. И я не стану убивать себя. Мой план – не самоубийство, а казнь, на которую мы придем как добровольцы. По крайней мере, приду я. У меня нет желания заставлять вас поступать против вашей воли.

– Мы с вами не одни виновны, – напомнила я ему.

– Нет, не одни, – согласился он. Но от того, что я услышала дальше, у меня едва не остановилось сердце. – Скажите, Дженни, вы бы удивились, узнав, что Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери согласны с моим образом мыслей?

Я ответила ему, что никак не могу в это поверить. Я считала, что ни Харриет, ни Ида никогда не признают себя виновными в непростительной жестокости. На что Ричард ответил, что одно время и сам так думал. Он сказал:

– Я их убедил. Люди прислушиваются ко мне, Дженни. Так было всегда. Я долго трудился над этим, действуя не грубыми обличительными методами, а неустанным выражением раскаяния в том, что я совершил, и изъявлением желания хотя бы как-то компенсировать причиненное зло. На это ушли годы – ровно столько, сколько их минуло с нашего с вами последнего разговора, – но постепенно Харриет и Ида стали разделять мою точку зрения. Они ведь обе глубоко несчастные женщины, в сущности: Харриет несчастна с тех пор, как умер ее муж, Джордж, а Ида – с тех пор, как я объявил ей о расторжении нашей помолвки.

Я открыла рот, чтобы сказать, что все равно не верю, но Ричард продолжал говорить. Он убеждал меня, что Харриет и Ида признали свою ответственность за смерть Патрика и Франсис и тоже хотят исправить причиненное ими зло.

– Любопытный психологический эффект, – продолжал он. – Для Харриет главное – кого-то наказывать. В данном случае саму себя. И потом, не забывайте, она ведь жаждет воссоединиться со своим мужем на Небесах. Для нее непереносима сама мысль о том, что она может оказаться в другом месте.

От потрясения я не могла произнести ни слова. Потом сказала, что все равно отказываюсь верить. Ричард ответил, что я поверю, когда поговорю с Харриет и Идой и они сами все подтвердят. Он сказал, что я должна с ними увидеться, чтобы понять, как они изменились.

Я не представляла себе изменившихся Иду и Харриет и боялась, как бы не совершить настоящего убийства, оказавшись с ними в одной комнате.

Ричард настаивал:

– Попытайтесь понять, Дженни. Я предложил им избавление от страданий – а они страдали, это правда. Невозможно причинить другому такое зло, не ранив при этом собственную душу. Годами Харриет и Ида верили, что у них нет иного спасения, кроме веры в собственную правоту, но со временем они поняли, что я предлагаю им куда лучший выход: настоящее божественное прощение. Душа грешника жаждет искупления, Дженни. И чем дольше мы отказываем ей в этом, тем сильнее она болит. Благодаря моим неустанным усилиям Ида и Харриет осознали, что отвращение, изо дня в день нараставшее в их душах, имело своей основой неприязнь к собственному поступку, к попыткам нацепить на зло маску добродетели, а отнюдь не воображаемые прегрешения Патрика Айва.

Слушая Ричарда, я начала понимать, что даже самый несгибаемый человек – вроде Харриет Сиппель – вполне может поддаться его красноречию. Он так умел преподнести факты, что весь мир представал вдруг совсем в ином свете.

Негус попросил у меня разрешения привести на нашу следующую встречу Харриет и Иду, и я, скрепя сердце, согласилась.

Когда Ричард уходил, я уже безоговорочно верила каждому его слову, и все же, когда в следующий раз я оказалась лицом к лицу с Харриет и Идой и своими глазами увидела, что они и в самом деле изменились, голова у меня пошла кругом. Точнее, они остались такими же, как прежде, только теперь жаждали применить свою несгибаемую твердость к самим себе. Когда они заговорили о «бедном добром Патрике» и «несчастной невинной Франсис», я едва с ума не сошла от злости. Они не имели права даже произносить их имена.

Вчетвером мы решили, что нам надлежит исправить причиненное нами зло. Ведь мы были убийцами, если не по букве закона, так по духу, а убийцы должны платить за совершенное преступление своей жизнью. Лишь после смерти Господь сможет нас простить.

– Мы четверо – сами себе судьи, присяжные и палачи, – сказал Ричард. – Мы и казним друг друга.

– Как мы это сделаем? – спросила Ида, устремив на него полный обожания взгляд.

– Я все продумал, – ответил он. – И позабочусь о деталях.

Так, без шума и жалоб, мы подписали себе смертный приговор. Я испытала огромное облегчение. Помню, как я подумала, что мне не страшно будет убивать, если моя жертва не будет бояться смерти. Хотя жертва – не то слово. Просто я не знаю, как правильно сказать.

А потом Харриет спросила:

– Погодите. А как же Нэнси Дьюкейн?

* * *

Я сразу поняла, о чем она.

«Да, это она, – подумала я тогда, – все та же старушка Харриет». Четырех жизней, принесенных в жертву, ей было недостаточно; ей нужна была еще и пятая.

Ричард и Ида спросили ее, о чем она.

– Нэнси Дьюкейн тоже должна умереть, – сказала Харриет, и взгляд у нее был жестким, как кремень. – Это она ввела бедного Патрика в искушение, она растрезвонила о нем на всю деревню и разбила сердце бедняжке Франсис.

– Ну нет, – возразила я с тревогой. – Нэнси ни за что не согласится расстаться с жизнью. И потом… Патрик ее любил!

– Она так же виновна, как и все мы, – настаивала Харриет. – Она должна умереть. Все должны умереть, все, кто виновен, иначе все будет напрасно. Раз уж мы это затеяли, надо делать все как следует. В конце концов, если бы Нэнси тогда не разоткровенничалась, Франсис, быть может, и не покончила бы с собой. Кроме того, я знаю то, чего не знаете вы.

Ричард потребовал, чтобы она нам все рассказала. Хитро прищурившись, Харриет сказала:

– Нэнси хотела, чтобы Франсис узнала, что сердце Патрика принадлежит ей. Она рассказала тогда все из ревности и злобы. Она сама мне говорила. И потому она так же виновна, как и мы – даже больше, если хотите знать мое мнение. И если она не согласится умереть… ну, тогда…

Ричард долго сидел, обхватив голову руками. Харриет, Ида и я молча ждали. Именно тогда я осознала, что Ричард – главный среди нас. Как он скажет, когда наконец заговорит, так мы и сделаем.

Я молилась за Нэнси. Я не считала ее виновной в смерти Патрика, не считала тогда и не считаю сейчас.

– Хорошо, – заговорил Ричард, хотя, судя по его виду, ничего хорошего не было. – Мне грустно признавать это, но – да. Нэнси Дьюкейн не следовало заводить роман с чужим мужем. И уж тем более не следовало объявлять об их связи всей деревне, как поступила она. Мы не знаем, покусилась бы Франсис Айв на свою жизнь или нет, не случись этого. К сожалению, Нэнси Дьюкейн тоже должна умереть.

– Нет! – крикнула я. Все мои мысли были лишь о том, что почувствовал бы Патрик, услышь он эти слова.

– Мне очень жаль, Дженни, но Харриет права, – сказал Ричард. – Исполнение задуманного потребует от нас смелости и изобретательности. Но мы не можем позволить себе умереть, оставив в живых человека, который разделяет с нами вину. Мы не можем снять вину с Нэнси.

Мне хотелось закричать и выскочить из комнаты, но я заставила себя сидеть. Я была уверена, что Харриет выдумала причину, по которой Нэнси каялась тогда перед всей деревней; не верила я и в то, что Нэнси сама призналась в ревнивом желании навредить Франсис Айв, но мне было страшно прямо сказать об этом Харриет, к тому же у меня не было доказательств. Ричард сказал, что ему надо еще подумать о том, как привести в исполнение наш план.

Две недели спустя он снова пришел ко мне, один, и сказал, что все решил. Но знать, как все будет на самом деле, должны лишь он и я – и Сэмми, конечно, ему я все рассказываю.

Мы скажем Харриет и Иде, продолжал Ричард, что убьем друг друга, как договорились, но сделаем это так, чтобы Нэнси повесили за наше убийство. Поскольку Нэнси живет в Лондоне, то и умереть нам придется здесь, в каком-нибудь отеле, предложил Ричард. И сказал, что сам за все заплатит.

В отеле все будет просто: Ида убьет Харриет, Ричард убьет Иду, а я убью Ричарда. Мы договорились, что каждый убийца, когда придет его очередь, положит в рот своей жертве запонку с инициалами Патрика и приведет место убийства в точное соответствие с остальными двумя, чтобы полиция решила, что за все три… смерти отвечает один человек. Я хотела сказать, за три убийства, но нет. То были не убийства, а казни. Понимаете, нам пришло в голову, что когда людей казнят, то соблюдается определенная процедура, верно? Тюремные надзиратели наверняка поступают одинаково с телами всех казненных? Это Ричард решил, что все тела после смерти должны быть уложены аккуратно, как для похорон, почтительно и с достоинством. Церемониально – так выразился Ричард.

Поскольку две жертвы, Ида и Харриет, должны были написать в журнале регистраций отеля свой домашний адрес в Грейт-Холлинге, мы знали, что полиция скоро явится в деревню, начнет задавать вопросы и заподозрит Нэнси. Кого еще им подозревать? Сэмми сделает вид, будто встретил ее, когда она выбегала из отеля после третьего убийства и уронила три ключа. Да-да, именно три. Ключ от комнаты Ричарда также был частью нашего плана. Предполагалось, что Ида убьет Харриет и возьмет ключ от ее комнаты с собой, а дверь запрет. То же должен был сделать Ричард: убить Иду, взять ключи от ее номера и номера Харриет, а потом выйти и закрыть дверь. Затем я должна была убить Ричарда, забрать все три ключа и, заперев его номер, выйти с ключами из «Блоксхэма» и передать их Сэмми. А уж он должен был исхитриться подбросить их в дом Нэнси, а еще лучше – в карман ее пальто, чтобы вина легла на нее как можно тяжелее.

Не думаю, чтобы это было важно, но Патрик Айв никогда не носил запонок с монограммами. Насколько я знаю, у него таких вообще не водилось. Ричарду Негусу пришлось заказать все три запонки, чтобы пустить полицию по ложному следу. Лужа крови и моя шляпа в четвертом номере отеля тоже были частью нашего плана: они должны были навести вас на мысль о том, что Нэнси Дьюкейн отомстила за своего возлюбленного, убив всех, кто был причастен к его гибели. Когда Сэмми вызвался устроить кровь, Ричард только обрадовался. Кстати, это кровь бродячей кошки. В вечер убийства Сэмми должен был подбросить в отель записку со словами «Да не покоятся они с миром» и номерами трех комнат. Ее следовало положить на стойку портье, улучив момент, когда рядом никого не будет, после восьми вечера. Я должна была остаться живой и проследить за тем, чтобы Нэнси Дьюкейн повесили за три убийства, а если нам повезет и полиция будет считать, что я тоже мертва, то и за четыре.

Как я должна была это сделать? Во-первых, как четвертый человек, кому грозила смерть от руки Нэнси – поскольку я также ответственна за гибель Патрика, – я должна была сообщить полиции, что опасаюсь за свою жизнь. Этот спектакль я разыграла в кофейне «Плезантс», где вы были моим зрителем, месье Пуаро. Вы совершенно правы: я вас обманывала. Правы и в том, что я слышала, как судачили о вас официантки: они говорили о детективе с Континента, который всегда обедает у них по четвергам, когда один, а когда в компании своего молодого друга, полицейского из Скотленд-Ярда. Едва я это услышала, как сразу поняла, что вы – тот, кто мне нужен.

Но, месье Пуаро, в одном отношении ваши выводы неверны. Вы сказали, что мои слова «О, когда умру я, справедливость наконец восторжествует» доказывают, что я уже знала о смерти Харриет, Ричарда и Иды; но в том-то и дело, что я не знала ничего, потому что тогда я уже все испортила. Произнося эти слова, я думала лишь о нашем с Ричардом плане, согласно которому я должна была их пережить. Так что, понимаете, они вполне могли быть еще живы, когда я это говорила.

Необходимо уточнить: существовали два плана – тот, на который согласились Харриет и Ида, и тот, о котором знали только Ричард и я. По первому плану все должно было произойти так: Ида убивает Харриет, Ричард убивает Иду, я убиваю Ричарда. Затем я инсценирую свое убийство, тоже в «Блоксхэме», используя кровь, которую достанет Сэмми. И остаюсь жить лишь до тех пор, пока не повесят Нэнси, а потом совершаю самоубийство. Если, по какой-то причине, Нэнси удастся избежать петли, то я убью сначала ее, а уж потом себя. Я должна была умереть последней потому, что тут надо много играть. У меня это получается, когда я постараюсь. Помните нашу встречу в кофейне «Плезантс», месье Пуаро?.. У Харриет Сиппель так не получилось бы. У Иды с Ричардом тоже. Так что пришлось оставить в живых меня.

Но план, о котором знали Харриет и Ида, был не настоящим. Когда Ричард пришел ко мне через две недели после нашей встречи с Харриет и Идой в Лондоне, он сказал, что вопрос о том, должна Нэнси умереть или нет, сильно его тревожит. Как и я, он не верил, что Нэнси якобы рассказала Харриет о том, почему она выступила тогда в «Голове Короля». И не верил в то, что ею могли двигать иные побуждения, кроме желания защитить Патрика.

С другой стороны, доводы Харриет также казались Ричарду резонными. Смерть Патрика и Франсис Айв стала результатом предосудительного поведения нескольких человек, и трудно полностью исключить Нэнси Дьюкейн из их числа.

Я удивилась и даже испугалась, когда Ричард сказал, что так и не смог прийти ни к какому решению относительно судьбы Нэнси, и потому предоставляет решать все мне. Он сказал, что после того, как его, Харриет и Иды не станет, я вольна либо добиваться повешения Нэнси, либо просто покончить с собой, оставив другую записку: не со словами «Да не покоятся они с миром», а с полным объяснением причин наших смертей.

Я умоляла Ричарда не предоставлять мне свободу решения.

– Почему я должна это делать? – спрашивала я.

– Потому, Дженни, – сказал он, и я никогда этого не забуду, – что вы самая лучшая из нас. Вас никогда не распирала гордость от собственной добродетели. Да, вы солгали, но поняли, что поступили плохо, едва ложь сорвалась с ваших губ. Я же непростительно долго верил вашим обвинениям, не имея к тому никаких доказательств, да еще и способствовал организации травли хорошего, ни в чем не повинного человека. Да, он был всего лишь человеком, не святым. Но кто из нас без греха?

– Ладно, – сказала я тогда Ричарду. – Я приму решение, ответственность за которое вы возложили на меня. – Наверное, мне льстила его похвала.

Вот такие у нас были планы. А теперь, если вы пожелаете, я расскажу вам о том, как они пошли прахом.

Глава 20

Как все пошло прахом

– Конечно, – сказал Пуаро. – Расскажите. Мы с Кэтчпулом внимательно вас слушаем.

– Это была моя вина, – продолжала Дженни хрипло. – Я трусиха. Я испугалась умирать. Хотя смерть Патрика и опустошила меня, с годами я привыкла к своему несчастью и даже стала находить его комфортным, и мне совсем не хотелось, чтобы моя жизнь кончилась так скоро. Любая жизнь, даже полная мучений, все же предпочтительнее, чем ничто! Пожалуйста, не сочтите меня нехристианкой за такие слова, но я вовсе не уверена, что после смерти нас ждет другая жизнь. По мере того, как назначенный день приближался, рос мой страх – страх перед тем, что придется убить. Я думала о том, что должна буду для этого сделать, представляла, как я буду стоять в запертой комнате и наблюдать за тем, как Ричард пьет яд, и чувствовала, что мне этого совсем не хочется. Но ведь я дала согласие! Я обещала.

– План, исполнение которого казалось таким несложным несколько месяцев назад, сделался вдруг невозможным, – заметил Пуаро. – И, разумеется, вы не могли поделиться своими страхами с Ричардом Негусом, который был такого высокого мнения о вас. Ведь он мог изменить это мнение в худшую сторону, если бы узнал о том, какие серьезные сомнения вас терзают. Возможно, вы даже боялись, что он примет решение казнить вас, невзирая на ваше несогласие.

– Да! Я ужасно этого боялась. Понимаете, мы так много об этом говорили, и я понимала, как для него важно, чтобы мы все четверо могли умереть. Однажды он даже сказал мне, что если бы Ида или Харриет не перешли на его точку зрения, то он «сделал бы то, что должно быть сделано, без их согласия». Именно такими словами. Зная это, разве я могла пойти к нему и заявить, что передумала, что не хочу больше ни умирать, ни убивать?

– Воображаю, как вы казнили себя за это нежелание, мадемуазель. Ведь вы верили в то, что убить другого и умереть самой – поступок правильный и достойный?

– Да, рациональной частью своего сознания я в это верила, – сказала Дженни. – Я надеялась и молилась о том, чтобы мне был ниспослан дополнительный запас смелости, который позволит мне пройти через это.

– А каковы были ваши планы касательно Нэнси Дьюкейн? – спросил я.

– Никаких планов у меня не было. Мой страх в тот вечер, когда мы встретились с вами впервые, месье Пуаро, был неподдельным. Я не могла прийти ни к какому решению! Я позволила Сэмми выполнить свою часть плана: рассказать историю с ключами и опознать Нэнси. Я позволила этому случиться, говоря себе, что в любой момент могу пойти в полицию и спасти ее от виселицы, рассказав истинную историю. Но… я этого не сделала. Ричард считал, что я лучше его, но он ошибался – о, как же он ошибался!

Зависть к Нэнси оттого, что Патрик любил ее, не покинула меня до сих пор – та самая зависть, из-за которой много лет назад началась вся эта история. И еще… я знала, что если признаюсь в своем добровольном участии в заговоре с целью отправить на виселицу невиновную женщину, то сама попаду в тюрьму. Мне было страшно.

– Скажите, пожалуйста, мадемуазель: а что вы сделали? Что произошло в день… казней в отеле «Блоксхэм»?

– Я должна была приехать туда в шесть. Так мы договорились.

– Вы, четверо заговорщиков?

– Да, мы и Сэмми. Я весь день не спускала глаз со стрелок часов, наблюдая, как они подбираются к ужасному мигу. Было уже почти пять, когда я поняла, что просто не смогу это сделать. Просто не смогу! И я не поехала в отель. Вместо этого я бродила по улицам Лондона, плача от страха. Я не представляла, куда мне идти и что делать, поэтому просто шла и шла, куда глаза глядят. У меня было такое чувство, словно Ричард Негус рыщет вокруг, взбешенный тем, что я подвела его и остальных. В назначенное время я пошла в кофейню «Плезантс», подумав, что могу исполнить хотя бы эту часть плана, раз уж провалила все остальные.

Когда я вошла туда, то по-настоящему боялась за свою жизнь. То, что вы видели, не было сплошным притворством. Я думала, что Ричард, а не Нэнси, убьет меня – более того, я была убеждена, что если он это сделает, то поступит правильно! Я заслужила смерть! Я не лгала вам, месье Пуаро. Пожалуйста, вспомните, что я говорила: что я боюсь быть убитой? Я и боялась – Ричарда. Что я совершила нечто ужасное в прошлом? Я и совершила – и если бы Ричард когда-нибудь нашел меня и убил, что, как мне думалось, он сделает, то я действительно не хотела, чтобы его за это наказали. Я знала, что подвела его. Вы понимаете? Сам Ричард, возможно, хотел умереть, но я-то хотела, чтобы он жил. Несмотря на зло, причиненное им Патрику, он был хороший человек.

– Oui, mademoiselle.

– Я так хотела рассказать вам всю правду в тот вечер, месье Пуаро, но мне не хватило смелости.

– Значит, вы считали, что Ричард Негус найдет вас и убьет за то, что вы не пришли убить его в отель «Блоксхэм»?

– Да. Я полагала, что он не захочет умереть, не узнав, почему я не пришла в отель, как планировалось.

– Однако он захотел, – вставил я, усиленно шевеля мозгами.

Дженни кивнула.

Теперь мне все стало ясно: одинаковое положение всех трех тел, к примеру – выложенных строго по прямой, ногами к двери, на полу между маленьким столиком и креслом. Как заметил Пуаро, Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус вряд ли могли принять одну и ту же позу случайно.

Вообще между тремя сценами убийства было слишком много общего, и теперь я начинал понимать, почему это сходство казалось подозрительным: заговорщикам было нужно, чтобы полиция решила, что во всех трех случаях действовал один убийца. Конечно, всякий нормальный детектив так и подумал бы: у каждой жертвы во рту по запонке, и вообще, три мертвых тела найдены в одном отеле в одно и то же время; однако жертвы-то как раз не были вполне нормальны, их мучила паранойя. Они-то знали, что они не один человек, а трое, и потому, как все, кто в чем-то виновен, боялись, что их вина будет заметна другим. Вот они и старались изо всех сил, создавая три противоестественно одинаковые сцены убийства.

Выкладывание мертвых тел по одной линии также объяснялось представлением заговорщиков о том, что в отеле «Блоксхэм» совершается казнь, а не убийство. После казни всегда соблюдаются определенные процедуры; вот и им нужны были формальности и ритуал. Я чувствовал, что для них было важно поступить с телом определенным образом, а не оставлять его лежать там, где оно упало, как это наверняка сделал бы обычный убийца, напавший на человека в доме или, скажем, в саду.

Я невольно представил себе Дженни Хоббс совсем юной: как она работает в университетском колледже в Кембридже, где переходит от постели к постели, поправляя подушки и простыни, выравнивая одеяла, аккуратно застилая покрывала. Наверняка она заправляла каждую постель на особый манер, выполняя пожелания владельца… Я невольно вздрогнул и тут же удивился, почему это образ молоденькой девушки, застилающей постели в колледже, вызывает у меня такой страх.

Постели, смертные ложа…

Правила и исключения…

– Ричард Негус совершил самоубийство, – вдруг услышал я свой голос. – Иначе не могло быть. Он пытался сделать так, чтобы оно выглядело как убийство, для чего повторил все в точности, как в предыдущих случаях, только дверь ему пришлось запереть изнутри. Потом он спрятал ключ под плитку в камине, чтобы все подумали, будто его унес убийца, и распахнул окно. Если бы ключ был обнаружен, то те, кто его нашел, удивились бы, почему это убийца запер дверь изнутри и вылез в окно, но они все равно думали бы, что убийца существовал – мы так и подумали. Этого и добивался Негус. Ведь если бы окно было закрыто, а ключ найден, мы тотчас пришли бы к единственному возможному выводу: что Негус покончил с собой. Но он не мог допустить, чтобы мы так подумали. Ведь если бы одно из убийств вызвало сомнения, то вся конструкция, указывающая на виновность Нэнси Дьюкейн, пошатнулась бы. Мы могли бы предположить, что Негус сам убил Харриет и Иду, после чего покончил с собой.

– Да, – сказала Дженни. – Думаю, что вы правы.

– Другое положение запонки… – шепнул Пуаро и поднял бровь, глядя на меня, точно желая, чтобы я продолжал.

Я заговорил снова:

– Она оказалась глубоко во рту у Ричарда из-за конвульсий, которые наступили, когда он принял яд. Сначала он лег на спину, зажал запонку губами, вытянул руки вдоль тела, но, когда яд начал действовать, его рот открылся, и запонка провалилась. В отличие от Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери, Ричард Негус умирал в одиночестве, так что поправить запонку было некому.

– Мадемуазель Дженни, вы допускаете мысль о том, что Ричард Негус мог принять яд, лечь на пол и умереть, не попытавшись предварительно узнать, почему вы не пришли в отель? – спросил ее Пуаро.

– Я считала, что нет, пока утром не прочитала в газете о его смерти.

– А. – Замечание Пуаро не выдавало его мыслей.

– Ричард так долго ждал смерти, которая должна была наступить вечером того четверга и положить конец его многолетнему чувству вины и страданиям, – сказала Дженни. – Наверное, когда он приехал в отель, ему хотелось только одного – как можно скорее покончить со всем этим, и, когда я не пришла, чтобы убить его, как планировалось, он просто сделал все сам.

– Благодарю вас, мадемуазель. – Пуаро поднялся на ноги и немного покачался, восстанавливая равновесие после долгого сидения на месте.

– Что со мной будет, месье Пуаро?

– Пожалуйста, не покидайте этот дом до тех пор, пока я или мистер Кэтчпул не проинформируем вас о дальнейших действиях. Если вы повторите свою ошибку и попытаетесь сбежать, то это, скорее всего, очень плохо для вас кончится.

– Если я буду сидеть здесь, то не лучше, – сказала Дженни. Ее взгляд сделался пустым и отрешенным. – Ничего страшного, мистер Кэтчпул, не надо меня жалеть. Я готова.

Ее слова, произнесенные с намерением меня успокоить, вселили в меня страх. Она говорила, как человек, который заглянул в будущее и увидел там ужасные события. Я не знал какие, но чувствовал, что я к ним не готов – и не хочу быть готовым.

Глава 21

Все черти здесь

Всю дорогу домой Пуаро молчал, лишь дважды обронив, что ему надо срочно ехать в Грейт-Холлинг. Вид у него был озабоченный, и было ясно, что он не хочет говорить.

Когда мы прибыли в пансион, нас там уже ждал констебль Стэнли Бир.

– В чем дело? – задал ему вопрос Пуаро. – Вы здесь по поводу моей картины?

– Прошу прощения, сэр?.. А, вы о том гербе? Нет, с ним все в полном порядке, сэр. Вообще-то… – Бир сунул руку в карман и передал ему конверт. – Здесь вы найдете ответ.

– Благодарю вас, констебль. Но тогда, значит, не в порядке что-то еще? Вы, кажется, взволнованы, нет?

– Да, сэр. Мы в Скотленд-Ярде получили сообщение от некоего Амброуза Флауэрдейла, врача из Грейт-Холлинга. Он просит мистера Кэтчпула приехать туда немедленно. Говорит, что его присутствие необходимо.

Пуаро взглянул на меня и снова обратился к Стэнли Биру:

– Мы и сами хотели немедленно ехать туда. Вам известно, что побудило доктора Флауэрдейла искать общества Кэтчпула?

– Кажется, да. Нехорошее дело, сэр. На женщину по имени Маргарет Эрнст было совершено нападение. Она, похоже, при смерти…

– О нет, – прошептал я.

– …и говорит, что ей необходимо перед смертью повидаться с мистером Кэтчпулом. Я говорил с доктором Флауэрдейлом и советую вам поторопиться. Машина уже подана, шофер отвезет вас на вокзал.

Памятуя о методической натуре Пуаро и о его неприязни ко всякого рода поспешным действиям, я сказал:

– У нас есть полчаса, чтобы подготовиться к поездке?

Бир посмотрел на часы.

– Минут пять – десять, сэр, но не больше, если вы хотите поспеть на ближайший поезд.

К моему стыду, я должен признаться, что в этом случае Пуаро спустился вниз с чемоданчиком в руке куда раньше меня.

– Скорее, mon ami, – торопил он меня.

В машине я решил, что мне необходимо поговорить, даже если Пуаро к этому не расположен.

– Если бы я не поехал в эту чертову деревню, никакого нападения на Маргарет Эрнст не было бы, – мрачно сказал я. – Наверняка кто-то видел, как я входил в ее коттедж, и обратил внимание на то, как долго я там оставался.

– Вы пробыли там достаточно долго, чтобы она успела рассказать вам все, ну или почти все. Какой смысл убивать ее после того, как она поделилась всем, что знала, с полицией?

– Из мести. В виде наказания. Хотя, если честно, вы правы, смысла в этом мало. Если Нэнси Дьюкейн невиновна и за всем стоят Джени Хоббс и Сэмюэл Кидд – в смысле, если они единственные из виновных, кто еще остался в живых, – тогда какой смысл Дженни и Кидду убивать Маргарет? Она не рассказала мне ничего такого, что могло бы бросить на этих двоих тень, к тому же она никогда не вредила Патрику и Франсис Айв.

– Согласен. Дженни Хоббс и Сэмюэлу Кидду незачем желать смерти Маргарет Эрнст.

Дождь хлестал по окнам нашей машины. Стало трудно слушать собеседника и трудно говорить.

– Тогда кто же? – спросил я. – Только что нам казалось, что мы знаем все ответы…

– Вы, что, в самом деле так думали, Кэтчпул?

– Да, думал. Полагаю, вы сейчас скажете мне, что я ошибался, но ведь все сошлось, не правда ли? Все было совершенно ясно до тех пор, пока мы не услышали об этом нападении на Маргарет.

– Он говорит мне, что ему все было ясно! – фыркнул Пуаро, глядя в залитое потоками дождя окно.

– Ну, по крайней мере, мне так показалось. Все убийцы мертвы. Ида убила Харриет, с согласия последней, затем была убита Ричардом Негусом – опять же, при ее полном согласии. Затем Негус, видя, что Дженни не явилась, как было условлено, покончил с собой. Дженни Хоббс и Сэмюэл Кидд никого не убивали. Конечно, они участвовали в заговоре, который имел целью смерть троих людей, но, насколько я себе представляю, эти три смерти не являлись убийствами в полном смысле слова. Они были…

– Добровольными жертвоприношениями?

– Вот именно.

– Умный они выдумали план, не так ли? Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери, Ричард Негус и Дженни Хоббс. Давайте пока назовем их А, В, С и D, чтобы ничто не мешало нам созерцать его стройность.

– А почему нам нельзя называть их собственными именами? – спросил я.

Пуаро проигнорировал мой вопрос.

– А, В, С и D – все четверо снедаемые чувством вины и ищущие спасения души. Они соглашаются, что им необходимо собственными жизнями заплатить за совершенный когда-то грех, и договариваются убить друг друга: В убивает А, затем С убивает В, и, наконец, D убивает С.

– Да, но только D не убивала С, не так ли? D – это Дженни Хоббс, а она не убивала Ричарда Негуса.

– Может быть, и нет, однако должна была. По плану. Кроме того, D должна была остаться в живых и проследить за тем, чтобы Е – Нэнси Дьюкейн – повесили за убийство А, В и С. Только после этого D… – Пуаро замолк. – Д, – повторил он. – Вот оно, то, что нужно.

– Что?

– Ваш кроссворд. Слово со значением «смерть», восемь букв, начинается с «д». Помните? Я предложил «убийство», а вы еще сказали, что если бы «убийство» начиналось… – Он умолк, покачивая головой.

– Если бы «убийство» начиналось на «д». Да, я помню. Пуаро, с вами все в порядке? – Его глаза опять стали того странного зеленого оттенка, какой они иногда приобретают.

– Comment? Mais bien evidemment![47] Если бы убийство начиналось на D! Конечно! Вот оно! Друг мой, если бы вы знали, как вы меня выручили! Теперь я думаю… да, это так. Должно быть так. Молодой мужчина и пожилая женщина – ах, как я теперь все ясно вижу!

– Пожалуйста, объясните.

– Конечно-конечно. Когда буду готов.

– Разве сейчас вы не готовы? Чего же вы еще ждете?

– Мне недостаточно двадцати секунд, чтобы привести в порядок только что посетившую меня идею, Кэтчпул. А это необходимо сделать, если уж придется объяснять все вам, человеку, который так ничего и не понял. Каждое ваше слово говорит мне именно об этом. Вы утверждаете, будто знаете все ответы, но история, которую рассказала нам сегодня утром Дженни Хоббс, не что иное, как богато орнаментированная ложь! Разве вы не видите?

– Ну… я не… гм…

– Ричард Негус согласен с Харриет Сиппель, что, возможно, Нэнси Дьюкейн следует повесить за три убийства, которых она не совершала? Он готов предоставить Дженни Хоббс самой решить судьбу Нэнси? Ричард Негус – вожак, авторитетная, пользующаяся всеобщим уважением фигура, – неужели это тот самый Ричард, который шестнадцать лет терзался несправедливостью, совершенной им в отношении Патрика Айва? Тот самый Ричард, который понял – увы, слишком поздно, – что нельзя подвергать человека гонениям за вполне понятные человеческие слабости? Который разорвал свою помолвку с Идой Грэнсбери потому, что та упорно стояла на своем – любое отступление от стези добродетели должно сурово караться, – этот самый Ричард согласился бы, что женщина, чье единственное преступление было в том, что она любила чужого мужа, должна быть повешена по обвинению в трех убийствах, которых она не совершала? Фи! Какая чушь! В этом нет логики. Это ложь, и выдумала ее Дженни Хоббс, которая снова нас провела.

Я слушал его, открыв рот.

– Вы уверены, Пуаро? Должен сказать, я ей в основном поверил.

– Ну конечно, я уверен. Разве Генри Негус не говорил нам, что его брат шестнадцать лет просидел в его доме как затворник, никого не видя и ни с кем не общаясь? Однако, если верить Дженни, те же самые годы он употребил на то, чтобы убедить Харриет Сиппель и Иду Грэнсбери в том, что они виновны в гибели Патрика и Франсис Айв, а потому должны заплатить за это. Разве мог он длительное время общаться с двумя женщинами из Грейт-Холлинга так, чтобы его брат ничего не заметил?

– Возможно, тут вы правы. Я об этом не подумал.

– Это еще мелочи. Вы наверняка обратили внимание на более существенные неувязки в рассказе Дженни?

– Заставить полицию подозревать в убийстве невинного человека – это очень плохо, – сказал я.

– Кэтчпул, я говорю сейчас не о морали, а о фактах, о том, что физически невозможно. Или вы хотите разозлить меня, чтобы я раньше времени выложил вам то, что я пока не готов рассказать? Bien, я укажу вам на одну подробность в надежде, что, размышляя о ней, вы сами додумаетесь до остального. Как, по словам Дженни Хоббс, ключи от комнат 121 и 317 в отеле «Блоксхэм» оказались в кармане синего пальто Нэнси Дьюкейн?

– Сэмюэл Кидд подбросил их туда. Чтобы свалить вину на Нэнси.

– Он сунул их ей в карман на улице?

– Полагаю, что это совсем не сложно сделать.

– Да, но как же ключи попали к мистеру Кидду? Дженни ведь должна была найти их в комнате номер 238, войдя туда, чтобы убить Негуса, и забрать их вместе с его ключом. Выйдя из комнаты 238 и заперев ее на ключ, она должна была передать все три ключа Сэмюэлу Кидду. Но, по ее словам, в тот вечер, когда произошло убийство, она не была ни в 238-м номере, ни вообще в отеле «Блоксхэм». Мистер Негус сам запер свою дверь изнутри и покончил с собой, спрятав ключ за расшатанной плиткой в камине. Так как же другие два ключа попали в руки Сэмюэла Кидда?

Я подождал пару минут в надежде, что ответ придет ко мне сам собой. Этого не случилось.

– Не знаю.

– Возможно, когда Дженни не явилась, Сэмюэлу Кидду и Ричарду Негусу пришлось импровизировать: первый убил последнего, затем забрал ключи Харриет и Иды из его комнаты. Но почему тогда не захватить и ключ самого Негуса? Зачем прятать его за плиткой в камине? Единственное разумное объяснение состоит в том, что Ричард хотел, чтобы его самоубийство выглядело как убийство. Mon ami, но ведь это легко достигается и в том случае, если бы Сэмюэл Кидд забрал ключ от его комнаты. И незачем было оставлять открытым окно, создавая иллюзию того, что убийца скрылся из комнаты именно этим путем.

Сила его аргументов была неопровержима.

– Если Ричард Негус запер дверь номера 238 изнутри, то как Сэмюэл Кидд попал туда и вынес два других ключа?

– Précisément.

– А что, если он влез в открытое окно, для чего сначала забрался на дерево?

– Кэтчпул, думайте. Дженни Хоббс сказала, что она не была в отеле в тот вечер. Значит, либо Сэмюэл Кидд и Ричард Негус действовали по взаимной договоренности, либо нет. Если нет, то с какой стати мистеру Кидду без приглашения лезть в открытое окно номера мистера Негуса и выносить оттуда два ключа? Зачем? С другой стороны, если бы они договорились, то на руках у Кидда оказались бы три ключа, а не два, и три ключа он подбросил бы Нэнси. Кроме того… если Ричард Негус совершил самоубийство, как вы теперь считаете, и в процессе запонка провалилась ему в рот, то кто, по вашему, убрал тело? Или, вы думаете, можно проглотить яд и ухитриться умереть, вытянувшись по стойке «смирно»? Non! Ce n’est-pas possible.

– Мне придется подумать над этим как-нибудь в другой раз, – сказал я. – У меня от вас совсем голова закружилась. Теперь в ней какая-то каша из вопросов, которых там раньше не было.

– Например?

– Почему наши три жертвы заказали сэндвичи, пирожки, булочки и чай – и так ничего не выпили и не съели? А если они не ели, то куда девалась еда с подносов в комнате Иды Грэнсбери? Что с ней стало?

– А! Вот теперь вы размышляете как настоящий детектив. Эркюль Пуаро понемногу обучает вас пользоваться маленькими серыми клеточками.

– Вы тоже об этом думали – о несоответствии с едой?

– Bien sür[48]. Почему я не попросил Дженни Хоббс растолковать это несоответствие, задав ей много других вопросов? Потому что я хотел, чтобы она считала, будто мы поверили в ее историю. А значит, я не должен был задавать ей вопросов, на которые она не могла ответить.

– Пуаро! Лицо Сэмюэла Кидда!

– Где, mon ami?

– Нет, я просто хочу сказать, что вижу его лицо, то есть… помните тот раз, когда вы впервые увидели его в «Плезантс», он тогда еще порезался бритвой? На щеке у него был порез, вокруг – небольшой пятачок выбритой кожи, а все остальное покрывала щетина?

Пуаро кивнул.

– А что, если этот порез причинило не лезвие бритвы, а какой-нибудь острый сучок, когда он лез по дереву? Что, если Сэмюэл Кидд порезался, влезая или вылезая из окна 238 комнаты? Он ведь знал, что придет к нам с рассказом о Нэнси Дьюкейн, и не хотел, чтобы мы связали порез на его щеке с деревом, растущим за окном номера Ричарда Негуса, вот он и побрил себе кусочек щеки.

– Зная, что мы предположим, будто он начал бриться, сильно порезался и бросил, – сказал Пуаро. – Позже, когда он приходил ко мне в пансион, его борода исчезла совсем, а лицо было сплошь в порезах: напоминание мне о его неспособности поднести бритву к лицу без того, чтобы не порезаться. Таким образом, если я поверю в это, то я буду предполагать, что любой шрам на его лице вызван бритьем.

– Почему вы говорите об этом таким скучным голосом? – спросил я.

– Потому что это совершенно очевидные вещи. Я пришел к этому выводу больше двух часов назад.

– О. – Я почувствовал себя воздушным шаром, из которого выпустили воздух. – Погодите-ка – если Кидд расцарапал себе лицо о ветку дерева за окном комнаты Ричарда Негуса, значит, он мог залезть туда и взять оттуда ключи от номеров 121 и 317. Так ведь?

– Сейчас не время обсуждать это, – сказал Пуаро сурово. – Мы прибыли на вокзал. Из ваших вопросов ясно, что вы слушали невнимательно.

* * *

Доктор Амброуз Флауэрдейл оказался высоким мужчиной крепкого сложения, лет пятидесяти, с темными, жесткими, точно проволока, волосами, седеющими на висках. Он был в мятой рубашке, на которой не хватало пуговицы. В письме он написал нам, чтобы мы шли сразу в дом викария; туда мы и направились, и теперь стояли в нетопленном холле с высоким потолком и щелястыми половицами.

Было похоже, что дом передали доктору Флауэрдейлу в безраздельное пользование в качестве больницы для одной-единственной пациентки. Дверь нам открыла сестра милосердия в форме. При других обстоятельствах я поинтересовался бы, куда же девался основной жилец, однако теперь я думал лишь о бедной Маргарет Эрнст.

– Как она? – спросил я, едва мы успели представиться.

Лицо доктора исказилось от боли. Затем он взял себя в руки.

– Мне позволено сообщить вам, что, учитывая все обстоятельства, она чувствует себя неплохо.

– Кем позволено? – уточнил Пуаро.

– Маргарет. Она не переносит пораженческих разговоров.

– Это правда, то, что она просила передать нам?

После небольшой паузы доктор Флауэрдейл кивнул.

– Немногие выжили бы в таком состоянии после столь жестокого нападения. Но Маргарет отличается крепостью как ума, так и тела. Нападение было очень серьезным, но черт меня побери, если я не вытащу ее с того света, даже если сам уйду туда.

– Что с ней случилось?

– Два отпетых негодяя с верхнего конца деревни пришли ночью на кладбище и… сотворили с могилой Айвов такое, что и говорить не хочется. Маргарет их услышала. Она даже во сне продолжала нести стражу. Она услышала скрежет металла о камень. Когда Маргарет выскочила на улицу, чтобы их остановить, они напали на нее и ударили лопатой, которую принесли с собой. Они забили бы ее до смерти не моргнув глазом! Это было ясно даже деревенскому констеблю, который арестовал их несколько часов спустя.

Пуаро сказал:

– Прошу прощения, доктор. Вы знаете, кто поступил так с Маргарет Эрнст? Те два негодяя, о которых вы говорите… они сознались?

– С гордостью, – процедил доктор Флауэрдейл сквозь стиснутые зубы.

– Значит, они арестованы?

– О да, полиция их повязала.

– И кто же они? – спросил я.

– Фредерик и Тобиас Клаттоны, отец и сын. Парочка вечно пьяных бездельников.

Я подумал, уж не о том ли молодом бездельнике, которого я застал тогда в компании Уолтера Стоукли, речь. (Оказалось, что о нем са́мом.)

– Маргарет им помешала, так они сказали. Что же до могилы… – Доктор Флауэрдейл повернулся ко мне. – Пожалуйста, поймите меня правильно, я вас ни в чем не обвиняю, но после вашего визита все началось сначала. Вас видели, когда вы входили в коттедж к Маргарет. Все деревенские знают ее отношение к истории Айвов. И все сразу поняли, что в ее коттедже вы услышите не о Патрике Айве – пронырливом шарлатане, но о жертве кампании жестокости и клеветы – кампании, организованной ими. Вот им и захотелось наказать Патрика еще раз. Но сам он уже мертв, а значит, недоступен для них, поэтому они осквернили его могилу. Маргарет всегда говорила, что рано или поздно это случится. Она чуть не каждый день проводит у окна в надежде, что они придут при ней и ей удастся их остановить. Вы знаете, что она никогда даже не видела Патрика и Франсис? Она вам говорила? Они были моими друзьями. Их трагедия стала моей болью, несправедливость по отношению к ним – моей одержимостью. И все же они с самого начала были важны для Маргарет. Ее ужасала сама мысль о том, что такое могло случиться в приходе ее мужа. И она сделала так, что для него это тоже стало важно. Мне невероятно повезло, что именно Чарльз и Маргарет приехали в наш приход после Патрика и Франсис. Лучшего союзника, чем она, и пожелать нельзя. Чем они оба, – поправился доктор Флауэрдейл.

– Мы можем поговорить с Маргарет? – спросил я. Если она умрет – а меня не оставляло ощущение, что так оно и случится, вопреки всем стараниям доктора сохранить ей жизнь, – то мне необходимо было сначала услышать то, что она хотела нам сказать.

– Конечно, – сказал Амброуз Флауэрдейл. – Она будет в ярости, если узнает, что я не пустил вас к ней.

Пуаро, медицинская сестра и я поднялись следом за ним по голой деревянной лестнице наверх и вошли в одну из спален. Я старался не показать, насколько шокирован, увидев вместо лица Маргарет бинты в бордовых пятнах, а также синие и багровые рубцы и кровоподтеки. Слезы невольно выступили у меня на глазах.

– Они здесь, Амброуз? – спросила она.

– Да.

– Bonjour[49], мадам Эрнст. Я – Эркюль Пуаро. Мне не хватает слов, чтобы выразить, как я сочувствую…

– Пожалуйста, зовите меня Маргарет. Мистер Кэтчпул с вами?

– Да, я здесь, – выдавил я. Как мог мужчина, тем более двое мужчин, сотворить такое с женщиной, было выше моего понимания. Нет, это был поступок не людей, а скотов. Чудовищ.

– Вы что, оба мучительно подыскиваете выражения, чтобы не ранить меня? – спросила Маргарет. – У меня глаза опухли и не открываются, так что я не вижу ваших лиц. Полагаю, Амброуз сказал вам, что я вот-вот умру?

– Non, madame. Ничего подобного он не говорил.

– Вот как? Все равно он так думает.

– Маргарет, дорогая…

– Он ошибается. Я так зла, что просто не могу умереть.

– Вы что-то хотите нам рассказать? – спросил Пуаро.

Странный звук вылетел из горла Маргарет. В нем были презрение и насмешка.

– Да, хочу, только не надо спрашивать меня об этом с такой тревогой – нам совершенно некуда спешить, мой следующий вздох точно не будет последним! А если вы думаете иначе, значит, Амброуз неправильно вам все объяснил. Сейчас я отдохну. Вне всякого сомнения, сегодня мне придется еще не раз защищать себя от безосновательных обвинений в том, что я вот-вот скончаюсь. Амброуз, расскажи им все, что им нужно знать, хорошо? – Ее веки задрожали.

– Да. Если ты так хочешь. – Его глаза в ужасе расширились, и он схватил ее за руку. – Маргарет? Маргарет!

– Оставьте ее, – в первый раз за все время открыла рот сестра. – Пусть спит.

– Спит, – повторил за ней доктор Флауэрдейл сконфуженно. – Да, разумеется. Ей нужно спать.

– Так что же она хотела, чтобы вы рассказали нам, доктор? – снова спросил Пуаро.

– Может быть, вам будет удобнее поговорить с посетителями в гостиной? – предложила сестра.

– Нет, – сказал Флауэрдейл. – Я ее не оставлю. Но мой разговор с этими джентльменами должен остаться конфиденциальным, так что не могли бы вы дать нам несколько минут, сестра?

Молодая женщина кивнула и вышла из комнаты.

Флауэрдейл обратился ко мне:

– Как я понимаю, она вам почти все рассказала? Все, что эта адская деревня сотворила с Патриком и Франсис?

– Возможно, нам известно больше, чем вы предполагаете, – сказал Пуаро. – Я беседовал и с Нэнси Дьюкейн, и с Дженни Хоббс. Обе сообщили мне, что в ходе дознания смерть обоих супругов Айв была признана результатом трагической случайности. Однако Маргарет Эрнст рассказала Кэтчпулу, что они приняли яд сознательно, чтобы покончить с собой: сначала жена, потом муж. Яд под названием абрин.

Флауэрдейл кивнул:

– Это правда. Франсис и Патрик оставили записки: свои последние послания миру. Я сказал властям, что, по моему мнению, обе смерти были результатом несчастной случайности. Я солгал.

– Зачем? – спросил Пуаро.

– Самоубийство – грех в глазах Церкви. Репутация Патрика и без того сильно пострадала; я не мог допустить, чтобы на ней появилось еще одно пятно. А бедная Франсис, которая не сделала ничего дурного и была доброй христианкой…

– Oui. Je comprends[50].

– Я знал людей, которые гордились бы, получив подтверждение того, что это их действия довели Айвов до самоубийства. Мне не хотелось доставлять им такое удовольствие. Харриет Сиппель в особенности.

Пуаро сказал:

– Могу я задать вам один вопрос, доктор Флауэрдейл? Если бы вам сообщили, что Харриет Сиппель раскаялась в своей злостной травле Патрика Айва, вы бы поверили?

– Раскаялась? – Амброуз Флауэрдейл невесело засмеялся. – Нет, месье Пуаро, я решил бы, что этот человек спятил. Харриет никогда ни в чем не раскаивалась. Кстати, как и я. Я рад, что солгал шестнадцать лет назад. И сделал бы это снова. Позвольте сказать вам вот что: толпа, которую Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери натравили на Патрика Айва, была злом. Другого слова не подберешь. Полагаю, вы, как человек образованный, знакомы с текстом шекспировской «Бури»? Помните: «Ад пуст…»

– «…все черти здесь», – закончил цитату Пуаро.

– Вот именно. – Доктор Флауэрдейл повернулся ко мне. – Вот почему Маргарет не хотела, чтобы вы говорили со мной, мистер Кэтчпул. Она также гордится тем, что мы солгали ради Патрика и Франсис, но она более осмотрительна, чем я. Она боялась, что я похвастаюсь вам своим поступком, как только что и сделал. – Он грустно улыбнулся. – Я знаю, что мне предстоит ответить за это. Я потеряю мою медицинскую практику, а возможно, и свободу. Ложь, которую я произнес тогда, убила Чарльза.

– Покойного мужа Маргарет? – переспросил я.

Доктор кивнул.

– Нам с Маргарет было все равно, когда встречные на улице шипели нам вслед: «Лжецы!» – но Чарльз переживал. Его здоровье пошатнулось. Если бы не мое твердое желание бороться со злом в этой деревне, он, может быть, был бы еще жив.

– А где предсмертные записки Айвов сейчас? – задал вопрос Пуаро.

– Я не знаю. Шестнадцать лет назад я отдал их Маргарет. И с тех пор даже не спрашивал о них.

– Я их сожгла.

– Маргарет. – Амброуз Флауэрдейл поспешил к ней. – Ты проснулась.

– Я помню их дословно, обе. Мне казалось важным заучить их наизусть, и я заучила.

– Маргарет, тебе нужно отдыхать. Разговоры тебя утомляют.

– В записке Патрика была просьба передать Нэнси, что он любил ее и всегда будет любить. Я ничего ей об этом не сказала. Как я могла? Ведь тогда стало бы известно о том, что Амброуз солгал на дознании. Но… теперь, когда правда все равно выплыла наружу, ты должен передать ей, Амброуз. Передай ей то, что Патрик написал в своей записке.

– Передам. Не волнуйся, Маргарет. Я обо всем позабочусь.

– А я волнуюсь. Ты ведь не рассказал месье Пуаро и мистеру Кэтчпулу о том, чем грозила Харриет, когда Патрика и Франсис уже похоронили. Расскажи им сейчас…

Ее глаза закрылись. Не прошло и секунды, как она снова крепко спала.

– Чем же она угрожала, доктор? – спросил Пуаро.

– Однажды Харриет Сиппель явилась к дому викария в сопровождении толпы человек в десять – двадцать и заявила, что жители Грейт-Холлинга хотят вырыть тела Патрика и Франсис из земли. Она сказала, что самоубийцы не имеют права лежать в освященной земле – это нарушение божественного закона. Маргарет вышла на крыльцо и возразила ей, что это чушь: раньше христианская церковь признавала такой закон, но больше не признает. Его отменили еще в тысяча восемьсот восьмидесятом году, а сейчас уже тысяча девятьсот тринадцатый. Душа любого умершего в руках Господа, земному суду он уже не подлежит. Тогда эта маленькая ханжа, подпевала Харриет, Ида Грэнсбери, сказала, что если незаконно было хоронить самоубийц в церковной земле до тысяча восемьсот восьмидесятого года, значит, незаконно и сейчас. Бог не может изменить свое мнение касательно того, что хорошо, а что нет. Ричард Негус, услышав о такой бессердечности своей невесты, тут же порвал свою помолвку с маленькой гарпией и уехал в Девон. Это было его лучшее решение.

– Где Франсис и Патрик нашли абрин, которым покончили с собой? – спросил Пуаро.

Амброуз Флауэрдейл удивился.

– Я не ожидал такого вопроса. Почему вас это интересует?

– Потому что я думаю, не у вас ли они его взяли?

– У меня. – Доктор моргнул, точно от боли. – Франсис взяла его у меня в доме. Я несколько лет работал в тропиках и привез оттуда два пузырька с ядом. Я был тогда еще совсем молод и планировал воспользоваться ядом когда-нибудь позже, если придется – например, если я заболею какой-нибудь страшной болезнью, от которой у меня не будет шансов вылечиться. Мне доводилось видеть ужасные мучения некоторых моих пациентов, и я не хотел пережить подобное. Не знаю, как Франсис узнала про яд, хранившийся у меня в шкафу; наверное, она просто наткнулась на него, когда искала там что-нибудь подходящее. Как я уже говорил, я, вероятно, заслуживаю наказания. Что бы ни говорила Маргарет, я не могу избавиться от чувства, что Франсис убила не Франсис, а я.

– Non. Вы не должны себя винить, – сказал Пуаро. – Если она решила покончить с собой, то сделала бы это в любом случае, с вашим абрином или без него.

Я ждал, что бельгиец заговорит о цианиде – ведь если у врача есть один яд, то вполне может оказаться и другой, – но он вместо этого сказал:

– Доктор Флауэрдейл, я никому не расскажу о том, что смерти Патрика и Франсис Айв не были случайными. Вы останетесь на свободе и сможете продолжать свою медицинскую практику.

– Что? – Флауэрдейл перевел изумленный взгляд с Пуаро на меня. Я согласно кивнул, хотя и немного обиделся на Пуаро за то, что тот даже не спросил моего мнения. В конце концов, это моя профессиональная обязанность – следить за соблюдением законов страны. Посоветуйся он со мной, я стал бы горячо убеждать его не разоблачать ложь, сказанную Амброузом Флауэрдейлом.

– Спасибо. Вы честный и благородный человек.

– Pas du tout. – Пуаро отмахнулся от благодарности Флауэрдейла. – Еще один вопрос, доктор: вы женаты?

– Нет.

– Если позволите, я скажу, что вам следовало бы жениться.

Воздух застрял у меня в легких.

– Вы ведь холостяк, не так ли? А Маргарет Эрнст уже давно вдова. Совершенно очевидно, что вы ее очень любите, и, по-моему, она отвечает вам взаимностью. Почему бы вам не попросить ее руки?

Доктор Флауэрдейл, бедняга, только моргал от удивления. Наконец, проморгавшись, он сказал:

– Много лет назад мы с Маргарет заключили договор о том, что никогда не поженимся. Это было бы неправильно. После всего того, что мы сделали – хотя это и было необходимо, – и после того, что стало с бедным Чарльзом… было бы просто неприлично для нас испытать такого рода счастье. Счастье безраздельно принадлежать друг другу. Слишком много страданий мы повидали.

Я наблюдал за Маргарет и увидел, как ее веки дрогнули и приоткрылись.

– Довольно страданий, – сказала она слабым голосом.

Флауэрдейл зажал себе кулаком рот.

– О, Маргарет, – сказал он. – Без тебя разве есть в жизни смысл?

Пуаро встал.

– Доктор, – сказал он своим самым решительным тоном. – Миссис Эрнст придерживается того мнения, что она будет жить. Однако будет просто глупо, если ваша постыдная решимость преградить дорогу истинному счастью выживет вместе с ней. Двое хороших людей, которые любят друг друга, не должны быть врозь без особой нужды.

С этими словами он вышел из комнаты.

* * *

Я хотел как можно скорее вернуться в Лондон, но Пуаро сказал, что намерен сначала посетить могилу Патрика и Франсис Айв.

– Я хотел бы положить на нее цветы, mon ami.

– Сейчас февраль, старина. Откуда здесь взяться цветам?

Ответом мне была длинная ворчливая тирада по поводу негодного английского климата.

Могильная плита лежала на боку, покрытая потеками грязи. В грязи отпечатались следы сапог: судя по всему, те два скота, Фредерик и Тобиас Клаттоны, еще и попрыгали на плите после того, как вырыли ее из земли.

Пуаро снял перчатки, наклонился и кончиком указательного пальца правой руки нарисовал в грязи очертания большого цветка, вроде тех, какие рисуют дети.

– Voilà, – сказал он. – Вот вам и цветок в феврале, несмотря на гадкий английский климат.

– Пуаро, у вас грязь на пальце!

– Oui. Что вас так удивляет? Даже знаменитый Эркюль Пуаро не может нарисовать цветок в грязи, не запачкав при этом рук. Ничего, грязь ототрется, а позже можно сделать маникюр.

– Конечно, можно, – улыбнулся я. – Ваш оптимизм меня радует.

Пуаро достал носовой платок. Я пораженно следил за тем, как он, пыхтя, покачиваясь, и пару раз едва не потеряв равновесие, оттирал им отпечатки сапог на плите.

– Вот так! – объявил он. – C’est mieux[51].

– Да. Гораздо лучше.

Пуаро, нахмурясь, глядел себе на ноги.

– Есть вещи настолько печальные, что хочется никогда не видеть их снова, – сказал он тихо. – Будем деяться, что, несмотря ни на что, Патрик и Франсис вместе почиют в мире.

На слово «вместе» я и отреагировал. Оно привело мне на память другое слово: «врозь». Должно быть, лицо у меня тогда стало то еще.

– Кэтчпул? С вами что-то случилось – в чем дело?

Вместе. Врозь.

Патрик Айв при жизни любил Нэнси Дьюкейн, но могилу разделил с другой женщиной – с той, кому он принадлежал по закону, со своей женой Франсис. Успокоилась ли его душа или страждет по Нэнси? И задавала ли Нэнси себе этот вопрос? Жалела ли она, любя Патрика, о том, что мертвые не могут говорить с живыми? Всякому, кто любил и потерял дорогого человека, рано или поздно приходит эта мысль…

– Кэтчпул! О чем вы сейчас думаете? Мне необходимо знать!

– Пуаро, мне в голову пришла совершенно невероятная идея. Позвольте, я вам вкратце ее перескажу, чтобы вы могли назвать меня сумасшедшим… – И я болтал до тех пор, пока не выложил ему все. – Конечно, все это ерунда, – заключил я.

– О, нет, нет, нет. Нет, mon ami, вы не ошибаетесь. – И бельгиец сам задохнулся от удивления. – Ну конечно! Но как, как мог я этого не увидеть? Mon Dieu! Вы понимаете, что это значит? К какому выводу это неизбежно нас приводит?

– Нет, боюсь, что я ничего не вижу.

– Ах. Dommage[52].

– Сжальтесь, Пуаро! Это нечестно: я рассказал вам свою идею, а вы мне свою – нет.

– Сейчас нет времени рассуждать. Нам нужно спешить в Лондон, где вы займетесь укладкой одежды и личных вещей Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери.

– Что? – Я смущенно нахмурился, не зная, не подводит ли меня мой слух.

– Oui. Вещи мистера Негуса, как вы помните, уже забрал его брат.

– Да, но…

– Не спорьте, Кэтчпул. Вряд ли у вас займет много времени разложить по чемоданам одежду двух леди, оставшуюся в их номерах. Ах, наконец-то я вижу все, теперь я все понимаю. Каждый ответ, каждая разгадка каждой маленькой загадки встали наконец на свои места! Знаете, такое чувство бывает, когда закончишь кроссворд.

– Пожалуйста, не надо, – попросил я. – Если вы будете сравнивать с этим ужасным случаем мое хобби, я могу навсегда утратить к нему вкус.

– Только найдя все ответы и выстроив их в ряд, можно воочию убедиться в своей правоте, – продолжал Пуаро, не обращая на меня никакого внимания. – До тех пор любая деталь, представляющаяся абсолютно верной, может оказаться стоящей не на своем месте.

– В нашем случае я кажусь себе девственным кроссвордом, в котором не заполнили еще ни одной клеточки, – пожаловался я.

– Недолго вам таким оставаться, мой друг, совсем недолго. Пуаро намерен опять воспользоваться обеденным залом отеля «Блоксхэм» – в последний раз!

Глава 22

Убийства под монограммой

На следующий день в четыре часа пятнадцать минут пополудни Пуаро и я стояли в одном конце большого обеденного зала отеля «Блоксхэм» и наблюдали за тем, как люди занимают места за столиками. Все служащие отеля явились ровно в четыре, как и обещал Лука Лаццари. Я улыбался знакомым: Джон Гуд, Томас Бригнелл, Рафаль Бобак. Они лишь нервно кивали в ответ.

Лаццари стоял у входа и бешено жестикулировал: беседовал с констеблем Стэнли Биром. Тому приходилось то пригибаться, то отскакивать назад, чтобы не получить по носу. Я был слишком далеко, чтобы расслышать, что именно говорит Лаццари, да и в комнате было шумно, но слова «эти убийства под монограммой» долетели до меня несколько раз.

Так, значит, вот как Лаццари их назвал? Вся страна знала их под тем наименованием, которое придумали газетчики: «убийства в отеле «Блоксхэм». По всей видимости, Лаццари решил проявить изобретательность в надежде, что название его любимого отеля не всегда будет ассоциироваться у публики с ужасными событиями последних дней. Это было так очевидно, что я даже разозлился, хотя прекрасно понимал, что мое дурное настроение во многом связано с неудачей, которую я потерпел, укладывая чемоданы. Когда я упаковываю свой чемодан, собираясь в дорогу, то делаю это легко и быстро, не в последнюю очередь потому, что беру с собой как можно меньше вещей, предпочитая путешествовать налегке. Гардероб Иды Грэнсбери, похоже, вырос за то короткое время, что она провела в отеле; мне пришлось буквально утрамбовывать ее платья в чемодан, а потом налегать на крышку всем телом, чтобы закрыть ее, и все равно кое-что я так и не впихнул. Должно быть, дамы владеют врожденным даром упаковки своих вещей, и олухам-мужчинам вроде меня нечего и тягаться с ними в этом искусстве. Поэтому, когда Пуаро сообщил мне, что я могу бросить это занятие и отправляться в обеденный зал, как все, я испытал немалое облегчение.

Сэмюэл Кидд в щегольском костюме из серой фланели, в сопровождении Дженни Хоббс, которая, бледная как смерть висела у него на локте, прибыл в пять минут пятого; за ним две минуты спустя появился Генри Негус, брат Ричарда, а еще через десять минут – группа из четырех человек: мужчина в окружении трех женщин, одной из которых была Нэнси Дьюкейн. Ее глаза были полны слез, веки покраснели. Входя в комнату, она сделала безуспешную попытку скрыть свое лицо за шарфом из полупрозрачной материи.

Я шепнул Пуаро:

– Она не хочет, чтобы все видели ее заплаканной.

– Нет, – ответил он. – Шарф она надела потому, что надеется остаться неузнанной, а не потому, что стесняется своих слез. Нет ничего постыдного в открытом проявлении чувств, что бы ни думали по этому поводу вы, англичане.

Но мне не хотелось отклоняться от темы: Нэнси Дьюкейн интересовала меня в данный момент больше всех остальных англичан.

– Наверное, ей сейчас совсем некстати, чтобы изнемогающие от любви поклонники ее искусства всплескивали руками при виде нее и штабелями падали перед ней ниц.

Пуаро, и сам, как-никак, человек известный, не желал бы ничего лучше кучки обожателей, повсюду волочащихся за ним, однако в тот момент и он, кажется, проникся справедливостью моего замечания.

Я отвлек его вопросом:

– А кто те трое, что пришли с Нэнси Дьюкейн?

– Лорд Сент-Джон Уоллес, леди Луиза Уоллес и их горничная Доркас. – Он взглянул на часы и цокнул языком. – Мы уже на пятнадцать минут запаздываем с началом! И почему люди не могут приходить вовремя?

Я заметил, что Рафаль Бобак и Томас Бригнелл одновременно встали и открыли рты, словно собрались выступить, хотя наше собрание еще не начиналось.

– Прошу вас, джентльмены, садитесь, – сказал им Пуаро.

– Но, мистер Пуаро, сэр, я должен…

– Но я…

– Не волнуйтесь, месье. Вы что-то хотите сообщить Пуаро? Не беспокойтесь, он все уже знает и скоро сам расскажет и вам, и всем, кто здесь собрался, эти же самые вещи. Прошу вас, наберитесь терпения.

Немного успокоенные, Бобак и Бригнелл сели. Я с удивлением наблюдал, как черноволосая женщина, сидевшая подле Томаса Бригнелла, взяла его за руку. Он стиснул ее ладонь, их пальцы переплелись. Я заметил, каким взглядом они обменялись, и сразу понял: передо мной влюбленные. Но это определенно была не та женщина, с которой Бригнелл канителился тогда в саду.

Пуаро зашептал мне в ухо:

– Та женщина, которую Бригнелл целовал тогда в саду – у нее ведь были светлые волосы, non? Женщина в коричневом пальто? – И он улыбнулся загадочно.

Собравшимся он сказал так:

– Теперь, когда мы все здесь, осмелюсь попросить вас соблюдать тишину и уделить мне все ваше внимание. Благодарю. Очень вам признателен.

Пока Пуаро говорил, я обводил взглядом лица присутствующих. Вдруг… что это? Неужели она? Точно, Фи Спринг, официантка из «Плезантс», сидела в дальнем конце зала. Как Нэнси Дьюкейн, она сделала попытку спрятаться, только не за шарфом, а за нарядной шляпкой, – и, как Нэнси, нисколько не преуспела. Увидев, что я ее узнал, она подмигнула мне с таким видом, словно мы с Пуаро зашли в ее заведение выпить по чашке кофе и поболтать. Вот маленькая выдра, и чего ей в кофейне не сиделось?

– Должен предупредить, что вам понадобится немало терпения, – продолжал Пуаро. – Ибо вам предстоит узнать много такого, чего вы пока не знаете.

«Да уж, – подумал я, – и мне в том числе». Я-то точно знал о нашем деле немногим больше горничных и поваров этого отеля. Наверное, Фи Спринг, и та яснее представляла себе, что тут происходит; Пуаро, должно быть, сам пригласил ее посетить представление, которое он тут устроил. Надо сказать, я и тогда не понимал – и сейчас не понимаю, – для чего ему понадобилась такая громадная аудитория. Прямо как в театре. Когда я раскрывал преступление, – а мне случалось делать это и без помощи Пуаро, – я просто выкладывал свои соображения боссу, и мы арестовывали негодяя.

Я подумал, не следовало ли настоять на том, чтобы Пуаро сначала посвятил меня в ход своих мыслей, а уж потом устраивал этот спектакль, но было уже поздно. Я, человек, официально отвечающий за ход расследования, стоял рядом с ним и терялся в догадках относительно того, какую именно тайну он собирался раскрыть.

«Что бы он ни сказал, Господи, сделай так, чтобы это было блистательно, – взмолился я про себя. – Если он все объяснит правильно, а я в это время буду стоять рядом, то никто и не заподозрит, что я до сих пор ничего не знаю».

– Эта история слишком длинна, чтобы я мог рассказать ее без вашей помощи, – обратился Пуаро к собранию. – У меня просто пропадет голос. Вот почему я должен попросить сначала выступить двух других ораторов. Первой будет говорить миссис Нэнси Дьюкейн, блестящая художница-портретистка, почтившая нас сегодня своим присутствием.

Это было неожиданно, но, как мне показалось, не для Нэнси. Судя по ее лицу, она знала, что Пуаро прежде всего обратится именно к ней. Они обо всем договорились заранее.

Взволнованные шепотки поползли по комнате, едва Нэнси, по-прежнему кутаясь в шарф, вышла вперед и остановилась рядом со мной, там, где все могли ее видеть.

– Вы выдали обожателям ее инкогнито, – шепнул я Пуаро.

– Oui. – Он улыбнулся. – Но она и теперь не снимает шарфа.

Все, затаив дыхание, слушали, как Нэнси Дьюкейн рассказывала историю Патрика Айва: о своей запретной любви к нему, о тайных ночных визитах в дом викария, о диком слухе, пущенном о нем: будто бы он вступает в контакт с душами умерших, а потом за деньги передает родным и близким весточки от них. Говоря об этом, она не упомянула имени Дженни Хоббс.

Наконец Нэнси добралась до своей речи в «Голове Короля», в которой она поведала жителям Грейт-Холлинга о своем романе с викарием, опустив лишь одну деталь: их отношения не были чисты, как она притворилась тогда. Ее голос дрожал, когда она говорила о трагической смерти Патрика и Франсис Айв от яда. Я обратил внимание на то, что она так просто и сказала: умерли от яда. И не добавила ничего о том, была ли это случайность или самоубийство. Я подумал, что, должно быть, ее попросил воздержаться от подробностей Пуаро, ради доктора Амброуза Флауэрдейла и Маргарет Эрнст.

Прежде чем сесть, Нэнси добавила:

– Я и сейчас предана Патрику не меньше, чем тогда. Я никогда не перестану его любить. Настанет день, когда мы снова будем вместе.

– Спасибо, мадам Дьюкейн. – Пуаро поклонился. – Я должен сообщить вам одну вещь, которую сам узнал лишь недавно и которая, полагаю, будет служить вам утешением. Незадолго до смерти Патрик написал… письмо. В нем он просил передать вам, что любил вас и всегда будет любить.

– О! – Нэнси прижала ко рту ладонь и часто заморгала. – Месье Пуаро, вы даже не представляете, как я сейчас счастлива.

– Au contraire, madame. Очень хорошо представляю. Слова любви, услышанные после смерти возлюбленного… Разве это не отголосок истории самого Патрика: слухов, которые распускали о нем, будто он получает и передает вести с того света? И кто, спрашиваю я вас, отказался бы получить такое свидетельство любви от любимого и безвременно потерянного человека?

Нэнси Дьюкейн вернулась к своему месту и села. Луиза Уоллес взяла ее руку и стала ее гладить.

– А теперь, – сказал Пуаро, – выступит другая женщина, которая тоже знала и любила Патрика Айва: его бывшая служанка Дженни Хоббс. Мадемуазель Хоббс?

Дженни встала и вышла туда, где до нее стояла Нэнси. Просьба выступить перед всеми ее тоже не удивила. Дрожащим голосом она начала:

– Я любила Патрика Айва не меньше Нэнси. Но он не отвечал на мою любовь. Для него я была всего лишь верной служанкой. Это я распустила о нем нехорошие слухи. Я сказала непростительную ложь. Я ревновала, потому что он любил Нэнси, а не меня. И хотя я не убивала его собственными руками, я верю в то, что это сделала моя ложь; пущенная мной клевета приблизила его кончину. Мы сделали это вчетвером: я, Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус, те самые люди, которые были убиты в отеле. Позже мы все сожалели о том, что случилось. Глубоко сожалели. И поэтому мы придумали план, как все исправить.

Я наблюдал за изумленными лицами служащих отеля, слушавших ту же историю, которую Дженни рассказала нам с Пуаро некоторое время назад, включая то, что и почему пошло не так. Луиза Уоллес даже вскрикнула, когда услышала об их намерении выставить Нэнси убийцей и добиться ее повешения за преступление, которого та не совершала.

– Сговориться сделать так, чтобы женщину повесили за три убийства, которых она не совершала, не значит загладить предыдущую вину! – воскликнул с места Сент-Джон. – Это называется разбой!

Никто не возразил ему – по крайней мере, вслух. Я заметил, что Фи Спринг была потрясена не так сильно, как многие. По крайней мере, она сидела спокойно и слушала очень внимательно.

– Я не собиралась подставлять Нэнси, – сказала Дженни. – Никогда! Хотите верьте, хотите нет.

– Мистер Негус, – заговорил Пуаро. – Мистер Генри Негус – как, по-вашему, ваш брат Ричард мог составить такой план, какой вы только что выслушали?

Генри Негус встал.

– Затрудняюсь ответить на этот вопрос, месье Пуаро. Тому Ричарду, которого я знал раньше, и в голову не пришло бы поднять руку на человека, но тот Ричард, который шестнадцать лет назад приехал ко мне в Девон, был уже другим. Нет, физически он не изменился – он перестал быть прежним духовно. Боюсь, что я так и не узнал до конца того человека, который жил под одной крышей со мной все эти годы. Вот почему я не могу судить о том, мог ли он совершить тот или иной поступок, или нет.

– Благодарю вас, мистер Негус. И вас, мисс Хоббс, – добавил Пуаро подчеркнуто невыразительно. – Вы можете сесть.

Затем он повернулся к толпе.

– Итак, дамы и господа, вы видите, что, если верить истории мадемуазель Хоббс, то арестовывать за убийство некого. Ида Грэнсбери отравила Харриет Сиппель – с разрешения последней. Ричард Негус дал яду Иде Грэнсбери – также с ее согласия, – а затем покончил с собой, поскольку Дженни Хоббс не явилась, чтобы убить его, как было условлено. Он сам лишил себя жизни, предварительно заперев дверь своего номера изнутри, спрятав ключ за шатающейся плиткой в камине и распахнув окно, чтобы мы решили, что это убийство. Полиция должна была подумать, что убийца – Нэнси Дьюкейн – забрала ключ с собой и вылезла из номера через открытое окно, спустившись затем по дереву. Но, по словам Дженни Хоббс, никакого убийцы не было, никто никого не убивал без предварительного согласия!

Пуаро оглядел комнату.

– Нет убийцы, – повторил он. – Хорошо, пусть так, но два преступника, оставшихся в живых и заслуживших наказание за попытку свалить вину за убийство на Нэнси Дьюкейн все же есть: это Дженни Хоббс и Сэмюэл Кидд.

– Надеюсь, вы посадите их обоих в тюрьму, месье Пуаро! – выкрикнула с места Луиза Уоллес.

– Ключи от тюремных замков не в моих руках, мадам. Сажать людей в тюрьму – работа моего друга Кэтчпула и его коллег. А я лишь открываю тайны и секреты. Мистер Сэмюэл Кидд, прошу вас, встаньте.

Кидд неловко поднялся.

– Ваше участие в плане заключалось в том, чтобы положить записку на стойку портье, не так ли? «Да не покоятся они с миром. 121. 238. 317».

– Да, сэр. Именно так, как Дженни и сказала.

– И Дженни своевременно передала эту записку вам?

– Да. Она дала мне ее в тот же день. Утром.

– И вы должны были положить ее на стойку когда?

– Вскоре после восьми вечера, как велела Дженни. Так скоро после восьми, как только сумею, только сначала я должен был убедиться, что рядом никого нет, чтобы не попасться.

– Эту инструкцию вам дал кто? – спросил Пуаро.

– Дженни.

– И она же велела вам подбросить ключи от комнат в карман Нэнси Дьюкейн?

– Верно, – глухо сказал Кидд. – Не знаю, зачем еще раз спрашивать, ведь она сама вам только что все сказала.

– Сейчас я объясню. Bon. Согласно оригинальному плану, который изложила нам Дженни Хоббс, ключи от всех трех комнат – 121, 238 и 317 – должна была забрать из номера Ричарда Негуса Дженни, предварительно убив его самого, а затем передать их Сэмюэлу Кидду, которому поручалось также подбросить ключи Нэнси Дьюкейн – в карман ее пальто, как мы выяснили. Но Дженни Хоббс не появлялась в «Блоксхэме» в день убийства, как она нам сообщила. Ей не хватило храбрости. Так позвольте спросить вас, мистер Кидд, каким образом вы получили ключи от комнат 121 и 238?

– Каким образом… каким образом я получил те два ключа?

– Да. Именно этот вопрос я вам задал. Пожалуйста, ответьте.

– Я… ну, если вам так надо знать, то я раздобыл их, пошевелив мозгами. Шепнул кое-кому из служащих, что мне срочно нужен главный ключ. И мне его принесли. Я воспользовался им, а потом сразу вернул. Все шито-крыто.

Я стоял совсем рядом с Пуаро, и его неодобрительное фырканье не укрылось от моего слуха.

– Кому из служащих вы шепнули словечко, месье? Они все здесь, в комнате. Укажите на того, кто дал вам главный ключ.

– Я не помню, кто это был. Мужчина – больше я ничего не могу сказать. У меня плохая память на лица. – Сказав это, Кидд большим и указательным пальцами потер красные царапины на лице.

– Значит, с помощью этого ключа вы вошли во все три комнаты?

– Нет, только в 238. Именно там должны были лежать все ключи, чтобы их взяла Дженни, но я нашел только два. Третий, как вы говорили, был спрятан за плиткой в камине. Мне не хотелось задерживаться в комнате и искать третий ключ, ведь там лежало тело мистера Негуса, и все такое.

– Вы лжете, – сказал ему Пуаро. – Но это не имеет значения. Скоро вы поймете, что ложь вам не поможет. А сейчас давайте продолжим. Нет, не садитесь. У меня есть еще один вопрос – к вам и Дженни Хоббс. В изначальный план ведь входило, что сразу после половины восьмого Дженни прибежит в «Плезантс» и поделится со мной своим смертельным страхом?

– Да, – сказала Дженни, глядя не на Пуаро, а на Сэмюэла Кидда.

– Прошу меня простить, но тогда я не понимаю что-то важное. Вы говорите, что очень боялись и не смогли выполнить план, и потому не пришли в отель в шесть. Однако план, видимо, продолжал идти своим чередом и в ваше отсутствие. Единственное отклонение от него заключалось в том, что Ричард Негус сам убил себя, так? Он сам налил яду себе в питье, вместо того чтобы наблюдать, как это сделаете вы. Скажите, мадемуазель, все, что я говорил до сих пор, верно?

– Да.

– В таком случае, за исключением самоубийства Ричарда Негуса, все шло по плану: убийства состоялись после того, как принесли сэндвичи с булочками, между семью пятнадцатью и восемью. Так, мисс Хоббс?

– Правильно, – сказала Дженни, но уже не столь уверенно, как минуту назад.

– Тогда как, позвольте спросить, вы могли запланировать убить Ричарда Негуса? Вы ведь сами только что сказали, что по плану вы должны были найти меня в «Плезантс» вскоре после семи тридцати того же вечера, зная о моей привычке обедать там по четвергам. Из отеля «Блоксхэм» добраться до кофейни «Плезантс» меньше чем за полчаса никак нельзя, и неважно, идете вы пешком или едете. Значит, даже если бы в семь пятнадцать Ида Грэнсбери поспешила отравить Харриет Сиппель, а Ричард Негус – Иду Грэнсбери, вы все равно не успели бы убить Негуса в комнате 238 и добраться до кофейни «Плезантс» в то время, когда вы там оказались. Маловероятно, чтобы вы, спланировав все так подробно, не уделили внимания этой столь важной практической детали.

Лицо Дженни побелело. Мое, наверное, тоже, хотя я не знаю наверняка, поскольку не мог видеть себя со стороны.

Просчет, на который указал Пуаро, был столь очевиден, и все же я его не заметил. Мне просто не пришло в голову.

Глава 23

Настоящая Ида Грэнсбери

Сэмюэл Кидд усмехнулся, поворачиваясь так, чтобы как можно больше людей могли его видеть. Он сказал:

– Мистер Пуаро, для человека, который гордится своими способностями детектива, вы не очень-то сообразительны, а? Я много раз слышал, как Дженни говорила об этом. План состоял не в том, чтобы убить после семи пятнадцати. Не знаю, откуда вы взяли такую идею. Убийства должны были произойти после шести часов. А заказ еды в четверть восьмого не имел к ним никакого отношения.

– Правильно, – сказала Дженни. Едва сообразительный бывший жених указал ей спасительный выход, она быстро пришла в себя. – Могу лишь предположить, что, когда в шесть часов я не явилась, это вызвало задержку в исполнении плана. Другие наверняка попытались как-то объяснить себе мое отсутствие. Я бы на их месте так поступила. Принятие решения, что делать, заняло какое-то время.

– А, bien sür. Однако вы не поправили меня несколько минут назад, когда я сказал, что убийства произошли, как и было запланировано: между семью пятнадцатью и восемью. Не обмолвились вы и о том, что заказ позднего чая также не был частью плана.

– Извините. Мне следовало вас поправить, – сказала Дженни. – Я… Просто все так неожиданно.

– Теперь вы утверждаете, что по плану три убийства должны были произойти в шесть?

– Да, без четверти семь все уже должно было быть кончено, чтобы я могла добраться до «Плезантс» к половине восьмого.

– В таком случае у меня есть еще один вопрос, мадемуазель. Почему по плану после смерти Харриет, Иды и Ричарда, а также после того, как вы покинули отель, должен был пройти целый час, и только тогда мистер Кидд мог положить записку на стойку портье? Почему этого нельзя было сделать, к примеру, в четверть восьмого или даже в половине? Почему в восемь?

Дженни отпрянула, словно от удара.

– А почему не в восемь? – с вызовом спросила она. – Зачем спешить, почему бы и не подождать?

– Глупые вопросы вы задаете, мистер Пуаро, – подхватил Сэмюэл Кидд.

– Вот именно, мадемуазель, к чему спешить, – полностью с вами согласен. Но тогда нам придется задать себе другой вопрос – а зачем вообще нужна записка? Почему не подождать, когда горничные отеля сами найдут трупы на следующее утро? Дженни? Не смотрите на Сэмюэла Кидда. Смотрите на Эркюля Пуаро! Отвечайте на мой вопрос.

– Я… я не знаю! Может быть, Ричард…

– Нет! Не может быть Ричард! – Голос Пуаро заглушил ее слова. – Если вы не хотите отвечать на мой вопрос, позвольте мне самому это сделать. Вы велели мистеру Кидду положить записку на стойку сразу после восьми потому, что по плану убийства должны были казаться совершенными сразу после восьми!

Пуаро снова повернулся к онемевшей от изумления публике: люди слушали, широко раскрыв глаза.

– Давайте вспомним о чае, который был заказан и подан в номер 317 – комнату Иды Грэнсбери. Давайте представим, что три наши добровольные жертвы, озадаченные отсутствием Дженни Хоббс, не знали, что делать дальше, и пошли в комнату Иды, чтобы посовещаться. Кэтчпул, если бы вы решились рассчитаться своей жизнью за совершенный некогда грех, стали бы вы непосредственно перед этим заказывать чай с булочками?

– Нет. Я бы так нервничал, что и куска не смог бы проглотить.

– Возможно, наше палаческое трио решило, что стоящая перед ними задача потребует много сил, и решило подкрепиться, – продолжал свои размышления Пуаро. – Затем, когда еду принесли, они все же не смогли есть. Тогда куда же исчезла вся еда?

– Вы меня спрашиваете? – сказала Дженни. – К сожалению, я не знаю, меня ведь там не было.

– Вернемся к времени совершения убийств, – сказал Пуаро. – По мнению полицейского врача, все три смерти имели место между четырьмя и половиной девятого. Показания свидетелей позднее сузили этот период с семи пятнадцати до восьми десяти. Eh bien, займемся показаниями свидетелей. Официант Рафаль Бобак видел всех трех жертв живыми, когда в четверть восьмого приносил в номер 317 чай, а Томас Бригнелл видел Ричарда Негуса живым в половине восьмого, в фойе отеля, где тот похвалил его работу, попросил записать чай с булочками на его счет и заказал шерри. Поэтому кажется очевидным, что ни одно убийство не совершилось до семи пятнадцати, а Ричард Негус не мог умереть раньше половины восьмого.

Однако есть целый набор деталей, которые нарушают целостность этой картины. Во-первых, исчезновение еды, которую, как мы знаем, не тронули Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус. Не могу поверить, чтобы человек, которому впервые в жизни предстоит совершить убийство, мог перед этим подкрепляться чаем с булочками. Так зачем заказывать еду, которую ты не собираешься есть, как не для того, чтобы продемонстрировать свидетелям, что ты еще жив в определенную минуту? А зачем нашим жертвам было необходимо, чтобы их видели живыми в определенное время? Мне приходит в голову лишь одно объяснение, не противоречащее истории Дженни Хоббс: если бы наши заговорщики каким-то образом узнали, что у Нэнси Дьюкейн нет верного алиби на время с семи пятнадцати до восьми пятнадцати, они могли бы хотеть, чтобы убийства казались совершенными именно в это время. Но у Нэнси Дьюкейн есть очень надежное алиби именно на это время, не так ли, леди Уоллес?

Луиза поднялась на ноги.

– Да, есть. Она была со мной и с моим мужем примерно до десяти часов в тот вечер, мы вместе обедали.

– Merci beaucoup, madame. Alors[53], я вижу лишь одну причину, по которой так важно создать впечатление, будто все три смерти произошли между семью пятнадцатью и восемью часами вечера: именно на это время у Дженни Хоббс есть неопровержимое алиби. Я, Эркюль Пуаро, абсолютно точно знаю, что она не могла быть в отеле «Блоксхэм» в это время. Она была со мной в кофейне «Плезантс» с семи двадцати пяти до семи пятидесяти, а я уже говорил о том, сколько времени необходимо на дорогу… Сложив вместе все факты и прибавив к ним мою убежденность в том, что убийства не были совершены между семью пятнадцатью и девятью пятнадцатью, я начинаю задаваться вопросом: зачем лезть из кожи вон, убеждая всех в том, что Дженни Хоббс не могла совершить этих убийств, если она на самом деле их не совершала?

Дженни вскочила со стула.

– Я никого не убивала! Клянусь! Конечно, они умерли между семью пятнадцатью и восемью, – это ясно всем, кроме вас!

– Сядьте и помолчите, мисс Хоббс, пока я не задам вам вопрос, – холодно сказал Пуаро.

Лицо Сэмюэла Кидда исказилось от ярости.

– Вы все выдумываете, мистер Пуаро! Откуда вы знаете, что они заказали еду не потому, что сильно проголодались? То, что ни вы, ни я не стали бы есть на их месте, еще не значит, что не стали бы и они.

– Тогда почему они ничего не ели, мистер Кидд? – спросил я. – И куда исчезли все сэндвичи с булочками?

– Лучшие во всем Лондоне! – сокрушенно пробормотал Лука Лаццари.

– Я вам скажу, куда они подевались, Кэтчпул, – сказал Пуаро. – Наш убийца совершил ошибку, упомянув про дневной чай, – одну из многих. Если бы еда осталась лежать на тарелках в номере 317, где ее нашла бы полиция, то никакой загадки не было бы. Все решили бы, что убийца пришел и прервал пир, когда тот еще не успел начаться. Но убийца-то думает, что такое количество несъеденной пищи наверняка будет выглядеть подозрительно. Он не хочет, чтобы кто-то задал вопрос: «Зачем заказывать еду, если не собираешься ее есть?»

– Так что же стало с едой? – снова спросил я. – Куда она подевалась?

– Заговорщики удалили ее со сцены. О да, леди и джентльмены, ради совершения этих трех убийств был составлен настоящий заговор! На всякий случай повторю еще раз, чтобы всем было понятно: Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус умерли задолго до семи пятнадцати вечера в тот четверг.

Лука Лаццари выступил вперед.

– Месье Пуаро, прошу простить мое вмешательство, но я вынужден напомнить вам, что Рафаль Бобак, мой верный официант, не может лгать. Он видел всех трех жертв живыми и здоровыми в семь пятнадцать, когда принес им чай. Живыми и здоровыми! Должно быть, вы все же ошиблись в своих предположениях.

– Нет, я не ошибся. Хотя в одном отношении вы правы: ваш официант Рафаль Бобак действительно образцовый свидетель. Он, конечно, видел троих людей в комнате 317, когда приносил чай, но эти люди были не Харриет Сиппель, Ида Грэнсбери и Ричард Негус.

Волна изумленных вздохов прокатилась по комнате. Я и сам не удержался от вскрика, размышляя о том, кем могли быть те трое. Дженни Хоббс среди них не было, она в то время была с Пуаро в «Плезантс». Кто же тогда?

– Пуаро, – нервно сказал я. – Вы утверждаете, что те трое изображали жертв с целью показать всем, что те были еще живы в четверть восьмого?

– Не совсем так, нет. Вообще-то двое людей изображали двоих жертв убийства. Третья, Ида Грэнсбери… к сожалению, ее никто не играл. Нет, она, к несчастью, была настоящей Идой Грэнсбери. Мистер Бобак, вы помните, что вы рассказывали мне об услышанном и увиденном вами в комнате 317, когда принесли туда чай? Я помню все дословно, ведь я выслушал эту историю дважды. Вы не станете возражать, если я повторю ее сейчас для всех?

– Нет, сэр. Не стану.

– Merci. Вы пришли и застали трех жертв убийства живыми и занятыми разговором о ком-то из их знакомых. Вы слышали, как Харриет Сиппель – или, точнее, та женщина, к которой бывший в комнате мужчина обратился позже как к Харриет, – сказала: «Но у нее ведь не было выбора, правда? Он больше не поверяет ей своих мыслей. И вообще, он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас – она совсем себя забросила, да и постарела так, что в матери ему годится. Нет, уж если ей хотелось знать, что у него на уме, так надо было бы найти ту, с которой он беседует по душам сейчас, и узнать у нее об этом». Именно тогда мужчина, который до этого помогал вам с едой, отвлекся и сказал: «О, Харриет, ты несправедлива. Иду легко шокировать. Полегче с нею, пожалуйста». Я все точно изложил, мистер Бобак?

– Да, сэр.

– Затем вы сказали мне, что после этого либо Ида, либо Харриет произнесла еще какую-то фразу, которой вы не запомнили, на что мужчина, которого вы принимали за Ричарда Негуса, возразил: «Свои мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить. И насчет «в матери годится» я с вами не согласен. Категорически не согласен». Тогда женщина, которую мы пока называем Харриет, засмеялась и ответила: «Что ж, раз ни один из нас все равно не может доказать свою правоту, останемся каждый при своем мнении!» Правильно?

Рафаль Бобак подтвердил, что Пуаро и теперь ничего не перепутал.

– Bon. Могу ли я предположить, мистер Бобак, что та фраза, произнесенная либо Харриет, либо Идой, которой вы не помните, была все же сказана Харриет? Я убежден – абсолютно убежден! – что Ида Грэнсбери не произнесла ни слова, пока вы были в комнате, и что вы не видели ее лица, потому что она сидела спиной к двери.

Бобак нахмурился, сосредоточенно размышляя. Наконец он сказал:

– Думаю, вы правы, мистер Пуаро. Нет, я действительно не видел лица мисс Иды Грэнсбери. И… не думаю, чтобы она при мне что-нибудь говорила, если на то пошло.

– Вы не слышали, чтобы она говорила, месье, по той простой причине, что Ида Грэнсбери, посаженная в кресло спиной к двери, была уже мертва в четверть восьмого. Третьей в комнате номер 317, куда вы принесли чай, была покойница!

Глава 24

Синий умывальный набор

Несколько человек испуганно вскрикнули. Возможно, что одним из них был я. Странно: работая в Скотленд-Ярде, я повидал немало трупов, и иногда они казались мне страшноватыми, но ни один из них не производил впечатления столь жуткого, как мертвая женщина, которую усадили в кресло за веселую трапезу в кругу друзей.

У бедняги Рафаля Бобака, кажется, даже губы задрожали, стоило ему вспомнить, что он побывал к этому ужасу ближе всех присутствующих.

– Поэтому и еду пришлось заказать в номер Иды Грэнсбери, – продолжал Пуаро. – Комната Ричарда Негуса, 238, была бы самым удобным местом для встречи заговорщиков, ведь она находится на третьем этаже, как раз между двумя другими. Да и счет за чай был бы в таком случае автоматически добавлен к счету мистера Негуса, и не пришлось бы специально просить об этом. Однако комната Ричарда Негуса вовсе не была тем местом, где наших трех жертв можно было увидеть живыми в четверть восьмого! Ведь для этого мертвое тело Иды Грэнсбери, убитой несколькими часами ранее, пришлось бы нести в 317-ю по лестницам и коридорам отеля. Слишком большой риск. Кто-нибудь наверняка увидел бы.

Потрясенные лица собравшихся стоили того, чтобы на них взглянуть. Интересно, подумал я, как скоро Луке Лаццари придется подыскивать для своего отеля новый штат. По крайней мере, у меня не было никакого желания возвращаться в «Блоксхэм» после того, как наше дело будет кончено, и, думаю, многие в комнате разделяли мои чувства.

Пуаро продолжал объяснять.

– Прошу вас, леди и джентльмены, обратить внимание на largesse[54], на великодушие и тороватость мистера Негуса. Ах, до чего же благородно с его стороны заплатить и за чай, и за аренду отдельного автомобиля от вокзала до отеля для каждой из дам!.. А почему им было не прибыть в Лондон одним поездом и не поехать затем на одной машине? И вообще, для чего Ричарду Негусу было заботиться о том, на чей счет впишут вечернюю трапезу и чай, раз он знал, что им всем троим предстоит скоро умереть?

Это был очень хороший вопрос. Вообще все, на что указывал Пуаро, относилось к делу, и, самое главное, я вполне мог заметить это сам. Однако мне почему-то не бросилось в глаза то, что многие обстоятельства в рассказе Дженни Хоббс не совпадают с фактами. Как, спрашивается, мог я не обратить внимания на эти вопиющие несоответствия?

Пуаро продолжал:

– Человеку, который сыграл роль Ричарда Негуса для Рафаля Бобака в семь пятнадцать и затем для Томаса Бригнелла в половине восьмого, был безразличен счет. Он же знал, что ни ему, ни его сообщникам платить по нему не придется. Он выходил на улицу, чтобы избавиться от еды. В чем он ее перенес? В чемодане! Кэтчпул, помните бродягу, которого вы видели у отеля, когда мы с вами совершали автобусную прогулку? Бродягу, который ел из чемодана, non? Вы еще назвали его бродягой, который добрался до сливок. Скажите, а вы видели, что именно он ел, действительно сливки?

– О господи. Да! Он ел… булочку, со сливками внутри.

Пуаро кивнул.

– Из чемодана, который он нашел рядом с отелем «Блоксхэм» и в котором оказалась закуска к чаю на троих. Так, давайте еще раз проверим вашу память, mon ami: помните, в мой первый визит в «Блоксхэм» вы сказали мне, что Ида Грэнсбери привезла с собой столько платьев, что хватит на целый гардероб? Однако в ее номере нашелся всего один чемодан – точно так же, как в номерах Ричарда Негуса и Харриет Сиппель, которые привезли с собой значительно меньше одежды. Сегодня я попросил вас упаковать одежду Иды Грэнсбери в один чемодан, и что вы обнаружили?

– Она туда не влезла, – сказал я, чувствуя себя полным болваном. Похоже, мне было на роду написано выглядеть идиотом рядом с чемоданом Иды Грэнсбери, однако теперь по иной причине.

– Не вините себя, – сказал Пуаро. – За вами водится такая склонность, однако здесь никакой вашей вины нет, ведь ее одежда прибыла в отель в двух чемоданах. Даже Эркюль Пуаро не смог бы сложить все ее платья в один!

Служащим отеля он сказал:

– Возвращаясь с улицы, где он оставил чемодан с едой, тот человек встретил здесь, у дверей этой самой комнаты, где мы с вами собрались, помощника главного клерка Томаса Бригнелла. Почему он заговорил с Бригнеллом о счете? По одной-единственной причине: ему было необходимо, чтобы Бригнелл запомнил: в половине восьмого мистер Ричард Негус был еще жив. Исполняя роль Негуса, он допустил неточность: сказал, что Ричард в состоянии оплатить счет, а Харриет Сиппель и мисс Ида Грэнсбери – нет. Это была неправда! Генри Негус, брат Ричарда, может подтвердить, что у Ричарда не было никаких источников дохода, да и от семейного состояния тоже почти ничего не осталось. Однако человек, который играл роль Ричарда Негуса, ничего этого не знал. Он решил, что, раз Ричард джентльмен, да еще и бывший юрист, значит, у него должны быть деньги… Когда Генри Негус говорил с Кэтчпулом и со мной, он рассказал нам, что со времени своего приезда в Девон Ричард оставался подавленным и мрачным. Он вел жизнь отшельника, утратившего интерес к жизни – не так ли, мистер Негус?

– Да, к сожалению, так, – сказал Генри Негус.

– Затворник! Скажите, станет ли такой человек баловать себя булочками и шерри в роскошном лондонском отеле, дружески болтая при этом с двумя дамами? Нет! Человек, который принял дневной чай из рук Рафаля Бобака и которому Томас Бригнелл принес шерри, был совсем не Ричардом Негусом. Тот человек похвалил Томаса Бригнелла за хорошую работу и сказал что-то в таком роде: «Я знаю, что могу на вас положиться, ведь вы свое дело знаете – запишите чай и закуски на мой счет, счет мистера Ричарда Негуса из номера 238». Смысл этих слов был в том, чтобы заставить Томаса Бригнелла поверить: раз этот человек, Ричард Негус, знаком с качеством его работы, значит, они уже встречались раньше. Мистер Бригнелл почувствовал себя, наверное, немного виноватым, так как не помнил этого джентльмена, и пообещал себе, что теперь уже не забудет его снова. Отныне и всегда он будет помнить лицо этого человека, которого повстречал дважды. Вполне естественно, что, работая в большом лондонском отеле, он каждый день видит сотни людей. И, я уверен, нередко случается и так, что гости знают его в лицо и по имени, тогда как он не может их вспомнить, что вполне естественно, ведь для него они, en masse[55], просто гости!

– Извините меня, мистер Пуаро, прошу прощения. – Лука Лаццари поспешно вышел вперед. – В общем и целом вы, конечно, правы, однако в данном случае вы все же ошиблись. Дело в том, что Томаса Бригнелла отличает исключительная память на лица и имена. Исключительная!

Пуаро ободряюще улыбнулся.

– Вот как? Bon. Значит, я прав.

– В чем именно? – спросил я.

– Наберитесь терпения и слушайте, Кэтчпул. Я объясню последовательность событий. Человек, изображавший Ричарда Негуса, находился в фойе отеля, когда мистер Негус получал номер в среду, за день до убийства. Возможно, этот человек зашел, чтобы оценить обстановку, в которой ему предстояло сыграть свою роль завтра. Как бы там ни было, он стал свидетелем прибытия Ричарда. Откуда он знал, что это и есть Ричард Негус? К этому я еще вернусь. Достаточно сказать, что он знал. Он видел, как Томас Бригнелл заполнил все необходимые бумаги, а затем передал мистеру Негусу ключ. На следующий вечер, приняв у официанта заказ, от которого затем избавился, он возвращался в номер 317, когда ему повстречался Томас Бригнелл. Он сообразителен, этот человек, и ему приходит в голову замечательная идея о том, как окончательно сбить полицию со следа. Он подходит к Бригнеллу и заговаривает с ним, делая вид, будто он, самозванец, и есть настоящий Ричард Негус. Он напоминает клерку свое имя и ссылается на их предыдущую встречу. На самом деле Томас Бригнелл никогда раньше не видел этого человека, однако имя ему знакомо, ведь он сам отдавал настоящему Ричарду Негусу ключ. И вдруг неизвестный джентльмен обращается к нему в непринужденной дружеской манере, говорит так, словно они уже встречались, и называет себя знакомым ему именем. Томас Бригнелл предполагает, что перед ним действительно Негус. Лица его он, правда, не помнит, но винит в этом только себя.

Лицо самого Томаса Бригнелла стало в этот момент краснее кларета.

Пуаро продолжал:

– Человек, игравший роль Ричарда Негуса, спросил бокал шерри. Для чего? Чтобы продлить их с Бригнеллом нечаянную встречу, заставив клерка теперь уже точно запомнить его лицо? Или чтобы успокоить расходившиеся нервы? Возможно, и для того, и для другого… А теперь позвольте мне сделать небольшое отступление: в остатках шерри в том самом бокале был найден цианид, так же, как и в остатках чая в чашках в номерах Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери. Однако три жертвы преступления погибли, выпив не чая и не шерри. Такого просто не могло быть. Напитки принесли слишком поздно для убийства, когда жертвы были уже давно мертвы. Бокал шерри и две чашки с чаем на столиках рядом с трупами играли постановочную роль: они должны были убедить нас в том, что убийства произошли после четверти восьмого. На самом деле цианид, от которого скончались Ричард Негус, Харриет Сиппель и Ида Грэнсбери, был подан им гораздо раньше, и совсем в ином виде. В каждом номере отеля у раковины стоит стакан для воды, не так ли, месье Лаццари?

– Si[56], месье Пуаро. Действительно, стоит.

– Тогда я полагаю, что именно так они и получили яд: с водой. Затем стаканы тщательно промыли и вернули на место. Мистер Бригнелл, – обратился Пуаро к клерку так внезапно, что тот даже пригнулся, словно в него нацелились из ружья. – Вы не любите говорить перед публикой, но в прошлый раз вы все же собрались с духом и выступили перед собранием в этой комнате. Вы рассказали нам о своей встрече с мистером Негусом в коридоре, но не упомянули про шерри, хотя я спрашивал о нем особо. Позднее вы разыскали меня и добавили эту деталь в нашем разговоре. Когда же я спросил вас, почему вы не сообщили об этом сразу, вы мне ничего не ответили. Я тогда так и не понял почему, но мой друг Кэтчпул высказал очень тонкое замечание, пролившее на ваше поведение нужный свет. Он сказал, что вы человек совестливый, и в деле об убийстве утаили бы от следствия лишь то, что, по-вашему, никак не могло помочь в раскрытии преступления, зато почему-то смущало вас самого. Он попал в точку, верно?

Бригнелл едва заметно кивнул.

– Позвольте мне объяснить. – Пуаро повысил голос, хотя и до того говорил достаточно громко. – Когда мы встречались в этой комнате в первый раз, я спрашивал всех, не относил ли кто-нибудь шерри в комнату мистера Негуса. Никто не ответил. Почему Томас Бригнелл не сказал тогда: «В его комнату я ничего не относил, но подал ему бокал шерри в коридоре»? Пуаро ответит! Он не сделал этого потому, что сомневался и не хотел говорить то, что могло оказаться неправдой. Мистер Бригнелл – единственный служащий отеля, который видел одного из убитых гостей дважды; точнее, ему пытались внушить, что он видел Ричарда Негуса не один, а два раза. Он знал, что подал бокал шерри человеку, который назвался Ричардом Негусом и вел себя так, словно они с Бригнеллом уже встречались, однако его лицо не было похоже на лицо того Ричарда Негуса, которого он видел в первый раз. А вы помните, что мистер Лаццари сказал нам об исключительной памяти мистера Бригнелла на лица. Именно поэтому он не заговорил, когда я спрашивал тогда о шерри! Ему помешали сомнения. Внутренний голос шептал ему: «Это наверняка был он, тот же человек. Но как это мог быть он – я ведь не узнал его?» Несколько мгновений спустя мистер Бригнелл сказал себе: «Ну что я за осел? Конечно, это был Ричард Негус, раз он так себя называл! Значит, раз в жизни меня подвела память. Да и потом, он говорил в точности как Ричад Негус, так же правильно». Столь безупречно честному человеку, как мистер Томас Бригнелл, и в голову не пришло, что кто-то может разыграть перед ним Ричарда Негуса для того, чтобы просто ввести его в заблуждение.

Придя к выводу, что встреченный им человек был Ричардом Негусом, мистер Бригнелл решил встать и рассказать мне об их с мистером Негусом встрече в коридоре в половине восьмого в четверг, но упомянуть про шерри постеснялся, боясь, как бы его не сочли глупцом по той причине, что он сидел и молчал, когда я задавал этот вопрос. Ведь я наверняка спросил бы у него при всех: «Так что же вы раньше молчали?» – и мистеру Бригнеллу пришлось бы, к его непереносимому смущению, ответить: «Потому что я сидел и думал о том, как это у мистера Негуса оказалось два лица». Мистер Бригнелл, вы можете сейчас подтвердить, что мои слова – правда? Не надо бояться показаться глупцом. Напротив, вы проявили себя очень проницательным человеком. Это действительно было другое лицо. И другой человек.

– Слава богу, – заговорил Бригнелл. – Все, что вы сейчас сказали, абсолютно верно, мистер Пуаро.

– Bien sür, – отозвался Пуаро без всякой скромности. – Не забывайте, дамы и господа, что одно и то же имя не обязательно обозначает одного и того же человека. Когда месье Лаццари описал мне женщину, которая взяла комнату в его отеле, назвавшись Дженни Хоббс, я решил, что это, возможно, та же женщина, которую я встречал в кофейне «Плезантс». По крайней мере, по описанию она была очень на нее похожа: светлые волосы, темно-коричневая шляпа, чуть более светлое пальто. Однако двое людей, видевших какую-то женщину, всего по одному разу каждый, не могут только по описанию утверждать, что это была одна и та же особа. Это навело меня на размышления. Я уже подозревал, что мертвый Ричард Негус, чье тело я видел, и живой Ричард Негус, виденный Рафалем Бобаком и Томасом Бригнеллом, – не одно и то же лицо. Затем я вспомнил, как мне говорили, что в среду вечером, когда Ричард Негус прибыл в отель, его регистрировал Томас Бригнелл. Если я не ошибся в своих предположениях, то это должен был быть другой Ричард Негус, настоящий. Тогда я понял затруднения Томаса Бригнелла. Разве мог он при всех сказать, что у этого человека оказалось два лица? Все сочли бы, что он спятил!

– Да вы сами говорите, как помешанный, мистер Пуаро, – бросил Сэмюэл Кидд с презрительной усмешкой.

Пуаро продолжал как ни в чем не бывало.

– Тот человек, который выдавал себя за мистера Негуса, мог не походить на него внешне, но вот его голос и манеру говорить он скопировал виртуозно. Он отличный пародист – как и вы, не правда ли, мистер Кидд?

– Не слушайте его! Он лжец!

– Нет, мистер Кидд. Лжец – это вы. Вы не однажды меня представляли.

В конце комнаты поднялась со своего места Фи Спринг.

– Вы должны верить мистеру Пуаро, – сказала она. – Он говорит правду, точно. Я сама слышала, как мистер Сэмюэл Кидд говорил с его акцентом. С закрытыми глазами я их двоих не различила бы.

– Сэмюэл Кидд лжет не только голосом, – сказал Пуаро. – В нашу первую встречу он прикинулся глуповатым, неряшливым человеком: на его рубашке не хватало пуговиц, и она была вся в пятнах. Да еще и борода неровная: он выбрил лишь небольшой клочок кожи на одной щеке. Месье Кидд, пожалуйста, объясните присутствующим, почему вы решили предстать передо мной таким неряхой в нашу первую встречу?

Сэмюэл Кидд смотрел прямо перед собой. Он молчал. Его глаза были полны ненависти.

– Очень хорошо; если вы не хотите ничего объяснять, то это сделаю я. Месье Кидд оцарапал себе щеку, когда спускался по дереву, растущему за окном номера 238, в котором остановился Ричард Негус. Порез на лице щеголевато одетого мужчины привлекает внимание, не так ли; могут возникнуть вопросы. Человек, следящий за своей внешностью, вряд ли позволит бритве оставить нежеланный след на своем лице. Мистер Кидд не хотел, чтобы я что-то заподозрил. Ему не нужно было, чтобы я задал себе вопрос, а не вылезал ли он недавно в окно и не спускался ли на землю по стволу дерева, вот он и превратил себя в неряху. Он прикинулся человеком, способным не только порезаться во время бритья, но и, получив порез, бросить это занятие совсем и разгуливать недобритым. Понятно, что такой человек вполне способен на неаккуратное обращение с бритвой, – вот во что должен был поверить Пуаро и во что он действительно поверил сначала.

– Погодите-ка, Пуаро, – сказал я. – Раз вы говорите, что Сэмюэл Кидд вылез из окна комнаты Ричарда Негуса…

– Хочу ли я сказать, что он и убил Негуса? Non. Он не убивал. Он только помогал убийце. А вот что до того, кем был убийца… Его имени я вам еще не называл. – Пуаро улыбнулся.

– Нет, не называли, – резко сказал я. – Как не назвали и тех троих, кто сидел в комнате 317, когда Рафаль Бобак принес туда чай. Вы сказали, что три жертвы убийства были к тому времени уже мертвы…

– Совершенно верно. Одной из тех троих, кто находился в комнате 317 в четверть восьмого, была Ида Грэнсбери – мертвая, она сидела в кресле, откинувшись на его спинку, и вполне могла сойти за живую, так как ее повернули лицом от двери. Другим человеком был Сэмюэл Кидд, игравший роль Ричарда Негуса.

– Да, это я понимаю, но кто был третьим? – едва ли не в отчаянии спросил я. – Кто была та женщина, которая выдавала себя за Харриет Сиппель, злобную сплетницу? Ведь ею не могла быть Дженни Хоббс. Как вы сами сказали, она в тот момент была на полпути к «Плезантс».

– Ах да, та женщина, которая так жизнерадостно сплетничала, – отозвался Пуаро. – Я скажу вам, кто это был, друг мой. Это была Нэнси Дьюкейн.

* * *

Многие в комнате потрясенно вскрикнули.

– О нет, месье Пуаро, – сказал Лука Лаццари. – Синьора Дьюкейн – одна из самых талантливых художниц страны. А также давний и добрый друг нашего отеля. Вы наверняка ошиблись.

– Я не ошибся, mon ami.

Я взглянул на Нэнси Дьюкейн, которая сидела с выражением спокойной решимости на лице. Ничего из сказанного Пуаро она не отрицала.

Знаменитая художница Нэнси Дьюкейн вступила в сговор с Сэмюэлом Киддом, бывшим женихом Дженни Хоббс? В жизни я не был так поражен, как тогда. Что бы это значило?

– Разве я не говорил вам, Кэтчпул, что мадам Дьюкейн кутается в шарф потому, что не хочет быть узнанной? Вы решили, что я имею в виду, узнанной своими поклонниками, как светило современной живописи. Нет! Она не хотела, чтобы Рафаль Бобак узнал в ней Харриет, которую он видел в 317-й комнате в день убийства! Пожалуйста, встаньте и снимите шарф, миссис Дьюкейн.

Нэнси повиновалась.

– Мистер Бобак, эту женщину вы видели?

– Да, мистер Пуаро. Эту.

Стояла глубокая тишина, в которой было слышно, как несколько десятков легких сделали глубокий вдох и словно забыли выдохнуть. По комнате прошел шелест.

– Вы не узнали в ней знаменитую художницу-портретистку, Нэнси Дьюкейн?

– Нет, сэр. Я ничего не знаю о живописи, а ее видел только в профиль. Она сидела ко мне боком и отворачивала лицо.

– Разумеется, ведь у нее были основания опасаться, что вы окажетесь энтузиастом современного искусства и узнаете ее.

– Сегодня я заметил ее сразу, как только она вошла в комнату, – ее и этого мистера Кидда. Я хотел сказать вам об этом, сэр, но вы мне не позволили.

– Да, и вы, и Томас Бригнелл пытались сообщить мне, что узнали Сэмюэла Кидда, – ответил Пуаро.

– Двое из трех людей, которых я считал убитыми, вошли в комнату живыми и здоровыми! – Судя по его голосу, Рафаль Бобак еще не вполне оправился от пережитого шока.

– А как же алиби Нэнси Дьюкейн от лорда и леди Уоллес? – спросил я Пуаро.

– Боюсь, что никакого алиби не было, – ответила Нэнси. – Это моя вина. Пожалуйста, не вините их. Они добрые друзья и хотели мне помочь. Ни Сент-Джон, ни Луиза не знали, что я была в вечер убийства в «Блоксхэме». Я поклялась им, что меня там не было, и они поверили. Это хорошие, смелые люди, и они не хотели, чтобы меня повесили за три убийства, которых я не совершала. Месье Пуаро, я верю, что вы все поняли и знаете, что я никого не убивала.

– Солгать полиции, когда расследуется дело об убийстве, – это не смелость, мадам. Это непростительное поведение. Покидая ваш дом, леди Уоллес, я уже знал, что вы лгунья!

– Как вы смеете говорить так с моей женой? – возмутился Сент-Джон Уоллес.

– Мне очень жаль, если правда пришлась вам не по вкусу, лорд Уоллес.

– А как вы узнали, месье Пуаро? – спросила его жена.

– Ваша новая горничная, Доркас. Она сегодня с вами, потому что я попросил вас привести ее сюда. Она играет в этой истории важную роль. Вы сказали мне, что Доркас служит у вас всего несколько дней, да я и сам видел, что она немного неуклюжа. Она принесла мне чашку кофе, больше половины которого пролила. К счастью, она пролила не все, так что я смог его попробовать. Я немедленно узнал вкус того напитка, который варят в кофейне «Плезантс». Их кофе ни с чем не перепутаешь; другого такого просто нет во всем Лондоне.

– Черт побери! – сказала Фи Спринг.

– Вот именно, мадемуазель. Его влияние на мой мозг оказалось плодотворным: я мгновенно сложил несколько известных мне фактов воедино, словно фрагмент мозаики из кусочков. Крепкий кофе отлично стимулирует работу мозга.

Говоря все это, Пуаро смотрел прямо на Фи. Та осуждающе поджала губы.

– Эта не слишком способная горничная – прошу прощения, мадемуазель Доркас, уверен, что со временем вы наберетесь опыта и всему научитесь, – она была новенькой! Я соединил этот факт с кофе из «Плезантс», и у меня возникла идея: что, если горничной Луизы Уоллес раньше была Дженни Хоббс? Я слышал от официанток в «Плезантс», что она приходила туда за покупками для своей хозяйки, дамы из светского общества. Дженни говорила о ней как о «ее светлости». Было бы любопытно, если бы оказалось, что Дженни до недавнего времени работала на даму, которая предоставила алиби Нэнси Дьюкейн? Невероятное совпадение – или не совпадение вовсе! Должен признать, что сначала я сделал из этого ложные выводы. Я подумал: «Нэнси Дьюкейн и Луиза Уоллес – подруги, которые задумали убить la pauvre Дженни».

– Что за мысль! – возмутилась Луиза Уоллес.

– Гнусная ложь! – поддержал ее муж, Сент-Джон.

– Не ложь, pas du tout. Ошибочное суждение. Дженни, как мы видим, жива. Однако я не ошибся, предположив, что она до недавнего времени служила в доме Сент-Джона и Луизы Уоллес, где ее затем заменила мадемуазель Доркас. После нашего с ней разговора в «Плезантс» в четверг вечером Дженни просто обязана была оставить дом Уоллесов, и быстро. Ведь она знала, что я скоро приду туда за подтверждением алиби Нэнси Дьюкейн. Если бы я увидел ее там, в услужении у той самой женщины, которая это алиби обеспечивала, я немедленно стал бы ее подозревать. Кэтчпул, скажите мне – нет, скажите нам всем, – что именно я тут же заподозрил бы?

Я сделал глубокий вдох и, молясь, чтобы ничего не напутать, сказал:

– Вы заподозрили бы, что Нэнси Дьюкейн и Дженни Хоббс решили нас обмануть.

– Совершенно верно, mon ami.

Пуаро просиял, глядя на меня. Нашим слушателям он пояснил:

– Перед тем, как я попробовал кофе и связал его с «Плезантс», я смотрел на картину Сент-Джона Уоллеса, его подарок жене на годовщину свадьбы. На ней был изображен паслен сладко-горький. А еще там стояла дата – четвертое августа прошлого года, – и леди Уоллес это прокомментировала. Именно тогда Пуаро кое-что понял: на портрете Луизы Уоллес работы Нэнси Дьюкейн, которую он видел несколько минут назад, даты не было. Будучи ценителем искусства, я не пропускаю ни одной премьерной выставки в Лондоне. Я видел работы миссис Дьюкейн, и не один раз. На них всегда стоит дата в правом нижнем углу, а рядом с ней подпись: НАЕД.

– Вы внимательнее многих посетителей, – сказала Нэнси.

– Эркюль Пуаро внимателен к деталям – всегда. Полагаю, мадам, что и портрет Луизы Уоллес имел дату, пока вы не закрасили ее. Зачем? Затем, что она была не совсем свежей. Вам нужно было, чтобы я поверил: вы привезли портрет Уоллесам в вечер убийства, и это был совсем новый портрет. Я спросил себя, почему же вы не написали другую, фальшивую дату, и ответ показался мне очевидным: если ваш портрет переживет век и через сто лет историки искусства заинтересуются вашим творчеством – как оно, вероятно, и будет, – то вы не хотели, чтобы эти люди, искренне любящие ваши работы, были сбиты с толку. Нет, вы хотели обмануть только Эркюля Пуаро и полицию!

Нэнси Дьюкейн склонила голову набок и задумчиво сказала:

– Вы и впрямь необычайно умны, месье Пуаро. Вы ведь все поняли, правда?

– Oui, madame. Я понял, что вы нашли Дженни Хоббс место в доме вашей подруги Луизы Уоллес – чтобы помочь ей, когда она приехала в Лондон и нуждалась в работе. Я понял, что Дженни никогда не вступала ни в какой заговор с целью взвалить вину на вас – хотя она и позволила Ричарду Негусу думать иначе. Вообще-то, дамы и господа, Дженни Хоббс и Нэнси Дьюкейн были подругами и союзницами еще с тех времен, когда обе жили в Грейт-Холлинге. Две женщины, бескорыстно и безрассудно любившие Патрика Айва, выдумали план, который едва не оставил в дураках меня, Эркюля Пуаро!

– Ложь, все ложь! – рыдала Дженни.

Нэнси молчала.

Пуаро сказал:

– Позвольте мне на мгновение вернуться в дом Уоллесов. На портрете Луизы Уоллес работы Нэнси Дьюкейн есть умывальный набор: синий кувшин с тазом. Походив по комнате и оглядев портрет с разных сторон, я обнаружил, что эти два предмета оставались равномерно синими, простыми и неинтересными, откуда на них не посмотри. Все прочие краски на холсте переливались, играя оттенками, когда я ходил по комнате. Нэнси Дьюкейн – художница изощренная. Она настоящий гений цветопередачи – но, конечно, когда она не спешит и думает об искусстве, а не о том, как защитить себя и свою подругу Дженни Хоббс. Чтобы скрыть некую информацию, она торопливо закрашивает синим умывальный прибор, который раньше синим не был. Зачем это ей понадобилось?

– Затем, чтобы скрыть дату? – предположил я.

– Non. Прибор был в верхней части полотна, тогда как Нэнси Дьюкейн всегда пишет дату в правом нижнем углу, – ответил Пуаро. – Леди Уоллес, вы не ждали, что я попрошу вас провести меня по вашему дому буквально снизу доверху. Вы думали, что, как только мы побеседуем и вы покажете мне ваш портрет, написанный Нэнси Дьюкейн, я откланяюсь и уйду. Но мне захотелось увидеть тот синий набор с картины, нарисованный с куда меньшим тщанием, чем все остальное. И я его нашел! Леди Уоллес притворилась обескураженной его отсутствием, но это была лишь игра. В одной из верхних комнат стоял белый набор: белый таз и кувшин с гербом. Я подумал, что это может быть как раз тот, с картины, – только он не синий. Мадемуазель Доркас, леди Уоллес сказала мне, что вы, наверное, разбили или даже украли синий набор.

– Ничего я не крала! – возмутилась уязвленная Доркас. – Да я во всем доме ни одного синего кувшина видеть не видела!

– Потому вы его и не видели, юная леди, что его никогда там не было! – сказал Пуаро. – Зачем, спросил я себя, Нэнси Дьюкейн так поспешно закрасила белый умывальный прибор синим? Что она хотела спрятать под слоем краски? Наверняка герб, заключил я. Гербы ведь не просто украшения; иногда они принадлежат семьям, в других случаях – колледжам известных университетов.

– Колледж Сэвиорз, Кембридж, – вырвалось у меня. Я вспомнил, как перед самым нашим отъездом в Грейт-Холлинг, Стэнли Бир упоминал какой-то герб.

– Oui, Кэтчпул. Когда я вернулся из дома Уоллесов, то сразу нарисовал этот герб, чтобы не забыть. Я не художник, но изображение получилось довольно точным. Я попросил констебля Бира узнать, чей это герб. Как вы все слышали, мой друг Кэтчпул сказал, что герб на кувшине от белого умывального набора из дома Уоллесов принадлежит колледжу Сэвиорз в Кембридже, где Дженни Хоббс когда-то работала постельницей у преподобного Патрика Айва. Это был прощальный подарок вам от колледжа, не так ли, мисс Хоббс, когда вы решили оставить Кембридж и последовать за Патриком и Франсис в Грейт-Холлинг? А потом, когда вы переехали в дом лорда и леди Уоллес, то взяли его с собой. Покидая их дом в большой спешке и убегая к мистеру Кидду, где вы собирались спрятаться, вы были не в том состоянии духа, чтобы думать о такой мелочи, как кувшин. Полагаю, что тогда Луиза Уоллес и переставила прибор с половины слуг в одну из гостевых спален, где им могли восхищаться те, на кого ей хотелось произвести впечатление.

Нэнси Дьюкейн нисколько не хотела рисковать, – сказал Пуаро. – Она знала, что после убийств в отеле мы с Кэтчпулом неизбежно начнем задавать вопросы в деревне Грейт-Холлинг. Что, если старый пьяница Уолтер Стоукли проболтается насчет кувшина с гербом, который сам подарил Дженни Хоббс перед ее уходом? Если мы увидим этот герб на портрете леди Уоллес, то можем обнаружить связь между нею и Дженни Хоббс, а потянув за эту ниточку дальше, откроем и общность между Дженни и Нэнси Дьюкейн, которых связывает отнюдь не ревность и взаимная вражда, как они убеждали нас обе, а дружба и взаимопомощь. Мадам Дьюкейн не хотела, чтобы мы пришли к столь важному выводу из-за герба на портрете, и потому белый умывальный прибор стал синим – но в большой спешке и без малейшего артистизма.

– Не все работы художника – шедевры, месье Пуаро, – сказала Нэнси. Меня встревожила та уравновешенность, с которой она это произнесла, – страшно слышать, как человек, вступивший в заговор с целью уничтожить троих людей, столь разумно и вежливо ведет беседу.

– Возможно, и вы согласны с миссис Дьюкейн, лорд Уоллес? – спросил Пуаро. – Вы ведь тоже художник, хотя и совсем другого рода. Леди и джентльмены, Сент-Джон Уоллес – художник-флорист. Я видел его работы в каждой комнате их дома, по которому столь любезно провела меня леди Луиза Уоллес; так же любезна она была, предоставляя алиби Нэнси Дьюкейн. Дело в том, что леди Луиза – добрая женщина. И доброта ее самого опасного свойства: она так далека от всякого зла, что не узнает его, даже столкнувшись с ним лицом к лицу! Леди Уоллес верила в невиновность Нэнси Дьюкейн и охотно предоставила ей алиби для защиты. Ах, милая, талантливая Нэнси была так убедительна! Она убедила Сент-Джона Уоллеса в том, что ей очень хочется попробовать себя на его живописной ниве. Лорд Уоллес – человек известный и с большими связями, так что ему ничего не стоит достать любое растение для своих рисунков. Нэнси Дьюкейн попросила его достать для нее растение кассавы – то самое, из которого получают цианид!

– А вы откуда знаете? – изумился Сент-Джон Уоллес.

– Удачная догадка, месье. Нэнси Дьюкейн сказала вам, что растение нужно ей как модель для ее рисунка, так? И вы поверили. – Обращаясь к морю лиц с изумленно разинутыми ртами, Пуаро добавил: – По правде говоря, ни лорд, ни леди Уоллес никогда не допустили бы и мысли, что их хорошая знакомая способна на убийство. Это дурно отразилось бы на их репутации. Их положение в обществе – вы только вообразите! Даже теперь, когда все, что я говорю, совершенно точно совпадает с фактами, известными им самим, они не перестают думать о том, что он наверняка ошибается, этот предвзятый коротышка-детектив с Континента. Таковы причуды человеческого разума, в особенности в том, что касается неких idees fixes![57]

– Месье Пуаро, я никого не убивала, – сказала Нэнси Дьюкейн. – Я знаю, что вы знаете, что я говорю правду. Пожалуйста, объясните всем собравшимся, что я не убийца.

– Не могу, мадам. Je suis desole[58]. Хотя вы и не давали яд сами, но вы все же вступили в сговор с целью оборвать три жизни.

– Да, но только для того, чтобы спасти другие, – честно ответила Нэнси. – Я ни в чем не виновата! Дженни, давай расскажем ему нашу историю – настоящую историю. Как только он все услышит, он поймет, что мы сделали не больше, чем было необходимо для спасения наших жизней.

В комнате настала полная тишина. Все слушали молча. Я не думал, что Дженни двинется с места, но она вдруг медленно встала и, обеими руками сжимая свою сумочку, пошла через комнату к Нэнси.

– Наши жизни не стоило спасать, – сказала она.

– Дженни! – Это крикнул Сэм Кидд, который тоже вдруг вскочил и бросился за ней.

Пока я смотрел на него, меня охватило странное чувство, как будто время вдруг замедлилось. Почему Кидд бежит? Разве есть какая-то опасность? Он явно так считал, и, хотя я не понимал, в чем дело, мое сердце вдруг забилось тревожно и часто. Что-то ужасное должно было произойти. Я бросился к Дженни.

Та раскрыла сумочку.

– Так ты, значит, хочешь к Патрику? – спросила она у Нэнси. Голос был ее, и в то же время не ее. Он был похож на беспросветную тьму, отлитую в слова. Надеюсь, что, сколько бы мне ни довелось прожить на этом свете, такого голоса я не услышу больше никогда.

Пуаро тоже начал двигаться, но он стоял слишком далеко.

– Пуаро! – крикнул я и тут же: – Кто-нибудь, остановите ее!

Сверкнул металл, на нем заплясали лучи света. Двое мужчин поднялись из-за столика рядом с Нэнси, но и они оказались недостаточно проворны.

– Нет! – снова выкрикнул я.

Стремительное движение – взметнулась рука Дженни, – и тут же кровь, поток крови хлынул на платье Нэнси и на пол. Нэнси упала. В дальнем углу комнаты вскрикнула женщина.

Пуаро прекратил движение и замер.

– Mon Dieu, – сказал он и закрыл глаза.

Сэмюэл Кидд подбежал к Нэнси раньше, чем я.

– Она мертва, – сказал он, глядя на тело, лежавшее на полу.

– Да, мертва, – сказала Дженни. – Я ударила ее в сердце. Прямо в сердце.

Глава 25

Если бы убийство начиналось на D

В тот день я понял, что не боюсь смерти. Мертвое тело не обладает энергией; от него не исходит сила. Я часто вижу мертвые тела, это связано с моей работой, и они никогда меня особенно не беспокоили. Но вот чего я боюсь по-настоящему, так это близости к смерти в живых людях: звук голоса Дженни, когда ее снедало желание убить; то, что происходит в голове убийцы, способного расчетливо вложить три запонки с монограммами во рты убитым им людям, да еще и не полениться аккуратно выложить потом трупы: ноги прямо, руки по швам, пальцы выровнены, ладони вниз.

«Возьми его руку, Эдвард».

Как может живой человек держать за руку мертвого и не бояться при этом, что его самого увлечет в смерть?

Будь это в моей власти, то ни один человек, пока он еще полон сил и желания жить, не соприкасался бы со смертью ни в каком виде. Хотя это, конечно, нереалистично.

Мне не хотелось даже стоять рядом с Дженни Хоббс после того, как та заколола Нэнси. Мне было неинтересно знать, почему она это сделала; мне хотелось домой, сесть перед камином, в котором ревет огонь, как это обычно бывает у Бланш Ансворт, заняться своим кроссвордом и забыть про убийства в отеле «Блоксхэм», они же убийства под монограммой, или как их еще там.

Зато любопытства Пуаро с лихвой хватало на нас двоих, и его воля была сильнее моей. Он настоял, чтобы я остался. Это же мое дело, сказал он, – значит, я должен довести его до конца аккуратно. И он сделал руками такой жест, словно расправлял какую-то невидимую обертку: можно было подумать, что расследование убийства – это посылка, нуждающаяся в тщательной упаковке.

Итак, несколько часов спустя мы с ним уже оказались в маленькой квадратной комнатке в Скотленд-Ярде, где через стол от нас сидела Дженни Хоббс. Сэмюэла Кидда тоже арестовали, его допрашивал Стэнли Бир. Я предпочел бы сам заниматься Киддом: хотя тот и был мошенник и во всех отношениях гнусный тип, зато у него я ни разу не слышал голоса, гасящего все надежды, как у Дженни.

Что до голосов, то меня поразил Пуаро, когда он обратился к Дженни почти с нежностью:

– Почему вы это сделали, мадемуазель? Зачем нужно было убивать Нэнси Дьюкейн, с которой вы так долго были союзницами и подругами?

– Нэнси с Патриком были любовниками во всех смыслах этого слова. Я узнала об этом лишь сегодня. Раньше я всегда думала, что мы с ней равны: обе любили Патрика, но знали, что никогда не сможем быть с ним так – и никогда с ним так не были. Все эти годы я верила в то, что их любовь была чистой, но это оказалось ложью. Если бы Нэнси по-настоящему любила Патрика, она не превратила бы его в прелюбодея и не бросила бы тень на его репутацию.

Дженни смахнула слезу.

– Думаю, я оказала ей услугу. Вы же слышали, как она говорила, что хочет воссоединиться с Патриком. Ну вот я и помогла ей, разве нет?

– Кэтчпул, – обратился ко мне Пуаро. – Помните, когда мы нашли кровь в номере 402 отеля «Блоксхэм», я говорил вам, что мадемуазель Дженни уже не спасти?

– Да.

– Вы думали, я решил, что она мертва, но вы меня не так поняли. Видите, я уже тогда знал, что Дженни не поможешь. И боялся, что она уже совершила ужасные дела, которые гарантировали ее скорую гибель. Вот что я имел в виду тогда.

– Я умерла вместе с Патриком, во всех смыслах, – тем же тоном сплошной безнадежности продолжила Дженни.

Я понимал, что у меня есть лишь один способ пережить этот ужас, а именно сконцентрироваться на вопросах логики. Решил ли Пуаро загадку? Похоже, что да, но я по-прежнему блуждал во тьме. Кто, например, убил Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса и для чего ему это понадобилось? Эти вопросы я задал Пуаро.

– А, – сказал он, улыбаясь с таким удовольствием, точно я напомнил ему о шутке, над которой мы когда-то смеялись вместе. – Я понимаю, в чем ваша трудность, mon ami. Вы долго слушаете разглагольствования Пуаро, и вдруг, когда до конца остается всего несколько минут, происходит еще одно убийство, и вы остаетесь без ответов, которых так долго ждали. Dommage.

– Пожалуйста, расскажите мне все сейчас, и пусть dommage на этом и кончится, – произнес я, как мог, настойчиво.

– Все довольно просто. Дженни Хоббс и Нэнси Дьюкейн сговорились, при поддержке Сэмюэла Кидда, убить Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса. Однако Дженни, сотрудничая с Нэнси, притворялась, будто участвует совсем в другом заговоре. Она позволила Ричарду Негусу считать себя его союзницей.

– По мне, это совсем не так уж просто, – сказал я. – И даже напротив, довольно сложно.

– Нет-нет, друг мой. Vraiment[59], это еще не все. Сейчас вам трудно примирить между собой две версии одной истории, но вам станет гораздо проще, если вы изгоните из своей памяти все, что Дженни рассказала нам в доме Сэмюэла Кидда, где мы ее навестили, – забудьте это совсем. Это была ложь, от первого слова до последнего, хотя не сомневаюсь, что некоторые элементы правды в ней все же присутствовали. Самая лучшая ложь всегда основывается на правде. Через минуту Дженни сама расскажет вам все как есть, ведь ей теперь нечего терять, а пока позвольте сказать вам заслуженный вами комплимент. Именно вы, и никто другой, помогли мне увидеть вещи в их истинном свете – там, на кладбище в Грейт-Холлинге, у церкви Всех Святых.

Пуаро повернулся к Дженни и сказал:

– Ложь, которую вы сказали Харриет Сиппель о том, что Патрик Айв якобы берет с прихожан деньги за сообщения от их любимых, которые скончались, и что Нэнси Дьюкейн приходила в его дом ночами именно за этим – в надежде получить весточку от своего покойного мужа Уильяма. Ах, сколько же раз Пуаро слышал эту гнусную, отъявленную ложь!.. Много, много раз. Вы сами на днях сообщили нам, мисс Хоббс, что выдумали эту ложь в минуту слабости, от ревности и обиды. Но это-то как раз и есть ложь!

Стоя у оскверненной могилы Патрика и Франсис Айв, Кэтчпул сказал мне: «А что, если Дженни Хоббс солгала про Патрика Айва не для того, чтобы навредить ему, а чтобы помочь?» Кэтчпул понял истинное значение факта, который никто никогда не оспаривал, а потому не обсуждал всерьез, и который я по этой причине оставил без внимания: страстную любовь Харриет Сиппель к своему покойному, рано умершему мужу Джорджу. Разве Пуаро не говорили о том, как сильно Харриет любила своего Джорджа? Или о том, что ранняя кончина Джорджа превратила Харриет из счастливой добросердечной женщины в злобное, завистливое чудовище? Трудно себе представить потерю столь ужасную, столь сокрушительную, чтобы она затмила собой всю радость, изгнала все хорошее из жизни человека. Oui, bien sür, я знал, что Харриет Сиппель понесла такую потерю. Я знал это наверняка, и потому ни разу даже не задумался об этом!

Знал я и то, что Дженни Хоббс так любила Патрика Айва, что оставила своего жениха и последовала за преподобным в Грейт-Холлинг, чтобы продолжать службу у него и его супруги. Такая вот жертвенная любовь: готовая служить и довольствоваться малым. Однако в историях, услышанных нами от Дженни и Нэнси, именно ревность первой выдвигалась в качестве причины, почему она сочинила ту ужасную ложь – она ревновала Патрика к Нэнси. Но этого не могло быть! В этом нет логики! Мы должны думать не только о физике, но и о психологии. Дженни не сделала попытки наказать Патрика за его брак с Франсис. Она спокойно приняла тот факт, что он стал принадлежать другой женщине, продолжала быть его верной служанкой, хорошо служила им обоим в доме викария, и Патрик и Франсис платили ей ответной привязанностью. Так почему же, после стольких лет жертвенной любви, больше похожей на служение, любовь Патрика Айва к Нэнси Дьюкейн вдруг побудила Дженни пустить о нем клеветнический слух, который положил начало цепи страшных событий, приведших к его гибели? Ответ простой: ни на что подобное его отношения с Нэнси ее не побуждали, да и побудить не могли. Не внезапный всплеск ревности и потаенного желания, так долго томившегося внутри, стали причиной того, что Дженни оболгала Патрика. Это было что-то совсем другое. Вы пытались – не так ли, мисс Хоббс, – помочь человеку, которого любили? Даже спасти его. Я понял, что это было именно так, едва услышал теорию моего проницательного друга Кэтчпула. Это же так очевидно, а Пуаро, он был просто imbécile[60], что не заметил этого раньше!

Дженни взглянула на меня.

– Что еще за теория? – спросила она.

Я открыл рот, чтобы ответить, но Пуаро меня опередил.

– Когда Харриет Сиппель сказала вам, что видела, как ночью Нэнси Дьюкейн входила в дом викария, вы сразу поняли, что дело плохо. Вы-то знали об этих встречах – да и как вы могли не знать, живя с Патриком в одном доме, – и приняли решение во что бы то ни стало защитить его доброе имя. Но как? Ведь Харриет Сиппель, если разнюхает, что где-то пахнет скандалом, не успокоится до тех пор, пока не опозорит грешника публично. Чем еще, кроме правды, можно было объяснить присутствие Нэнси Дьюкейн в доме викария именно в те вечера, когда его жена там отсутствовала? Что тут можно было придумать? И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, когда вы уже почти отчаялись, вас посетила одна мысль. И вы решили устранить опасность, которую представляла собой Харриет, с помощью соблазна и ложной надежды.

Дженни тупо смотрела прямо перед собой и не говорила ни слова.

– У Харриет Сиппель и Нэнси Дьюкейн было кое-что общее, – продолжал Пуаро. – Обе рано потеряли мужей. И вы сказали Харриет, что с помощью Патрика Нэнси смогла установить духовный контакт со своим покойным мужем – за деньги. Разумеется, втайне и от деревенских, и от Церкви, сказали вы, но, если Харриет пожелает, Патрик сможет сделать для нее то же, что он сделал для Нэнси. Джордж и она смогут снова… ну, не быть вместе, конечно, но хотя бы установить своего рода общение. Скажите, как отреагировала на это Харриет?

Последовала долгая пауза. Наконец Дженни сказала:

– У нее аж слюнки текли, так ей невтерпеж было. Сказала, что заплатит любые деньги, лишь бы еще раз поговорить с Джорджем. Вы и представить себе не можете, месье Пуаро, как сильно она его любила. Пока я говорила, ее лицо… впечатление было такое, будто покойница вернулась к жизни. Я пыталась объяснить все Патрику: что возникла проблема, но я нашла решение. Видите, я ведь сделала предложение Харриет без его ведома. Наверное, в глубине души я понимала, что Патрик никогда на это не согласится, но я просто не знала, что придумать! И не хотела, чтобы он сразу все мне запретил. Вы можете меня понять?

– Oui, mademoiselle.

– Я надеялась, что смогу убедить его и он согласится. Он был человеком принципиальным, но я была уверена, что он захочет оградить от скандала Франсис и защитить Нэнси, а я предлагала ему гарантию молчания Харриет. Другого способа не было! Все, что требовалось от Патрика, это время от времени говорить Харриет Сиппель пару ободряющих слов, якобы от лица ее Джорджа, вот и всё. Даже деньги брать было не обязательно. Я все ему объяснила, но он не захотел слушать. Он был в ужасе.

– И правильно, – сказал Пуаро спокойно. – Продолжайте, пожалуйста.

– Он сказал, что было бы несправедливо и аморально поступить так с Харриет и что лучше он пожертвует своим честным именем, чем согласится на то, что я предлагала. Я умоляла его подумать. Какой нам вред от того, что Харриет будет довольна? Но Патрик твердо стоял на своем. Он попросил меня передать Харриет, что мое предложение оказалось неосуществимым. Он выразился очень прямо. «Не говори, что ты солгала, Дженни, – сказал он, – иначе она заподозрит правду». Я должна была передать Харриет лишь то, что она не может получить желаемое.

– Значит, у вас не было выбора, – сказал я.

– Никакого. – Дженни заплакала. – И с того самого дня, когда я сказала Харриет о том, что Патрик отказался ей помочь, она стала его злейшим врагом и распустила слух по всей деревне. Патрик мог бы пустить ответный слух, от которого ей тоже не поздоровилось бы, о том, что она и сама желала прибегнуть к его нечестивым услугам и только когда ей было в этом отказано, стала называть их кощунством и ересью. Но он не захотел так поступить. Сказал, что, как бы злобно ни нападала на него Харриет, он не станет чернить ее имя. Глупец! Она вмиг заткнулась бы, но он был слишком благороден, на свою беду.

– И тогда вы пошли за советом к Нэнси Дьюкейн? – спросил Пуаро.

– Да. Я решила, что нельзя, чтобы только мы с Патриком страдали. Нэнси тоже участвовала в этом. Я спросила у нее, должна ли публично разоблачить свою ложь, но она посоветовала мне не делать этого. Она сказала: «Боюсь, что нам с Патриком в любом случае грозит беда. Поэтому с твоей стороны было бы мудро, Дженни, затаиться где-нибудь и помолчать. Не надо жертвовать собой. Не думаю, что у тебя хватит сил выдержать злословие Харриет». Она меня недооценила. Конечно, я была очень расстроена тогда и, наверное, производила впечатление совсем беспомощной, ведь я так боялась за Патрика, зная, что Харриет решила его уничтожить, – но характер у меня сильный, месье Пуаро.

– Я вижу, что вы не боитесь.

– Нет. Мне придает силы мысль о том, что Харриет Сиппель, этой гнусной двуличной бабы, больше нет на свете. Ее убийца оказал миру большую услугу.

– И это снова возвращает нас к вопросу о личности убийцы, мадемуазель. Кто убил Харриет Сиппель? Вы утверждали, что это сделала Ида Грэнсбери, но это ложь.

– Вряд ли мне есть необходимость рассказывать вам правду, месье Пуаро, раз вы и так ее знаете.

– Тогда я попрошу вас сжалиться над беднягой Кэтчпулом. Он еще не знает всей истории.

– Ну так возьмите и расскажите ему все, ладно? – Дженни отсутствующе улыбнулась, и я вдруг почувствовал, что ее как будто стало меньше, чем было всего минуту назад; она словно перенеслась из той комнаты в другое место.

– Très bien[61], – сказал Пуаро. – Я начну с Харриет Сиппель и Иды Грэнсбери: две несгибаемые женщины, убежденные в собственной правоте, ради которой они были готовы загнать человека в могилу. Огорчались ли они после его смерти? Нет, зато они противились его погребению в освященной земле. Поддались ли эти женщины на уговоры Ричарда Негуса и пожалели о том, как они поступили с Патриком Айвом? Нет, конечно нет. Маловероятно, чтобы они испытывали такие чувства. Вот, мадемуазель Дженни, когда я понял, что вы нас обманываете в этом месте вашей истории.

Дженни пожала плечами.

– Все возможно, – сказала она.

– Non. Возможна только правда. Я знал, что ни Харриет Сиппель, ни Ида Грэнсбери никогда не согласились бы на добровольное самоуничтожение, которое вы мне описали. Значит, их убили. Как удобно – выдать убийство за делегированное самоубийство! Вы надеялись, что Пуаро выключит свои серые клеточки, едва услышав, что жертвы сами хотели умереть. Как же, такая прекрасная возможность искупления! До чего фантастическая и необычная история – из тех, которым невольно веришь, поскольку кажется, что придумать такое никому не под силу.

– Это была моя страховка, на всякий случай, – сказала Дженни. – Я надеялась, что вы меня никогда не найдете, но все же боялась: а вдруг сможете?

– А на случай, если бы я вас все же нашел, у вас и у Нэнси Дьюкейн были заготовлены алиби на время между семью пятнадцатью и восемью, и вы надеялись, что они вам помогут. Вас и Сэмюэла Кидда обвинят в попытке свалить все на ни в чем не повинную женщину, а не в убийстве или заговоре с целью совершения убийства. Умно: вы признаете малую вину, чтобы избежать ответственности за большую. Ваши враги мертвы, и никто не повешен, потому что мы поверили в вашу сказку: о том, как Ида Грэнсбери убила Харриет Сиппель, а Ричард Негус убил Иду Грэнсбери, а потом – себя. Ваш план был изобретателен, мадемуазель, – но вам далеко до Пуаро!

– Ричард хотел умереть, – сказала Дженни сердито. – Его никто не убивал. Он решил умереть во что бы то ни стало.

– Да, – сказал Пуаро. – Это была капля правды в море лжи.

– Он сам во всем виноват. Мне не пришлось бы никого убивать, если бы не Ричард.

– Но вы все же убили – и не раз. И снова именно Кэтчпул направил меня на путь истины, произнеся всего несколько слов.

– Каких? – спросила Дженни.

– Он сказал: «Если бы убийство начиналось на «д»…

* * *

Мне было не слишком приятно слушать, как нахваливает меня Пуаро. Я не понимал, как вскользь брошенные слова могли сыграть какую-то роль в расследовании.

Но Пуаро уже увлекся рассказом.

– Выслушав вашу историю, мадемуазель, мы покинули дом Сэмюэла Кидда и, естественно, стали обсуждать то, что услышали от вас: ваш план, тот, придуманный вами совместно с Ричардом Негусом… Заманчивая идея, если позволите так сказать. В ней была точность – как в падающих костяшках домино, однако, подумав как следует, я осознал, что все было совсем не так, потому что очередность падения изменилась. Падает не D, потом А, потом В и потом С; вместо этого В сбивает А, потом С сбивает В… Но это так, кстати.

О чем это он? Дженни, судя по ее виду, тоже задавала себе этот вопрос.

– А, мне следует быть более понятным в своих объяснениях, – сказал Пуаро. – Чтобы помочь себе точнее представить картину произошедшего, мадемуазель, я заменил имена буквами. Ваш план, который вы изложили нам в доме Сэмюэла Кидда, выглядел так: В убивает А, потом С убивает В, а потом D убивает С. После этого D ждет, когда в убийствах А, В и С обвинят Е и повесят за убийство, после чего D убивает себя. Вы понимаете, мисс Хоббс, что в этом раскладе, который вы нам изложили, роль D выпадает вам?

Дженни кивнула.

– Bon. Так вот, наш Кэтчпул – любитель кроссвордов, и именно в связи с этим своим хобби он задал мне безобидный вопрос: не знаю ли я слова из восьми букв со значением «смерть»? Я предложил «убийство». Нет, сказал Кэтчпул, мое предложение имело бы силу в том случае, «если бы смерть начиналась на «д». Эти слова пришли мне на ум позже, и пустили мою мысль по новому пути: а что, если бы убийство действительно начиналось с D? Что, если бы первым убийцей была не Ида Грэнсбери, а вы, мисс Хоббс?.. Со временем праздное размышление переросло в уверенность. Я понял, почему именно вы, и ни кто иной, убили Харриет Сиппель. Она и Ида Грэнсбери добирались из Грейт-Холлинга до отеля «Блоксхэм» порознь. Значит, они не знали о присутствии друг друга, и у них не могло быть плана убить друг друга. Значит, это была ложь.

– А правда? – отчаянно переспросил я.

– Харриет Сиппель, как и Ида Грэнсбери, считала, что она одна едет в Лондон, и по очень личной причине. С Харриет связалась Дженни, которая сообщила ей, что им необходимо срочно встретиться. Причем так, чтобы об этом не знала ни одна живая душа. Дженни написала Харриет, что для нее в отеле «Блоксхэм» забронирован и оплачен номер и что она, Дженни, придет в отель в четверг днем, примерно в половине четвертого или в четыре, чтобы поговорить о важном деле. Харриет приняла приглашение Дженни потому, что в письме та написала нечто такое, против чего Харриет просто не могла устоять.

Вы предложили ей то, в чем много лет назад отказал Патрик, n’est-ce pas, мадемуазель? Общение с ее покойным возлюбленным мужем? Вы сообщили ей, что Джордж Сиппель выбрал вас в качестве медиума для разговора с ней, – он выбрал вас, потому что именно вы пытались помочь ему наладить с ней контакт шестнадцать лет назад, но потерпели неудачу. И вот Джордж Сиппель опять попытался послать через вас сообщение своей дорогой женушке. Он говорил с вами с того света! О, не сомневаюсь, вы изложили все в высшей степени убедительно. Харриет не устояла. Она поверила потому, что страшно хотела, чтобы это оказалось правдой. Ложь о том, что души мертвых вступают в контакт с душами живых, которой вы поманили ее много лет назад, – она поверила в нее тогда и продолжала верить все это время.

– Умный вы старичок, месье Пуаро, – сказала Дженни. – Отличник, да и только.

– Скажите, Кэтчпул: теперь вы поняли, кто была та старая женщина, влюбленная в мужчину достаточно молодого, чтобы быть ей сыном? Те люди, которыми вы так увлеклись и которые фигурировали в сплетнях Нэнси Дьюкейн и Сэмюэла Кидда в комнате 317?

– Ну, не так уж я ими увлекся. Но нет, я пока не понял.

– Давайте определимся, что именно сказал нам Рафаль Бобак. Он слышал, как Нэнси Дьюкейн, выдававшая себя за Харриет, произнесла: «Он больше не поверяет ей своих мыслей. И вообще, он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас – она совсем себя забросила, да и постарела так, что в матери ему годится». Задумайтесь над этими словами: «Он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас» – сначала идет утверждение факта, и лишь затем – две причины отсутствия интереса. Одна из них в том, что женщина могла бы быть ему матерью. Сейчас она достаточно стара, чтобы быть ему матерью. Неужели вы не понимаете, Кэтчпул? Если она сейчас достаточно стара, чтобы быть его матерью, значит, так должно было обстоять дело и раньше. Иначе невозможно!

– А вам не кажется, что вы слегка преувеличиваете? – возразил я. – Без этого «сейчас» все звучит вполне осмысленно: он вряд ли заинтересовался бы ею – она опустилась и достаточно стара, чтобы быть его матерью.

– Но, mon ami, то, что вы говорите, просто смехотворно, – возмутился Пуаро. – В этом нет логики. В предложении было слово «сейчас». Мы не можем делать вид, будто его не было, раз оно было. Нельзя же игнорировать «сейчас», когда оно так и лезет нам в уши!

– Боюсь, я вынужден с вами не согласиться, – сказал я не без робости. – Если бы я строил догадки, то я интерпретировал бы это высказывание в следующем смысле: до того, как она махнула на себя рукой, тот парень не обращал особенного внимания на их разницу в возрасте. Возможно, она не столь бросалась в глаза. Однако теперь, когда она утратила былую форму, он нашел себе женщину моложе и привлекательнее, которой теперь и доверяет свои мысли…

Пуаро перебил меня, весь красный от возмущения.

– Зачем строить догадки, Кэтчпул, когда я точно знаю! Слушайте Пуаро! Послушайте еще раз, что именно было сказано и в каком порядке: «Он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас – она совсем себя забросила, да и постарела так, что в матери ему годится»! Причина первая, почему он не заинтересовался бы ею, и причина вторая! Сама конструкция предложения указывает нам на то, что оба эти несчастных обстоятельства когда-то не имели места.

– Не кричите на меня, Пуаро. Я понял, на что вы намекаете, и все же не согласен с вами. Не все так точно выражают свои мысли, как вы. Моя интерпретация наверняка ближе к истине, чем ваша, именно потому, что, как вы сами говорите, иначе все бессмысленно. Вы же сами говорите: если она достаточно стара, чтобы годиться ему в матери сейчас, значит, и всегда должно было быть так же.

– Кэтчпул, Кэтчпул! Вы начинаете приводить меня в отчаяние! Вспомните, о чем они говорили дальше. Рафаль Бобак слышал, что Сэмюэл Кидд, выступая в роли Ричарда Негуса, сказал: «Насчет «в матери годится» я с вами не согласен. Категорически не согласен». На что Нэнси, изображавшая Харриет, ответила: «Раз ни один из нас все равно не может доказать свою правоту, останемся каждый при своем мнении!» Но почему никто из них не мог доказать свою правоту? Разве это не простой биологический факт: может женщина быть матерью того или иного мужчины или нет? Если она на четыре года старше, чем он, то она не может быть ему матерью. Кто будет с этим спорить! Если она на двадцать лет старше, чем он, то она годится ему в матери – и с этим не поспоришь.

– А если она старше на пятнадцать лет? – спросила Дженни Хоббс, сидевшая с закрытыми глазами. – Или на двенадцать? Иногда бывает… Хотя это, конечно, не тот случай.

Значит, Дженни поняла, к чему клонил Пуаро. Один я оставался в неведении.

– Тринадцать, двенадцать, – какое это имеет значение! Спросите у врача, эксперта в области медицины: может ли девочка двенадцати или тринадцати лет зачать и родить ребенка? Он и ответит вам однозначно: да или нет. Но мы с вами давайте не будем обсуждать биологически возможный возраст для деторождения. Вспомните лучше другое интригующее замечание Сэмюэла Кидда, произнесенное в связи с этим предполагаемым молодым человеком: «Мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить». Не сомневаюсь, вы сейчас скажете, что Сэмюэл Кидд имел в виду дебила.

– Ну, разумеется, скажу, – ответил я обиженно. – Почему бы вам просто не объяснить мне то, чего я не понимаю, раз вы такой умный?

Пуаро пренебрежительно цокнул языком.

– Sacré tonnerre! Парой, о которой говорили в номере 317, были Харриет Сиппель и ее муж Джордж. Разговор был не серьезной дискуссией, а насмешкой. Джордж Сиппель умер, когда они с Харриет оба были еще молоды. Сэмюэл Кидд говорил, что у Джорджа Сиппеля нет теперь мыслей потому, что если он продолжает существовать после смерти, то не в человеческом облике. Он – дух, n’est-ce pas? Мысли – продукт работы мозга, но ведь у духа нет человеческих органов, значит, нет и мозга, и мыслей тоже нет.

– Я… О господи. Я понял.

– Сэмюэл Кидд сопровождает свою точку зрения словами: «Готов поспорить…» – потому что он ждет от Нэнси Дьюкейн возражения. Она могла бы сказать: «Конечно, у духа есть разум. Духи ведь могут действовать, и у них есть свободная воля, не так ли? Откуда иначе берутся духи, если их порождает не разум?»

В философском смысле это было интересное наблюдение. При других обстоятельствах я мог бы представить себя на месте собеседников.

Пуаро продолжал:

– Замечание Нэнси насчет того, что женщина теперь годится ему в матери, основано на ее вере в то, что, когда человек умирает, его возраст фиксируется навеки. На том свете люди не стареют. Джордж Сиппель, случись ему вернуться, чтобы навестить свою вдову, явился бы ей молодым человеком чуть старше двадцати лет, то есть в том возрасте, в каком умер. А она, женщина за сорок, оказалась бы достаточно старой, чтобы годиться ему в матери.

– Браво, – ровным голосом произнесла Дженни. – Меня там не было, но разговор продолжался позже, в моем присутствии. Мистер Кэтчпул, месье Пуаро и в самом деле потрясающе проницателен. Надеюсь, вы ему благодарны. – Бельгийцу она сказала следующее: – Этот спор продолжался… о, целую вечность! Нэнси считала, что она права, но Сэм не уступал ей ни на йоту. Он говорил, что духи существуют вне категории возраста – они вневременны, и потому неверно утверждать, что какая-то женщина может быть достаточно стара, чтобы годиться в матери духу.

Пуаро обратился ко мне:

– Отвратительно, не правда ли, Кэтчпул?

В присутствии Рафаля Бобака, накрывавшего на стол, и мертвого тела Иды Грэнсбери, посаженного в кресло, Нэнси Дьюкейн издевалась над женщиной, в убийстве которой она участвовала немногим ранее. Бедная глупая Харриет: ее муж не проявляет к ней никакого интереса с того света. Нет, он желает говорить только с Дженни Хоббс, а Харриет пусть решает, хочет она получить от него весточку или нет: если да, то ей надо встретиться в отеле «Блоксхэм» с Дженни Хоббс и со своей смертью.

– Никто не заслужил насильственной смерти больше, чем Харриет Сиппель, – сказала Дженни. – Я жалею о многом из того, что сделала. К убийству Харриет Сиппель это не относится.

* * *

– А Ида Грэнсбери? – спросил я. – Зачем она приехала в «Блоксхэм»?

– А! – отозвался Пуаро, которому, похоже, нисколько не надоело делиться с другими ему одному ведомыми знаниями. – Ида тоже получила предложение, перед которым не смогла устоять, от Ричарда Негуса. Речь также шла о встрече, но не с мертвым возлюбленным, а с живым бывшим женихом, которого она не видела шестнадцать лет. Нетрудно было предположить, какой это был для нее соблазн. Ричард Негус бросил Иду, чем, вне всякого сомнения, разбил ей сердце. Замуж она так и не вышла. Полагаю, в письме к ней он намекал на возможность примирения, может быть, даже брака. На счастливый конец. Ида согласилась – да и какой одинокий человек на ее месте отказался бы дать старой любви новый шанс? – и Ричард обещал прийти в ее комнату в отеле «Блоксхэм» между половиной четвертого и четырьмя часами в четверг. Кэтчпул, помните, вы сказали, что им как будто нужно было прибыть в отель в среду, чтобы посвятить убийству целый день? Теперь в вашем замечании больше смысла, не так ли?

Я кивнул.

– Негус знал, что в четверг он придет, чтобы совершить убийство – и быть, в свою очередь, убитым. Нет ничего странного в том, что он захотел приехать пораньше и подготовиться к предстоявшему ему двойному испытанию морально.

– А заодно избежать задержки поездов или еще чего-нибудь в таком роде, что могло бы как-то повлиять на его планы, – сказал Пуаро.

– Значит, Дженни Хоббс убила Харриет Сиппель, а Ричард Негус убил Иду Грэнсбери? – спросил я.

– Oui, mon ami. – Пуаро посмотрел на Дженни Хоббс, которая согласно кивнула. – Примерно в одно и то же время дня, в комнатах 121 и 317 соответственно. Полагаю, что и там, и там убийцы воспользовались одним методом, чтобы заставить жертвы принять яд. Дженни сказала Харриет, а Ричард сказал Иде: «Выпей стакан воды, прежде чем услышать, что я скажу тебе дальше. Подожди, я сейчас принесу. А ты пока посиди». Воду наливали в тот самый стакан, который стоит в каждом номере рядом с раковиной, и добавляли яд. Затем стаканы передавали жертвам, и те пили. Смерть наступала скоро.

– А как умер Ричард Негус? – спросил я.

– Его убила Дженни, согласно тому самому плану, который они разработали.

– Многое из того, что я рассказала вам в доме Сэма, было правдой, – ответила Дженни. – Ричард в самом деле написал мне после долгих лет молчания. Он действительно изнемогал под бременем вины за то, что сделал с Патриком и Франсис, и не видел иного выхода, иной возможности восстановить справедливость и обрести душевный покой, кроме как заплатить собственной жизнью – точнее, чтобы мы, все четверо виновных, заплатили жизнью.

– Он просил вас… помочь ему в убийстве Харриет и Иды? – спросил я, на ходу додумывая сценарий.

– Да. Их, его и заодно себя. Нас должно быть четверо, иначе все теряло смысл, настаивал он. Ричард хотел быть не убийцей, а палачом – он часто пользовался этим словом, – а это значит, что ни он, ни я избежать наказания не могли. Я была согласна с ним в том, что Ида и Харриет заслужили смерть. Они были зло. Но… я не хотела умирать и не хотела убивать Ричарда. Мне было достаточно того, что он и в самом деле раскаялся в том, какую роль сыграл в смерти Патрика. Я знала… знала, что этого было бы достаточно и Патрику, и тому верховному судье, который может быть существует, а может быть, и нет. Но Ричарда было не переубедить, я сразу поняла, что нечего и пытаться. Он, как и раньше, производил впечатление умного человека, однако его ум как будто распался на части, причем одна часть куда-то подевалась, уступив место странным, ни на что не похожим идеям. Столько лет размышлений о своей вине… Он стал зилотом[62] необычной породы. У меня не было и тени сомнения в том, что он убьет меня, если я откажусь следовать его планам. Нет, прямо он так не говорил. Он не угрожал мне, понимаете. Он был добр. Ему нужно было только одно – союзник. Человек, который разделял бы его мысли. Он искренне верил в то, что я соглашусь с его планом потому, что я, в отличие от Харриет и Иды, благоразумна. Он был полностью уверен в своей правоте, в том, что его решение есть единственно верное для всех нас. Я даже подумала, что, может быть, он прав, но мне стало страшно. Сейчас я больше не боюсь. Не знаю, что меня изменило. Может быть, тогда, живя со своим несчастьем, я все же надеялась на перемены. Печаль – не то же, что отчаяние.

– Вы знали, что вам придется притворяться, чтобы спасти свою жизнь, – сказал Пуаро. – Убедительно лгать Ричарду Негусу – только таков мог быть ваш личный выход. Вы не знали, что еще предпринять, и обратились за помощью к Нэнси Дьюкейн.

– Да, обратилась. И она нашла решение – по крайней мере, я так думала. Ее план был блестящим. Следуя ее советам, я предложила Ричарду лишь одно отклонение от его изначального плана. Он собирался, убив Иду и Харриет, покончить сначала со мной, а потом с собой. Естественно, что он, как человек властный, привыкший распоряжаться, хотел контролировать ситуацию до самого конца.

Нэнси сказала мне, что я должна убедить Ричарда позволить мне убить его, а не наоборот. «Невозможно! – сказала я тогда. – Он ни за что не согласится». Но Нэнси сказала, что согласится, надо только знать, как к нему подойти. Надо просто сделать вид, будто я еще больше предана нашей цели, чем он сам. Она оказалась права. Это сработало. Я пошла к Ричарду и сказала, что четырех смертей – моей, его, Харриет и Иды – недостаточно. Следовало наказать еще и Нэнси. Я притворилась, что с радостью умру после ее смерти. Она – еще худшее зло, чем Харриет, говорила я. Я выдумала и пересказала ему сложный план соблазнения Патрика и увода его от жены, по которому якобы действовала Нэнси, и не слушала никаких возражений. Я сказала Ричарду, что истинным мотивом признания, сделанного Нэнси в «Голове Короля», было не защитить Патрика, но досадить Франсис. Она будто бы надеялась, что Франсис покончит с собой, или, по крайней мере, бросит Патрика и вернется к отцу в Кембридж, освободив ей место.

– Снова ложь, – сказал Пуаро.

– Да, конечно, это ложь, но ее мне подсказала сама Нэнси, и она сделала свое дело: он согласился! Ричард согласился умереть раньше меня.

– А о том, что Сэмюэл Кидд в курсе вашего заговора, он, разумеется, не знал? – спросил Пуаро.

– Нет. Нэнси и я посвятили Сэма во все детали. Он стал частью нашего плана. Никто из нас не хотел лезть на дерево и спускаться по нему вниз – мы обе боялись упасть и сломать шею, – а ведь, заперев дверь номера 238 изнутри и спрятав ключ под плиткой, другого пути наружу уже не было. Вот тут нам и понадобился Сэм – чтобы вылезти в окно и сыграть Ричарда.

– А ключ необходимо было спрятать под плиткой, – пробормотал я, проверяя, все ли концы у меня сходятся. – Так что, когда вы рассказали нам эту историю в доме мистера Кидда, все как будто встало на свои места: Ричард Негус спрятал ключ, чтобы все выглядело так, словно его взял убийца, которому еще предстояло подставить Нэнси Дьюкейн.

– Как оно и было на самом деле, – сказал Пуаро. – Точнее, как думал Ричард. Когда Дженни поднесла ему стакан отравленной воды, он принял его из ее рук, не сомневаясь в том, что она переживет его лишь за тем, чтобы увидеть, как повесят Нэнси, после чего последует за ним. Он был уверен, что она будет говорить с полицией так, чтобы все подозрения пали на Нэнси. Он не знал, что у нее было железное алиби от лорда и леди Сент-Джон Уоллес! Или что после его смерти запонка будет просунута ему в рот до самого горла, ключ спрятан за шатающуюся плитку в камине, окно распахнуто… Он не знал, что Дженни Хоббс, Нэнси Дьюкейн и Сэмюэл Кидд устроят все так, что полиция решит, будто убийства были совершены между семью пятнадцатью и восемью десятью!

– Нет, Ричард не был посвящен в эти детали, – согласилась Дженни. – Теперь вы понимаете, почему я назвала план Нэнси блестящим, месье Пуаро.

– Она была талантливой художницей, мадемуазель. А лучшие художники всегда прекрасно видят соотношение деталей и структуры в целом: как все смотрится вместе.

Дженни повернулась ко мне.

– Ни Нэнси, ни я ничего такого не хотели. Вы должны поверить мне, мистер Кэтчпул. Ричард убил бы меня, если бы я стала противиться его планам. – Она вздохнула. – Мы все продумали. Нэнси должна была уйти от наказания, а нас с Сэмом наказали бы лишь за преступный сговор против нее, но не за убийство. Мы наделялись, что нам грозит лишь короткое тюремное заключение, не больше. А потом мы собирались пожениться. – Видя наши изумленные лица, Дженни добавила: – Конечно, я не люблю Сэма так, как любила Патрика, но я очень хорошо отношусь к нему. Он стал бы мне отличным мужем, если бы я сама все не испортила, убив Нэнси.

– Все уже и так было испорчено, мадемуазель. Я знал, что вы убили Харриет Сиппель и Ричарда Негуса.

– Я не убивала Ричарда, месье Пуаро. Тут вы ошибаетесь. Ричард сам хотел умереть. Я дала ему яд с его полного согласия.

– Да, но под выдуманным предлогом. Ричард Негус согласился умереть только потому, что считал вас согласной с его планом. Потом, когда вы вовлекли в это дело Нэнси Дьюкейн, жертв стало пять. Но вы-то согласились не по-настоящему. Вы предали его, вы интриговали у него за спиной. Кто знает, согласился бы Ричард Негус умереть тогда и так, если бы знал все о вашем сговоре с Нэнси Дьюкейн.

Лицо Дженни ожесточилось.

– Я не убивала Ричарда Негуса. Это была самозащита. Иначе он убил бы меня.

– Вы же говорили, что он не угрожал вам открыто.

– Нет – но я знала, что он убьет. А что вы думаете, мистер Кэтчпул? Убила я Ричарда Негуса или нет?

– Не знаю, – ответил я сконфуженно.

– Кэтчпул, mon ami, не будьте нелепы.

– Он не нелепый, – сказала Дженни. – Он пытается думать там, где вы, месье Пуаро, думать отказываетесь. Пожалуйста, задумайтесь об этом, прошу вас. Прежде чем меня повесят, я надеюсь услышать от вас, что я не убивала Ричарда Негуса.

Я встал.

– Идемте, Пуаро. – Мне хотелось завершить этот разговор, пока слово «надежда» еще витало в воздухе.

Эпилог

Четыре дня спустя я сидел в гостиной Бланш Ансворт у камина, в котором, как всегда, яростно пылал огонь, потягивал бренди и трудился над своим кроссвордом, когда в комнату вошел Пуаро. Он подошел ко мне, встал рядом и несколько минут постоял молча. Я не поднимал головы.

Наконец он откашлялся.

– И все же, Кэтчпул, – сказал он. – И все же вы избегаете дискуссии о том, был Ричард Негус убит, или ему помогли свести счеты с жизнью, или же его убийство было актом самозащиты.

– Не думаю, что в такой дискуссии много проку, – сказал я, чувствуя, как у меня сжимается желудок.

Мне вообще не хотелось больше говорить об убийствах в «Блоксхэме», никогда. Чего я хотел – точнее, в чем нуждался, – так это в том, чтобы написать о них, изложить на бумаге события во всех подробностях, как они происходили. Мне даже самому было странно, отчего мне так сильно хотелось писать о них, но совсем не хотелось говорить. Чем, интересно, рассказ письменный отличается от рассказа устного?

– Не тревожьтесь, мой друг, – сказал Пуаро. – Я не стану поднимать эту тему снова. Поговорим о другом. К примеру, о моем визите в кофейню «Плезантс» этим утром. Фи Спринг просила меня передать вам, что она хотела бы поговорить с вами, как только вам будет удобно. Она недовольна.

– Мной?

– Да. То она сидит в обеденном зале отеля «Блоксхэм» и слушает объяснение того, что там случилось, то вдруг все раз – и обрывается; это ее слова. Прямо на глазах собравшихся происходит новое убийство, и история остается неоконченной – для них. Мадемуазель Фи хочет услышать всю историю от вас, со всеми возможными подробностями.

– Не я же виноват в том, что случилось еще одно убийство, – буркнул я. – Взяла бы да почитала отчет в газетах, как все.

– Non. Ей желательно обсудить кое-какие детали именно с вами. Для официантки у нее просто потрясающий интеллект. Эта молодая особа заслуживает уважения. Вам так не кажется, mon ami?

– Я знаю, что за игру вы ведете, Пуаро, – отозвался я устало. – Бросьте, право. Вы теряете время, как и Фи Спринг, полагая… Слушайте, отстаньте, а?

– Вы на меня сердитесь.

– Немного – да, – признался я. – Генри Негус и его чемодан, Рафаль Бобак и тележка для белья, Томас Бригнелл и его подружка в саду отеля, на которой, как назло, оказалось светло-коричневое пальто из тех, что носит половина женщин в Англии. Тачка в саду…

– А!

– Вот именно, «а». Вы прекрасно знали, что Дженни Хоббс не умерла, так зачем было старательно морочить мне голову подозрениями, будто ее тело могло быть вывезено из комнаты 402 при помощи одного из этих маловероятных средств транспортировки?

– Затем, друг мой, что мне хотелось разбудить ваше воображение. Пока вы не начнете мыслить самыми невероятными категориями, вы не станете тем замечательным детективом, которым могли бы стать. Надо заставлять серые клеточки двигаться в непривычных для них направлениях, это идет им на пользу. Из этого рождается вдохновение.

– Ну, если вы так считаете… – ответил я с сомнением.

– Пуаро заходит слишком далеко, думаете вы, дальше, чем следовало бы. Что ж, возможно.

– Суета, которую вы подняли вокруг красного пятна на полу в комнате 402, все эти разговоры о том, что оно смазано от окна к двери, и о ширине этой самой двери – к чему все это? Вы же знали, что никто Дженни Хоббс не убивал и никто никуда ее не волок!

– Я знал, но вы не знали. Вы, как и наш друг синьор Лаццари, поверили, что мадемуазель Дженни умерла и что это ее кровь мы нашли на полу. Alors, мне хотелось, чтобы вы задали себе вопрос: чемодан и тележка на колесиках – объекты, которые можно было внести или вкатить в комнату, прямо к телу. Зачем тогда убийце было тащить тело к двери? А он этого и не делал! Точнее, она не делала! Кровавый след в направлении двери был ловушкой, единственное предназначение которой было в том, чтобы заставить нас поверить: тело выволокли из комнаты, раз в самой комнате его нет. Маленькая правдоподобная деталь, чрезвычайно важная для придания правдивости всей сцене убийства. Но Эркюлю Пуаро эта деталь помогла утвердиться в подозрении, которое он уже втайне лелеял: ни Дженни Хоббс, ни кого-либо еще в этой комнате не убивали. Я не мог вообразить никакого метода избавления от трупа, при котором его нужно было бы волочить по полу, оставляя кровавые следы. Ни один убийца не стал бы вытаскивать труп в коридор отеля, полного постояльцев, не спрятав его предварительно во что-нибудь – в какой-нибудь контейнер. Но ни один контейнер, который я был в состоянии придумать, не требовал того, чтобы тело подносили к нему, скорее, наоборот, его было проще доставить прямо к телу. Простая логика, Кэтчпул. Я был удивлен, что вы сразу ничего не поняли.

– Подсказка вам, Пуаро, – сказал я. – В следующий раз, когда захотите, чтобы я понял что-нибудь с первого раза, откройте рот и расскажите мне факты. Выкладывайте все как есть. Увидите, это позволит сэкономить кучу времени.

Он улыбнулся.

– Bien. Буду учиться прямоте у моего доброго друга Кэтчпула. Прямо сейчас и начну! – И он достал из кармана конверт. – Это принесли мне час тому назад. Вам не нравится, когда я пытаюсь вмешиваться в вашу личную жизнь, вы наверняка думаете: «Этот Пуаро, вечно он сует нос, куда его не просят», – но вот вам письменное выражение благодарности мне за тот самый мой порок, который вам кажется таким невыносимым.

– Если вы насчет Фи Спринг, то она к моей личной жизни никакого отношения не имеет и никогда иметь не будет, – сказал я, разглядывая письмо в его руке. – И в чьей же личной жизни вы покопались на этот раз? За что вас благодарит этот бедняга?

– За то, что я свел вместе двух хороших людей, которые очень любят друг друга.

– От кого это письмо?

Пуаро улыбнулся.

– От доктора и миссис Амброуз Флауэрдейл, – сказал он. И дал мне его прочесть.

Примечания

1

Верно подмечено. Вот истинная народная мудрость (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Невероятно (фр.).

3

Да (фр.).

4

Зимней спячки (фр.).

5

Нет (фр.).

6

Да, но… (фр.)

7

Не так ли? (фр.)

8

Завтра утром (фр.).

9

Как всегда (фр.).

10

Друг мой (фр.).

11

Подождите (фр.).

12

Немедленно (фр.).

13

Мой Бог! (фр.)

14

Куда я веду свою повозку? (фр.)

15

Вот именно! (фр.)

16

Итак (фр.).

17

Да. Совершенно верно (фр.).

18

Хорошо (фр.).

19

Прекрасная эпоха (фр.) – условное обозначение периода в европейской истории с 1890-го по 1914 г.

20

Замечательное (фр.).

21

Ангелы (фр.).

22

Хорошо (фр.).

23

Не за что (фр.).

24

Спасибо (фр.).

25

Громы небесные (фр.).

26

Да, это возможно (фр.).

27

Загадочного (фр.).

28

Разница (фр.).

29

Да, это правда (фр.).

30

Понимаю (фр.).

31

Согласен (фр.).

32

Именно (фр.).

33

Какая гадость! (фр.)

34

Нет, мадемуазель. Вы мизантроп (фр.).

35

Бедняжка (фр.).

36

Сонет 70, перевод С.Я. Маршака.

37

Прошу прощения (фр.).

38

Английское идиоматическое выражение, означающее по-русски «слышать звон, да не знать, где он».

39

Белгравия – фешенебельный район в центре Лондона.

40

Разумеется (фр.).

41

Добросовестный (лат.).

42

В конце концов (фр.).

43

Это невозможно (фр.).

44

И вот (фр.).

45

В английском языке слова some kid (какой-то мальчишка) и Sam Kidd (Сэм Кидд) звучат почти одинаково.

46

Напротив, мадемуазель (фр.).

47

Что? Но это же очевидно! (фр.)

48

Ну конечно же (фр.).

49

Добрый день (фр.).

50

Да. Я понимаю (фр.).

51

Так лучше (фр.).

52

Жаль (фр.).

53

Большое спасибо, мадам. Итак… (фр.)

54

Щедрость (фр.).

55

В массе (фр.).

56

Да (ит.).

57

Навязчивых идей (фр.).

58

Глубоко сожалею (фр.).

59

На самом деле (фр.).

60

Глупец (фр.).

61

Очень хорошо (фр.).

62

Т.е. фанатиком.

Content

Софи Ханна
Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой

Благодарности

Глава 1 Беглянка Дженни

Глава 2 Убийство в трех комнатах

Глава 3 В отеле «Блоксхэм»

Глава 4 Рамка становится шире

Глава 5 Спросите сто человек

Глава 6 Загадка Шерри

Глава 7 Два ключа

Глава 8 Приведение мыслей в порядок

Глава 9 Поездка в Грейт-Холлинг

Глава 10 Прекрасное обречено молве

Глава 11 Два воспоминания

Глава 12 Незаживающая рана

Глава 13 Нэнси Дьюкейн

Глава 14 Мысли в зеркале

Глава 15 Четвертая запонка

Глава 16 Ложь за ложь

Глава 17 Пожилая женщина и молодой мужчина

Глава 18 Тук-тук, кто в домике живет?

Глава 19 Наконец-то правда

Глава 20 Как все пошло прахом

Глава 21 Все черти здесь

Глава 22 Убийства под монограммой

Глава 23 Настоящая Ида Грэнсбери

Глава 24 Синий умывальный набор

Глава 25 Если бы убийство начиналось на D

Эпилог

Примечания