Генри Филдинг

Амелия

ГЕНРИ ФИЛДИНГ

Портрет работы У. Хогарта. 1762.

Выполнен по памяти восемь лет спустя после смерти писателя для предпринятого А. Мерфи первого издания собраний сочинений Филдинга.

РАЛЬФУ АЛЛЕНУ,[1] ЭСКВАЙРУ

Сэр, цель этой книги – искреннее содействие добродетели и разоблачение наиболее вопиющих зол, как общественных, так и частных, поразивших ныне нашу страну; однако, насколько мне помнится, в моем труде едва ли возможно отыскать хоть один сатирический выпад, направленный против какого-либо определенного лица.

Кому же и быть покровителем такой попытки как не лучшему из смертных. С этим, я полагаю, охотно согласится каждый; да и вряд ли, мне думается, мнение публики будет менее единодушным относительно того, кто более всего заслуживает такого титула. Ведь если на письме вместо адреса указать DeturOptimo,[2] лишь очень немногие сочли бы необходимыми еще какие-то разъяснения.

Не стану обременять Ваше внимание предисловием к моей книге, равно как и попытками отвести всякого рода критические замечания, которые могут быть по ее поводу высказаны. Если благожелательный читатель будет растроган, он, испытав столь отрадное чувство, легко извинит многочисленные изъяны; что же до читателей иного толка, то чем больше погрешностей им удастся обнаружить, тем, я убежден, большее удовлетворение это им доставит.

Не стану также прибегать к отвратительной манере, столь свойственной авторам посвящений. Я не преследую в этом послании их обычной цели,[3] а посему мне нет надобности заимствовать их язык. Да будет как можно более далек тот час, когда ужаснейшее несчастье предоставит любому перу возможность нарисовать Ваш портрет правдиво и нелицеприятно, не возбуждая в завистливых умах подозрений в лести. Итак, я отложу эту задачу до того дня (если уж мне суждена будет печальная участь дожить до него), когда каждый добропорядочный человек заплаmum слезой за удовлетворение своего любопытства, – словом, до того дня, о котором и сейчас, я полагаю, едва ли хоть одна добрая душа на свете способна помыслить безразлично.

Примите же сей скромный знак той любви, благодарности и уважения, которые всегда будет почитать для себя величайшей честью бесконечно Вам, сэр, обязанный нижайший и покорнейший слуга

Генри Филдинг.

Боу-стрит,[4] 12 декабря 1751.

Felices ter εamplius

Quos irrupta tenet copula.

Трижды и более счастлив,

Кто прочными узами связан.

Γνναικόζούδεν хящ' cxvfiQληίζεται

ΕσθλίΊζάμεινον, ούδεQiyiovκακήζ

Для мужа счастье – добрая жена,

И горе-горькое – жена плохая.[5]

Книга первая

Глава 1, содержащая вступление и прочее

Предметом нижеследующей истории будут всякого рода испытания, которые пришлось претерпеть весьма достойной супружеской паре уже после того, как она соединилась брачными узами. Выпавшие на ее долю невзгоды были подчас настолько мучительными, а вызвавшие их обстоятельства до того из ряда вон выходящими, что, казалось, для этого требовалась не только необычайная враждебность, но и изобретательность, которые невежество всегда приписывало Фортуне, хотя в самом ли деле сия особа приложила к этому руку и существует ли вообще на свете подобная особа, – это вопрос, на который я никоим образом не берусь ответить утвердительно. Говоря начистоту, после многих зрелых размышлений я склонен подозревать, что во все времена общий глас несправедливо осуждал Фортуну и слишком часто винил ее в проступках, к которым она не имела ни малейшего касательства. Я нередко задаюсь вопросом: нельзя ли объяснить естественными причинами процветание мошенников, злоключения глупцов, да и все те беды, которые навлекают на себя люди здравомыслящие, когда, не внемля голосу благоразумия, слепо отдаются господствующей в их душе страсти, – одним словом, стоит ли, как водится, безосновательно приписывать все обыкновенные события вмешательству Фортуны, столь же нелепо обвиняя ее в неудачах, как клянет плохой игрок в шахматы свое невезение.

Однако люди не только возводят подчас на это вымышленное существо напраслину; равным образом они склонны, желая загладить свою неправоту, воздавать Фортуне почести, столь же мало ею заслуженные. Уметь исправить пагубные последствия неблагоразумного поведения и, мужественно противостоя невзгодам, преодолеть их – вот одна из достойнейших целей мудрости и добродетели. Следовательно, называть такого человека баловнем Фортуны так же нелепо, как называть баловнем Фортуны скульптора, изваявшего Венеру, или поэта, написавшего «Илиаду».

Жизнь по праву можно с таким же основанием назвать искусством, как и всякое другое, а посему рассматривать важные жизненные события как цепь простых случайностей столь же ошибочно, как не видеть связи между отдельными частями прекрасной статуи или возвышенной поэмы. Критики в подобных случаях не довольствуются лишь созерцанием какого-нибудь великого творения, но пытаются также выяснить, почему и как оно таким получилось. Лишь тщательно изучив все, что шаг за шагом способствует совершенствованию каждого образца, мы действительно начинаем постигать ту науку, согласно которой сей образец был создан. Поскольку истории, подобные нижеследующей, вполне уместно назвать образцами ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ, то, следовательно, внимательно приглядываясь к некоторым происшествиям, приводящим к катастрофе или к благополучному завершению, а также к ничтожным причинам, коими эти происшествия были вызваны, мы наилучшим образом постигнем самое полезное из всех искусств, которое я называю ИСКУССТВОМ ЖИЗНИ.

Глава 2

Начало истории. Замечания касательно совершенства английского государственного устройства, а также рассказ о достопримечательном дознании, учиненном мировым судьей

Первого апреля… года стражники[6] одного из приходов (а какого именно, мне неведомо), расположенного в пределах вольностей Вестминстера,[7] привели несколько человек, задержанных прошедшей ночью, к Джонатану Трэшеру, эсквайру, одному из тамошних мировых судей.[8]

Однако, читатель, рассказ о том, как проходил допрос этих преступников, мы предварим согласно нашему обычаю размышлениями о кое-каких материях, с которыми тебе, возможно, будет небесполезно познакомиться.

Многими, я полагаю, точно так же, как и прославленным автором трех писем,[9] было подмечено, что ни одно из человеческих установлений не может быть совершенно безупречным. К такому умозаключению этот писатель, видимо, пришел, обнаружив по меньшей мере отдельные изъяны в государственном устройстве даже нашего столь благоуправляемого отечества. И уж коль скоро возможны какие-то изъяны в государственном устройстве, с которым, как еще много лет тому назад уверял нас милорд Кок,[10] «не могла бы сравниться мудрость всех мудрецов, соберись они однажды все вместе», и которое еще задолго до этого несколько мудрейших наших соотечественников, собравшихся вместе, объявили слишком совершенным, чтобы в нем можно было изменить хоть какую-нибудь частность, и которое, тем не менее, с тех пор беспрерывно исправляло великое множество вышеназванных мудрецов, так вот, говорю я, если даже такое государственное устройство и то, стало быть, несовершенно, в таком случае нам, я полагаю, дозволено будет усомниться в существовании такого безупречного образца среди всех человеческих установлений вообще.

На это, возможно, возразят, что незначительные погрешности, которые я намерен привести в качестве доказательства, заключены не в законах, а в плохом их соблюдении, однако позволю себе заметить, что последнее представляется мне столь же нелепым, как если сказать о каком-нибудь механизме, что изготовлен то он превосходно, но вот только не в состоянии выполнять то, для чего предназначен. В благоуправляемом государстве хорошие законы должны соблюдаться; во всяком случае, если та же самая законодательная власть, которая устанавливает эти законы, не обеспечивает их соблюдения, то это равносильно тому, как если бы Грэм[11] самым тщательным образом изготовил все детали часов, но собрал бы их так, что часы не могли бы идти. Вот в таком случае мы несомненно имели бы основание сказать, что в самом устройстве часового механизма имеется небольшой изъян.

Нетрудно догадаться, что Грэм очень скоро обнаружил бы погрешность и легко ее устранил. И заключаться она, конечно, могла бы только в неправильном расположении частей.

У меня, читатель, есть еще один пример, который, возможно, проиллюстрирует мою мысль еще более ясно. Вообрази же себе семейство, главе которого вздумалось бы распорядиться своими слугами следующим образом: а именно – если бы дворецкого он усадил на козлы своей кареты, управляющего имением поставил на запятки, кучера назначил дворецким, а лакею доверил бы управление поместьем, да и способностями прочих слуг воспользовался столь же несуразно; нетрудно представить, каким посмешищем выглядело бы в глазах окружающих подобное семейство.

Пускай это покажется смехотворным, но мне нередко приходило на ум, что некоторые из наших мелких должностных лиц, состоящих на государственной службе, назначаются именно таким образом. Начать хотя бы с самого низкого ранга – со стражников в нашей столице, чья обязанность – охранять ночью улицы от воров и грабителей; такая должность требует по крайней мере физической силы, а ведь их набирают из тех несчастных престарелых и тщедушных людей,[12] которые вследствие своей немощи не могут добывать себе пропитание трудом. Эти люди, вооруженные только палкой, которую кое-кому из них и поднять-то не под силу, должны охранять жизнь и дома подданных его величества от нападений банд молодых, отважных, дюжих, отчаянных и хорошо вооруженных головорезов. Поистине

Que non viribus istis

Munera convenient.[13]

Ничуть не удивительно, что несчастным старикам приходится спасаться от злоумышленников бегством, удивительно только то, что им удается унести ноги.

Чем выше ранг рассматриваемых нами чиновников магистрата и судей, тем, вероятно, менее такого рода изъяны бросаются в глаза. Однако судья мистер Трэшер, к которому привели упомянутых выше задержанных, был в качестве блюстителя законов все же несвободен от кое-каких мелких недостатков. Признаюсь, я склонен был иногда считать, что должность мирового судьи требует хотя бы некоторого знания законов и вот по какой простой причине: ведь по каждому представленному на его рассмотрение делу он должен выносить приговор и поступать в соответствии с законом. Но поскольку законы изложены в огромном количестве книг, причем одни только законодательные акты, относящиеся к ведению мирового судьи, могут составить по меньшей мере два объемистых тома in folio, a та часть судопроизводства, которая основана на обычном праве, насчитывает более сотни томов, я поистине не в силах уразуметь, как можно приобрести соответствующие познания, не утруждая себя чтением; тем не менее, мистер Трэшер в юридические труды отродясь не заглядывал.

Отсутствие начитанности, что и говорить, недостаток, но если бы дело ограничивалось лишь этим, тогда еще куда ни шло: ведь, когда спор представлен на суд простого невежества, возможность справедливого или несправедливого решения всегда остается одинаково вероятной. Однако к огорчению своему я должен заметить, что у мистера Трэшера истина подчас оказывалась в куда менее завидном положении и у стороны неправой было нередко пятьсот шансов против одного перед лицом этого судьи, который даром что понятия не имел о законах Англии, зато неплохо разбирался в законах природы. Он прекрасно усвоил основополагающий принцип, столь ревностно отстаиваемый премудрым Ларошфуко[14] в его изречениях, где так усердно внушается необходимость себялюбия и каждого человека учат считать себя центром притяжения, к которому должно притягивать все, что только возможно. Говоря начистоту, поведение судьи бывало беспристрастным только тогда, когда он совсем ничего не мог выжать из обоих тяжущихся.

Таков был блюститель закона, на чей устрашающий суд констебль мистер Гоутубед привел в вышеозначенный день злоумышленников, задержанных, как уже говорилось, ночной стражей за разного рода нарушения общественного спокойствия.

Первый преступник, чье злодеяние подлежало разбирательству, являл своим видом призрак, столь устрашающий, какой едва ли мог представиться даже воображению убийцы или сочинителя трагедии. Истец, обвинявший этого несчастного в нанесении ему побоев, отличался не в пример более крепким сложением; правда наружность обвиняемого выдавала его несомненное участие в драке: одежда была вся в крови, однако запекшиеся раны на голове достаточно ясно указывали на источник излившихся потоков, тогда как истец ухитрился выйти из схватки без малейшей царапины. Судья спросил обвиняемого, с какой целью тот нарушил мир во владениях короля.

– Клянусь шестью, – ответил обвиняемый, – я всей душой люблю короля и, верьте слову, в мыслях не держал хоть что-то у него нарушить; а вот этот человек, клянусь шестью, нанес мне удар по макушке, ну а уж если его палка не снесла удара, я тут не причем, как Бог швят.

Он предложил вызвать свидетелей, готовых опровергнуть возведенный на него поклеп, но судья тут же оборвал его, заявив:

– Твой выговор, мошенник, изобличает твою вину. Ведь ты ирландец, и этого для меня достаточно.

Второй преступницей оказалась несчастная женщина, которую стражники задержали, приняв за уличную женщину. Ей вменялось в вину пребывание на улице после полуночи; на этом основании стражник объявил, что считает ее обычной шлюхой. Задержанная сказала в свое оправдание (и это была сущая правда), что она служанка у владелицы небольшой лавчонки и что хозяйка, собираясь вот-вот разродиться, послала ее за повитухой; все это могут подтвердить их соседи, если только ей позволят послать за ними. Судья поинтересовался, почему она не сделала этого раньше, на что служанка ответила, что у нее нет при себе денег и она не могла поэтому воспользоваться услугами посыльного. Обрушившись на бедняжку с оскорбительной бранью, судья провозгласил, что она нарушила закон, запрещающий проституцию, и велел отправить ее на месяц в исправительный дом.[15] Затем к нему подвели мужчину и женщину, молодых и разодетых по моде, относительно которых человек чрезвычайно почтенной наружности показал под присягой, что застал их при обстоятельствах,[16] каковые мы не решаемся описать здесь с такими же подробностями, с какими он сделал это перед судьей, причем последний, заметив, что его письмоводитель усердно ему подмигивает, с большим жаром отверг всякую возможность со своей стороны поверить столь неправдоподобному происшествию. Он распорядился немедленно отпустить молодую пару и уже собирался было безо всяких доказательств препроводить обвинявшего их человека в тюрьму как лжесвидетеля,[17] однако письмоводителю, выразившему сомнение в том, обладает ли мировой судья таким правом, все же удалось его разубедить. Судья было заспорил и сказал, что он «собственными глазами видел человека, выставленного за лжесвидетельство у позорного столба, и даже, более того, – знавал человека, угодившего за это в тюрьму, а как бы он туда угодил, если бы его туда не препроводили?»

– Что ж, сударь, может так оно и было, – ответствовал письмоводитель, – но только один весьма поднаторевший в законах стряпчий говаривал мне, будто человека нельзя отправить в тюрьму за лжесвидетельство, прежде чем присяжные решат предать его суду, и причина, я думаю, в том, что лжесвидетельство не есть нарушение общественного порядка, если только присяжные не сочтут его таковым.

– Пожалуй, что и так! – воскликнул судья. – Ведь лжесвидетельство это всего лишь словесное оскорбление, а одной брани, чтобы выписать ордер на арест, и вправду маловато, разве только вписать туда: при скандале, дескать, было учинено бесчинство.[18]

Итак, почтенного свидетеля уже собирались было отпустить с миром, но тут обвиненная им молодая особа объявила, что он несколько раз обозвал ее шлюхой и она охотно подтвердит это под присягой.

– Вот как, значит вы готовы на это, сударыня? – вскричал судья. – Немедля приведите ее к присяге, а вы, констебль, придержите этого человека, пока мы выписываем ордер на арест; ну, теперь уж ему не отвертеться.

Все это мигом было исполнено, и незадачливого свидетеля за отсутствием поручителей препроводили в тюрьму.

Затем настал черед молодого человека по имени Бут: он обвинялся в том, что напал на стражника во время исполнения тем служебных обязанностей и разбил его фонарь. Нападение засвидетельствовали два очевидца, а в качестве дополнительного вещественного доказательства были предъявлены заблаговременно припасенные на случай такой надобности обломки разбитого вдребезги фонаря. Заметив, что одежда преступника довольно изношена, достойный судья вознамерился было без лишних расспросов отправить его в тюрьму, однако после настоятельных просьб обвиняемого согласился в конце концов выслушать его оправдания. Молодой человек принялся объяснять, как все обстояло на самом деле: по дороге к дому, где он снимает жилище, он увидел, как два человека жестоко избивали на улице третьего, не раздумывая, вмешался в драку, пытаясь помочь тому, кто подвергся столь неравному нападению. Подоспевший стражник задержал всех четверых и тотчас отвел в арестантскую, а там двое нападавших, оказавшиеся людьми состоятельными, нашли способ уладить дело и были отпущены констеблем, он же не смог добиться для себя такой милости, поскольку в карманах у него пусто. Злоумышленник решительно отрицал свое посягательство на стражника и торжественно заявил, что ему сулили освобождение в том случае, если он уплатит полкроны.

Хотя голословные утверждения преступника никоим образом не могут служить опровержением данных под присягой показаний его обвинителя, показания молодого человека имели столь прямое касательство к делу, а в голосе его звучала такая искренность и правдивость, что обладай судья проницательностью или хотя бы самой скромной толикой любого из других необходимейших для всех отправляющих правосудие качеств, он потрудился бы подвергнуть стражников перекрестному допросу или по крайней мере удовлетворил бы просьбу ответчика дать ему время, чтобы он мог послать за другими свидетелями из числа тех, кто присутствовал при драке, однако судья не сделал ни того, ни другого. Говоря коротко, мистер Трэшер питал слишком большое почтение к Истине, дабы предположить, что она может предстать и в рубище, и он никогда не пятнал свои возвышенные понятия об этой добродетели недостойными мыслями о бедности и несчастье.

Разбор дела последнего из задержанных – того самого бедняги, за которого вступился только что осужденный молодой человек, – занял очень немного времени. Ему также вменялось в вину участие в драке с разбитием фонаря, и доказано это было уже известным способом: мистер Трэшер точно так же не пожелал выслушать ни единого слова оправдания; однако истощилось лишь терпение судьи, но не его красноречие, ибо именно на этого последнего несчастного обрушились целые потоки угроз и брани.

Всех преступников препроводили после этого под охраною стражи в тюрьму, а судья и констебль отправились в соседнюю пивную, дабы приступить к своей утренней трапезе.

Глава 3, содержащая описание тюрьмы[19]

Не успел мистер Бут (ибо мы не станем утруждать вас рассказом о судьбе остальных задержанных) очутиться в тюрьме, как к нему со всех сторон подступили какие-то личности, требуя немедленно поставить магарыч. Поскольку Бут, не имевший, разумеется, ни малейшего понятия, о чем идет речь, медлил с ответом, то кое-кто из них уже собирался было применить силу, но как раз в это время к ним приблизился некий субъект и с напускной важностью потребовал оставить джентльмена в покое. Это был не кто иной, как начальник или смотритель тюрьмы;[20] обратясь затем к Буту, он растолковал ему, что согласно тюремному обычаю каждый вновь прибывший должен дать заключенным на выпивку. Это называется здесь – поставить магарыч, пояснил он, и в заключение посоветовал своему новому подопечному раскошелиться по такому случаю. Мистер Бут ответил, что весьма охотно поддержал бы столь похвальный обычай, будь это в его власти, но, к несчастью, у него нет при себе ни единого шиллинга и, что еще того хуже, вообще нет ни единого шиллинга за душой.

– Вот оно как! – воскликнул смотритель. – Ну, тогда совсем другое дело, и мне тут сказать нечего.

Он незамедлительно удалился, покинув несчастного Бута на милость собратьев, и те, не теряя времени, принялись, по их выражению, потрошить новичка, причем с таким проворством, что уже через минуту оставили его без сюртука, который мгновенно куда-то исчез.

Мистеру Буту не достало бы сил сопротивляться, но ему достало благоразумия не роптать на подобное обхождение. А посему, как только он вырвался из их рук и получил возможность беспрепятственно передвигаться по тюрьме, он призвал на помощь все свое мужество, изрядной долей которого обладал, и решил смотреть на вещи спокойно, насколько это возможно при нынешних его обстоятельствах.

Конечно, если бы он мог отвлечься от собственных мыслей и забыть о том, где он находится, настроение других арестантов заставило бы его вообразить, будто он угодил прямо-таки в райское местечко, ибо большинство его товарищей по несчастью вместо того, чтобы горевать и сетовать на свою судьбу, смеялись, пели и предавались всевозможным забавам и развлечениям.

Первой заговорила с ним особа не слишком привлекательной наружности по прозвищу Моль-с бельмом. Ее глаз (ибо глаз у нее имелся только один; он-то и дал владелице прозвище) действительно был не только постоянно обращен в сторону слепого собрата, словно природа стремилась возместить тем самым допущенную ею оплошность, но и почти весь был затянут белой или скорее желтой пленкой с крохотным серым пятнышком в углу, почти что неразличимым. Нос у прелестницы начисто отсутствовал; по-видимому, Венера, завидуя чарам, доставшимся Молль от природы, лишила это украшение лица хрящеватой его части, а какая-то земная дщерь (возможно, тоже из зависти) сравняла его кость с соседними, так что данное украшение располагалось теперь намного ниже скул, каковые, естественно, выступали заметнее обычного. Около полудюжины эбеновых зубов служили укреплением широкого и длинного рва, прорытого природой от уха до уха, в основании которого помещался несуразно короткий подбородок: природа загнула его вверх вместо того, чтобы позволить ему вырасти до надлежащей длины.

Туловище Молль прекрасно гармонировало с ее лицом: объем талии в точности соответствовал расстоянию от макушки до пят, тыл отличался необычайной шириной, а груди давно покинули свою природную обитель и располагались теперь несколько ниже пояса.

Мне хотелось бы пожелать тем драматическим актрисам, кому доведется изображать персонажей, лишенных какой бы то ни было привлекателности, подбирать себе костюм, столь же приличествующий роли, сколь туалет Молль-с бельмом соответствовал ее облику. Щадя нашего щепетильного читателя, мы не станем опускаться до подробностей; достаточно будет сказать, что никогда еще арестантская в Сент-Джайлзе[21] не извергала существа более оборванного и грязного.

Описать данную особу столь подробно нас побудили два примечательных обстоятельства: во-первых, это страшилище застали на месте преступления с миловидным юношей, а во-вторых, что более поучительно в нравственном смысле, сколь бы злосчастной ни казалась читателю судьба Молль, никто из обитателей тюрьмы не мог соперничать с ней веселостью нрава.

Так вот, приблизясь к мистеру Буту с улыбкой или скорее ухмылкой на физиономии, Молль-с бельмом попросила у него денег на глоток джина и, когда Бут признался, что в кармане у него ни единого пенса, ответила:

– Чтоб тебе повылазило; гляжу это на тебя и думаю: ну, малый не промах, не иначе как из лихих уздечек,[22] а ты, выходит, мелкий щипач,[23] чума тебе в брюхо!

Разразившись после этого потоком проклятий, перемежаемых словечками, повторить которые мы не решаемся, она уже собиралась было дать волю рукам, но тут один долговязый арестант, пристально рассматривавший Бута, подошел к ним, схватил Молль за плечо, обозвал ее шлюхой и, оттолкнув в сторону, велел более к джентльмену не приставать.

Наружность этого субъекта тоже нельзя было назвать чересчур располагающей. Его длинное бескровное лицо обросло рыжей щетиной двухнедельной давности. Он был облачен в выцветший черный сюртук, который явил бы взору куда больше прорех, не будь проглядывавшее сквозь них белье точно такого же цвета.

Обратясь к мистеру Буту с самым любезным видом, сей джентльмен по имени Робинсон заметил, что ему крайне огорчительно видеть в таком месте столь достойного, судя по внешности, человека.

– Мне, сэр, нетрудно догадаться, – прибавил он, – каким образом вы остались без сюртука, но ведь одежда менее всего служит приметой истинного джентльмена.

При этих словах он бросил многозначительный взгляд на свой собственный наряд, словно давая понять, что суждение распространяется и на него самого, после чего продолжал следующим образом:

– Насколько я понимаю, сэр, вы только что оказались в этом мрачном пристанище, внушающем отвращение главным образом благодаря злосчастным своим обитателям, однако человек мудрый научается вскоре даже и это сносить равнодушно: ведь, что есть, то есть, а чему суждено быть, того не миновать. Понимание этой истины, которая, сколь ни проста она на вид, суть вершина всей философии, ставит мудрого человека выше любого несчастья, что может выпасть на его долю. Надеюсь, сэр, ваше заточение не вызвано каким-нибудь ужасным несчастьем, но, какова бы ни была причина, уверьтесь, что иначе и не могло случиться, ибо все происходит в силу роковой неизбежности,[24] и человек столь же неспособен сопротивляться ударам судьбы, как тачка – тому, кто ее толкает.

Мистер Бут был весьма обязан мистеру Робинсону за избавление от посягательств со стороны Молль-с бельмом и, кроме того, в самом поведении Робинсона, несмотря на нищенское его одеяние, проявлялось нечто выделявшее его из толпы несчастных, коими кишело это узилище, но самое главное, высказанные им только что суждения во многом совпадали с образом мыслей самого мистера Бута. Мистер Робинсон был из числа тех, кто именует себя вольнодумцами, то есть, иными словами, принадлежал к деистам или, возможно, даже к атеистам, поскольку, хотя и не отвергал безоговорочно существование Бога, все же полностью отрицал Провидение. А подобный взгляд если и не представляет собой прямого атеизма, то явную склонность к таковому содержит и, как замечает д-р Кларк,[25] может вскоре и впрямь привести к нему. Что же касается мистера Бута, то, хотя в душе своей он (как человек честный) относился к религии чрезвычайно благожелательно, его представления о ней были весьма смутными и поверхностными. По правде сказать, он испытывал колебания, так прекрасно описанные Клодианом.[26]

labefacta cadebat

Religio, causœque viam NON SPONTE sequebar

Altenus, vacuo quœ currere semma motu

Affirmat, magnumque novas per mane figuras

Fortuna, non arte, régi, quœ numina sensu

Ambiguo, vel nulla putat, vel nescia nostri[27]

Такой образ мышления или скорее сомнения Бут основывал на тех же самых доводах, что и Клодиан; именно эти доводы побудили Брута[28] в последние его дни усомниться в существовании той добродетели, которой он руководствовался всю свою жизнь. Короче говоря, бедняга Бут решил, что на его долю выпало больше несчастий, нежели он того заслуживал, а это привело Бута, не слишком наторевшего в вопросах веры (хотя он и неплохо знал классическую словесность), к неблагоприятному мнению о божественном промысле. Опасный путь рассуждений, при котором мы склонны не только к чересчур поспешным выводам, основанным на неполном знании вещей, но подвержены также заблуждениям из-за небеспристрастного отношения к себе, поскольку судим о своих добродетелях и пороках, словно рассматривая их через подзорную трубу, стекла которой мы всегда поворачиваем к собственной выгоде, чтобы одни преуменьшить, а другие в такой же мере преувеличить.

Нет ничего удивительного, что вследствие упомянутых выше причин мистер Бут не уклонился от знакомства с названным джентльменом, тем более в таком месте, где не мог надеяться встретить кого-нибудь получше. Будучи от природы человеком весьма добрым и деликатным, Бут со всей учтивостью, выразив удивление тому, что встреча их произошла в столь неподобающей обстановке, признался, что и сам придерживается сходного мнения относительно неизбежности человеческих поступков, однако присовокупил, что не считает, будто люди всецело зависят от любого слепого удара или предписания судьбы, поскольку каждый человек поступает, просто повинуясь той страсти, которая возобладала в его душе, и неспособен вести себя как-нибудь иначе.

И тут оба джентльмена пустились в рассуждения касательно неизбежности, проистекающей от воздействия судьбы, и неизбежности, проистекающей от воздействия страсти, каковые рассуждения, способные составить изрядный трактат, мы прибережем до более удобного случая. Исчерпав сей предмет, собеседники стали осматривать тюрьму и ее обитателей, с наиболее примечательными из которых мистер Робинсон, находившийся здесь уже не первый день, вызвался ознакомить мистера Бута.

Глава 4, раскрывающая еще некоторые тюремные тайны

Внимание собеседника привлекли сначала три закованных в кандалы человека, от души веселившихся за бутылкой вина с трубками в зубах. По словам мистера Робинсона, все трое, как уличные грабители, прекрасно знали, что ближайшая сессия суда сулит им виселицу. «Вот как мало значит, – заметил он, – для людей беспечных несчастье, если оно не грозит им сию минуту».

Немного поодаль они увидели распростертого на полу человека, чьи тяжкие стоны и исступленный вид явно свидетельствовали о крайнем помрачении рассудка. Этот человек был, по слухам, арестован за какой-то мелкий проступок, и его жена, которая как раз лежала тогда в родах, узнав об этом, выбросилась из окна третьего этажа; так, по-видимому, он потерял сразу и ее, и своего ребенка.

Тут к ним приблизилась весьма миловидная девушка, и мистер Бут, едва взглянув на нее, не в силах был сдержать своего восхищения ее красотой и объявил, что само выражение ее лица свидетельствует, по его мнению, о ее совершеннейшей невинности. Робинсон пояснил, что эта особа угодила сюда за безделье, буйное поведение и распутство. Поравнявшись с мистером Бутом, красавица изрыгнула по его адресу проклятье и разразилась потоком непристойностей, повторить которые мы не рискнем.

Затем на глаза им попалось крохотное существо, горько плакавшее в углу. «Эта девочка, – сказал мистер Робинсон, – заключена в тюрьму, поскольку ее отчим, гвардеец-гренадер, показал под присягой, что опасается, как бы она его не убила или не нанесла ему какого-нибудь увечья, а она не могла найти никого, кто поручился бы за ее поведение, и вот потому-то судья Трэшер распорядился отправить ее сюда».

В это время поднялся какой-то шум, вызванный, как оказалось, тем, что все арестанты сбежались поглядеть, как будут сечь одного парня, попавшегося на мелкой краже, приговоренного к такому наказанию на последней квартальной сессии суда; однако любопытствующих постигло вскоре разочарование, поскольку малый, уже раздетый для экзекуции, доплатил шесть пенсов, после чего был отпущен безнаказанно.

Едва суматоха улеглась, как поднялся новый переполох: Молль-с бельмом и несколько ее товарок, окружив арестанта, посаженного за небезызвестные противоестественные для мужчины действия, о коих не принято распространяться, стали сами чинить над ним расправу и вполне возможно прикончили бы свою жертву, не вмешайся один из тюремных надзирателей.

Когда эта потасовка немного утихла, мистер Бут обратил внимание на молодую женщину в лохмотьях; она сидела на полу и держала на коленях голову старика, который, казалось, вот-вот испустит дух. «Это отец и дочь, – сказал мистер Робинсон, – дочь посадили в тюрьму за кражу хлеба, которым она хотела накормить отца, а отца – за то, что он ел этот хлеб, зная о совершенном преступлении».

Мимо них прошел хорошо одетый человек с угрюмым выражением лица, который, как сообщил мистер Робинсон, был заключен в тюрьму по обвинению в самом ужасном лжесвидетельстве; однако его, как ожидается, добавил он, должны выпустить сегодня на поруки.

– Боже милостивый! – воскликнул Бут. – Уж если такие негодяи находят себе поручителей, неужели же не найдется ни одного милосердного человека, который поручился бы за несчастных отца с дочерью?

– Что вы, сэр, – ответствовал Робинсон, – ведь проступок дочери считается тяжким уголовным преступлением, и закон в таких случаях не допускает освобождения на поруки, тогда как лжесвидетельство принимают за мелкую провинность, а посему даже люди, подвергшиеся за это судебному преследованию, могут освобождаться из заключения под поручительство. Более того, лжесвидетельство, в котором обвиняют этого человека, относится к наихудшей разновидности, ибо совершено с целью отнять жизнь у невинного человека, основываясь на букве закона. Что же касается лжесвидетельств в делах гражданских, то таковые расцениваются как менее преступные.

– Согласен, – сказал Бут, – и все-таки даже они отвратительны и заслуживают самого сурового наказания.

– Лжесвидетельство, – согласился Робинсон, – без сомнения, следует отличать от всех прочих правонарушений, и все же одно дело отнять у человека кое-что из его имущества, и совсем другое – пытаться лишить его жизни и доброго имени, да еще впридачу погубить его семью. Подобные преступления никоим образом нельзя равнять, и наказание за них, на мой взгляд, должно быть различным. И, тем не менее, сейчас любое лжесвидетельство наказывается только выставлением у позорного столба и высылкой на семь лет в колонии, а поскольку это правонарушение можно оспаривать и к тому же оно допускает выдачу на поруки, то изыскивают любые способы, дабы и вовсе избежать кары.[29]

Бут выразил по этому поводу крайнее изумление, но тут его внимание было неожиданно привлечено самым горестным зрелищем из всех, дотоле им здесь увиденных. Перед ними предстал почти нагой горемыка, на лице которого выражение честности сочеталось с печатью нищеты, голода и болезни. В довершение всего вместо одной ноги у него была деревяшка, а лоб покрывали глубокие шрамы.

– Положение этого несчастного, что и говорить, достойно всяческого сочувствия, – заметил Робинсон. – Он служил своей родине, потерял ногу и был тяжело ранен при осаде Гибралтара.[30] По выписке из тамошнего госпиталя он возвратился домой в надежде продолжить лечение в Челси,[31] но не смог этого добиться сразу по приезде, поскольку никого из его офицеров не было в то время в Англии. Между тем в один прекрасный день его арестовали по подозрению в краже трех селедок у торговца рыбой. Несколько месяцев тому назад судом он был оправдан; во время разбирательства его невиновность, конечно же, обнаружилась с полной очевидностью, однако беднягу вновь препроводили сюда за неуплату судебных издержек, и с тех пор он так и сидит за решеткой.

Выслушав этот рассказ, Бут пришел в ужас и стал уверять, что, будь у него в кармане необходимая сумма денег, он тотчас расплатился бы за арестованного, но, к сожалению, признался он, у него вообще нет за душой ни единого фартинга.

Робинсон, помедлив, ответил на это с улыбкой:

– Ваше последнее признание побуждает меня, сэр, сделать вам одно предложение весьма необычного свойства: не угодно ли вам сыграть со мной в карты? Это поможет вам скоротать часок-другой и отвлечет от всяких неприятных размышлений.

Не думаю, что Бут ответил бы на это согласием; правда, среди его слабостей числилась прежде некоторая склонность к карточной игре, но он все же не настолько пристрастился к этому пороку, чтобы составить компанию Робинсону, у которого, если можно так выразиться, не было ничего соблазнительного для игрока. Впрочем, если у Бута и были поползновения к игре, он никоим образом не сумел бы их удовлетворить, ибо еще прежде, нежели он успел хоть слово ответить Робинсону, к нему подошла довольно рослая девица и, схватив за руку, предложила отойти с ней на минуту, вскричав при этом: «Черт побери, ты, видать, новичок и простофиля, если не понимаешь, с кем связался! Да ведь это заправский шулер, он попал сюда за то, что плутовал в карты. Другого такого карманщика не сыщешь во всей этой каталажке».

После этих слов между Робинсоном и молодой леди началась перебранка, окончившаяся тем, что оба пустили в ход кулаки, а в этом отношении сия дама намного превзошла философа.

Пока воюющие стороны были заняты друг другом, к Буту приблизился степенного вида человек, одетый, пожалуй, получше большинства арестантов, и, отведя его в сторонку, сказал:

– Мне очень жаль, сэр, что такой джентльмен, как вы, не брезгует якшаться с негодяем, у которого хватает бесстыдства отрицать божественное откровение. Ведь преступные деяния суть не что иное, как заблуждения людские. Да и много ли они значат? Напротив, чем человек хуже по своей природе, тем, наверное, больше у него оснований уповать на божественное милосердие. Дух деятелен и особенно любит вселяться как раз в те умы, где ему предстоит более всего потрудиться. А посему, каково бы ни было ваше преступление, мой вам совет – не отчаивайтесь, а скорее радуйтесь, ибо, как знать, быть может, именно благодаря этому вы сподобитесь небесного спасения.

Он еще довольно долго продолжал свои ханжеские разглагольствования, не дожидаясь ответа, а под конец объявил, что он методист.[32]

Как раз в тот момент, когда методист закончил свои рассуждения, в тюрьму привели красивую молодую женщину. Изящная и хорошо одетая, она нисколько не походила на тех особ, которых мистер Бут успел здесь повидать. Как только констебль провел ее через тюремные ворота, она тотчас же не терпящим возражения тоном потребовала позвать к ней смотрителя тюрьмы и, когда тот пришел, осведомилась у него: «Я желала бы знать, сэр, куда меня теперь отведут? Надеюсь, меня не поместят вместе с этими жалкими тварями?» Смотритель тюрьмы ответил ей на это с угрюмой почтительностью: «У нас, сударыня, есть и отдельные комнаты, но только для тех, кто может за них уплатить». При этих словах она вынула из кармана красивый кошелек, в котором позвякивало немало гиней, и, вспыхнув от негодования, заметила, что «угодила сюда уж во всяком случае не по причине своей нищеты». Стоило только смотрителю увидеть кошелек, как мрачное выражение его лица мгновенно сменилось любезным, и со всей возможной для него обходительностью он предложил даме следовать за ним, уверяя, что ей будет отведено самое лучшее из имеющихся в его доме помещений.

Мистер Бут был в это время уже предоставлен самому себе, поскольку методист, изъясняясь языком этой секты, уже проник до самых глубин его существа и успел ретироваться. На деле проникновение означало тщательное обследование всех карманов мистера Бута, из коих ему удалось извлечь перочинный ножик и железную табакерку – единственную движимость, которая там обнаружилась.

Бут стоял как раз у ворот тюрьмы, когда молодую даму, о которой мы только что говорили, провели в тюремный двор. Он со всем вниманием вгляделся в ее лицо и пришел к выводу, что оно ему знакомо. Дама была настолько хороша собой? что тому, кто видел ее хоть однажды, едва ли было возможно ее забыть. Бут осведомился у одного из тюремных надзирателей, не зовут ли только что прибывшую арестантку Мэтьюз, но тот ответил, что ее зовут не Мэтьюз, а Винсент, и что она арестована за убийство.

Именно слово «убийство» заставило мистера Бута усомниться в своей памяти: имя легко переменить, однако столь решительную перемену характера, побудившую решиться на преступление, несовместимое с ее прежним мягким нравом, он считал едва ли возможной, ибо по рождению и воспитанию мисс Мэтьюз была девушкой благородной. Буту ничего не оставалось, как признать свою ошибку и, удовлетворясь этим, прекратить все дальнейшие расспросы.

Глава 5, содержащая описание происшествий, приключившихся с мистером Бутом в тюрьме

Остаток дня мистер Бут провел в горестных раздумьях о своем нынешнем положении. Он лишился всех средств к существованию и жить в стенах тюрьмы ему было не на что, а в Лондоне он не знал решительно ни одного человека, к которому мог бы обратиться с мольбой о помощи. Горе заставило его на время забыть о еде, однако на следующее утро организм, лишенный привычного подкрепления, стал все более напоминать о себе, ведь прошло уже сорок часов, как у него не было во рту ни крошки. Но тут ему дали ломоть хлеба на пенни, – составлявший, судя по всему, обычный паек обитателей Брайдуэлла, – и пока он расправлялся с едой, служитель принес небольшой запечатанный пакет, пояснив, что доставивший его посыльный ответа не требовал.

Сломав печать и развернув один за другим несколько листков чистой бумаги, Бут обнаружил в конце концов в самом последнем из них тщательно завернутую гинею. Таковое открытие чрезвычайно его поразило, поскольку у него не было друзей, от которых он мог бы ожидать даже скромного благодеяния; тем более никто из них, как он понимал, не ведал о его аресте. Так как пакет не содержал сопроводительной записки, Бут предположил, что произошло недоразумение и, будучи человеком безупречной честности, он разыскал вручившего ему посылку надзирателя и стал допытываться, кто именно принес пакет и что при этом сказал. Надзиратель уверил Бута, что никакой ошибки тут нет, присовокупив: «Сэр, если ваше имя Бут, то я не сомневаюсь, что вы и есть тот самый джентльмен, которому сей пакет предназначен».

За отсутствием владельца гинеи могла успокоиться и самая щепетильная совесть, в особенности после того, как во всеуслышание было объявлено о получении мистером Бутом пакета, неизвестно кому принадлежащего, каковой, буде обнаружится адресат, мистер Бут готов передать истинному хозяину. Поскольку ни одного законного претендента не нашлось (из числа тех, кто мог бы назвать содержимое пакета, хотя многие из арестантов клялись, что должны были получить именно такую посылку, а посему полагали себя законными ее владельцами), мистер Бут, не испытывая более ни малейших колебаний, решил распорядиться этими деньгами по собственному усмотрению.

Выкупив утраченный сюртук, мистер Бут, хоть и был по-прежнему голоден, вознамерился первым делом разжиться нюхательным табаком, без коего он, к великому своему удручению, оставался так долго. Тут-то и обнаружилась пропажа железной табакерки, которую методист ловко выудил из его кармана, о чем мы упоминали в предшествующей главе.

Лишившись табакерки, мистер Бут тотчас заподозрил в краже карточного игрока, точнее настолько проникся уверенностью в том, чьих это рук дело, что слово «заподозрил» в данном случае не совсем уместно. Хотя мистер Бут, как мы уже давали понять, отличался чрезвычайной мягкостью характера, ему свойственна была, пожалуй, и чрезмерная горячность. Нимало не сомневаясь относительно личности похитителя, он тотчас же разыскал игрока и без обиняков обвинил его в воровстве.

Любитель азартной игры, коего, я полагаю, нам следует называть отныне философом, выслушал это обвинение, не дрогнув ни единым мускулом лица и ничем не выказав какого-либо душевного волнения. Помедлив немного, он с большим достоинством произнес нижеследующее:

– Молодой человек, ваши беспочвенные подозрения ничуть меня не трогают. Тот, кто без всякого на то основания обвиняет человека, совершенно ему незнакомого, каким я, например, являюсь для вас, бесславит скорее себя самого. Ведь себя, приятель, вы знаете, а меня – нет. Правда, вы слышали, как мне приписывали склонность к мошенничеству и нечестной игре, но кто мой прокурор? Взгляните на мою одежду! Видели ли вы когда-нибудь, чтобы воры и шулера рядились в лохмотья? Карты – моя слабость, а не порок, это моя страсть, и я ее жертва. Разве шулер стал бы упрашивать сыграть с ним, рискуя проиграть последние восемнадцать пенсов без надежды на выигрыш? Впрочем, если вы этим не удовлетворены, можете вывернуть у меня карманы; все они пусты за исключением одного, в котором как раз и лежат те восемнадцать пенсов, о которых я вам говорил.

С этими словами он распахнул полы своего кафтана и продемонстрировал свои карманы, на удивление напоминавшие сосуды Белид.[33]

Такая защитительная речь привела Бута в некоторое смущение. Он сказал, что табакерка была железная и настолько недорогая, что о ней не стоило бы и упоминать, но для него она обладает особой ценностью – как память о подарившем ее человеке, вот почему, сказал он, хотя она не стоит и шести пенсов, я охотно отдал бы крону любому, кто возвратит мне ее.

– Тогда, – ответствовал Робинсон, – вам достаточно только уведомить арестантов о своем намерении и вне всякого сомнения ваша табакерка вскорости вернется к вам.

Бут без промедления последовал его совету и небезуспешно, ибо методист тут же принес табакерку, которую он, по его словам, якобы нашел на полу и давно бы уже возвратил, если бы только знал, чья она; возведя очи горе, он присовокупил, что святой дух не позволил бы ему умышленно утаить чужое добро, сколь ничтожной ни казалась бы цена.

– Ой ли, приятель? – съязвил Робинсон. – Не ты ли частенько говаривал, будто чем человек греховнее, тем лучше, лишь бы он был, как это у вас называется, верующим?

– Вы превратно меня поняли! – вскричал Купер (таково было имя методиста). – Ни один человек не может быть грешен после того, как на него снизошла благодать. Велика разница между днями, проведенными в грехе, и днями после покаяния. Ведь я и сам когда-то был грешником.

– Охотно тебе верю! – воскликнул, усмехнувшись, Робинсон.

– А меня не занимает, чему верит безбожник, – ответствовал тот. – Хоть ты, я вижу, и готов облыжно уверять, будто табакерку украл я, но что мне твоя злоба, коли Господь ведает, что я невиновен.

С этими словами ой удалился, получив обещанное вознаграждение, а Бут, обратясь к Робинсону, пылко просил простить ему беспочвенные подозрения, что тот без долгих раздумий и сделал, сказав:

– Так ведь вы, сударь, ни в чем меня и не обвиняли; вы подозревали какого-то шулера, с которым у меня нет решительно ничего общего. Вот если бы мой приятель или знакомый с легкостью поверил бы любой возведенной на меня напраслине, – тогда дело иное; но обижаться на вас за то, что вы поверили словам какой-то потаскухи или поклепу пройдохи, который угодил сюда за то, что шарил по чужим карманам, о чем вы, возможно, не знали, у меня нет никакой причины. И коль скоро вы принимали меня за шулера, то у вас были все основания подозревать меня в чем угодно; ведь я и сам очутился здесь по ложному показанию одного из таких вот негодяев, который мошеннически обыграл меня за картами, а потом, прослышав, что я намерен обвинить его перед судьей, предупредил меня, напав на меня первым: судья Трэшер выдал ордер на мой арест и, не дав мне сказать ни слова в свое оправдание, упек сюда.

Это признание вызвало у Бута живейшее сочувствие; он предложил Робинсону пообедать с ним, и остаток дня они провели вместе. После обеда, желая доставить приятелю удовольствие, Бут сел с ним за карты; сначала ставили по полупенсовику, а потом и по шиллингу, и тут фортуна оказалась столь благосклонна к Робинсону, что вскоре Бут проигрался в пух и в прах.

Такую поразительную удачливость игрока люди, не очень-то верящие в божественность фортуны, нередко принимают за нечто другое. Я знавал, например, в Бате одного чужестранца, которому весь вечер так везло (я мог бы, пожалуй, сказать – не везло), что почти всякий раз, как он сдавал карты, главные онёры[34] попадали именно к нему, и в результате на следующий день все присутствовавшие старались держаться от него подальше. Как бы там ни было, но мистер Бут, несмотря на природную доверчивость, начал все же колебаться, не зная, на что больше полагаться – на слова ли самого мистера Робинсона о себе или на то, что говорят о нем другие.

Наутро голод вновь посетил мистера Бута и застал его в том же положении, что и накануне. Поразмыслив немного, он решил попросить мистера Робинсона ссудить ему один-два шиллинга из тех, что еще недавно принадлежали ему. Помимо прочего такой эксперимент, как он считал, утвердил бы его в добром или дурном мнении относительно этого джентльмена.

Выслушав эту просьбу, Робинсон с живейшим участием ответствовал, что весьма охотно удовлетворил бы ее, если бы блудница фортуна не сыграла с ним одну из своих шуток; «ведь после того, как я вас обыграл, – пояснил он, – меня так обчистили, что не только ваших, но и моих собственных денег у меня совсем не осталось». Он собирался и далее разглагольствовать на эту тему, но мистер Бут, вне себя от негодования, покинул его.

Бедняга предался было размышлениям о своих невзгодах и, как ему представлялось, низости окружающих, но вскоре тот же самый человек, который днем ранее вручил ему неизвестно кем присланную гинею, вновь подошел к нему и сказал, что некая находящаяся в сем, как он выразился, узилище дама просит оказать ей любезность и навестить ее.

Мистер Бут тотчас ответил. согласием и был препровожден в одну из тюремных камер, где сразу же удостоверился, что миссис Винсент – не кто иная, как его старая знакомая мисс Мэтьюз.

Глава 6, содержащая рассказ о необычном поведении мисс Мэтьюз во время ее встречи с Бутом, а также некоторые попытки доказать с помощью доводов и авторитетных источников, что для женщины вполне возможно казаться такой, каковой она на самом деле не является

С того времени, как мистер Бут и мисс Мэтьюз виделись друг с другом, минуло уже восемь или девять лет, а посему нынешняя их встреча в столь необычном месте в равной мере поразила их обоих.

После обмена незначащими любезностями дама поведала мистеру Буту, что прослышала, будто в тюрьме находится человек, знавший ее под именем мисс Мэтьюз, и тотчас пожелала выяснить, кто же это такой; увидев Бута через окно, она, разумеется, тотчас узнала его и, будучи уведомлена о его бедственном положении, движимая горячим сочувствием, послала ему накануне гинею; затем мисс Мэтьюз рассыпалась в извинениях за то, что не попыталась сразу же увидеться с давним знакомым: помехой встрече, по ее словам, послужило крайнее душевное смятение.

Изысканным образом заверив даму в своей глубочайшей признательности, Бут прибавил, что ее волнение нисколько его не удивляет, и выразил искреннюю озабоченность ее пребыванием в этих стенах.

– Но я все же надеюсь, сударыня, – тут он запнулся, а дама, заплакав навзрыд, воскликнула в отчаянии:

– Ах, капитан, капитан! чего только не произошло со дня нашей последней встречи. Боже милостивый! могла ли я когда-нибудь предположить, что нам суждено будет в следующий раз увидеться именно здесь?

Сказав это, мисс Мэтьюз бросилась в кресло и дала волю своему отчаянию. Преисполненный сострадания Бут со всей нежностью, на какую только был способен, всячески пытался успокоить ее и утешить, однако горе, очевидно, успешнее излечивало само себя, нежели все дружеские увещевания Бута. Облегчив сердце потоками слез, мисс Мэтьюз уже было вполне овладела собой, но тут Бут, к несчастью, упомянул ее отца, и скорбь охватила ее с новой силой. «Зачем, зачем вы произносите имя этого дорогого для меня человека? Я опозорила его, мистер Бут; я недостойна называться его дочерью!» Будучи не в состоянии продолжать, она вновь разразилась рыданиями.

Дважды излив таким образом свои чувства – печаль, стыд, или, если угодно читателю, свой гнев – мисс Мэтьюз взяла наконец себя в руки. По правде говоря, подобные вспышки отчаяния суть, по моему суждению, такие же выделения организма, как и любые другие из тех, которые врачи именуют критическими для течения болезни и которые облегчают вернее всякого лекарства, какое только способны предложить целительные философские теории.

Придя в себя, миссис Винсент устремила взор на Бута, застывшего подле нее в полной растерянности, и обратилась к нему с обольстительнейшей нежностью, искусством которой владела в совершенстве;

– Ни ваше замешательство, капитан Бут, ни тем более сочувствие, которое вы так чистосердечно мне выражаете, ничуть мне не удивительны: ведь я прекрасно знаю, какое доброе у вас сердце; но, мистер Бут, поверьте мне, когда вы узнаете все, что случилось со мной за эти годы, ваше удивление, возможно, пойдет на убыль, но сочувствие ваше должно только возрасти. Ах, сэр, вам неведом источник моих горестей!

– Надеюсь, что так, сударыня, – пробормотал он, – ибо я не в силах поверить услышанному… насчет убийства…

– Убийства! – вскричала она вслед за ним, вскочив с кресла. – О, это звучит для меня, как музыка! Но в таком случае вам известна причина моего ареста, мое торжество, мой восторг, мое возмездие! Да-да, мой друг, я вонзила перочинный ножик прямо ему в сердце вот этой самой рукой. Увы, жестокая судьба не позволила обагрить ее ни каплей его крови. Поверьте, сэр, эту кровь, я ни за что бы не стала смывать. Мне не посчастливилось, но зато какое счастье я испытываю, вспоминая, как кровь ручьями текла по полу; я видела, как она отхлынула от его щек, видела, как он пал жертвой моей мести. Справедливо ли называть казнь негодяя убийством? Закон, возможно, и называет это так. Пусть себе называет, как ему угодно, и карает меня, как ему заблагорассудится. Покарать меня! О, нет – это не во власти человека… этого чудовища. Мистер Бут, со мною все кончено, я отомщена и свела счеты с жизнью; пусть отнимут ее, когда захотят!

После такой речи, бросавшей вызов небесной милости, наш бедный герой побледнел от ужаса. «Что я слышу?» – невольно вырвалось у Бута, несмотря на редкостную его отвагу; да и стоит ли этому удивляться, когда голос, взгляды, жесты собеседницы идеально выражали обуревавшие ее чувства. Облик ее в ту минуту был таков, что его было бы не под силу ни описать Шекспиру, ни нарисовать Хогарту,[35] ни сыграть Клайв,[36] – это было совершенное воплощение ярости.

– Что вы слышите? – повторила она. – Вы слышите негодующий голос самой оскорбленной из женщин. Вам, судя по всему, рассказали об убийстве, но известны ли вам мотивы, мистер Бут? Навестили ли вы, вернувшись в Англию, те края, где мы с вами встречались прежде? Скажите мне, известна ли вам моя злосчастная история? Ответьте мне прямо, друг мой?

Бут замялся; в самом деле до него доходили кое-какие слухи, причем рисующие ее в не слишком выгодном свете. Не дожидаясь, пока он найдется с ответом, мисс Мэтьюз воскликнула:

– Что бы вам не рассказывали, вам, конечно же, неизвестны все те удивительные злоключения, которые привели меня сюда: ведь при нашей последней встрече нельзя было и вообразить, чтобы я могла когда-нибудь здесь очутиться! Откуда вам знать подоплеку всего мною сказанного? Признайтесь, уж наверняка вы ничего подобного не ожидали от меня услышать. Если желаете узнать, что же со мной произошло, так и быть, я готова удовлетворить ваше любопытство.

Бут ответил, что слово любопытство неспособно выразить нетерпение, с каким он жаждет услышать ее историю. И тогда без лишних церемоний мисс Мэтьюз начала свой рассказ, который вы найдете в следующей главе.

Однако прежде, чем мы завершим эту, необходимо, пожалуй, молвить исподтишка словечко-другое критикам, которые, возможно, начали выражать не меньшее изумление, нежели мистер Бут, по поводу того, что женщина, обладающая, как мы отмечали, несравненной способностью проявлять нежность, мгновение спустя после того, как ласковые слова слетели с ее уст, выражает чувства, подобающие скорее устам Далилы,[37] Иезавели,[38] Медеи,[39] Семирамиды,[40] Фаризат,[41] Танаквили,[42] Ливиллы,[43] Мессалины,[44] Агриппины,[45] Брюнхильды,[46] Эльфриды,[47] леди Макбет,[48] Джоанны Неаполитанской,[49] Кристины Шведской,[50] Кэтрин Гайс,[51] Сарры Малколм,[52] Кон Филипс[53] или любой другой героической представительнице слабого пола, о коей нам поведала история – священная или светская, древняя или новая, вымышленная или подлинная.

Мы настоятельно просим таких критиков помнить, что на тех же самых английских широтах, где прелестным днем, 10 июня,[54] под безмятежными небесами влюбленный якобит, лобзаемый благоуханным дыханием зефира, собирает букет белых роз, дабы украсить им лилейную грудь Целии, на следующий день, 11 июня, неистовый Борей,[55] пробужденный глухими раскатами грома, мчится с устрашающим ревом и, неся грозу и ненастье, повергает надежды земледельца в прах, – ужасное напоминание о последствиях свершившейся революции.[56]

Не забудем опять-таки и того, что та же самая Целия – воплощение любви, приветливости и кротости, которая напевает песнь, прославляющую юного искателя приключений,[57] таким чарующим голосом, что ему могли бы позавидовать даже сирены, спустя день или, возможно, часом позже с горящим взором, нахмуренным челом и с пеной у рта вопит об измене и мелет всякий вздор, споря о политике с какой-нибудь красоткой, придерживающейся иных взглядов.

Если же критик является вигом[58] и ему, следовательно, не по вкусу такие уподобления, как слишком уж снисходительные к якобитам, то пусть он удовольствуется в таком случае нижеследующей историей.

В пору юности случилось мне сидеть во время спектакля в ложе позади двух дам, в то время как напротив нас на балконе находилась неподражаемая Б…и К…с[59] в обществе молодого человека, не слишком, судя по его виду, церемонного или тем более степенного. Одна из дам, помнится, заметила второй: «Случалось ли вам видеть девушку, скромнее и невиннее той, что сидит перед нами? Какая жалость, что такому существу грозит бесчестье; а ведь ей, пожалуй, не избежать беды, раз уж она оказалась в обществе этого хлыща!» Эта дама была неплохим физиогномистом, ибо не нашлось бы на свете более красноречивого воплощения скромности, невинности и простодушия, нежели то, которое природа запечатлела на лице этой девушки; тем не менее, несмотря на целомудренную внешность (не забудь, мой критик, – это было в дни моей юности), я незадолго перед тем видел, как та же самая чаровница возлежала с распутником в борделе, курила табак, хлестала пунш, изрыгала непристойности, сквернословила и богохульствовала почище распоследней солдатской шлюхи.

Глава 7, в которой мисс Мэтьюз начинает свой рассказ

Закрыв дверь изнутри так же тщательно, как она была перед тем заперта снаружи, мисс Мэтьюз поведала нижеследующее:

– Вы, наверно, думаете, что я собираюсь начать рассказ с момента вашего отъезда из Англии, но мне необходимо напомнить вам о случившемся ранее. Это событие, конечно, тотчас всплывет в вашей памяти, хотя и тогда и позднее вам, я думаю, было мало что известно о его последствиях. Увы, прежде я умела хранить тайну! Теперь у меня больше нет никаких тайн; моя история стала известна всему свету, а посему бесполезно что-нибудь скрывать. Что ж, так и быть! Вы, полагаю, не будете удивлены… поверьте, мне даже и теперь нелегко вам об этом говорить. Впрочем, вы, я убеждена, слишком высокого мнения о себе, чтобы удивляться каждой одержанной вами победе. Мало кто из мужчин не придерживается о себе высокого мнения… но, пожалуй, лишь очень немногие имеют на то больше оснований. Что и говорить, Вилли, вы были тогда очаровательным малым; да что там, вы и теперь, во всяком случае по мнению некоторых женщин, выглядите не намного хуже, но зато возмужали и телом, и лицом.

При этих ее словах Бут счел нужным отвесить низкий поклон, скорее всего из учтивости, а мисс Мэтьюз после минутной заминки продолжала:

– Вы помните, как однажды в собранье между мной и мисс Джонсон вышел спор, кому из нас стоять в первой паре танцующих? Моим кавалером были тогда вы, а с нею танцевал молодой Уильямс. Не буду останавливаться на подробностях, хотя вы, наверное, их уже давно забыли. Достаточно сказать, что вы нашли мои притязания справедливыми, а Уильямс из малодушия не решился поддержать домогательства своей дамы, которую после этого едва уговорили танцевать с ним. Вы еще сказали тогда (я в точности запомнила ваши слова), что «ни за какие блага в мире не позволили бы себе оскорбить ни одной из присутствующих дам, однако, нисколько не опасаясь задеть кого-либо, считаете себя вправе утверждать, что в целой округе не сыскать такого собранья, на котором бы эта дама (а подразумевали вы вашу покорную слугу) была недостойна стоять впереди всех», и, «появись здесь даже первый герцог Англии, – сказали вы, – в тот момент, как эта дама, стоя в центре залы, объявила свой танец, я не позволил бы ему выступить со своей дамой впереди нее».

Эти слова были мне тем более приятны, что втайне я ненавидела мисс Джонсон. Хотите знать причину? Что ж, скажу вам откровенно: она была моей соперницей. Такое признание, возможно, вас удивит, ведь вы, я полагаю, не слыхали, чтобы кто-нибудь за мной ухаживал; и до того вечера мое сердце и впрямь оставалось совершенно равнодушным к кому бы то ни было на свете, но мисс Джонсон соперничала со мной красотой, нарядами, богатством и встречала восторг у окружающих. Мое ликование по случаю одержанной победы столь же трудно передать, как и мое восхищение человеком, которому я была главным образом ею обязана. Торжества моего, я полагаю, не могли не заметить все присутствующие, тем более, что я сама этого желала; что же касается другого чувства, то мне удалось так искусно скрыть его, что никто, я уверена, ни о чем и не заподозрил. Но вы казались мне в тот вечер ангелом. Я решительно всем была очарована – и тем, как вы смотрели, и как танцевали, и как говорили.

– Боже мой! – вскричал Бут, – мыслимо ли это? Вы столь щедро расточали мне незаслуженное внимание, а я-то, олух этакий, ничего не приметил?

– Поверьте, – ответила мисс Мэтьюз, – я старалась как могла, только бы вы ни о чем не догадались, и вместе с тем едва ли не ненавидела вас за то, что вы ничего не замечали. О, почему, мистер Бут, вы не оказались более проницательным? Я отвечу за вас сама – вы намного удачнее распорядились своими чувствами, полюбив женщину не в пример лучше меня и вскоре взяли ее в жены. Я должна была бы расспросить о ней – мне следовало начать с этого, но я недостойна заводить о ней речь, недостойна называть ее своей знакомой.

Заметив, что собеседница близка к новому взрыву отчаяния, Бут поторопился прервать ее просьбой рассказать ту часть истории, которая была ему совсем неизвестна, опустив все предшествующие события. Рассказ был продолжен следующим образом:

– Как вам известно, мистер Бут, я потом уехала из города в связи с кончиной бабушки, и случилось так, что вскоре после моего возвращения в отцовский дом в нашей округе разместили на постой несколько драгунских эскадронов. Среди тамошних офицеров был корнет с ненавистным мне именем Гебберс; имя это я не в силах была бы произнести, если бы не испытывала радость при мысли, что его больше нет в живых. Мой отец, будучи, как вам известно, горячим сторонником нынешнего правительства,[60] имел обыкновение приглашать к себе офицеров; не изменил он ему и на этот раз. В короткий срок этот корнет сумел расположить к себе бедного старика (думая о нем, я не могу удержаться от слез) столь необыкновенным образом, что едва ли не поселился у него и в своем эскадроне появлялся редко, разве только по настоянию командиров. Не стану распространяться о его наружности – она никак не может характеризовать человека; скажу лишь, что ни одна женщина не могла перед ним устоять. Природа явно постаралась облечь свое омерзительное творение в самую что ни на есть привлекательную оболочку. Сказать по правде, он был красивее всех мужчин, каких я когда-либо видела, за исключением только одного… Уверяю вас, я встретила и более красивого… право же…но… Помимо внешности все изобличало в нем джентльмена: он был обходителен, чрезвычайно благовоспитан, отменно говорил по-французски и чудо как танцевал, но особенно расположила к нему отца его склонность в музыке, которую, как вы знаете, этот добрейший человек любил без памяти. Вот только если бы мой отец не был так податлив на лесть; я часто слыхала, как Гебберс до небес превозносил игру отца, и видела, что эти похвалы доставляли старику необычайное удовольствие. Сказать по правде, это единственное, чем я могу объяснить из ряда вон выходящее расположение, которое мой отец питал к этому человеку, расположение столь сильное, что Гебберс стал членом нашей семьи.

Однако именно это обстоятельство, внушившее, по моему убеждению, глубочайшую симпатию отцу, вызвало у меня совершенно противоположное чувство: музыка никогда не доставляла мне ни малейшего удовольствия, и стоило большого труда уговорить меня выучиться игре на клавикордах, причем мои успехи на этом поприще были более чем скромными. Поскольку этот человек нередко был причиной того, что меня против воли побуждали играть, я начала испытывать к нему вследствие этого некоторую неприязнь. Что же касается его наружности, то, уверяю вас, я довольно долго оставалась к ней совершенно равнодушна.

До чего же поразительной должна показаться вам изворотливость этого человека, у которого достало ловкости, чтобы обратить названное обстоятельство, вызвавшее поначалу мою неприязнь, в зачаток привязанности к нему.

Вам, я полагаю, часто доводилось слышать игру моей сестры Бетти на клавикордах. Она и впрямь слыла в наших местах лучшей музыкантшей.

Меньше кого бы то ни было я склонна была завидовать этим ее успехам. По-видимому, я просто презирала подобного рода достоинства, и поскольку не обладала ни умением, ни желанием преуспеть на этом поприще, то и относилась к нему, как к не заслуживающему внимания.

Гебберс начал с того, что возбудил во мне дух соперничества. Он приложил немало усилий, чтобы убедить меня, будто своими музыкальными способностями я намного превосхожу сестру и могла бы, стоит мне только захотеть, с величайшей легкостью ее превзойти, предлагая мне в то же время свою помощь, если бы я решила вступить с ней в соревнование.

Как только он в должной мере подогрел мое честолюбие, а это далось ему без особого труда: постоянные похвалы, расточаемые моей сестре, на которые я прежде не обращала внимания, становились для менее все более непереносимы; к тому же, поскольку музыка была любимым увлечением моего отца, я стала опасаться (не без влияния частых намеков Гебберса), как бы сестре не удалось завоевать большего со стороны отца предпочтения.

Я стала после этого денно и нощно просиживать за клавикордами, трудясь с таким усердием и вниманием, что выучилась вскоре играть вполне сносно. Я вовсе не хочу сказать, будто превзошла сестру, – многие придерживались на сей счет другого мнения, хотя тут, несомненно, могла сказаться и некоторая пристрастность.

Гебберс, во всяком случае, признался, что отдает предпочтение мне, а его суждения никто бы не решился оспорить. Он во всеуслышание объявил, что моя манера исполнения ему более по душе, и однажды, когда я играла ему наедине, сделал вид, будто он вне себя от восхищения, и, нежно сжав мне руку, сказал: «Сударыня, отныне объявляю вам, что вы настолько же превосходите свою сестру в музыке, насколько, – прибавил он с тихим вздохом, – превосходите ее и всех на свете другими своими прелестями».

Ни одна женщина, если уж она задумала в чем-то всех превзойти, не в силах стерпеть чьего-либо превосходства. Я возненавидела всех поклонников своей сестры, я теряла покой от любой похвалы, высказанной по поводу ее искусной игры, и, в результате, воспылала любовью к Гебберсу за то, что он ставил мои способности выше.

Теперь я стала испытывать удовольствие, глядя на привлекательную наружность Гебберса. И сейчас я отрою вам, мистер Бут, великую тайну нашего пола. Многие женщины относятся к самым красивым мужчинам, я думаю, с совершеннейшей невинностью и даже совершеннейшим равнодушием, однако можно с полной уверенностью утверждать, что стоит только женщине задаться вопросом: а хорош ли собой мужчина, который почему-либо мне нравится, – и тогда ее судьба, да и его тоже, во многом зависит от того, ответит ли она утвердительно.

Едва лишь Гебберс заметил, что мое сердце дрогнуло, а доказательства этому с моей стороны были более чем очевидны, он неожиданно начал самым откровенным образом меня сторониться. При мне он напускал на себя самый унылый вид и своими печальными взглядами и тяжкими вздохами внушил мне твердое убеждение в том, что его грудь снедает какая-то тайная горесть; вам нетрудно догадаться, какой причине я ее приписала.

И вот, когда я жаждала услышать признание в страсти, относительно которой, как мне думалось, не могла ошибаться, и вместе с тем при каждой нашей встрече трепетала, ожидая любовных признаний, из Лондона к нам в гости приехала вдова Кэри, собиравшаяся провести в нашем доме все лето.

Те, кто знаком с этой дамой, вряд ли сочтут напраслиной мое мнение о том, что она далеко не красавица, но при том она так отчаянно кокетничает, как если бы, будучи неотразимой, имела на то все основания. Впрочем, вы, возможно, ее видели и в таком случае охотно со мной согласитесь.

Бут ответил, что видеть вдову Кэри ему не доводилось, и тогда мисс Мэтьюз продолжала свой рассказ так, как об этом повествуется в следующей главе.

Глава 8

Продолжение рассказа мисс Мэтьюз

– Не прошло и трех дней со дня приезда этой молодой особы, как Гебберс начал проявлять к ней такое внимание, что это бросалось в глаза всем, а мой бедный отец, полюбивший корнета как родного сына, принялся подшучивать на сей счет как человек, который был бы непрочь посодействовать приятелю заполучить изрядное состояние вдовушки.

Вам, сэр, нетрудно представить тогдашние мои переживания, однако страдать от неизвестности мне пришлось недолго: оказавшись как-то со мной наедине, Гебберс воспользовался случаем и признался, что сама мысль о женитьбе вопреки чувству, ради одной только выгоды ему отвратительна. Я пылко согласилась с ним и добавила даже, что на такое способны лишь глупцы и негодяи; Гебберс ответил со вздохом: «Вы, правы, сударыня, но что бы вы сказали о человеке, чье сердце, обливается кровью, трепеща от любви к женщине, ради которой он охотно пожертвовал бы вселенной, однако, рискуя пожертвовать в случае признания не только своими, но и ее интересами, не осмеливается даже намекнуть ей об этой всепоглощающей страсти? Верите ли вы, мисс Фанни, что такой несчастный существует на свете?» Я ответила с напускной холодностью, что не верю, будто такое возможно. Тогда, ласково взяв меня за руку и с неописуемой нежностью устремив на меня проникновенный взгляд, Гебберс торжественно объявил, что он и есть тот самый несчастный. Затем, содрогнувшись, как если бы осознал допущенную им оплошность, Гебберс воскликнул срывающимся голосом: «Что я говорю? Простите меня, мисс Фанни; ведь я молю вас только о сострадании и никогда не попрошу о большем!» При этих его словах, заслышав приближающиеся шаги отца, я выдала себя окончательно, если не сделала этого еще раньше. Поспешно вырвав руку, я воскликнула: «Тише, ради всего святого! Сюда идет отец!» Вспыхнувшие щеки, смущенный вид, нетвердый голос, боюсь, досказали моему искусителю обо всем, что он хотел узнать.

После этого разговора понадобилось совсем немного, чтобы наши отношения вполне прояснились; не дававшие мне покоя сомнения были наконец разрешены, и я, не в силах противостоять сладостному чувству, предалась ему всем существом. Победа, одержанная над вдовой, к которой я за короткий срок успела воспылать самой непримиримой ненавистью, наполняла меня невыразимой гордостью. Мне представлялось, что всем этим счастьем я обязана Гебберсу. Я не сомневалась, что он питает ко мне самое бескорыстное влечение, и полагала его во всех отношениях достойным ответной привязанности. И я разделила его чувства, назвав его своим возлюбленным. Гебберс признался мне, что более всего страшился, как бы мой отец не усмотрел неладного в нашем сближении, хотя я убеждена, что будь намерения моего поклонника благородными, ему нечего было бы опасаться.

И вот, дабы усыпить возможные подозрения, я согласилась, что ему следует для вида ухаживать за вдовой, ставшей с тех пор постоянной мишенью наших насмешек; он прикидывался, будто без утайки рассказывает мне обо всем, что происходило между ними на свидании, да и эта вероломная женщина ничуть не хуже разыгрывала свою роль в бессовестном спектакле. Все это время она изображала свою любовь ко мне и притворялась самым верным моим другом. Но такова уж женская дружба!

При этом замечании Бут, как ни был он растроган кое-какими перипетиями истории, едва удержался от смеха, но, по счастью, его собеседница не заметила этого и без помех продолжала свой рассказ.

– Я подошла теперь к той части моего повествования, в которой не обойтись без некоторых подробностей, хотя они и могут показаться докучными: ведь беседы влюбленных, я думаю, все на один лад и любая произнесенная ими фраза уже повторялась бессчетное количество раз.

Впрочем, на одно обстоятельство, крепко мне тогда запомнившееся, я все же обращу ваше внимание. В разговоре со мной, и пылая восторгом, и сокрушаясь отсрочке блаженства, он почти не упоминал слово «женитьба» и ни разу не попросил назначить день свадьбы. Предостерегать женщин против такого рода поклонников – дело, разумеется, бесполезное, хотя я и наслышана о добродетели, способной противостоять любому искушению, однако большинство из женщин, боюсь, оказывается целиком во власти того, кому они признались в своем чувстве. Верная стезя, как обычно ее именуют, на самом деле представляет собой рискованную тропу, и о женщине, давшей согласие на брак, едва ли можно сказать, что она в безопасности, пока ее не обвенчали.

А теперь, сударь, я приближаюсь к моменту моей гибели. В нашей семье сыграли свадьбу: моя музыкальная сестра вышла замуж за молодого человека, такого же меломана, как и она. Подобное событие, как вы понимаете, наряду с прочими торжествами непременно следует отметить еще и балом. Ах, мистер Бут! Должна ли скромность удержать меня от рассказа о том, что в тот день произошло? Впрочем, зачем я говорю о скромности, мне ли притязать на нее? В ход были пущены и самые вольные речи, и всевозможные ухищрения – словно целью празднества было воспламенить рассудок каждой из присутствовавших женщин. Такое же воздействие, признаюсь вам откровенно, оно оказало и на меня. Музыка, танцы, вино и в высшей степени нескромные разговоры, в которых по простоте души участвовал и мой бедный дорогой отец, возбудили во мне мысли, заслуживающие только того, чтобы вечно в них раскаиваться; и (к чему лукавить?) я завидовала сестре: в тот день мне самой хотелось быть невестой.

Негодяй Гебберс весь вечер танцевал со мной и не упускал ни единой возможности, чтобы добиться своего. Одним словом, этот вечер оказался для меня роковым. Отец, чего с ним никогда не случалось, совершенно вдруг опьянел, да и большинство мужчин немногим ему уступали; и даже я выпила больше обычного; вино привело меня в сильное возбуждение, хотя и не до потери рассудка. Впервые я очутилась в постели одна, без сестры, и… об остальном, я думаю, вы можете догадаться сами… негодяй ухитрился пробраться в мою комнату, и я была погублена.

Два месяца длилась эта постыдная связь, но даже тогда я покупала мои преступные, вкушаемые украдкой наслаждения слишком дорогой ценой, преследуемая неотступным страхом; и как я расплачивалась за это впоследствии, как расплачиваюсь теперь, мистер Бут? О, пусть моя судьба послужит предостережением каждой женщине, побудит ее хранить свою невинность, противиться любому искушению, потому что она неминуемо раскается в своей безрассудной сделке. Пусть мое падение научит ее держаться с мужчинами настороже, бежать при малейшей угрозе бесчестья и не полагаться необдуманно ни на мужское слово, ни на собственные силы, когда столь многое поставлено на карту; пусть она помнит, что ходит по краю пропасти и что стоит ей только поскользнуться, более того, сделать хоть один неверный шаг, и эта бездна поглотит ее.

Простите меня, мистер Бут; эти увещевания, возможно, сейчас неуместны: ведь ни одна женщина меня не слышит, но вас не должно удивлять мое волнение.

Бут признался в ответ, что куда больше удивлен ее способностью сохранять самообладание во время рассказа.

– О, сэр, – отвечала мисс Мэтьюз, – в конце концов я примирилась со своей участью и могу теперь с радостью умереть, ибо умру отомщенной. Ведь я не из тех ничтожных созданий, которые способны лишь сидеть и оплакивать свои несчастья. Если я когда-нибудь и проливала слезы, то лишь слезы негодования. Однако я продолжу.

Мне суждено теперь было добиваться, чтобы Гебберс женился на мне, и я не преминула настаивать на этом самым решительным образом. Поначалу он всячески тянул время: объявлял, что вот-вот переговорит с моим отцом, а потом винился в собственной нерешительности. Дальше он прибегнул к новой уловке, в надежде добиться более продолжительной отсрочки. Он отговорился тем, что его будто бы должны через несколько недель назначить командиром эскадрона, а уж тогда, по его словам, он сумеет с большей уверенностью просить моей руки.

Гебберсу удалось убедить меня в необходимости примириться с отсрочкой, и я отнеслась к этому достаточно спокойно: ведь я нисколько еще не сомневалась в том, что он человек чести; но какими словами передать мое состояние, когда однажды, войдя в мою комнату с выражением крайнего уныния на лице и бросив на стол распечатанное письмо, он сказал: «В этом письме, сударыня, содержится новость, которую я не в силах сообщить вам устно, и новость эта едва ли опечалит вас больше, чем она печалит меня».

В письме старший офицер эскадрона уведомлял его о полученном приказе выступить через два дня. Именно этого, как я теперь понимаю, он и дожидался, а вовсе не повышения по службе, под предлогом которого откладывалась наша свадьба.

Невыразимое потрясение, которое я испытала при чтении этого письма, было, конечно, вызвано прежде всего мыслью об отъезде негодяя, мной обожаемого. И все же я сумела обрести достаточную твердость духа, чтобы вспомнить о главном, и, не желая слушать никаких доводов, потребовала немедленно заключить брак, какие бы последствия это за собой не повлекло.

Мое предложение, судя по всему, повергло Гебберса в замешательство; никаких уверток у него в запасе больше уже не оставалось, а я была слишком нетерпелива, чтобы дожидаться ответа, и с жаром воскликнула: «Конечно же, вам нельзя более ни минуты колебаться – дело не терпит отлагательства!» «Колебаться, сударыня! – отозвался он. – Но то, что вы требуете, невозможно. Уместно ли мне сейчас заговаривать о подобном с вашим отцом?» И тут у меня мгновенно открылись глаза… мной овладела ярость, близкая к умопомрачению. «Я не желаю больше слышать ни слова о том, что это невозможно, неуместно, несвоевременно. Не смейте ссылаться на моего отца: моя честь, моя репутация – все поставлено на карту. Я не хочу слышать никаких оправданий и никаких отговорок… женитесь на мне сейчас же, не то я перед все светом объявлю вас самым отъявленным негодяем». «О чем вы объявите, сударыня? – переспросил он с усмешкой. – Чью честь вы этим опозорите?» Я попыталась было ответить, но язык меня не слушался, рассудок мой помутился, и я потеряла сознание. Что происходило со мной потом, пока я не очнулась в объятьях моего несчастного перепуганного отца, – я решительно не помню.

О мистер Бут, в каком я очутилась тогда положении! Я и теперь содрогаюсь при одном воспоминании об этом. Простите, но я должна на минуту прерваться, нет сил говорить…

Бут приложил все старания, чтобы ее успокоить, и, обретя вскоре присутствие духа, мисс Мэтьюз продолжала свою повесть.

Глава 9, в которой мисс Мэтьюз завершает свой рассказ

– Еще не придя в сознание, я уже достаточно выдала себя перед отцом, этим достойнейшим из людей, который вместо упреков или сурового осуждения пытался по мере сил меня утешить, уверяя, что все благополучно уладится. Потрясенная его добротой и не в силах высказать переполнявшие меня чувства, я простерлась у ног отца и, заливаясь слезами, обнимала и целовала его колени, испытывая к нему непередаваемую нежность. Однако я докучаю вам слишком подробными описаниями.

Увидев, что я в обмороке, Гебберс тотчас ретировался и оставил меня на попечение горничной. Он покинул наш дом, как вор, не попрощавшись с моим отцом, не обмолвившись ни словом благодарности за радушие и гостеприимство. Не заезжая туда, где квартировал его эскадрон, он прямиком отправился в Лондон, страшась, видимо, гнева моего отца или брата, ибо я убеждена, что он трус. Опасения Гебберса насчет моего брата были совершенно беспочвенными: брат мой, я полагаю, был бы скорее благодарен любому человеку, который бы меня погубил, а я, признаться, ничуть не оставалась перед ним в долгу, желая ему того же.

Однако же враждебность ко мне со стороны брата не имела ни малейшего влияния на отца, по крайней мере в то время: хотя этот добрейший человек, случалось, и корил меня за совершенный проступок, брату не удавалось склонить его отречься от меня. Вскоре с Гебберсом повели переговоры о браке, причем отец сам предложил ему мою руку, посулив дать за мной большее приданое, нежели он выделил моей сестре; и как ни противился этому мой брат, называвший такое решение величайшей несправедливостью, все было напрасно.

Представьте, Гебберс, хотя и без особого воодушевления, все же вступил в переговоры. Мало того, у него даже хватило наглости ставить отцу дополнительные условия, которые, тем не менее, были приняты; все было улажено, после чего для этого негодяя вновь открылись двери нашего дома. Вскоре ему удалось добиться моего прощения, и он, конечно же, убедил меня – ведь женская любовь так безрассудно слепа – что нисколько не заслуживает моего порицания.

Когда уже были завершены все приготовления к нашей свадьбе и оставалось только назначить день венчания, когда я находилась на вершине счастья, пришло письмо от неизвестного мне лица, в котором сообщалось (вообразите себе, мистер Бут, каким это было для меня ударом), что мистер Гебберс уже женат на женщине, проживающей в отдаленной части королевства.

Не стану утомлять вас описанием всего того, что произошло при нашей следующей с ним встрече. Я показала Гебберсу письмо, и после недолгих колебаний он признался, что в самом деле женат; и не только признался, но и ловко обратил разоблачение к собственной выгоде, сославшись на этот брак как на причину своих прежних проволочек, чем, сказать по правде, я была не слишком огорчена; мне легче было объяснить его увертки какой угодно низостью, нежели приписать их отсутствию сколько-нибудь сильного чувства; и хотя крушение всех моих надежд как раз тогда, когда они вот-вот должны были осуществиться, повергло меня в крайнее смятение, Гебберсу, тем не менее, едва я пришла в себя, удалось без особого труда убедить меня в том, что он по отношению ко мне руководствовался во всех случаях одной только самой пылкой и неукротимой страстью. На свете нет, мне кажется, такого преступления, которого женщина не простила бы при условии, что оно проистекает из этого источника. Одним словом, я простила ему все, и мне хочется верить, что я не слабее остальных представительниц моего пола. Что и говорить, мистер Бут, его речь завораживала, а перед его обходительными манерами ни одна женщина не могла устоять. И все же, уверяю вас, привлекательная наружность Гебберса была самым незначительным из его достоинств, по крайней мере в моих глазах.

Бут не мог при этих словах не улыбнуться, но мисс Мэтьюз, к счастью, не заметила этого.

– А между тем, – продолжала она, – теперь возникло новое затруднение. Ведь необходимо было как-то объяснить причину отсрочки нашей свадьбы отцу, который каждый день упорно нас поторапливал. Его настойчивость вызывала у меня такое беспокойство, что я в конце концов поддалась на уговоры Гебберса; ах, если бы в пору моей невинности или даже за неделю до рокового дня кто-нибудь предположил, будто я способна решиться на такое, подобная догадка преисполнила бы меня крайним негодованием; да что там, мысль о происшедшем и сейчас повергает меня скорее в изумление, нежели в ужас. Короче говоря, я согласилась бежать с Гебберсом – бросить отца, пожертвовать добрым именем, всем, чем я дорожила или должна была дорожить, – и стала любовницей этого негодяя, коль скоро не могла стать его женой.

Возможна ли более великодушная и нежная жертва, и разве не было у меня оснований ожидать в ответ всего, что только во власти человека, которому я ее принесла?

О последующем я не буду долго распространяться: найдется ли в жизни женщины что-либо достойное упоминания после всего мною рассказанного?

Больше года прожила я с этим человеком в одном из уединенных лондонских переулков и родила от него ребенка, которого Господу, за что я не устаю благодарить небеса, угодно было взять к себе.

На протяжении многих месяцев Гебберс относился ко мне с подчеркнутой заботой и даже нежностью, но, увы, сколь ничтожна была моя радость в сравнении с тем, какой она могла бы быть при иных обстоятельствах. В его обществе моя жизнь была более или менее сносной, когда же он отсутствовал, я испытывала ни с чем не сравнимые муки. Я проводила долгие часы почти в полном одиночестве, поскольку никто, кроме людей, вызывавших у меня презрение, не стал бы поддерживать со мной отношения. Я почти не выходила из дома, чтобы не встретить ненароком кого-нибудь из моих прежних знакомых, ведь при одном их виде мне в душу вонзилась бы тысяча кинжалов. Единственным моим развлечением было крайне редкое посещение театра; обычно я сидела, притаившись где-нибудь на галерее, с дочерью моей квартирной хозяйки. Спору нет, она была девушка рассудительная и обладала многими достоинствами, но каким это было для меня падением – стать подругой столь низкого по своему положению существа! Боже мой, когда я видела женщин моего круга, красовавшихся в боковых ложах, как надрывали мне душу мысли о моей утраченной чести!

– Простите меня, дорогая моя, – воскликнул Бут, – за то, что я вас прерываю, но мне не терпится узнать, что сталось с вашим несчастным отцом, которого я так почитаю и который, я убежден, должен был так горевать, утратив вас?

– О, мистер Бут, – ответила мисс Мэтьюз, – я ни на минуту не переставала о нем думать. Его дорогой образ неотступно меня преследовал и, верно, сердце мое разбилось бы от горя, не прибегни я к довольно-таки сумасбродному способу умерить свою тоску. Я со стыдом признаюсь вам в этом, но другого выхода у меня не было. Вы сочтете подобный пустяк не стоящим внимания – конечно, так оно и есть, и в любом другом случае я тотчас выкинула бы его из головы. Вам уже известно, что мой брат всегда ненавидел меня столь же сильно, как любил сестру. Однажды он упросил отца разрешить сестре прокатиться с ним в карете, лишив меня тем самым возможности поехать на бал, хотя я уже было на это настроилась. Поверьте, я была тогда крайне этим огорчена, но потом долгое время и не вспоминала об этом случае. Да и какой скверной душой надо было бы обладать, если бы дело обстояло иначе: ведь если когда-то отец и доставил мне огорчение так только в тот, один-единственный раз. Однако теперь я воскресила в памяти происшедшее и всяческими способами раздула обиду до столь ужасных размеров, что, поверите ли, находила в ней немалое утешение. Стоило только какому-нибудь нежному воспоминанию закрасться мне в душу, как я немедля оживляла в воображении призрак нанесенной мне обиды, и это заметно притупляло муки скорби, которые я должна была бы испытывать, потеряв любящего отца: он скончался спустя несколько месяцев после моего бегства из дома.

А теперь, сэр, остается добавить лишь несколько слов. Однажды вечером, сидя на галерее театра Друри-Лейн,[61] я увидела в боковой ложе, расположенной ниже меня (в свое время эта особа всегда была ниже меня), ту самую вдову, о которой я уже вам говорила. Я еще не успела ее как следует разглядеть, как была потрясена зрелищем, от которого едва не лишилась чувств; как раз в эту минуту в ложу вошел Гебберс и сел позади нее.

Гебберс уже почти месяц как не был у меня, и я полагала, что он находится в расположении своего эскадрона в Йоркшире.[62] Представьте себе, что я испытала, увидя его чрезвычайно фамильярно беседующим с этой бесстыжей особой. Зрелище показалось мне нестерпимым, и я под предлогом внезапной болезни покинула театр вместе со своей спутницей в конце второго действия. Всю ночь я промучилась без сна, а наутро меня удостоила своим посещением хозяйка квартиры, которая после очень краткого предисловия осведомилась, давно ли я имела известия от капитана и когда надеюсь увидеть его? Мне недостало душевных сил собраться с ответом, и она продолжала: «Вот уж не думала, что капитан позволит себе подобное обращение со мной. Ведь мой муж был тоже, как и он, армейским офицером; и если человек занимает в обществе несколько более скромное положение, то это еще не значит, что людям дозволено его оскорблять. Да хоть кого угодно спросите, совершила ли я хоть раз в жизни недостойный поступок?» «Скажите, ради всего святого, сударыня, что вы имеете в виду?» «Что я имею в виду – вскричала она. – Да если бы я не считала вас супругой капитана Гебберса… его законной супругой… я бы вас на порог дома не пустила. Я желала бы довести до сведения капитана Гебберса, что хотя я и принуждена сдавать комнаты, я оказывала гостеприимство только людям порядочным». Она наговорила мне, сэр, еще много оскорбительных вещей в таком же роде, которые не стоит повторять, пока гнев не взял верх не только над моим терпением, но и над моим горем, и я не вытолкала ее из комнаты.

Не успела она удалиться, как явилась ее дочь и после многочисленных изъявлений жалости и участия уведомила меня, что, как ее матушка только что выведала у слуги Гебберса, тот женат на другой, и, «если вы об этом не знали прежде, прибавила она, – то я очень сожалею, что мне довелось сообщить вам такую скверную новость».

– Вообразите, мистер Бут, что я испытала, видя себя столь униженной – и перед кем?… перед дочерью женщины, сдающей комнаты внаем! Однако, собравшись немного с мыслями, я пришла к выводу, что любые опровержения тщетны, и в расчете на редкостную доброту этой рассудительнейшей девушки решила ничего не скрывать и в дальнейшем тоже довериться ей. Я ответила со всей твердостью, что ей не в чем раскаиваться, поскольку обстоятельство это было мне хорошо известно еще до того, как я поселилась в их доме.

«Простите меня, сударыня, – ответила девушка, – но вы никак не могли знать об этом так давно, ведь только неделя, как он женился, и прошлым вечером в театре впервые появился на людях со своей женой. Я, конечно, сразу догадалась, отчего вы так обеспокоились тогда, но не стала об этом заговаривать…»

«Со своей женой в театре? – переспросила я в нетерпении. – Какой женой? О ком ты говоришь?»

«Да о вдове, миссис Кэри, сударыня, – пояснила она, – на которой капитан несколько дней тому назад женился. Его слуга приходил сюда вчера заплатить за вашу комнату и рассказал об этом моей матушке».

– Уж не помню, что я ей ответила, и произнесла ли вообще что-нибудь. Я тотчас упала замертво на пол, и бедняжке стоило немалых усилий привести меня в чувство, потому что ни ее мать, ни их служанка не пожелали оказать мне помощь, считая, видимо, меня чудовищем, а не женщиной.

Едва я пришла в себя, как мне принесли письмо: негодяй признавался, что не решился на встречу со мной, и весьма участливо советовал мне попробовать помириться с родными, а в заключение, на случай, если мне это не удастся, изъявлял готовность платить мне двадцать фунтов в год на проживание в какой-нибудь отдаленной части королевства.

Стоит ли говорить, какой гнев вызвали во мне эти предложения. Вне себя от ярости я отправилась в портшезе к ненавистному дому, где меня беспрепятственно провели к негодяю, которого я приговорила к смерти, и, как только он оказался лицом к лицу со мной, я, не раздумывая, вонзила перочинный ножик, который с этой целью держала наготове в кармане, прямо ему в сердце. Меня немедленно схватили и вскоре доставили сюда, но за этот проступок я готова умереть и с радостью приму приговор суда.

Вот и вся моя печальная история – и, если я злоупотребила вашим терпением, чересчур подробно останавливаясь на событиях, заставивших меня особенно страдать, прошу вас простить меня.

Сказав все, что в таких случаях принято говорить, и присовокупив, сколь сильно он обеспокоен ее нынешним положением, Бут в заключение выразил надежду, что приговор все же окажется легче ожидаемого.

Слова Бута вызвали такой взрыв ожесточения и ярости, что мы не считаем уместным подробно на этом останавливаться; излив свои чувства, мисс Мэтьюз вдруг совершенно успокоилась и с крайне любезным выражением лица сказала:

– Ну, что ж, мистер Бут, полагаю, и у меня есть теперь право услышать ваш рассказ; поверьте, это не совсем праздное любопытство: ведь я была в какой-то мере склонна интересоваться всем, что касается вас; впрочем, это не имеет значения, те дни (прибавила она, вздохнув) теперь миновали.

Будучи человеком крайне добросердечным и благовоспитанным, Бут ответил, что ей нет надобности просить его дважды о том, что в его власти. Попросив, как водится в подобных случаях, о снисходительности, он уже собирался приступить к рассказу, когда в камеру вошел смотритель тюрьмы; известив даму, что обед готов, он прибавил: «Полагаю, сударыня, что поскольку джентльмен – ваш знакомый, он также должен пообедать с нами».

Мисс Мэтьюз ответила, что ей необходимо перемолвиться с джентльменом только одним словом наедине, после чего они оба последуют к столу. Вынув затем из кармана свой кошелек, в котором было более двадцати гиней, оставшихся после продажи золотых часов с репетицией, подарка отца, и еще кое-каких безделушек, она попросила мистера Бута взять сколько ему понадобится, сказав: «Вы же знаете, дорогой Уилл, я никогда не дорожила деньгами, а теперь, я уверена, мне они вряд ли сослужат большую службу». Бут неохотно согласился взять две гинеи, и они отправились обедать.

Глава 10

Застольная беседа в тюрьме, содержащая забавные рассуждения

За столом смотрителя сих мест (отнюдь не облыжно прозванных адскими) собрались: его помощник, именуемый обычно старшим надзирателем, мисс Мэтьюз, мистер Бут, мистер Робинсон, шулер, еще несколько арестантов обоего пола и некто Мерфи, стряпчий.

Смотритель тюрьмы, как только представилась возможность, завел разговор о деле мисс Мэтьюз и сказал, обратившись к Мерфи:

– Какая удача, что среди нас случайно оказался сегодня этот джентльмен. Уж поверьте, сударыня, более надежных рук для вашего дела и желать нечего. Лучшего защитника, я полагаю, не сыскать во всей Англии; ведь он, я знаю, часто выигрывал дело вопреки самым очевидным свидетельствам.

– Оставьте, сэр, – ответствовал Мерфи, – вы ведь знаете, я не выношу лести; впрочем, если леди доверит мне защиту, я сделаю все, что в моих силах. Ну, полно, сударыня, не падайте духом; непреднамеренное убийство и, стало быть, холодное железо,[63] вот и все, что, я надеюсь, будет в самом худшем случае, а может, нам удастся отделаться таким пустяком, как несчастный случай при самообороне или se defendendo.[64]

– Я, сэр, ничего не смыслю в законах! – воскликнула дама.

– Разумеется, мадам, – поддакнул Мерфи, – об этом и речи нет. Даже среди нашего брата, юристов, и то очень немного сыщется знатоков, да таковых и не требуется. Ведь в законодательстве немало бесполезной чепухи, касательно обвинительных заключений и отмены судебного иска, и отводов, и изъятия имущества, и присвоения чужой собственности и прочих материй, коими люди без всякой пользы забивают себе голову. Статья об уликах – вот главное, вот наш якорь спасения, вот тот руль, который невредимым направит судно in portum.[65] Улики – это все, это summa totidis,[66] поскольку de non apparentibus et non insistentibus eandem est ratio.[67]

– Если вы, сударь, говорите все это мне, – сказала дама, – то поверьте, такая ученость выше моего разумения.

– Тасе,[68] мадам; это слово означает по-латыни – свеча;[69] весьма одобряю вашу осмотрительность. О подробностях дела я расспрошу вас, когда мы останемся наедине.

– Надеюсь, мадам не питает подозрений ни к кому из присутствующих здесь? – осведомился Робинсон. – Надеюсь каждый сидящий за этим столом – человек чести?

– Лопни мои глаза, – ответила нарядно одетая особа, – если я не поручусь за себя и за остальных присутствующих дам. Хотя я никогда раньше эту даму не встречала, ей вовсе незачем нас сторониться, лопни мои глаза. Я не таковская, чтобы наклепать[70] на приличную даму.

– Провалиться мне на этом самом месте! – вскричала другая особа. – Да я без ума от вашего поступка, сударыня; я и сама, если хотите знать, пырнула как-то ножом одного простофилю… так что я готова вам услужить и от души желаю вам выкрутиться с помощью этого самого se deffindendo.[71]

– Послушайте, милочка, – сказала мисс Мэтьюз, – вы бы поговорили лучше о чем-нибудь другом и не беспокоились о моих делах.

– Вы же видите, сударыни, – вмешался Мерфи, – что эта дама не расположена говорить о своем деле при посторонних, так что уж, пожалуйста, не принуждайте ее.

– Ишь ты, да я так же набиваюсь ей в знакомые, как она мне! – воскликнула особа, заговорившая первой. – Да я, почитай, всякий день проводила время в компании, где были дамы почище, чем она. Что это еще за – милочка! Я не привыкла к такому обхождению. Пусть только эта дама посмеет еще раз меня так назвать – будь я проклята, если не подобью ей шары! Скажите пожалуйста – милочка! Да эта дама такая же шлюха, как я, и хотя меня отправили сюда трепать пеньку, но, чтоб мне ослепнуть, у меня еще найдется достаточно денег, чтобы откупиться не хуже этой дамы.

За этими словами, возможно, вскоре могли бы воспоследовать и действия, если бы смотритель тюрьмы тому не воспрепятствовал и не положил конец дальнейшим препирательствам. Компания вскоре после этого разошлась, и в комнате остались только смотритель, мистер Мерфи, капитан Бут и мисс Мэтьюз.

По настоянию смотрителя тюрьмы мисс Мэтьюз начала излагать свое дело мистеру Мерфи, которого она согласилась взять себе в защитники, хотя по-прежнему твердила, что исход дела нимало ее не занимает.

Услышав подробности, читателю уже известные (касавшиеся обстоятельств убийства), мистер Мерфи покачал головой и сказал:

– В вашем деле, мадам, есть только одно обстоятельство, которое мне хотелось бы устранить, и от него-то мы и должны избавиться: я имею в виду перочинный ножик, который вы прихватили с собой, входя в комнату; таковое действие предполагает наличие, как мы, юристы, это называем, преступного умысла; а посему это обстоятельство не должно быть использовано против вас и, следовательно, если находившийся в комнате слуга это видел, его надобно во что бы то ни стало подкупить. По вашим словам, все присутствующие здесь – ваши друзья, и потому скажу напрямик: вы должны снабдить меня достаточной для этой цели суммой. Преступный умысел – это единственное, чего нам следует остерегаться.

– Сэр, – воскликнул Бут, – я не возьму на себя смелость поучать вас относительно законов, однако я слыхал, что человек, нанесший ножевую рану, может быть обвинен на основании принятого парламентом акта, и такой проступок карается смертью даже и без наличия преступного умысла.[72]

– Вы правы, капитан, – ответил Мерфи, – человек может быть обвинен contra formam statutis;[73] и при таком подходе, вполне с вами согласен, никакой ссылки на преступный умысел не требуется. Вы, случайно, сэр, не юрист?

– Никоим образом, сэр, – ответил Бут, – в судебных делах я ровно ничего не смыслю.

– Что ж, тогда я вам объясню. Если человек обвинен, как принято у нас говорить contra formam statutis, то в наличии преступного намерения нет никакой необходимости, поскольку форма парламентского акта уже предполагает это самое преступное намерение, и мы должны, следовательно, остерегаться обвинения в нанесении первого удара. Чума его унеси, до чего же некстати, что все это произошло в комнате: случись это на улице, мы бы запросто нашли пять-шесть свидетелей, не сомневающихся, кто нанес удар первым, и они обошлись бы нам дешевле, чем, боюсь, этот один: ведь если из неблагоприятных обстоятельств становится ясно, что никаких других свидетелей, кроме единственного, вам не раздобыть, он всегда обходится дорого. Так бывает и в любом ином деле. Как видите, я говорю с вами начистоту, ведь мы тут все свои. Самый верный способ – снабдить меня деньгами, чтобы я мог сразу же предложить ему кругленькую сумму; пятьдесят фунтов (право же, говорю это ради вашего блага) – это самое меньшее, что можно ему предложить. Поверьте, если бы даже дело касалось меня самого, я предложил бы ему не меньше.

– И вы полагаете, сэр, – воскликнула мисс Мэтьюз, – что я стану спасать свою жизнь такой ценой? Буду подкупом склонять человека к клятвопреступлению?

– Разумеется, даже уверен в этом, – подтвердил Мерфи, – помилуйте, есть ли здесь вина, если даже и допустить, что клятвопреступление, как вам угодно это называть, и является в некотором роде провинностью. Хотя, что и говорить, на такое дело не всякий пойдет. К тому же все это можно устроить так, что и грешить-то, как многие воображают, особенно не придется: ведь свидетелю не обязательно целовать библию, а раз так, то где тут, скажите на милость, клятвопреступление? Ну, а если уж так случится, что глашатай в суде окажется придирчивей обычного, то к чему, если собственно разобраться, свидетель прикладывается? Разве это не кусок телячьей кожи – и только? Я, например, считаю, что плох тот христианин, который не решился бы на такую малость ради спасения жизни другого христианина, а тем более такой хорошенькой женщины. В самом деле, сударыня, если нам удастся представить дело хоть в сколько-нибудь сносном виде, то перед такой красавицей судье не устоять, да и присяжным тоже.

Заключительная часть этой речи, невзирая на то, из чьих уст она исходила, изрядно остудила негодование мисс Мэтьюз по поводу ее начала, а посему она ответила с улыбкой:

– Вы, сэр, я вижу великий казуист, однако нам незачем дольше рассуждать, ибо коль скоро для спасения моей жизни необходимы пятьдесят фунтов, то, поверьте, такой суммой я не располагаю. Небольшие карманные деньги – вот все, что я могу счесть своим достоянием, и из них в моем нынешнем положении, боюсь, могу уделить вам на это лишь самую малость.

– Полно, полно, сударыня! – воскликнул Мерфи, – Жить очень приятно, уверяю вас, и жизнь кажется слаще всего, когда мы вот-вот должны с ней расстаться. Многие из тех, кого я знал, храбрились и хорохорились при аресте, но едва дело принимало хоть сколько-нибудь неблагоприятный для них оборот, они тотчас меняли тон. В вашем положении совсем не время быть бережливой.

Смотритель тюрьмы (прежняя щедрость мисс Мэтьюз и вид ее наполненного гинеями кошелька внушили ему преувеличенное представление о ее богатстве), услыхав, как посягают на сумму, которую он рассчитывал было полностью прибрать к рукам, решил, что сейчас самое время позаботиться о собственных интересах.

– Что и говорить, мистер Мерфи, – воскликнул он, – жизнь – вещь приятная, как вы изволили заметить; кто с этим не согласится! Что и говорить, жизнь всякому дорога, а все же, как она ни дорога, никто не может ради ее спасения предложить больше того, что имеет. И в самом деле, если небольшая сумма, упомянутая дамой, это все, чем она располагает, то ее в таком случае следует лишь похвалить за нежелание расстаться и с самой малой толикой; ведь ей, что и говорить, как она верно изволила заметить, еще понадобится каждый оставшийся фартинг, чтобы жить как подобает благородной даме, прежде чем для нее наступит время испытания. И уж, что и говорить, коли жизнь приятна, так людям следует еще позаботиться и о том, чтобы они могли жить в свое удовольствие, пока они еще и в самом деле живы; кроме того, своим отвращением к лжесвидетельству, которое уж точно является тяжким грехом, эта дама показывает себя с самой выгодной стороны. Правда, если не надо целовать библию, тогда, как вы верно изволили заметить, это совсем другое дело; если человеку отпущен будет долгий срок для раскаяния, то он, возможно, сумеет в достаточной мере искупить свой проступок, а все-таки, когда приходит время свести счеты с жизнью (а кто решится предсказать, какова будет участь этой дамы?), лучше позаботиться о том, чтобы не слишком обременять свою совесть. Надеюсь, даму не сочтут повинной в убийстве, – я всегда желаю добра всем моим арестантам, которые выказали себя настоящими джентльменами или леди, – а все-таки человеку всегда следует готовиться к самому худшему.

– Вы, сэр, вещаете поистине, как оракул, – ответила дама, – и, если бы я склонила на лжесвидетельство хотя бы одного человека, это легло бы на мою совесть большим грузом, нежели двадцать убийств, подобных тому, в котором я повинна.

– Более того, сударыня, – заключил смотритель тюрьмы, – кто отважится сказать, какие оскорбления вас толкнули на этот шаг, и уж во всяком случае никак нельзя представить, чтобы дама столь достойного поведения, каким вы отличаетесь с тех пор как находитесь под моим присмотром, способна была убить человека просто так, ни за что, ни про что.

Мистера Мерфи, который, похоже, собирался что-то возразить, как раз в это время вызвали из комнаты, а все, что происходило между оставшимися там лицами до той минуты, когда Бута и даму проводили в предназначенное для нее помещение, слишком незначительно, чтобы заслуживать упоминания.

Сперва речь велась о только что прерванном разговоре, но поскольку суждения высказывались приблизительно те же, какие высказало бы в подобном случае большинство читателей, мы их опустим. Под конец мисс Мэтьюз напомнила своему собеседнику о его обещании рассказать обо всем, что произошло с ним с тех пор, как прервалось их прежнее знакомство. Бут приступил к рассказу, как об этом повествуется в следующей книге этой истории.

Книга вторая

Глава 1, в которой капитан Бут начинает рассказывать свою историю

Когда чайный столик унесли и мистер Бут остался с мисс Мэтьюз наедине, он начал так:

– Вам, сударыня, желательно знать подробности того, как я ухаживал за лучшей и прекраснейшей из женщин, на которой впоследствии женился. Что ж, попытаюсь по мере сил припомнить из происшедшего то, что наиболее достойно вашего внимания.

Если расхожее мнение о том, что браки совершаются на небесах, не совсем безосновательно, то мой брак с Амелией несомненно подтвердит его справедливость. Я познакомился с ней, когда красота ее только расцветала, и природа наделила ее своими дарами столь щедро, как ни одну женщину на свете; но, хотя Амелия всегда вызывала у меня восторг, я долгое время не чувствовал и проблеска любви к ней. Возможно, всеобщее восхищение, которым она была тогда окружена, знаки внимания, оказываемые ей самыми знатными людьми, и ухаживание бесчисленных поклонников, людей очень состоятельных, удерживали меня от стремления стать обладателем прелестей, казавшихся мне совершенно недоступными. Как бы там ни было, но, уверяю вас, что именно происшествие, которое лишило ее восхищения других, впервые заставило мое сердце дрогнуть и расположило в ее пользу. Ущерб, нанесенный красоте Амелии, когда перевернулась карета, из-за чего, как вы, наверное, хорошо помните, ее прелестный носик был рассечен и изуродован,[74] внушил мне мысль, что эта женщина, вызывавшая всеобщее преклонение своей наружностью, заслуживала куда большего преклонения своим умом, потому что именно в этом отношении она куда как превосходила прочих представительниц своего пола.

– Я восхищена вашим вкусом, – воскликнула мисс Мэтьюз. – Ведь я прекрасно помню, с каким мужеством ваша Амелия перенесла это несчастье.

– Боже милосердный, – ответил Бут, – какую же душевную стойкость она тогда проявила! Если мир превозносит мужество человека, способного перенести потерю целого состояния, или хладнокровие генерала после проигранного им сражения, или самообладание монарха, примиряющегося с утратой короны, то с каким же изумлением должны мы взирать, какими похвалами удостоить юную девушку, способную терпеливо и безропотно снести утрату необычайной красоты, – иными словами утрату богатства, власти, славы, всего того, к чему человеческая природа так неравнодушна! Какой же твердостью должна обладать душа, готовая в единый миг распрощаться со всем этим вследствие ничтожной случайности, какое мужество потребно для подобного отречения, когда тело испытывает мучительнейшие страдания, и для того, чтобы без жалоб, почти без слез претерпеть в таком состоянии крайне болезненную, ужаснейшую хирургическую операцию!

Произнеся это, Бут умолк и из глаз его хлынули потоки слез, которые способно проливать лишь поистине благородное сердце, потрясенное чем-то из ряда вон выходящим и возвышенным. Как только Буту удалось совладать с собой, он продолжал:

– В силах ли вы, мисс Мэтьюз, вообразить, чтобы несчастье Амелии было возможно еще чем-нибудь усугубить? Так вот, уверяю вас, я нередко слышал от нее, что одно прискорбное обстоятельство оказалось тягостнее всех прочих. Я имею в виду жестокую обиду, нанесенную ей иными ближайшими ее подругами, которые при встрече кусали губы, отводили глаза и долго крепились, чтобы не выдать своего тайного торжества, однако потом, не сдержавшись, разражались при ней громким хохотом.

– Боже милостивый, – вскричала мисс Мэтьюз, – на какие только низости не горазд наш пол, если им движет презренная зависть!

– Именно подобная выходка, как Амелия мне потом признавалась, и позволила ей впервые почувствовать расположение ко мне. Я оказался как-то в обществе нескольких молодых девушек или вернее юных ехидн, для коих беда Амелии служила источником неистощимой потехи. Одна из них выразила надежду, что теперь эта особа не станет больше высоко задирать голову. Другая весело откликнулась: «Уж не знаю, как насчет головы, но бьюсь об заклад, что она никогда больше не будет воротить нос от тех, кто получше ее». Третья прибавила: «Какую отличную партию могла бы Амелия сделать теперь с одним капитаном, у которого, к несчастью, поврежден тот же самый орган, однако по причине нисколько не зазорной». Не менее язвительные замечания сыпались градом, и повторять их язык не поворачивается. Я был потрясен столь лютой злобой в обличий человеческом и заявил без обиняков: «Напрасно, сударыни, вы так радуетесь несчастью мисс Амелии, ведь она все равно останется самой красивой женщиной во всей Англии». Эти мои слова начали повторять на все лады, причем одни считали, что они делают мне честь, а другие, напротив, представляли их в неблагоприятном свете и, конечно же, придавали им более оскорбительную форму, нежели это было в действительности. Сказанное мной в конце концов дошло и до Амелии. Она выразила мне признательность за сочувствие, из-за которого я даже проявил нелюбезность в беседе с дамами.

Примерно месяц спустя после этого случая, когда Амелия стала появляться на людях в маске, мне выпала честь пить с ней чай. Мы были одни, и я попросил ее удовлетворить мое любопытство и открыть лицо. Она с чрезвычайной приязнью ответила мне: «Возможно, мистер Бут, вам будет так же трудно узнать меня без маски, как и в ней», – и в ту же минуту сняла маску. Менее всего меня занимала тогда искусность хирурга. Нежные чувства переполнили мое сердце. Не в силах сдержать себя, я с жаром поцеловал ей руку и воскликнул: «Клянусь вам, мисс Амелия, никогда еще вы не казались мне такой прелестной, как в эту минуту». Далее до конца визита мы обменялись лишь незначащими фразами, но я убежден, что с того дня мы больше не были друг другу безразличны.

И все же прошло еще много месяцев, прежде чем я всерьез задумал жениться на Амелии. И не потому, чтобы я недостаточно ее любил. Напротив, эта нерешительность была следствием огромной любви, которую я к ней испытывал. Свое собственное положение я считал отчаянным, она же, по моим представлениям, полностью зависела от воли матери – женщины, как вам известно, неистового нрава, от которой никак нельзя было ожидать согласия на такой невыгодный для ее дочери брак. Чем больше я любил Амелию, тем тверже давал себе зарок никогда не заговаривать с ней о любви всерьез. Вот как мой рассудок обманывался относительно моего сердца и как самонадеянно я воображал, будто способен справиться с огнем, в который я сам же каждый день подливал масло.

О, мисс Мэтьюз, мы наслышаны о людях, умеющих повелевать своими страстями, и о сердцах, умеющих таить в себе огонь столь долго, сколь им заблагорассудится. Возможно, такое и бывает на свете, но сердца этих людей можно уподобить влажным топям, где куда труднее поддерживать пламя, чем уберечь его от слишком сильной вспышки; что же касается моего сердца, то искра упала в легко воспламеняющуюся цель.

Я не раз навещал Амелию – и мы обменивались взглядами и вздохами, не решаясь на признание, но однажды, когда мы оказались вдвоем, нам случилось заговорить о любви; я говорю – случилось, ибо, поверьте, ни с моей, ни, как я твердо убежден, с ее стороны не было ни малейшего умысла. Не в силах долее владеть собой, я назвал себя самым несчастным из тех, кто когда-либо страдал от нежной страсти, давно уже скрываемой мной от моего предмета. Далее, приведя множество подробностей, но все же остерегаясь упомянуть то, что могло открыть Амелии суть дела, я в заключение попросил ее быть поверенной моей любви и помочь мне советом.

Амелия (о, никогда не забыть мне ее прелестного замешательства!) была в эту минуту само смущение. Она задрожала и сделалась бледна – все признаки растерянности, которые я неспособен был тогда заметить, поскольку мое душевное состояние мало чем отличалось от ее собственного, свидетельствовали о том, как прекрасно она меня поняла. Наконец срывающимся голосом Амелия сказала, что я выбрал себе очень скверного советчика, ведь она мало что смыслит в этих материях. «Вам, мужчинам, мистер Бут, едва ли нужны советы в подобного рода делах, ведь вы разбираетесь в них получше нас».

Не стану вам сейчас далее передавать наш разговор; боюсь, я и без того утомил вас излишними подробностями.

– Напротив, – возразила мисс Мэтьюз, – я буду счастлива услышать все перипетии любовной истории, начало которой было столь трогательным. Расскажите о каждом своем слове и поступке, обо всем, что помните.

Бут продолжил свой рассказ; так же поступим и мы в нижеследующей главе.

Глава 2, в которой мистер Бут продолжает свою историю

В ней содержатся некоторые пассажи, могущие послужить своего рода оселком, с помощью которого молодая женщина может испытать сердце своего возлюбленного. Я посоветовал бы поэтому вменить каждому влюбленному в обязанность прочесть ее в присутствии своей дамы сердца и чтобы она во время чтения внимательно следила за проявлением его чувств

– Домой я вернулся в крайнем беспокойстве, – снова заговорил Бут, – и попытался хладнокровно поразмыслить над словами, сказанными Амелии. Теперь я видел, что открыто обнаружил свои чувства, и даже страшился – о неслыханное тщеславие! – не зашел ли слишком далеко и не добился ли чрезмерно большого успеха. Страшился! Боже, что я говорю? Да мог ли я страшиться того, на что возлагал все упования? Как мне описать охватившее меня тогда смятение?

– Вам нет нужды особенно трудиться, описывая то, о чем я и сама легко могу догадаться, – воскликнула мисс Мэтьюз. – Говоря откровенно, мистер Бут, я не согласна с мнением вашей супруги, будто мужчины больше нас понимают в любовных делах. Мужчины часто и не догадываются о чувствах женщин, тогда как любая женщина обладает в таких случаях зоркостью ястреба; во всей этой науке не сыщется раздела, в котором досконально не разбиралась бы любая из представительниц нашего пола.

– Как бы там ни было, сударыня, – отвечал Бут, – я попытался ввести Амелию в заблуждение. Три дня я воздерживался от визитов к ней; сказать по правде, я пытался найти в себе решимость покинуть ее навсегда… но, конечно, я не мог настолько совладать со своим чувством… Впрочем, зачем я говорю эти глупости?. совладать со своим чувством… Не сказать ли лучше: убедившись, что никакое другое чувство не способно одержать верх над моей любовью, я снова стал навещать Амелию. И предпринял самую нелепую затею, какая когда-либо приходила в пустую голову влюбленного. Я вздумал убедить Амелию, будто и в самом деле влюблен в другую и что именно об этом и вел речь, когда спрашивал ее совета и просил быть моей поверенной.

С этой целью я сочинил историю, будто накануне у меня было свидание с моей вымышленной возлюбленной, и даже попытался, насколько хватило воображения, подробно рассказать, о чем мы с ней говорили.

Бедняжка Амелия сразу же попалась на удочку и, как она мне призналась впоследствии, ничуть не усомнилась в моей искренности. Бесценная моя любовь! Да и откуда было ее не ведающему притворства сердечку иметь представление о лжи; хотя при всей бесхитростности, она, уверяю вас, самая рассудительная женщина на свете.

– Что ж, с вашей стороны весьма великодушно и благородно, – насмешливо вставила мисс Мэтьюз, – объяснять прямодушием то, что другие, возможно, сочли бы легковерием.

– Нет-нет, сударыня, – отозвался он, – я отдаю ей лишь должное. Доброе сердце всегда будет свидетельством самого глубокого ума. Так вот, теперь мой ангел был, если это только возможно, повергнут в еще большую растерянность. Вы не поверите, до чего у нее был в эту минуту простодушный вид.

– Ах, что вы, что вы, – с усмешкой запротестовала его собеседница, – я вполне могу этому поверить; но продолжайте же, прошу вас.

– После некоторого колебания, – продолжал Бут, – моя Амелия сказала мне робко: «Мистер Бут, вы очень дурно со мной обходитесь: вы хотите, чтобы я была вашей поверенной, а сами скрываете от меня имя вашей возлюбленной». «Возможно ли, – отвечал я, – чтобы вы не могли ее угадать; ведь я сказал вам, что это одна из ваших знакомых и что она живет в этом городе?» «Моя знакомая, – промолвила она. – Вот оно что, мистер Бут… в нашем городе! Мне… мне казалось, что я сразу же отгадаю, кто это, но я, видимо, не обладаю такими талантами… Впредь я никогда больше не возьмусь что-либо отгадывать». Конечно, пытаясь передать манеру ее поведения, я не отдаю ей должное. Ее поведение, взгляд, голос – все было неподражаемо; сколько нежности, деликатности, какая невинность, какая скромность! Клянусь, если есть мужчина, который может похвастать твердостью духа, поверьте, это я, коль скоро я сумел сдержать себя и не упал к ее ногам, дабы выразить свое преклонение. Однако же я торжествовал; вернее, торжествовало мое самомнение, едва ли не одержавшее верх над любовью. Когда мы прощались, я пообещал при следующей нашей встрече открыть ей имя моей возлюбленной.

Вот теперь-то, я мнил, мне удалось одержать над собой полную победу, и особое восхищение вызывала у меня моя твердость. Одним словом, я ликовал, как ликуют трусы, либо скряги, когда тешат себя тем, что преподали будто бы пример храбрости или щедрости; мое же торжество длилось до тех пор, пока… пока все усиливавшемуся во мне чувству не представилась подходящая возможность проявить себя в подлинном и естественном виде.

Я так возвысился в собственном мнении и настолько уверился в победе над своим чувством, что задумал проявить романтическое великодушие, излечив несчастную страсть, которую, как мне стало ясно, я пробудил у Амелии.

Среди женщин, у которых несчастье, постигшее мою Амелию, вызвало особенную радость, более всех других выделялась мисс Осборн; она, без сомнения, лишь немногим уступала по красоте моему ангелу… и даже оспаривала превосходство Амелии, причем некоторые из ее поклонников были настолько слепы, что отдавали ей предпочтение.

– Ну что ж, – воскликнула мисс Мэтьюз, – будь по вашему, называйте их слепыми, не стану с вами спорить, а все-таки мисс Осборн была очаровательной девушкой.

– Да, она и в самом деле была хороша собой, – согласился Бут, – и к тому же очень богата, так что мне казалось, Амелии нетрудно будет поверить, если я скажу, что она-то и является моей избранницей. При этом я рассчитывал, что предпочтение, оказанное мной ее отъявленному врагу, послужит самым надежным средством, чтобы искоренить всякое нежное чувство, если таковое Амелия и питала ко мне.

И вот я отправился к Амелии, которая встретила меня холоднее и сдержаннее обычного; признаться, я уловил в ее поведении скорее гнев, нежели равнодушие, а еще более подавленность. Поговорив о пустяках, я снова завел речь о своей пассии и прямо указал на мисс Осборн как на ту самую даму, имя которой скрывал, прибавив, что опасался назвать ее прежде единственно из-за существующей между ними явной неприязни, и выразил надежду, что мне удастся ее смягчить.

Амелия ответила на это с большим достоинством: «Если вам, мистер Бут, известно, что между нами существует какое-то отчуждение, то вам, я полагаю, известна и его причина, и в таком случае я могла бы, кажется, рассчитывать на то, что меня не станут оскорблять именем моей недоброжелательницы. Мне бы не хотелось, мистер Бут, чтобы вы решили, будто мисс Осборн мне ненавистна. Отнюдь! Господь тому свидетель, я слишком ее презираю. Конечно, мне больно при мысли, что женщина, которую я так сильно любила, так жестоко со мной обошлась… кто мог подумать, что в то время, как я лежала, как казалось тогда мне, да и всем окружающим, на смертном одре, терзаемая болью и горем, самая близкая моя подруга превратит меня в мишень для насмешек. Ах, мистер Бут, мне слишком тягостно об этом вспоминать. Могла ли я ожидать такого от вас… впрочем, а почему бы нет? – ведь вам я совершенно безразлична, между тем как даже близкая подруга оказалась столь безжалостной.

На протяжении этой тирады слезы безостановочно струились из ее прекрасных глаз. Я не в силах был дольше этого вынести. Подхватив оброненное ею слово «безразлична», я спросил: «Так вы полагаете, сударыня, что мисс Амелия мне безразлична?» «Да, вне сомнения, – ответила она, – я это знаю, да и почему, собственно, я не должна быть вам безразлична?» «А по глазам моим, – настаивал я, – вы ничего не прочитали?» «Ах, что мне за надобность читать в ваших глазах, коль скоро ваш язык поведал, что из всех женщин вы предпочли моего злейшего, самого коварного врага. Признаюсь, я прежде считала, что подобный склад характера никак не может прийтись вам по душе; но собственно, с чего это я взяла? Уж, видно, мне на роду написано обманываться».

Тогда я упал перед ней на колени и, сжав ее руки, воскликнул: «О, моя Амелия! Я не в силах больше это терпеть! Ты – единственная повелительница моего сердца, божество, которому я поклоняюсь!» Минуты две или три я продолжал в том же духе, пока лавина противоречивых чувств, смешанная с изумлением, не сокрушили ее слабые силы и она не упала без сознания в мои объятья. Нет возможности описать все, что я пережил за те мгновения, пока она не пришла в себя.

– Да и не нужно! – воскликнула мисс Мэтьюз. – О, счастливая Амелия! Почему мне не суждено было испытать такую страсть?

– К сожалению, сударыня, – продолжал Бут, – вам не доведется услышать все подробности последовавшей затем трогательной сцены: я не настолько владел собой, чтобы все запомнить. Достаточно сказать, что мое поведение, которым Амелия до тех пор пока не ведала его причин была так уязвлена, теперь, когда эта причина ей открылась, более всего расположило ее ко мне – ей даже угодно было назвать его великодушным.

– Великодушным! – повторила собеседница. – Да-да, именно так, почти недостижимым для обыкновенных людей. Сомневаюсь, вел ли себя еще кто-нибудь так, как вы.

Возможно, критически настроенный читатель разделит сомнения мисс Мэтьюз, и, дабы это предотвратить, мы на время прервем здесь нашу историю, предоставив возможность тщательно взвесить, насколько естественным было поведение мистера Бута и, следовательно, соблюли ли мы в данном случае неукоснительную приверженность истине, каковую мы исповедуем паче всех прочих историков, или же несколько от нее уклонились.

Глава 3

Продолжение рассказа мистера Бута. Еще об оселке

Должным образом принеся дань признательности мисс Мэтьюз за ее любезность, мистер Бут возобновил рассказ.

– После того как мы открыли друг другу свои чувства, Амелия постепенно освобождалась от скованности, пока наконец я не стал ощущать в ней жар взаимности, о какой только может мечтать самый пылкий влюбленный.

Я мог бы теперь считать, что я в раю, не будь мое блаженство омрачено прежними тревогами, – размышлениями о том, что я должен платить за все свои радости ценой почти неминуемой гибели бесценного существа, которому я ими обязан. Эта мысль не давала мне покоя ни днем, ни ночью, а когда стала невыносимой, я принял твердое решение поведать свои опасения Амелии.

И вот однажды вечером после пылких заверений в совершеннейшей бескорыстности моей любви, чистосердечности которой сам Бог свидетель, я отважился высказать Амелии следующее: «Слишком справедлива, боюсь, о бесценная моя, та истина, что даже самое полное человеческое счастье не может быть совершенным. Как упоительна была бы доставшаяся мне чаша, если бы не одна-единственная капля яда, которая отравляет все. Ах, Амелия! Какое будущее нас ждет, если судьба одарит меня правом назвать вас своей? Мои жизненные обстоятельства вам известны, известно вам и собственное положение: я могу рассчитывать только на нищенское жалованье прапорщика,[75] вы всецело зависите от матери; стоит какому-нибудь своевольному поступку погубить ваши надежды, какая несчастная участь будет уготована вам со мной. Ах, Амелия, как леденит мне душу предчувствие ваших горестей! Могу ли я вообразить вас лишенной хотя бы на миг необходимых жизненных благ, помыслить о неизбежности ужасающих тягот, которые вам придется сносить? Каково будет мне видеть вас униженной и корить себя за то, что я всему злосчастною причиной? Представьте также, что в самую трудную минуту я буду вынужден покинуть вас по делам службы. Разве смогу я подвергнуть вас вместе с собой всем превратностям и лишениям войны? Да и вы сами, как бы того ни желали, не перенесли бы тягот и одной кампании? Как же нам тогда быть? Неужто оставить вас умирать от голода в одиночестве? Лишенной супружеского участия? а из-за меня лишенной участия и лучшей из матерей? – женщины, столь дорогой моему сердцу, поскольку она родительница, кормилица и друг моей Амелии. Но, ах, любимая моя, перенеситесь мысленно несколько далее… Подумайте о самых нежных плодах, о самом драгоценном залоге нашей любви. Могу ли я смириться с мыслью, что нищета станет уделом потомства моей Амелии? наших с вами… о Боже милосердный, наших детей! И еще… как вымолвить это слово?… нет, я на это не пойду, я не должен, не могу, не в силах расстаться с вами. Что же нам делать, Амелия? Пришла пора без утайки просить у вас совета». «Какой же совет я могу вам дать, – промолвила она, – если передо мной такой выбор? Уж лучше бы нам не суждено было встретиться». При этих словах она вздохнула и с невыразимой нежностью посмотрела на меня, а ее прелестные щечки стали влажными от слез. Я собирался было что-то ответить, но был прерван на полуслове помехой, положившей конец нашей беседе.

О нашей любви уже судачил весь город, и эти слухи достигли наконец ушей миссис Гаррис. Я и сам с каких-то пор начал замечать разительную перемену в обращении этой дамы со мной во время моих визитов, и уже довольно долгое время мне не удавалось остаться с Амелией наедине, а в тот вечер, судя по всему, был обязан такой возможностью намерению матери подслушать наш разговор.

Так вот, не успел я и слова ответить склонившейся мне на грудь опечаленной Амелии, как в комнату неожиданно ворвалась миссис Гаррис, скрывавшаяся до этой минуты в соседней комнате. Не стану пытаться передать вам ярость матери, равно как и наше смятение. «Прекрасно, нечего сказать, – вскричала миссис Гаррис, – вот как ты распорядилась моей снисходительностью, Амелия, и моим доверием к тебе. Ну а вас, мистер Бут, я не стану винить: вы поступили с моей дочерью, как того и следовало ожидать. За все случившееся мне остается благодарить только себя…»; речь ее еще долго продолжалась в том же духе, прежде чем мне удалось вставить слово; улучив в конце концов подходящий момент, я попросил ее простить бедняжку Амелию, которая под тяжестью свалившегося на нее горя готова была сквозь землю провалиться, и пытался насколько мог взять всю вину на себя. Миссис Гаррис запротестовала: «Нет-нет, сэр, должна сказать, что в сравнении с нею вы ни в чем не повинны; я ведь собственными ушами слыхала, как вы пытались ее отговорить, приводя разные доводы, и уж куда как веские. Но, слава Богу, у меня еще есть послушное дитя, и отныне я буду считать его единственным». С этими словами она вытолкала несчастную, дрожащую, обессилевшую Амелию из комнаты, после чего принялась хладнокровно доказывать мне, что мое поведение безрассудно и противозаконно, повторив чуть не слово в слово те же самые доводы, которые я перед тем приводил ее дочери. В заключение она добилась от меня обещания, что я как можно скорее вернусь в свой полк и смирюсь с любыми невзгодами, нежели стану причиной гибели Амелии.

Много дней после этого меня терзали величайшие муки, какие только способен испытывать человек, и, признаюсь по чести, я испробовал все средства и истощил все способы убеждения, лишь бы излечиться от любви. С целью усилить их действие я каждый вечер прогуливался взад и вперед около дома миссис Гаррис, и всякий раз мне попадался на глаза тот или иной предмет, который вызывал у меня нежное воспоминание о моей обожаемой Амелии и едва не доводил до безумия.

– А не кажется ли вам, сэр, – прервала его мисс Мэтьюз, – что в поисках исцеления вы прибегли к самому несообразному средству?

– Увы, – отозвался Бут, – нелепость моего поведения, очевиднее всего мне самому, но сколь мало ведает об истинной любви или истинном горе тот, кто не осознает, до какой степени мы обманываем себя, когда делаем вид, будто намерены исцелиться. То же самое происходит и при некоторых телесных недугах, когда ничто нам не в радость, кроме того, что ведет к усугублению болезни.

К концу второй недели, когда я уже был близок к полному отчаянию и всё никак не мог придумать способ передать Амелии письмо, к моему великому изумлению, ко мне явился слуга миссис Гаррис и вручил мне приглашение своей хозяйки пожаловать нынче же вечером к ней в дом на чашку чая.

Вам нетрудно будет догадаться, сударыня, что я не преминул воспользоваться столь желанным приглашением; когда я пришел, меня провели в залу, где уже собралось многолюдное общество, и среди дам я увидел миссис Гаррис с моей Амелией.

Амелия показалась мне в тот вечер еще краше обычного и была необычайно оживлена. Ее мать была со мной весьма любезна, тогда как дочь едва меня замечала и беседовала большей частью с каким-то джентльменом. Правда, время от времени она дарила меня взглядом, который никак нельзя было счесть неприязненным, и не однажды я имел случай заметить, что всякий раз, когда ее глаза встречались с моими, она менялась в лице, и эти обстоятельства, возможно, должны были меня в достаточной мере утешить, но они не могли унять тысячу сомнений и тревог, не дававших мне покоя; меня смущала мысль, что за примирение с матерью Амелия заплатила обещанием навеки расстаться со мной и отнестись благосклонно к какому-нибудь другому избраннику. Все мое благоразумие тотчас покидало меня, и я готов был бежать с Амелией и жениться на ней, ни минуты не раздумывая о последствиях.

Почти два часа я изводил себя такими размышлениями, пока большинство гостей не откланялось. Но сам я был решительно не в силах это сделать, и уж не знаю, как долго бы еще длился мой визит, когда бы не доктор Гаррисон, который чуть ли не силой увел меня, шепнув, что имеет сказать мне нечто чрезвычайно важное. Вы, сударыня, должны быть, знаете этого священника…

– И даже очень хорошо, сэр, – ответила мисс Мэтьюз, – он достойнейший в мире человек и украшение сословия, к которому принадлежит.

– Из дальнейшего вам станет ясно, – ответил Бут, – есть ли у меня основания быть о нем такого же мнения.

Затем он продолжал рассказ, как о том повествуется в следующей главе.

Глава 4

Продолжение истории мистера Бута. В этой главе читатель слегка познакомится с нравом очень достойного священника вкупе с некоторыми материями деликатного свойства

– Проведя меня в свой кабинет и усадив в кресло, он обратился ко мне со словами, смысл которых состоял, помнится, в следующем: «Вам молодой человек, не следует обольщаться, будто ваша любовь к мисс Амелии является здесь для кого-нибудь тайной; сам я также с некоторых пор наслышан об этом и, поверьте, был в этом деле очень настроен против вас». Я отвечал, что весьма ему обязан. «Что ж, и вправду обязаны, – ответил он, – и не исключено, что останетесь при этом мнении, когда узнаете все. Недели две тому назад я отправился к миссис Гаррис, чтобы поделиться с нею моими опасениями относительно ее дочери, так как, хотя на этот счет и немало судачили, полагал, что эти толки, возможно, еще не достигли ее ушей. Буду с вами откровенен: я посоветовал ей принять в отношении дочери всевозможные меры предосторожности и даже отправить ее куда-нибудь, где она находилась бы совершенно вне пределов вашей досягаемости, пока вы остаетесь в городе». «И вы полагаете, сэр, – спросил я, – что оказывали мне тем самым услугу? И рассчитываете теперь на благодарность?» «Молодой человек, – ответил он, – я вовсе не собирался оказывать вам никаких услуг и отнюдь не рассчитываю на вашу благодарность. Моей целью было оберечь достойную девушку от посягательств молодчика, о котором я не слыхал ни единого доброго слова и который, как мне казалось, задумал похитить девушку ради ее приданого». «С вашей стороны, – заметил я, – было, конечно, весьма любезно придерживаться обо мне подобного мнения». «Что ж, сэр, – возразил доктор Гаррисон, – ведь большинство вашего брата, из сословия голоштанников, вполне, я полагаю, того заслуживает. Мне самому известно несколько таких примеров, и я еще больше наслышан о случаях, когда такие вот молодчики совершали грабеж под видом женитьбы».

Я уже готов был в раздражении прервать своего собеседника, но он попросил меня запастить немного терпением и рассказал, что посетил миссис Гаррис с упомянутой выше целью как раз на следующий вечер после того, как она застала меня с Амелией, о чем вы уже знаете; миссис Гаррис, не дожидаясь его сообщения, рассказала ему обо всем, что произошло накануне вечером; признаться, память у нее была отличная, так как она слово в слово повторила все мною сказанное, прибавив, что дочь заперта у себя в комнате и содержится там в заключении, сама же она ни разу с тех по не виделась с нею.

Не могу вам описать, да и скромность воспротивилась бы, будь это осуществимо, все, что затем произошло. Взяв меня за руку, пастор разразился пылкими похвалами по поводу моей тогдашней речи, изобличающей, как ему угодно было выразиться, ум и великодушие. Вам, сударыня, известна его решительная и своеобычная манера выражаться, которой он следует при любых обстоятельствах и особенно, когда чем-то взволнован. «Сэр, – заявил он, – знай я с полдюжины примеров такого поведения среди армейских чинов, живописцу пришлось бы нарядить всех святых в моем кабинете в красные мундиры».[76]

Стой самой минуты, как признался мне доктор Гаррисон, он сделался моим другом и пылким защитником перед миссис Гаррис, которую он в конце концов убедил, хотя и с величайшим трудом, дать согласие на мой брак с Амелией с условием, что я перепишу все, что даст за ней мать в качестве приданого, на жену и что миссис Гаррис оставит при себе из него определенную сумму, которую при первой же необходимости внесет ради моего продвижения по службе.

Как вы, надеюсь, догадываетесь, сударыня, я принял эти условия без малейших колебаний, и мне нет необходимости описывать, какую я при этом испытывал радость; понятна и моя признательность священнику, который, как вы справедливо заметили, и в самом деле добрейший из людей.

На следующее утро мне было дозволено увидеть Амелию, которая выказала при этом такую радость, что я счел себя на вершине счастья.

Обе стороны пришли теперь во всем к общему согласию, и юристы принялись уже составлять необходимые бумаги, как вдруг на нашем безмятежном небосклоне появилось неожиданное облако, от которого в одно мгновенье померкли все наши радости.

Когда все формальности по моим расчетам были уже близки к завершению, я получил с нарочным известье, что нежно любимая мною сестра лежит в жестокой лихорадке и настоятельно просит меня приехать. Я без промедления собрался в путь, и поскольку это произошло примерно в два часа ночи даже не стал дожидаться утра, чтобы попрощаться с Амелией, и оставил только короткую записку, объясняющую ей причину моего отсутствия.

Помещичий дом, где жила тогда моя сестра, находился на расстоянии пятидесяти миль, и, хотя я спешил изо всех сил, когда я добрался туда, безжалостный недуг уже лишил несчастную девочку способности воспринимать окружающее, а вскоре лишил ее и жизни.

Как ни любил я Амелию, как ни преисполнено было мое сердце восторгом при мысли, что близится час, когда она станет моей, но даже и это не могло на время утишить боль, вызванную утратой любимой Нэнси. Клянусь, я и сейчас еще не в силах произнести ее имя без слез. Едва ли когда, я думаю, брат и сестра питали друг к другу большую привязаннось. Бедная девочка! Я сидел подле нее, когда она была в бреду, и единственное имя, которое она произносила, было мое; в минуты, когда ее покидал рассудок, видно было, что она все еще удерживает в памяти мой образ и что последними усилиями угасающего сознания старается думать обо мне. «Немедленно пошлите за моим дорогим Билли! – кричала она. – Я знаю, он тотчас ко мне приедет. Неужто никто не поедет за ним? Прошу вас, не убивайте меня, прежде чем я еще хоть раз увижу его! Будь он здесь, вы бы не посмели так со мной обращаться!» Каждое произнесенное ею слово все еще звучит у меня в ушах! Милосердный Боже, слышать все это и видеть, как несчастное обезумевшее существо смотрит на своего брата с непреодолимым ужасом, принимая за разбойника с большой дороги, незадолго перед тем ее ограбившего… Простите мне, однако, все эти подробности; чувства, которые я тогда испытывал, можно понять, лишь изведав их на собственном опыте, вам же это покажется докучным и нелепым… Под конец она, судя по всему, узнала меня на мгновенье и воскликнула: «О, господи, мой любимый брат!» – после чего у нее тотчас начались судороги, и она скончалась у меня на руках.

При этих словах мистер Бут остановился на минуту и вытер слезы, а мисс Мэтьюз, – вероятно, желая выказать сочувствие, – приложила к глазам платок.

Глава 5, повествующая об удивительном непостоянстве Фортуны

Успокоившись, Бут продолжал следующим образом:

– Вы, конечно, подумаете, сударыня, что одной этой утраты оказалось достаточно, чтобы сделать меня несчастным, но судьбе угодно было решить иначе, ибо в тот день, когда предстояло погребение моей Нэнси, явился посыльный с письмом от доктора Гаррисона, в коем он извещал меня, что пишет эти строки тотчас после посещения миссис Гаррис и настоятельно просит меня, лишь только я их прочитаю, если мне дорога Амелия, немедленно возвратиться. «Впрочем, если дочь, – добавлял он, – пойдет по стопам матери (как поступает большинство из женщин), то с вашей стороны, возможно, будет благоразумнее не приезжать».

Я тотчас велел позвать ко мне посыльного и с немалым трудом выведал у него, что некий богатый сквайр явился к миссис Гаррис в собственной карете шестерней и что в городе только и разговоров, что о предстоящей вскоре его женитьбе на Амелии.

Вот тут-то мне пришлось мгновенно убедиться, насколько моя любовь к Амелии превосходит все другие чувства: мысли о несчастной Нэнси тотчас перестали меня занимать, и, покинув ее безжизненное тело, горько мною оплаканное, и поручив другим заботы о ее погребении, я отправился в путь, а вернее сказать, полетел обратно к Амелии и по прибытии прежде спешился у дома священника согласно его просьбе.

Добрейшая душа – он сразу же рассказал мне обо всем, что произошло здесь в мое отсутствие. Мистер Уинкуорт прибыл в роскошном экипаже, судя по всему, в тот же самый день, когда я уехал, и без всяких проволочек попросил у миссис Гаррис руку ее дочери, пообещав переписать на Амелию какую угодно часть своего огромного состояния на любых приемлемых для ее матери условиях. Почтенная дама без малейших колебаний приняла эти предложения и стала самым жестоким образом требовать у дочери согласия, на что Амелия ответила решительным отказом, ссылаясь со своей стороны на данное перед тем матерью позволение на наш брак, в чем ее с жаром поддержал священник, объявивший миссис Гаррис, как он теперь повторил и мне, «что нас следует в такой же мере считать мужем и женой, как если бы брачный обряд был уже совершен».

Однако же эти увещевания не произвели на миссис Гаррис ни малейшего впечатления, и она продолжала настаивать на объявленном ею во всеуслышание решении выдать дочь за Уинкуорта, которого священник тоже атаковал, сказав ему, что он адресует свои ухаживания чужой жене; но все было тщетно – молодой джентльмен был слишком влюблен, чтобы прислушиваться к каким бы то ни было доводам.

Выслушав все это, я попросил доктора Гаррисона посоветовать, как мне теперь быть. Он всячески предостерегал меня против каких бы то ни было насильственных поступков в отношении Уинкуорта, к которым, признаться, я в отчаянии грозился прибегнуть, и предупредил меня, что, если я только позволю себе что-нибудь в этом роде, он навсегда лишит меня своей поддержки. Разумеется, я торжественно пообещал ему не прибегать к таким мерам. В конце концов он решил еще раз повидать миссис Гаррис, и, если она окажется непреклонной, тогда он сочтет себя вправе обручить нас без материнского согласия, в котором любой из родителей, сказал он, вправе отказать, но не вправе, дав согласие, взять его обратно, если только сам жених каким-нибудь поступком не даст для этого основания.

Новый визит священника принес не больше успеха, нежели предыдущий, и речь шла уже о том, чтобы придумать, как вызволить Амелию, которую охраняли теперь куда строже, чем прежде: на ночь мать укладывала ее спать вместе с собой, а днем глаз с нее не спускала.

В то время как мы размышляли, как нам поступить, местный торговец вином явился к доктору Гаррисону с известьем, что он только что разлил в бутылки бочонок отличного старого портвейна, корзиной которого он готов снабдить и священника, прибавив, что не далее, как сегодня, ему предстоит отправить двенадцать дюжин бутылок этого вина миссис Гаррис.

Тут у доктора мгновенно мелькнула мысль, заставившая его усмехнуться, и, отведя меня в сторонку, он спросил, достаточно ли сильна моя любовь к девушке, чтобы я отважился проникнуть к ней в дом в корзине. Я с радостью ухватился за это предложение, на которое после вмешательства доктора дал согласие и торговец; ведь вам излишне напоминать, каким влиянием среди горожан пользовался этот достойный священнослужитель. Более того, доктор Гаррисон обещал получить разрешение на брак и обручить нас у себя дома, если только я придумаю какой-нибудь способ доставить к нему Амелию.

Вот так я и был принесен в дом в корзине, которую сначала поставили у входа, а потом, спустя немного времени, понесли и погрузили на телегу, с тем чтобы отвезти ее в деревню в пяти милях оттуда; я узнал об этом из распоряжения, услышанного мной, когда моя корзина стояла еще у входа; и еще я расслышал, что вслед за мной на следующее утро предстояло отправиться туда же Амелии и ее матери.

По прибытии на место меня сняли с телеги и вместе с прочей поклажей поставили в просторной зале. Здесь я оставался более трех часов, с нетерпением ожидая вечера, когда я намерен был покинуть свое обиталище, тем более, что теснота моей тюрьмы становилась для меня все более мучительной; однако судьбе угодно было освободить меня еще раньше и вот каким способом: дом, как оказалось, находился под присмотром одной только служанки. Сия преданная особа вошла в залу вместе с кучером, доставившим в деревню всю кладь, и тут между ними произошла нежная сцена, свидетельствовавшая об их чрезвычайном взаимном расположении; затем кавалер предложил, а служанка изъявила готовность открыть корзину и распить вдвоем бутылку, причем оба рассудили, что их госпожа едва ли заметит недостачу такой малости. Они тотчас принялись осуществлять сей замысел и, открыв корзину, к великому своему изумлению обнаружили в ней вместо бутылок с вином меня.

Я не преминул тотчас же воспользоваться отразившимся на их лицах замешательством и сохранил достаточное самообладание, чтобы извлечь выгоду из их тайн. Я сказал им, что от того, как они себя со мной поведут, будет полностью зависеть, узнает ли когда-нибудь их хозяйка о том, что они здесь проделывали и собирались проделать, ибо если они не проболтаются на мой счет, то и я их не выдам. Затем я сказал им, что намерен спрятаться в доме, дабы, улучив подходящий момент, переговорить с Амелией наедине.

Провинившиеся слуги очутились в таком положении, что, можете не сомневаться, заставить их попридержать язык было нетрудно. Короче говоря, они приняли мои условия. Вечером меня уложили в спальне моей дорогой Амелии, а наутро спрятали на заваленном старой мебелью чердаке, где я должен был дожидаться, пока Амелия (служанка обещала, лишь только та приедет, сообщить ей о моем убежище) не найдет возможности увидеться со мной.

– Простите, что я перебиваю вас, – воскликнула мисс Мэтьюз, – но ваш рассказ напомнил мне нелепую историю, которая как раз в то время дошла до меня, хотя я и была далеко от вас: будто некий офицер, сговорившись с мисс Гаррис, забрался в погреб ее матери и похитил оттуда уйму бутылок вина. Я вспомнила об этом только, чтобы показать, насколько можно доверять подобного рода слухам.

Бут сказал ей, что он и сам слышал нечто подобное, а затем продолжил свой рассказ, как об этом повествуется в следующей главе.

Глава 6, содержащая много удивительных приключений

– Весь этот день я провел на чердаке, – продолжал он, – уповая на счастье, чаемое приближение которого приводило меня в такой восторг, что я не променял бы своего жалкого убежища на роскошнейший в мире дворец.

Миссис Гаррис приехала вместе с Амелией и ее сестрой уже затемно. Не могу передать, как забилось мое сердце, ибо к возраставшим с каждой минутой надеждам стали примешиваться и странные предчувствия, ранее меня не тревожившие. Целых два часа провел я в таком незавидном состоянии, пока не услыхал наконец, что кто-то поднимается по лестнице; шаги явно были женскими, и во мне уже крепла сладостная уверенность, что это Амелия, но тут дверь распахнулась настежь и появилась сама миссис Гаррис, бледная, как смерть; дрожа от гнева, она набросилась на меня с самыми язвительными обвинениями. Нет надобности повторять ее речи: да мне это и не под силу, настолько я был тогда потрясен и растерян. Короче, мне пришлось удалиться, так и не повидавшись с Амелией.

– Но скажите же, ради Бога, – воскликнула мисс Мэтьюз, – как случилось, что вас обнаружили?

– За ужином, – пояснил Бут, – хозяйка велела подать бутылку вина, которую ни я, ни слуги не догадались заранее приготовить. Услыхав в ответ, что в доме совсем нет вина, хотя ей доложили перед тем, что вся отправленная сюда кладь доставлена в целости и сохранности, она послала за служанкой; та, не зная, что ей придумать в свое оправдание, упала перед ней на колени и, признавшись, что хотела открыть бутылку по наущению своего дружка, выдала меня, несчастного, миссис Гаррис.

Она сурово распекала меня примерно с четверть часа, после чего я безропотно позволил препроводить себя до ворот усадьбы, откуда в самом безутешном состоянии духа готов был уже отправиться восвояси. Мне предстояло проделать пять миль, а ночь была темной и дождливой; впрочем, все это сущие пустяки в сравнении с пережитым мною разочарованием.

– Но как можно было, – воскликнула мисс Мэтьюз, – дать себя выпроводить из дома, не повидав мисс Гаррис?

– Поверьте, сударыня, – признался Бут, – я и сам нередко недоумевал, как это вышло, но при виде ее родительницы я совершенно пал духом – хуже само го последнего труса. Покорность моя была вызвана, конечно, прежде всего боязнью за Амелию. Как бы там ни было, но приказу удалиться я подчинился беспрекословно и, покинув дом, прошел уже было сотню ярдов, когда вдруг у поворота садовой ограды женский голос шепотом окликнул меня: «Мистер Бут!» Женщина была где-то совсем рядом со мной, но в густой темноте я не мог ее разглядеть, а от волнения и неожиданности не сразу сумел распознать голос. Я ответил строкой из Конгрива, вырвавшейся у меня непроизвольно: в такую минуту мне, право же, было не до цитат из пьес:

– Кто звал несчастного, что был Альфонсо?[77] —

и не успел я это вымолвить, как в мои объятья упала женщина со словами: «Ах, это и вправду мой Альфонсо, мой единственный Альфонсо!» Представьте, мисс Мэтьюз, что я испытал, обнаружив на своей груди Амелию; не помня себя от счастья, я обнимал ее, шепча тысячи ласковых слов, если только возможно произнести тысячи за какую-нибудь минуту, потому что в доме уже поднялась тревога; миссис Гаррис хватилась дочери, и двор вскоре заполнился шумом голосов, и всюду замелькали огни.

Подсадив Амелию, я помог ей перебраться через ворота парка, и сам спрыгнул следом, после чего мы, крадучись, двинулись вдоль ограды в сторону, противоположную от дороги, ведущей к городу, поскольку преследователи должны были, как я предполагал, устремиться за нами именно по ней. И я не ошибся: шум погони и голос самой миссис Гаррис, бежавшей вместе с другими, невзирая на темень и дождь, доносились как раз оттуда. Благодаря этой уловке мы счастливо ускользнули от врагов, перебравшись через живую изгородь и канаву, причем все это время Амелия держалась поистине героически; мы добрались наконец до небольшой зеленой лужайки, над которой возвышался огромный раскидистый дуб, где мы и укрылись от разбушевавшегося ненастья.

Когда дождь несколько утих и стала проглядывать луна, Амелия заметила, что место, где мы с ней очутились, очень хорошо ей знакомо, а немного погодя, выйдя на другую лужайку, расположенную чуть правее, сказала, что знает, как пройти отсюда к дому, где мы будем в безопасности и где нас ни в чем не заподозрят. Я последовал за ней, и мы в конце концов оказались у небольшой хижины, в трех милях от дома миссис Гаррис.

Дождь снова принялся хлестать изо всех сил, и мы, увидя в окне свет, без всяких церемоний вошли в эту хижину. Мы застали в ней сидевшую в одиночестве у полупогасшего очага преклонных лет женщину; едва разглядев нас, она вскочила в крайнем изумлении, но Амелия успокоила ее: «Не удивляйся, нянюшка, хотя вид у меня, надо признаться, и в самом деле плачевный». Несколько раз перекрестившись и сокрушаясь тому, что молодая госпожа насквозь промокла, старушка стала хлопотать у очага, стараясь раздуть в нем огонь, и в то же время умоляла Амелию позволить предложить ей другую одежду, хоть и не нарядную, говорила она, но чистую и, что важнее всего для здоровья, – сухую. Я с таким жаром поддержал эту просьбу, что Амелия, хотя и объявила, что никакая простуда ей не грозит (она и в самом деле отличалась завидным здоровьем), в конце концов все же согласилась, и я вышел наружу под навес, чтобы дать моему ангелу возможность переодеться; ведь все нижнее помещение дома занимала одна только кухня. Когда я возвратился, Амелия настояла на том, чтобы я сменил свой мундир на кафтан, принадлежавший сыну старушки.

– Мне очень приятно услышать, – воскликнула мисс Мэтьюз, – что о вас не забыли. А то, признаюсь, я уже подумала, что выставлять вас на улицу в непогоду было довольно-таки жестоко.

– Ах, мисс Мэтьюз, – продолжал Бут, не обращая никакого внимания на эти ее слова, – вот тогда-то я и имел случай понять великую силу совершенной красоты, которую едва ли что способно улучшить или умалить. Даже в жалких обносках своей старой няни Амелия вряд ли выглядела менее прекрасной, нежели когда я видел ее на балу или в собрании.

– Конечно, конечно, – согласилась мисс Мэтьюз, – можно ли в том сомневаться; однако, прошу вас, расскажите, что было дальше.

– Приодев нас по мере возможностей и развесив нашу одежду поближе к очагу сушиться, – продолжал Бут, – старуха стала проявлять все большее любопытство и после охов и ахов вскричала: «Ох, дорогая моя барышня, что-то неспокойно у меня на душе. А кто же, скажите на милость, этот красивый молодой джентльмен? Ох, мисс Эми, мисс Эми, боюсь, госпоже об этих делах, поди, ничего не известно». «А что, нянюшка, если это, скажем, мой муж», – ответила Амелия. «Ох, вот это славно, если так! – отвечала нянька. – Надеюсь, в таком случае, что он какой-нибудь знатный господин или что-нибудь в этом роде и у него большое поместье и карета шестерней, потому что, будь он даже самый знатный лорд на свете, вы все равно бы того заслуживали». Впрочем, стоит ли мне пытаться подражать повадкам этого добрейшего существа? Короче, каждое ее слово, каждое движение выдавали столь нежную любовь к моей Амелии, что я не переставал этим восхищаться и нисколько не был в обиде за подозрения на мой счет или те бесчисленные страшные кары, которые мне предрекались, если я окажусь плохим мужем такой достойной молодой девушки.

Я так удачно разыгрывал роль, подсказанную мне Амелией, что старушка всерьез приняла нас за супругов и утешала себя тем, что в будущем все должно уладиться: ведь у старой госпожи достаточно средств для нас обоих, да и счастье не всегда зависит от большого богатства; затем она стала поругивать миссис Гаррис за то, что нас выставили за дверь, и такое утверждение нельзя было счесть неправдой. А когда Амелия выразила надежду, что нянюшка нас не выдаст, добрая женщина ответила с горячностью: «Выдать вас, дорогая моя барышня! Да я не сделала бы этого, посули мне король все свои владения; или даже если бы сама госпожа отдала мне за это свой дом со всеми прилегающими к нему угодьями».

Выйдя за дверь, добрая женщина возвратилась с цыпленком, которого поймала в курятнике и зарезала, и, ни о чем нас не расспрашивая, стала его ощипывать, после чего, призвав себе на помощь сына, уже лежавшего в постели, принялась готовить для нас ужин. Стол бы накрыт для нас с такой опрятностью и, я бы даже сказал, изысканностью, что всякий, кто пренебрег бы этим угощением, либо не знает, что такое голод, либо не заслуживает того, чтобы утолить его. К еде было подана немного эля, который, по словам нашей гостеприимной хозяйки, она собиралась почать только на рождество; «но разве мне могло прийти в голову, – прибавила она, – что я буду иметь честь видеть в моей скромной хижине дорогую мою госпожу».

В эти минуты не было такого человека на земле, уделу которого я бы завидовал, да и Амелия, казалось, воспряла духом; она тихонько шепнула мне, что счастье, как она поняла, возможно и в хижине.

– В хижине! – воскликнула мисс Мэтьюз со вздохом. – Хижина с человеком, которого любишь – это дворец!

– Когда мы поужинали, – продолжал Бут, – добрая женщина принялась хлопотать о нашем ночлеге и настойчиво предлагать нам свою постель, заверяя, что хотя она и не бог весть какая, зато очень чистая, и что у нее найдутся для нас две свежие простыни. Она привела еще несколько доводов, от которых лицо моего ангела зарделось от смущения. Я же вел себя до того несуразно и глупо и так рьяно поддержал решение Амелии бодрствовать всю ночь напролет, что если это и не вызвало у кормилицы подозрений относительно нашего брака, то уж наверняка должно было внушить ей величайшее ко мне презрение.

Мы оба всячески пытались убедить кормилицу лечь в свою постель, но все было безуспешно; старуха твердила, что ей, слава Богу, хорошее воспитание известно не понаслышке. Добрая женщина и в самом деле была до того хорошо воспитана, что почти до самого утра нам так и не удалось выпроводить ее из комнаты. К счастью, мы оба знали по-французски и потому могли свободно обсуждать, как нам быть дальше. В конце концов мы решили, что я пошлю с молодым сыном кормилицы письмо к нашему почтенному другу священнику и попрошу его навестить нас в этой хижине; понятно, что нам самим было бы крайне небезопасно появиться в городе, который уже наутро будет взбудоражен вестью о нашем бегстве.

Здесь Бут прервал свой рассказ и с улыбкой заметил, что намерен описать одно недоразумение – до того забавное, что он и теперь не может вспомнить о нем без смеха. Подробности читатель узнает из следующей главы.

Глава 7

Продолжение истории Бута. Еще более удивительные приключения

– Какие мелочи, дорогая мисс Мэтьюз, – воскликнул Бут, – служат подчас причиной наших величайших несчастий! Догадываетесь ли вы, что я имею в виду, – ведь в тогдашнем нашем положении у нас под рукой не оказалось ни пера, ни чернил, ни бумаги?

Передать мы могли только устное послание. Выражения мы выбрали такие, чтобы ни у кормилицы, ни у ее сына не возникло ни малейших подозрений относительно нашего истинного положения. Правда, Амелия шепнула мне, что я могу всецело довериться юноше – ее молочному брату, и преданность его не вызывала сомнений. Он и в самом деле был от природы наделен хорошими задатками, а доктор Гаррисон, принявший его в свою семью по рекомендации Амелии, научил его весьма изрядно читать и писать и не пожалел трудов, чтобы внушить ему надлежащие нравственные и религиозные правила. Он еще находился тогда в услужении у священника, но был на время отпущен домой, так как незадолго перед тем перенес оспу.

Я так подробно остановился на характере этого молодого человека, – добавил Бут, – чтобы вы не удивлялись потом тем историям, которые я расскажу вам о нем позже.

А теперь, сударыня, я собираюсь задержать ваше внимание на одном из тех удивительных происшествий, которые бывают вызваны таким стечением обстоятельств, что считается, будто они не могут быть следствием простой случайности, и это порождает в суеверных умах веру в Фортуну и прочие вымышленные существа.

Трудно передать, с каким нетерпением ожидали мы теперь появления доктора Гаррисона: ведь с тех пор, как мы отправили нашего посыльного, прошло уже более чем достаточно времени, которое, поверьте, не показалось нам короче, чем на самом деле, – как вдруг кормилица, вышедшая по какому-то делу наружу, поспешно вбежала в комнату с криком: «Ох, дорогая моя барышня, к дверям только что подъехала карета вашей матушки!» При этих словах Амелия сделалась белее полотна, и я испугался, как бы она не упала без чувств, если только можно сказать «испугался» о человеке, который и сам едва сохранял способность что-либо чувствовать и находился в состоянии не намного лучшем, нежели мой ангел.

И вот в эту ужасную для нас обоих минуту, когда Амелия, с помертвевшим лицом, какие изображают обычно у привидений, упала в кресло, а я, с лицом, вероятно, столь же бледным, приник к ее ногам, в то время как кормилица с горестными возгласами брызгала на лицо Амелии водой, в комнату вошла миссис Гаррис. При виде нас она немедленно бросилась в кресло и потребовала подать стакан воды, который поднесла ей Бетти, ее дочь, ибо кормилица ничего не видела и не слышала, если, по ее мнению, молодой барышне угрожала опасность.

Вслед за ними появился священник; он сразу же подошел к Амелии и, выразив свое удивление увиденным, взял ее за руку, назвал своей маленькой усладой и стал уверять, что ее окружают сейчас одни только друзья. Потом он подвел ее, едва державшуюся на ногах, к миссис Гаррис. Амелия опустилась было перед матерью на колени, но доктор поднял ее со словами: «Дитя мое, преклоняй колени только перед Всевышним». Впрочем, мне нет нужды описывать вам всю своеобычность этого человека, ведь вы и без того так хорошо его знаете и, должно быть, не раз слыхали, как он возражал против нередкого среди лас обычая обращаться к человеку, принимая позу крайнего смирения, какая подобает нам лишь при обращении к Высшему Существу.

Однако не стану больше утомлять вас такими подробностями. Довольные тем, что священник быстро примирил миссис Гаррис с нами и со всем случившимся, мы отправились прямо в церковь, поскольку доктор заблаговременно получил для нас разрешение венчаться без предварительного оглашения.[78]

– А где же обещанное вами забавное происшествие? – воскликнула мисс Мэтьюз. – Право же, вы возбудили во мне больше любопытства, нежели сумели удовлетворить.

– Что ж, сударыня, – отвечал он, – ваш упрек справедлив; похоже, что я забыл об этом; но тут нет ничего удивительного, если вы примете в соображение сколько интересного в рассказываемой мной истории. Однако прежде чем перейти к этому происшествию, я должен рассказать вам о том, что произошло после бегства Амелии из материнского дома. Миссис Гаррис устремилась сначала вместе со слугами в погоню за нами (так она полагала) по дороге, ведущей в город, но дорогу так развезло и дождь так неистовствовал, что она укрылась от него в придорожном трактире, находившемся в полумиле от ее дома; оттуда она послала за каретой, в которой вскоре и направилась вместе с дочерью в город, где тотчас же после прибытия послала за священником, постоянным ее личным советником во всех делах. Они просидели вдвоем всю ночь, и священник все пытался образумить миссис Гаррис силой убеждения, но все было тщетно, хотя, как он сообщил мне, мисс Бетти вторила ему, обращая к матери самые пылкие мольбы.

При этих словах мисс Мэтьюз рассмеялась, и Бут осведомился о причине ее веселья. После многочисленных извинений она наконец призналась.

– Это первый добрый поступок мисс Бетти, о котором мне довелось услышать; более того, – прибавила она, – вы уж простите мне такое мнение о вашей свояченице, но я всегда считала ее хитрейшей лицемеркой.

Бут со вздохом подтвердил, что мисс Бетти, как ему кажется, и в самом деле далеко не всегда отличалась добротой, а затем после некоторого раздумья продолжал:

– Если вам угодно будет припомнить, сударыня, мы отправили сына кормилицы к священнику с устным сообщением, в котором лишь уведомляли, где мы находимся, и просили навестить нас или же послать за нами карету, которая доставила бы нас в любое место, где ему удобно встретиться с нами. Все это надлежало передать только самому священнику, и мы велели нашему посыльному, если того не окажется дома, разыскать его, где бы он ни был. Вот он и выполнил все в точности, как мы ему наказали, и выложил наше послание священнику в присутствии миссис Гаррис.

– Ну и бестолочь! – воскликнула мисс Мэтьюз.

– Нисколько, – возразил Бут. – Напротив, он очень разумный малый, как вы, возможно, сами потом убедитесь. У него не было ни малейшего основания предполагать, что тут надобно что-то утаивать: ведь мы приняли все меры, чтобы он ничего не заподозрил. Так вот, сударыня, это происшествие, казавшееся столь злополучным, обернулось для нас весьма удачно. Как только миссис Гаррис услышала эту весть, она буквально впала в неистовство от ярости и обвинила доктора в сговоре с нами и в том, что он содействовал моему умыслу похитить ее дочь.

Священник, который до тех пор старался только умиротворить мисс Гаррис, заговорил теперь другим тоном. Признавая ее обвинение справедливым, он всячески отстаивал свою правоту. Он сказал, что никогда не вмешивался в чужие семейные дела, а посему не стал бы заниматься и ее делами иначе как по ее просьбе, но поскольку миссис Гаррис сама сделала его своим поверенным, он позаботится о том, чтобы выполнить свой долг с честью и прежде всего оберечь молодую девушку, к которой питает глубочайшее уважение, «потому что на свете (и, клянусь небом, он сказал истинную правду) никого нет достойней, благородней и великодушней. «Ведь вы, сударыня, – напомнил священник, – сами дали согласие на их брак», и тут он высказал такие суждения обо мне, какие скромность не позволяет мне повторить.

– Нет уж, – воскликнула мисс Мэтьюз, – я настаиваю, чтобы вы хоть раз одержали над ней победу. Мы, женщины, не любим, когда при нас восхваляют другую, но я искуплю эту вину, выслушав похвалы мужчине и притом такому мужчине, – прибавила она, взглянув на него с вожделением, – которого вряд ли смогу поставить в своем мнении еще выше.

– Повинуюсь вашей воле, сударыня, – продолжал Бут. – Доктор Гаррисон по доброте души своей заявил, что постарался вникнуть в мой характер и пришел к заключению, что я почтительный сын и любящий брат. Если человек хорошо выполняет свой долг в этом отношении, тогда у нас есть достаточное основание надеяться, что он поведет себя надлежащим образом и во всех остальных. А закончил он так: речь, как он сказал, идет о счастье Амелии, о ее сердце, более того, о ее добром имени, и, поскольку ему суждено было стать причастным к решению ее судьбы, он намерен довести это дело до конца; с этими словами доктор вынул из кармана разрешение на брак без церковного оглашения и объявил миссис Гаррис, что без промедления готов совершить брачный обряд там, где найдет ее дочь. Эта речь священника, его голос, торжественный вид и все его поведение, определенно рассчитанное на то, чтобы внушить благоговение и даже трепет, довольно-таки устрашили бедную миссис Гаррис и произвели куда более ощутимое воздействие, нежели любые его доводы и увещевания, а что затем воспоследовало, я вам уже рассказал.

Вот так вследствие злополучной случайности – отсутствия пера, чернил и бумаги и нашей боязни доверить гонцу свою тайну – миссис Гаррис узнала всю правду, а это заставило священника пустить в ход самые крайние средства, что и привело к счастливому исходу, о котором вы слышали и которого, как считала моя матушка, нам бы не видать, если бы в ту минуту, когда все раскрылось, доктор Гаррисон не выказал такую решимость.

Вот таким образом, сударыня, я женился на Амелии, и вы, возможно, подумаете, что более полного счастья мне и вообразить было нельзя. Вероятно, так оно тогда и было, и все же, положа руку на сердце, должен сказать, что любовь, которую я тогда питал к Амелии, несравнима с тем чувством, которое я питаю к ней теперь.

– Счастливая Амелия! – воскликнула мисс Мэтьюз. – Если бы все мужчины походили на вас, то все женщины были бы счастливыми; да что там, никто бы тогда с горем не знался. Признаться по совести, я убеждена – половина человеческих бедствий проистекает вследствие отвратительного непостоянства вашего пола по отношению к нам, женщинам.

Здесь мы и закончим эту главу, дабы предоставить читателю возможность основательно поразмыслить над высказанными выше соображениями.

Глава 8, в которой наши читатели, возможно, разойдутся во мнениях относительно поведения мистера Бута

Бут между тем продолжал свой рассказ следующим образом:

– В первые месяцы нашего брака событий, достойных упоминания, не произошло. Полагаю, мисс Мэтьюз, мне нет нужды говорить вам, что я нашел в моей Амелии образец совершенства. На первых порах только миссис Гаррис причиняла нам некоторое беспокойство. Ее согласие на наш брак нельзя было назвать добровольным – она вынуждена была уступить настояниям доктора, однако со временем стала смотреть на наш союз все более благосклонно и в конце концов, казалось, вполне с ним примирилась. Мы в немалой степени приписывали это доброму влиянию мисс Бетти, которую я всегда считал своим другом. Она очень содействовала побегу Амелии, о чем я не успел сказать прежде, и при всех обстоятельствах держалась – по крайней мере внешне – безукоризненно, как по отношению ко мне, так и к своей сестре, и потому мы полагали ее преданнейшей своей сторонницей.

Примерно полгода спустя после нашей женитьбы к моему полку присоединили еще две роты, в одной из которых я получил должность лейтенанта. В связи с этим мисс Бетти впервые обнаружила свой нрав, навлекший впоследствии на нас не одно суровое испытание.

– А что я вам говорила, сударь, – вставила мисс Мэтьюз. – Выходит, мое мнение об этой особе было справедливым. Нет, нет, не убеждайте меня, будто у придирчивой ханжи могут быть какие-то добродетели и…

Тут мисс Мэтьюз запнулась, не найдясь, чему уподобить свое отвращение, и Бут продолжал:

– Вероятно, вы помните, сударыня, между мной и миссис Гаррис с самого начала был уговор, что все полученное за женой приданое я перепишу на Амелию за вычетом определенной суммы, которая должна быть истрачена на мое продвижение по службе, но, поскольку наше бракосочетание происходило при уже известных вам теперь обстоятельствах, этот наш уговор так и не был выполнен. И с того дня, как я стал мужем Амелии, ее мать ни разу ни единым словом об этом не обмолвилась; что же до меня, то, признаюсь, я еще не очнулся от того блаженного сна, в котором пребывал, убаюканный обладанием Амелии.

При этих словах мисс Мэтьюз вздохнула и устремила на Бута взор, исполненный необычайной нежности, а он тем временем продолжал свой рассказ:

– Как-то утром, вскоре после моего повышения по службе, миссис Гаррис воспользовалась случаем поговорить со мной по этому поводу. Она сказала, что поскольку должность лейтенанта досталась мне даром,[79] она была бы непрочь ссудить меня деньгами, чтобы содействовать получению мной следующего чина, и если потребуется сумма больше той, о которой шла речь прежде, то она за этим не постоит, поскольку очень довольна моим отношением к ее дочери. При этом она выразила надежду, что я по-прежнему согласен остальную часть полагающегося Амелии приданого отказать супруге.

Я от всего сердца поблагодарил ее за материнскую доброту и сказал, что если бы обладал целым миром, то и его охотно положил бы к ногам моей Амелии. Да что там, Бог свидетель, я не пожалел бы и десяти тысяч миров!

Пылкость моих чувств пришлась, судя по всему, миссис Гаррис по душе, и в заключение нашего разговора она обещала немедля послать за стряпчим и отдать ему необходимые распоряжения.

С этого времени в поведении мисс Бетти произошла разительная перемена. Она держалась теперь с сестрой, точно так же, как и со мной, куда более сдержанно. Она раздражалась и выходила из себя по малейшему поводу; она нередко пускалась теперь в рассуждения о пагубных последствиях неразумных браков, особенно в присутствии матери; и стоило мне на людях выказать ненароком свою любовь к Амелии или вымолвить ласковое слово, как она непременно роняла едкое замечание насчет недолговечности чересчур пылких страстей, а если я заговаривал о своей привязанности к жене, ее сестра выражала любезное желание услышать от меня те же слова лет через семь.

Но все это пришло нам в голову гораздо позднее, по зрелом размышлении, а тогда мы с Амелией были слишком поглощены своим счастьем и не замечали, что у кого на уме.

К нашему несчастью дела вынудили стряпчего миссис Гаррис задержаться в Лондоне на целый месяц, а поскольку миссис Гаррис ни в коем случае не хотела прибегнуть к услугам другого юриста, решение нашего вопроса было отложено до его возвращения.

Амелия, которая уже ждала ребенка, часто выражала крайнюю тревогу при мысли, что меня могут со временем отправить вместе с полком в чужие края; она не уставала повторять, что разлука со мной, случись это даже и при других обстоятельствах, неминуемо разобьет ей сердце. Эти опасения выражались ею с такой кротостью и так меня трогали, что во избежание подобного оборота событий, я попытался добиться с помощью обмена перевода в королевскую конную гвардию, которую очень редко когда посылают за границу, разве только если войсками командует сам король. Вскоре я нашел офицера, изъявившего согласие поменяться со мной, и мы договорились об условиях, а миссис Гаррис распорядилась приготовить необходимую сумму денег наличными, которую я должен был уплатить; мисс Бетти открыто всему этому противилась, доказывая матери, что такой обмен имел бы для меня крайне неблагоприятные последствия и после этого мне и надеяться будет нечего на повышение по службе; она не упускала случая поделиться с матерью измышлениями, порочащими мою солдатскую честь.

Когда все уже было согласовано и были выписаны оба патента на должности, так что дело оставалось только за королевской подписью, как-то раз после моего возвращения с охоты ко мне подбежала Амелия и, крепко меня обнимая, воскликнула: «О, Билли, у меня есть для тебя новость, и я так рада! Твой перевод – вот это удача так удача! Ведь твой прежний полк отправляют в Гибралтар![80]»?

Эту новость я выслушал далеко не с таким восторгом, с каким Амелия мне ее сообщила. Я холодно ответил, что раз так, то мне остается лишь от души надеяться, что оба патента уже подписаны. «Что ты говоришь? – ответила с нетерпением Амелия. – Ведь ты уверял меня, что все давно улажено. Твой вид меня пугает до смерти». Впрочем, эти подробности, пожалуй, излишни. Одним словом, с той же самой почтой я получил письмо от офицера, с которым должен был меняться; он настаивал на том, что, хотя его величество король и не подписал еще патенты, наш уговор остается в силе, и потому он считает своим правом, и вместе с тем просит об этом как об одолжении, дабы он мог отправиться в Гибралтар вместо меня.

Это письмо окончательно прояснило для меня положение дел. Теперь я знал, что патенты еще не подписаны и, следовательно, обмен не завершен, а значит у этого офицера нет ни малейшего права настаивать на отъезде вместо меня; что же касается его просьбы – сделать ему такое одолжение, то я слишком хорошо сознавал, что должен буду заплатить за это своей честью. Я оказался теперь перед выбором, ужаснее которого едва ли можно вообразить, и не стыжусь признаться, что честь, как я обнаружил, не в такой мере возобладала во мне над любовью, как то подобало. Мысль о необходимости покинуть Амелию в ее нынешнем положении, обрекая ее на страдания, быть может, даже на гибель или безумие, была для меня непереносима, и ничто кроме чести не могло бы ей противостоять хотя бы мгновение.

– Едва ли сыщется на свете женщина, – вскричала мисс Мэтьюз, – которой малодушие мужчины внушало бы такое презрение, как мне, и все же я склонна думать, что в данном случае вы проявили чрезмерную щепетильность!

– Но, согласитесь, сударыня, – ответил Бут, – что с каждым, кто хоть немного погрешит против законов чести, обращаются как с величайшим преступником. Тут уж не жди ни прощения, ни пощады; и тот, кто не сделал все от него зависящее, – не сделал ничего. Но если этот разлад так мучил меня, когда я оставался один, то каково же мне было в присутствии Амелии? Каково было выносить ее вздохи, слезы, муки, ее отчаяние? И считать себя жестокой причиной ее страданий? А ведь так оно и было. Как мог я мириться с мыслью, что в моей власти мгновенно избавить ее от терзаний и отказывать ей в этом.

Мисс Бетти вновь стала моим другом. В последние две недели перед тем она едва удостаивала меня словом, но зато теперь превозносила до небес и не менее сурово порицала сестру, повинную, по ее мнению, в постыднейшей слабости, поскольку та предпочитала мою безопасность сохранению моей чести; однако я не стану сейчас повторять все ее злобные словечки по этому поводу.

В самый разгар этой бури приехал пообедать с миссис Гаррис наш добрый священник, который по моей просьбе высказал свое мнение на сей счет.

Здесь речь Бута была прервана появлением постороннего, которого мы представим в следующей главе.

Глава 9, содержащая сцену совсем в другом роде, нежели все предыдущие

Вошедший был не кто иной, как смотритель или, если вам угодно (ибо так было угодно ему самому именовать себя), управитель тюрьмы.

Он вторгся в камеру с такой бесцеремонностью, что слабая внутренняя задвижка не выдержала и дверь распахнулась настежь. Едва перешагнув порог, смотритель уведомил мисс Мэтьюз, что у него для нее очень хорошие новости, а посему с нее причитается бутылка вина.

Как только это требование было удовлетворено, он известил мисс Мэтьюз, что раненый ею джентльмен остался жив и его рану не считают смертельной; пострадавший просто лишился сознания из-за потери крови, а возможно, и от испуга, «а посему, сударыня, – продолжал смотритель, – я полагаю, что если вы примете соответствующие меры, то уже завтра утром вас можно будет освободить под залог.[81] Я ожидаю сегодня вечером стряпчего, и, если вы ему доверитесь, могу поручиться, что все уладится. Конечно, что и говорить, ради этого придется выложить денежки, дело известное. Люди, что и говорить, рассчитывают в таких случаях немного поживиться, не без этого. Но что касается меня, то я никогда не держу арестованных дольше, чем предписано законом, ни в коем случае. Как только мне становится известно, что их можно выпустить под залог, я непременно тотчас же их об этом извещаю и никогда ничего за это не требую, ни в коем случае. Я всегда предпочитаю предоставлять такие вещи на собственное усмотрение джентльменов и леди. И сроду еще не бывало, чтобы я заподозрил джентльмена или леди в отсутствии щедрости».

Мисс Мэтьюз отнеслась к этим дружеским заверениям довольно-таки пренебрежительно. Она заявила, что ни в чем не раскаивается и что новость нимало ее не трогает. «Если этот презренный человек жив, – воскликнула она, – то большего негодяя на свете не сыщешь, вот все, что я могу сказать», и, не обмолвясь ни словом относительно своего освобождения под залог, она вместо этого попросила начальника тюрьмы оставить ее опять наедине с мистером Бутом.

– Ну, что ж, сударыня, – ответствовал смотритель, – если у вас нет наличных денег, чтобы внести залог, то, пожалуй, вам лучше будет пробыть здесь немного дольше, нежели платить непомерную цену. Кроме того, через день-другой, когда жизнь джентльмена будет уже вне всякой опасности, те, кто сейчас, что и говорить, рассчитывают на солидное вознаграждение, уже ничем не смогут поживиться. А в тюрьме, что и говорить, у вас ни в чем не будет недостатка. За деньги здесь можно получить все самое лучшее, будь то из еды или из питья, а ведь ради чего-нибудь съедобного или горячительного не станешь, как я выражаюсь, воротить нос и от самой захудалой харчевни. А капитану вовсе и незачем было в первый день, как он сюда попал, так уж стыдиться назвать себя; мы тут всяких перевидали – и капитанов, и прочих благородных джентльменов, и ничего в том зазорного, как я выражаюсь, для них нет. Многим благородным джентльменам, позвольте мне это заметить, капитан Бут, позвольте мне это заметить, случается иногда угодить в места и вполовину менее их достойные.

– Я вижу, сэр, – ответил Бут, несколько смутившись, – вам известны не только мое имя, но и мой чин.

– Разумеется, сэр, – воскликнул смотритель, – и тем большее почтение вы у меня вызываете! Я люблю армейских офицеров. Сам прежде служил в конногвардейском полку лорда Оксфорда.[82] Я, правда, был рядовым солдатом, однако у меня было достаточно денег, чтобы купить должность квартирмейстера, но тут мне взбрело в голову жениться, а жена не хотела, чтобы я продолжал служить, она непременно желала, чтобы я стал человеком штатским, и вот так пришлось мне взяться за нынешнее мое занятие.

– Честное слово, – ответил Бут, – просто замечательно, что вы посчитались с желаниями своей супруги; однако, прошу вас, удовлетворите мое любопытство – скажите, как вы дознались, что я служил в армии? Ведь моя одежда, я думаю, никак не могла меня выдать.

– Выдать! – повторил смотритель. – Надеюсь, здесь никто никого не выдавал… я не из тех, кто способен выдать ближнего. Да ваша пугливость и недоверчивость наводят человека на мысль, что здесь кроется нечто большее. Но если это и в самом деле так, то, обещаю вам, – вы можете, не опасаясь, выложить мне все, как есть. Вы уж извините, что я навязываюсь вам с советом, но ведь чем раньше, тем лучше. Иначе другие вас опередят, а в таких случаях, кто первым поспел, тот первым и съел, вот и все. Доносчики, тут сомнения нет, не стоят доброго слова, и по своей воле никто из них не стал бы осведомителем – толпа очень уж сурово с ними расправляется;[83] конечно, быть чересчур откровенным

– Дело рискованное, но, когда с одной стороны обещают безопасность, да еще и немалое вознаграждение впридачу, а с другой – грозит виселица[84]… стоит ли гадать, какой выбор сделает человек рассудительный.

– Что, черт побери, вы хотите всем этим сказать? – вскричал Бут.

– Ничего обидного, я надеюсь, – заверил смотритель, – Ведь я говорю для вашей же пользы, и, если вам когда и случалось спроворить в свой карман… вы, конечно, понимаете, что я имею в виду.

– Решительно ничего, – ответил Бут, – клянусь честью.

– Ну-ну, – язвительно усмехнулся смотритель, – раз уж вы такой недоверчивый, придется вам самому расхлебывать последствия. Правда, что касается меня, то я не доверил бы Робинсону и двух пенсов, не сосчитав их перед тем.

– О чем идет речь? – воскликнул Бут. – И что это еще за Робинсон?

– Так вы, выходит, и Робинсона не знаете! – воскликнул смотритель, начиная горячиться. Услышав отрицательный ответ, смотритель в явном изумлении закричал: – Что ж, в таком случае, капитан, должен вам заметить, что вы похлеще всех тех джентльменов, какие мне попадались! И, однако, скажу вам вот что: стряпчий и мистер Робинсон сегодня днем чуть ли не полчаса шушукались насчет вас. Я случайно расслышал, как они несколько раз упоминали капитана Бута, и что касается меня, то я не поручусь, что мистер Мэрфи уже не занялся вашим делом, однако если вы выдадите мне кого-нибудь из тех, кто промышляет на дорогах, или сообщите о чем-нибудь еще в том же роде, тогда я тотчас же отправлюсь к его милости судье Трэшеру; полагаю, что пользуюсь у него достаточным доверием и он согласится выслушать ваши показания.

– Так вы, значит, – воскликнул Бут, – и в самом деле принимаете меня за разбойника с большой дороги?

– Надеюсь, капитан, я не сказал вам ничего обидного, – заметил смотритель, – сейчас такие времена, что на свете сыщется немало людей похуже, чем разбойники. Ведь бывает, что джентльмены оказываются в стесненных обстоятельствах, а при таком положении, по-моему, нет средства благороднее, нежели промышлять на дорогах. К этому средству прибегало, как мне известно, немало храбрецов – причем людей куда как достойных.

– Ну вот что, сударь, – прервал его Бут, – запомните, я вовсе не из тех благородных джентльменов, к которым вы меня причисляете.

Мисс Мэтьюз, которая долгое время не лучше мистера Бута понимала, к чему клонит смотритель тюрьмы, едва уразумев смысл его слов, вспыхнула от гнева, куда большего, нежели подозреваемый в разбое джентльмен.

– Да как вы смеете, – обрушилась она на смотрителя, – порочить человека благородного происхождения, да к тому же еще имевшего честь служить в войсках его величества, о чем, как вы сейчас признались, вам стало известно? Если по причине каких-то несчастий он и очутился здесь, то у нас, я все же полагаю, нет законов, позволяющих таким молодчикам, как вы, безнаказанно оскорблять его.

– Молодчикам – пробормотал смотритель… – Я бы не советовал вам, сударыня, говорить со мной таким тоном.

– Так вы еще смеете мне угрожать? – закричала мисс Мэтьюз в ярости. – Попробуйте только хоть капельку злоупотребить своей властью – и вы мне за это еще сполна заплатите.

Вспыхнувшая вслед за тем ожесточенная перебранка продолжалась до тех пор, пока Бут не вмешался и не успокоил смотрителя, который, по правде сказать, и сам непрочь был пойти на мировую, поскольку вступил в неравный бой. Да и помимо прочего ему отнюдь не хотелось сердить мисс Мэтьюз, которой, как он ожидал, предстояло на следующий день быть выпущенной на поруки и у которой осталось больше денег, нежели по его расчетам она должна была унести с собой из тюрьмы, а что касается применения к ней каких-нибудь насильственных или недозволенных мер, то эта дама обнаружила слишком решительный норов, чтобы ее можно было этим устрашить. А посему управитель тюрьмы чрезвычайно учтивым тоном объявил, что если он чем-нибудь задел джентльмена, то искренне просит у него прощения; знай он раньше, что тот и в самом деле капитан, ему бы и в голову не пришло питать подобные подозрения, однако в тюрьме кого только не величают капитанами;[85] иногда так обращаются и к джентльменам, вообще никогда не состоявшим на военной службе или в лучшем случае служившим рядовым, как он сам, например.

– Да ведь вы и сами признаете, – продолжал смотритель, что одеты не очень-то по-военному (на Буте и впрямь была одежда из простой фланели), и кроме того» как говорит стряпчий, noscitur a sosir,[86] и это очень верно подмечено. А ведь большего негодяя, чем Робинсон, про которого я вам говорил, на свете не сыщется. Поверьте, я никоим образом не хотел бы, чтобы против вас затеяли что-нибудь худое. Но, если даже так оно и есть, я по мере своих сил постараюсь повлиять на стряпчего и предотвратить их затею. Среди своих собратьев-юристов мистер Мэрфи, что и говорить, один из самых толковых; это вынуждены признать даже его враги, а поскольку я по возможности рекомендую обращаться именно к нему по любому вопросу (а таковых в тюрьме, можете не сомневаться, возникает более, чем достаточно), то, что ж, при новом раскладе он ничуть не пострадает. Во всяком случае я могу рассчитывать, что он не примкнет к заговору с целью погубить кого-либо из моих друзей, по крайней мере, если я его об этом попрошу. Хотя, я уверен, он не мог бы вести себя честно, даже если бы очень этого пожелал.

Из дальнейших его слов Буту стало ясно, что Робинсон был не кто иной, как тот самый шулер, которому он проиграл все свои деньги. Но тут мисс Мэтьюз, не скрывавшая своей досады по поводу того, что ее беседу с мистером Бутом прервали так надолго, убедила смотрителя оставить их вдвоем. Как только он удалился, мистер Бут стал поздравлять ее в связи с известьем о том, что раненый ею джентльмен, судя по всему, выздоравливает. На что его собеседница, немного помедлив, ответила:

– Есть одно обстоятельство, о котором вам, возможно, нелегко будет догадаться, но вследствие которого ваши поздравления куда для меня приятней, нежели известие о том, что негодяй избежал заслуженной им участи; оно прервало ваш рассказ, мое любопытство осталось неутоленным, а подобную потерю ничто неспособно возместить. Теперь, однако, я надеюсь, нас не будут больше беспокоить, и вы сумеете завершить свою историю. Насколько я припоминаю, вы говорили о своих муках, вызванных необходимостью покинуть Амелию… счастливицу Амелию.

– Но как вы можете называть ее счастливицей, когда она переживала столь трудную пору? – воскликнул Бут.

– Да, она была счастлива, конечно же, счастлива, невзирая на все невзгоды, – ведь у нее был такой муж. У меня по крайней мере, испытавшей противоположную участь, есть все основания так думать; но мне от рожденья не суждено быть счастливой. Я могу повторить вслед за поэтом:

Мой жребий черной тушью рок чертил,

И тушь на имени пятном разлил.[87]

– Нет, нет дорогая мисс Мэтьюз, – возразил Бут, – вы должны, вы преодолеете эти мрачные мысли. Судьба, я надеюсь, уготовила вам еще много счастливых дней.

– Вы верите в это, мистер Бут? – спросила она. – Ведь вы, конечно же, помните совсем другое…, вы должны это помнить… потому что вы не могли это забыть. Никакая Амелия на свете не могла совсем стереть это из вашей памяти… не в нашей власти распоряжаться своей памятью. Конечно, будь на то моя воля, я могла бы думать… впрочем, я сама не знаю, что говорю. Прошу вас, продолжайте ваш рассказ.

Бут исполнил ее просьбу с такой поспешностью, словно обрадовался представившейся возможности. Сказать по правде, если бы связать воедино все нечаянные обмолвки мисс Мэтьюз, то, вероятно, можно было бы прийти к некоторым умозаключениям, для верного супруга не слишком благоприятным. Итак, Бут без промедления приступил к дальнейшему рассказу, что описано в третьей книге нашей истории.

Книга третья

Глава 1, в которой мистер Бут продолжает свой рассказ

– Если не ошибаюсь, сударыня, – возобновил рассказ Бут, – смотритель тюрьмы прервал меня, когда я собирался сообщить вам мнение доктора Гаррисона.

Так вот, выслушав доводы обеих сторон, то есть миссис Гаррис, предпочитавшей, чтобы я остался, и мисс Бетти, считавшей, что мне следует отправиться вместе с полком, он высказал наконец и свое суждение. Что же до Амелии, то она молча плакала, да и сам я чувствовал себя ненамного лучше.

– Поскольку новые назначения еще не подписаны, – сказал священник, – то вы, надо полагать, продолжаете числиться в своем прежнем полку, а посему, по моему мнению, должны принять участие в этой экспедиции; этого требует ваш долг перед королем и отчизной, чьим хлебом вы вскормлены, а такого рода долг слишком высок, чтобы допустить хоть малейшее небрежение. Кроме того, вы обязаны так поступить из чувства самоуважения: ведь общество, которое могло бы по справедливости вас порицать, останься вы дома, даже если бы для этого у вас были веские основания, не поступит с вами и в данном случае так же беспристрастно: вам следует тогда ожидать, что любое обстоятельство, свидетельствующее против вас, будет преувеличено, а большая часть того, что может послужить вам оправданием, – обойдено молчанием, и вас без всякого снисхождения заклеймят как труса. Поскольку злокозненный нрав людей, равно как и жестокое удовольствие, которое они получают, губя чужие репутации, слишком хорошо известны, то польза, которую нам следует извлечь из этого знания, заключается в том, чтобы не давать никакого повода для укоризны; ибо, как ни плох этот мир, он редко когда осуждает какого-либо человека без всякого даже пусть самого незначительного с его стороны повода и, хотя этот повод, возможно, в десять тысяч раз преувеличивается, нам не следует забывать, осуждая такое злонамеренное преувеличение, что причиной тому – наше собственное неблагоразумие. Помни, мой мальчик, на карту поставлена твоя честь, а ты прекрасно знаешь, что при таких обстоятельствах честь солдата – вещь очень деликатная. Это сокровище, и тот, кто хочет похитить его у тебя, тот, без сомнения, твой враг. А посему ты должен считать своим врагом каждого, кто, желая, чтобы ты остался, лишит тебя твоей чести.

«Ты слышишь это, сестра?» – воскликнула мисс Бетти. «Да, слышу, – ответила Амелия с такой твердостью, какой я никогда прежде у нее не замечал, – и сохраню его честь даже ценой своей жизни. Я сохраню ее, если для этого требуется такая цена, и коль скоро доктор Гаррисон считает, что он должен уехать, я даю на это свое согласие. Иди, мой дорогой муж, – вскричала она, упав на колени, – и пусть все силы небесные хранят и оберегают тебя!» Я не могу без волнения повторить ее слова, – продолжал Бут, вытирая слезы, – достоинства этой женщины невозможно описать никакими словами: в ней, мисс Мэтьюз, воплощены все свойственные человеческой природе совершенства.

Не стану утомлять вас, пересказывая все последствия происшедшего и описывать ссору между миссис Гаррис и священником; почтенная дама никак не могла примириться с тем, что я оставляю ее дочь в таком положении. Обрушившись с суровыми нападками на военное сословие, она прокляла тот день, когда ее дочь вышла замуж за солдата; досталось и доктору за его содействие нашему браку. Воздержусь я также и от описания трогательной сцены, происшедшей между мной и Амелией накануне моего отъезда.

– Нет-нет, прошу вас, ничего не пропускайте, – воскликнула мисс Мэтьюз. – Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как трогательные сцены. Мне было бы приятно узнать, если это возможно, о каждом слове, произнесенном ею ивами.

– Что ж, в таком случае, – воскликнул Бут, – я, насколько это в моих силах, постараюсь исполнить ваше желание. Мне кажется, я в состоянии припомнить все до мельчайшей подробности, ведь пережитое навсегда сохранится в моей памяти.

Бут продолжил рассказ, следуя просьбе мисс Мэтьюз; однако мы не намерены навязывать ее пристрастия всем нашим читателям, и согласно нашему обычаю постараемся приспособиться к различным вкусам, поместив названную сцену в отдельной главе и посоветовав всем, кому трогательные сцены в тягость или неведомо удовольствие, доставляемое проявлением нежных чувств, пропустить несколько страниц без всякого для себя ущерба.

Глава 2, содержащая сцену в трогательном духе

– Священник, сударыня, – продолжал Бут, – провел весь вечер в доме миссис Гаррис, и я сидел с ним, пока он курил, по его выражению, последнюю трубочку на сон грядущий. Амелия удалилась к себе в комнату. Войдя к ней через полчаса, я застал ее на коленях за молитвой, а я никогда в таких случаях ее не беспокоил. Несколько минут спустя она поднялась с колен, подошла ко мне и, обняв меня, сказала, что просила Всевышнего ниспослать ей мужество в минуту самого сурового испытания, какому она когда-либо подвергалась или, возможно, подвергнется. Я напомнил ей, насколько было бы горше расставаться на смертном ложе, без всякой надежды на новую встречу, по крайней мере в сем мире. Потом я постарался умерить ее тревогу и преуменьшить подстерегавшие меня опасности, и на этот счет, пожалуй, сумел немного утешить ее; что же касается возможной длительности моего отсутствия и дальности предстоящего мне пути, то тут никакое мое красноречие не могло хоть сколько-нибудь ее успокоить. «Боже милосердный, – сказала она, заливаясь слезами, – как мне снести мысль о сотнях и тысячах миль или лиг, о тех землях и морях, которые будут пролегать между нами. Что в сравнении с этим пространство, открывающееся в нашем парке с холма, на котором я провела с моим Билли столько счастливых часов? Что такое расстояние между этим холмом и другим, самым далеким из тех, что видны с его вершины, в сравнении с расстоянием, которое будет нас разделять? Вы не должны удивляться такому сравнению, ведь, помните, на этом самом холме такое же предчувствие уже посещало мою душу. И я просила вас тогда оставить военную службу. Зачем вы не послушались меня? Разве я не говорила тогда, что с вами самая скромная хижина, которая видна нам с холма, покажется мне раем? И точно так же это было бы для меня и теперь… Почему мой Билли не может взглянуть на это так же, как я? Или моя любовь настолько сильнее его любви? Что в этом позорного, Билли? А если бы даже и было хоть что-нибудь, то разве эта хула дойдет до нашей скромной хижины? Или, быть может, счастье моего мужа заключено не во мне, а в славе и почестях? Что ж, тогда идите и добивайтесь их ценой своей Амелии! Несколько вздохов и, возможно, две-три слезы – вот и все, чем вы оплатите разлуку, а потом новые впечатления вытеснят из вашей груди мысли о несчастной Амелии; но что в моем горе послужит утешением мне? Не только никаких новых впечатлений, которые могли бы тотчас вытеснить вас из моей памяти, но напротив – все, что меня здесь окружает, будет живо воскрешать передо мной ваш любимый образ. Вот постель, на которой вы отдыхали, а вот кресло, в котором вы сидели. На этой половице вы стояли. Эти книги вы мне читали. Смогу ли я гулять среди наших цветов, не замечая особенно вами любимые или посаженные вашими руками? Смогу ли я увидеть с любезного нашему сердцу холма хотя бы один радующий взгляд предмет, на который бы вы не обратил моего внимания?» И в таком духе она продолжала свои сетования; как видите, сударыня, она рассуждала прежде всего как женщина.

– Коль скоро вы сами заговорили об этом, – заметила мисс Мэтьюз с улыбкой, – то должна вам признаться, что и я подумала сейчас о том же. Нам, женщинам, слишком свойственно думать в первую очередь о себе, мистер Бут.

– Но погодите, это еще не все! – воскликнул он. – Наконец ей в голову пришла мысль о ее теперешнем положении. «Но если, – сказала она, – даже пользуясь здоровьем, я едва ли в состоянии вынести разлуку, как же я тогда, под опасной угрозой, мучаясь родами, перенесу ваше отсутствие?» Тут Амелия остановилась и, взглянув на меня с непередаваемой нежностью, воскликнула: «Ах, неужто я такое жалкое существо, чтобы в такую пору держать вас при себе? Не должна ли я радоваться тому, что вы не услышите моих стонов и не будете знать о моих страданиях? А если я умру, разве вы не будете избавлены от ужасов расставания в десять тысяч раз более мучительного, чем нынешнее? Ступайте, уезжайте, мой Билли! Как раз те самые обстоятельства, из-за которых я более всего страшусь вашего отъезда, совершенно меня с ним примирили. Теперь я ясно вижу, что стремилась в своем малодушии опереться на вашу силу и облегчить свои страдания ценой ваших. Поверьте, любимый, мне стыдно за себя». Охваченный невыразимым восторгом я заключил ее в объятья и назвал ее моей героиней; и, без сомнения, никто еще не заслуживал этого имени больше, чем она; так мы и стояли некоторое время, не произнося ни слова и не разжимая объятий.

– Я убеждена, – сказала, вздохнув, мисс Мэтьюз, – что в жизни бывают минуты, за которые не жаль отдать целый мир.

– И вот наступило наконец роковое утро. Я старался скрыть сердечные терзания и придать лицу как можно более беспечное выражение. Амелия разыгрывала ту же роль. С напускной веселостью явились мы к семейному завтраку, а вернее сказать, чтобы присутствовать при семейном завтраке, потому что сами не в силах были что-либо проглотить. Священник в то утро больше часа беседовал с миссис Гаррис и в какой-то мере примирил ее с моим отъездом. Теперь всеми силами он пытался утешить бедную, несчастную Амелию, не прибегая, однако, к рассуждениям о том, что горевать глупо, или к советам вообще не горевать: тем и другим усердно занималась мисс Бетти. Напротив того, пастор старался любыми способами отвлечь Амелию от печальных раздумий и вызвать в душе моего ангела отрадные мысли. Дабы сократить предполагаемый срок моего отсутствия, он заводил разговор о предметах более отдаленных во времени», Так, например, он объявил, что намерен в следующем году перестроить часть своего приходского дома. «И вы, капитан, – провозгласил он, – положите краеугольный камень, обещаю вам это». Далее он долго еще распространялся на подобную тему, и это, мне кажется, заметно взбодрило нас обоих.

Амелия говорила мало и слез проронила больше, чем слов; она, видимо, решилась претерпеть свое несчастье стоически. Однако, когда доложили ужасную весть, что лошади готовы, и я, попрощавшись со всеми остальными, приблизился наконец к ней, она была не в силах дольше бороться с природой; обвив мне шею руками, она вскричала: «Прощайте, прощайте навеки; я никогда, никогда больше вас не увижу!» При этих словах на ее прелестных щечках не осталось ни кровинки, а тело безжизненно повисло у меня на руках.

Амелия так долго не приходила в себя, что и священник, и миссис Гаррис начали уже опасаться худшего; они признались мне в этом позднее, поскольку сам я в тот момент не способен был что-либо воспринимать. Да и что говорить, я, конечно, ненамного лучше владел своими чувствами, нежели дорогое существо, лежавшее в моих объятьях. Однако в конце концов наши опасения рассеялись, и жизнь вновь возвратилась в самое прекрасное обиталище, которое ей когда-либо предоставляла человеческая природа.

Я был тогда настолько испуган всем случившимся, а Амелия все еще продолжала испытывать такую слабость, что решил, невзирая на последствия, пробыть с ней еще день и как только ей сообщили об этом, она упала на колени с возгласом: «Боже милосердный, благодарю тебя за эту – пусть малую – отсрочку! Ах, если бы всю мою грядущую жизнь можно было вместить в этот драгоценный день!»

Наш добрый друг – доктор Гаррисон – остался на этот день у нас в доме. Он сказал, что собирался навестить одну семью, у которой стряслось какое-то горе, «но я, право же, не знаю, – добавил он, – зачем я должен добираться двенадцать миль до несчастья, когда его у нас и здесь предостаточно». Я не встречал человека, способного утешить лучше, чем он. Вследствие крайней природной своей доброты он получает огромное наслаждение, исполняя свой долг, а его глубокое проникновение в человеческую душу в сочетании с большим опытом делают его непревзойденным мастером, и он настолько хорошо знает, где необходимо утешить, где урезонить, а где и высмеять, что никогда не прибегает ни к одному из этих средств некстати, как это почти всегда происходит с врачевателями душ, если им недостает подлинной проницательности.

Затем доктор Гаррисон принялся представлять в комическом виде опасности осады и так в этом преуспел, что вызывал подчас улыбку даже на лице Амелии. Но что более всего ее утешало, так это доводы, которые он приводил, доказывая ей возможность моего скорого, если не немедленного возвращения. Все убеждены, говорил он, что английские войска очистят от испанцев эту местность еще до нашего прибытия туда и нам, следовательно, не останется ничего другого, как возвратиться домой.

Амелия была настолько убаюкана этими баснями, что весь вечер держалась намного лучше, нежели я ожидал. Хотя священник был не в силах разжечь в ней гордость настолько, чтобы та возобладала над любовью, все же он побудил гордость воздвигнуть преграду любви, причем столь успешно, что моя бедняжка Амелия не раз, мне кажется, льстила себя надеждой, что, как принято в таких случаях выражаться, ее рассудок одержал решительную победу над страстью, однако любовь выставила в качестве подкрепления, если только здесь уместно это слово, дорогие воспоминания и повергла в прах все, что ей противостояло.

Вечером я провел с доктором Гаррисоном еще с полчаса наедине, и он предложил мне попытаться уехать утром пораньше, когда Амелия будет еще спать, пообещав находиться поблизости, когда она проснется, дабы оказать необходимую помощь. Он прибавил, что нет ничего глупее, нежели когда друзья принуждены расстаться.

– Конечно, – заметил он, – при обычном знакомстве или светском приятельстве – это вполне безобидная церемония, но если речь идет о людях, действительно любящих друг друга, то, право, даже католическая церковь никогда не изобретала епитимьи и вполовину столь суровой, нежели та, которую мы сами столь безрассудно на себя налагаем.

Совет доктора Гаррисона пришелся мне по душе, и, поблагодарив его, я обещал, если удастся, выехать затемно. Священник пожал мне руку и от души пожелал удачи, прибавив со свойственным ему грубоватым юмором: «Ну, что ж, малыш, надеюсь, ты возвратишься, увенчанный лаврами; одна мысль по крайней мере служит мне утешением: стены крепости и море не позволят тебе дать тягу».

Расставшись с доктором, я заглянул к Амелии, которую застал за совсем другим занятием, нежели накануне вечером: она укладывала какие-то вещицы в шкатулку, которую она просила меня взять с собой. Эту шкатулку она изготовила собственноручно и как раз, когда я вошел, запирала ее.

Взгляд ее как нельзя яснее изобличал ее чувства, однако выражение лица было на сей раз спокойным, и голос звучал бодро. Немного погодя она сказала: «Вы должны беречь эту шкатулку, Билли. Непременно, Билли, и как следует… потому что…» И тут дыхание ее прервалось от переполнявшего ее волнения, пока поток слез не облегчил ей сердце, и тогда она продолжала: «… потому что я буду счастливейшей из женщин, когда увижу ее вновь». Я ответил ей, что с Божьей помощью этот день очень скоро настанет. «Скоро! – вскричала она. – Нет-нет, очень нескоро. Неделя покажется мне вечностью, и все-таки счастливый день наступит. Он придет, должен прийти, придет непременно! Да, Билли, мы встретимся, чтобы никогда больше не разлучаться, даже на этом свете, я надеюсь». Простите мне эту слабость, мисс Мэтьюз, но, клянусь душой, это выше моих сил, – воскликнул Бут, вытирая глаза. – Право же, я удивляюсь вашему терпению и не стану дольше его испытывать. Измученная столь долгой борьбой противоположных чувств и три ночи кряду не смыкавшая глаз, Амелия забылась под утро глубоким сном. В это время я и покинул ее; одевшись с наивозможной быстротой, напевая, насвистывая, лишь бы ни о чем не думать, я поспешно вскочил на коня, которого еще накануне вечером распорядился держать под седлом, и поскакал прочь от дома, хранившего мое бесценное сокровище.

Ну, вот, сударыня, повинуясь вашему желанию, я вкратце рассказал вам о том, как мы расстались, и, если, испытывая ваше терпение, утомил вас, – не взыщите. Я глубоко убежден, что такого рода сцены способны доставить усладу лишь сердцу, исполненному сострадания, да и то лишь тогда, когда обладатель его испытал то же самое.

Глава 3, в которой мистер Бут отправляется в путешествие

– Итак, сударыня, вот мы и распрощались в Амелией. Я проскакал целую милю, ни разу не позволив себе оглянуться назад, но теперь, когда я приблизился к вершине небольшого холма, последнего места, с которого, как я знал, можно еще увидеть дом миссис Гаррис, решимость изменила мне: я остановился и бросил взгляд в ту сторону. Возьмусь ли передать вам, что я в эту минуту почувствовал? Поверьте, это свыше моих сил. В моей душе теснилось одновременно столько нежных воспоминаний, что они, если мне позволено будет воспользоваться таким выражением, надрывали мне душу. И тут, сударыня, мне впервые пришло в голову, какую ужаснейшую оплошность я совершил. Дело в том, что, в спешке и душевном смятении, я забыл взять с собой шкатулку моей дорогой Амелии. Первой моей мыслью было возвратиться назад, однако последствия такого шага были слишком очевидны. Я решил поэтому послать за ней своего слугу, а самому тем временем продолжать потихоньку свой путь. Он тотчас отправился выполнять мое поручение, а я, вдоволь налюбовавшись восхитительным и дорогим сердцу видом, повернул в конце концов коня и начал было спускаться с холма, но проехав около ста ярдов, рассудил, что время терпит и вполне можно вернуться на прежнее место, дабы еще раз доставить взору томительную отраду; там я и дождался возвращения слуги, который привез шкатулку и сообщил мне, что Амелия все еще сладко спит. И тогда я решительно повернул коня и без малейших колебаний продолжил свой путь.

Я заметил, что по возвращении мой слуга… впрочем, пожалуй, уместнее будет, сударыня, сначала немного познакомить вас с ним. Он был молочным братом Амелии. Так вот, этому малому вздумалось стать солдатом, причем он непременно хотел служить под моим началом. Доктор согласился его отпустить, мать в конце концов уступила его просьбам, а меня нетрудно было уговорить записать в солдаты одного из красивейших молодцов в Англии.

Вам, думаю, легко представить, что мне небезразличен был человек, питавшийся одним молоком с Амелией, но, поскольку прежде он никогда в полку не появлялся, я не имел случая выказать ему мое расположение. Он в сущности выполнял при мне обязанности слуги, а я обращался с ним со всей ласковостью, какая только возможна по отношению к человеку его положения.

Когда я собрался перейти на службу в конную гвардию, бедняга совсем было пал духом, опасаясь, что ему в таком случае не удастся служить в одном полку со мной, хотя страхи его были, разумеется, беспочвенными. Но, как бы там ни было, он ни единым словом не выказал своего огорчения. Он, без сомнения, наделен благородной душой. Узнав, что я никуда не перехожу и что нам вскоре предстоит вместе отправиться в Гибралтар, он едва не обезумел от радости. Одним словом, бедняга крепко ко мне привязался, хотя я еще довольно долго не подозревал об этом.

И вот, когда он, как я уже упомянул, возвратился со шкатулкой, лицо его было залито слезами. Я тогда, пожалуй, несколько необдуманно, разбранил его за это. «Послушай, – сказал я, – что все это значит? Мужчина ты – или мокрая курица? Если бы я мог предвидеть, что ты будешь красоваться с такой физиономией перед противником, ни за что бы не взял тебя с собой». «Вашей милости незачем этого опасаться, – ответил он, – ведь я не встречу там человека, которого полюблю так, чтобы любовь к нему заставила меня плакать». Слова его пришлись мне чрезвычайно по душе, я счел, что они свидетельствуют о натуре чувствительной и одновременно пылкой. Я спросил его затем, что именно вызвало у него эти слезы после того, как он со мной расстался (ведь раньше их и в помине не было), и не встретил ли он у миссис Гаррис свою мать? Он ответил отрицательно и попросил никаких вопросов ему больше не задавать, прибавив, что вообще-то не склонен к слезам и надеется, что никогда больше не даст мне повода порицать его. Я упомянул об этом только, чтобы показать вам, как он был ко мне привязан, поскольку и поныне не могу объяснить его слезы ничем иным, как сочувствием к моему тогдашнему горестному состоянию. Мы проехали в тот день целых сорок миль, даже не останавливаясь, чтобы перекусить, пока не добрались до гостиницы. Там я решил переночевать и тотчас удалился в отведенную мне комнату, взяв с собой шкатулку моей дорогой Амелии: осмотр ее содержимого был для меня самым изысканным пиршеством, и никакой иной голод я не жаждал так утолить, как этот.

Я не в силах перечислить все, что Амелия уложила в эту шкатулку. Тут были и всевозможные лекарства, которыми ее снабдила мать, а та слыла в своей округе чем-то наподобие леди Баунтифул.[88] Но драгоценнее всего была для меня прядь ее волос, которую я с тех пор ношу на груди. Чего бы я тогда не отдал за портрет моего милого ангела; но месяцем раньше он исчез из ее комнаты, и у нас были все основания предполагать, что похитительницей была ее сестра; кроме нее заподозрить в этом можно было только служанку Амелии, но та отличалась сугубой честностью, и госпожа нередко доверяла ей гораздо более ценные предметы; портрет, правда, был помещен в золотую рамку с двумя или тремя бриллиантами, но стоил всего лишь около двенадцати гиней, тогда как Амелия оставляла под ее присмотром украшения, куда более дорогие.

– В самом деле, – воскликнула мисс Мэтьюз, – стоило ли сестре Амелии размениваться на столь мелкое воровство?

– На золото или бриллианты она, разумеется, не польстилась, – воскликнул Бут. – Мы отнесли это за счет злобы, которую она против нас затаила: ведь она отлично знала, что кроме самой Амелии я ничем так не дорожил, как этим маленьким портретом. Он был настолько подобен оригиналу, что даже самому Хогарту, я думаю, не удавалось добиться большего сходства. Желание досадить было поэтому единственной причиной этого безжалостного похищения, и то, как мисс Бетти себя тогда вела, достаточно убедило нас обоих в справедливости наших подозрений, хотя ни один из нас не осмелился обвинить ее, а у нее самой хватило наглости весьма настойчиво (хотя и безуспешно) требовать от Амелии, чтобы та прогнала ни в чем не повинную служанку, заявляя, что она не станет жить под одной крышей с воровкой.

При этих словах мисс Мэтьюз отпустила по адресу мисс Бетти несколько нелицеприятных выражений, каковые, пожалуй, не стоит здесь повторять, после чего мистер Бут продолжил свой рассказ.

Глава 4

Морская сцена[89]

На следующий день мы присоединились к моему полку, которому предстояло скорое отплытие.[90] Лица всех офицеров и солдат выражали одно лишь веселье и радость; я встретил среди них и своих приятелей, с которыми не виделся уже более года, и провел с ними несколько счастливых часов: образ моей бедной Амелии только изредка возникал передо мной, затмевая радости дружеской беседы. Говоря по правде, дорогая мисс Мэтьюз, даже самая пылкая страсть и та постепенно притупляется, да и разлука с ближайшими друзьями не столь непереносима, как поначалу думается. На самом деле время и расстояние врачуют то, что они, казалось, должны были бы лишь усугублять; прощаться с друзьями – все равно, что прощаться с жизнью, а ведь, говорят, ужасна не смерть, а умирание.

При этих словах мисс Мэтьюз расхохоталась и воскликнула:

– Простите меня великодушно, но я не могла удержаться от смеха, слушая, как глубокомысленно вы философствуете.

Бут ответил, что размышление о страстях всегда было его излюбленным занятием и что человек, по его убеждению, поступает всецело под воздействием возобладавшей в его душе страсти.

– Могу ли я, – прибавил он, – без крайнего презрения к себе думать о том, что есть на земле удовольствия, способные хоть на мгновение вытеснить из моей души мысли об Амелии?

В конце концов мы погрузились на транспортное судно и взяли курс на Гибралтар, однако ветер, вначале благоприятствовавший нам, вскоре стал меняться, так что несколько дней кряду нам пришлось, выражаясь морским языком, лавировать. За эти дни жизнь моряка, которая прежде меня привлекала, не показалась мне столь уж заманчивой. В крохотной узкой каюте нас, трех офицеров, швыряло вверх и вниз, и все мы страдали от морской болезни, вызванной качкой судна и усугубленной видом друг друга и зловонием. Но это была лишь малая толика тех бед, которые нас ожидали: не успели мы проплыть примерно шесть миль на запад от островов Силли,[91] как с северо-востока налетел свирепый ураган, начавший вздымать волны высотой с гору. Тому, кто никогда ничего подобного не видел, невозможно хоть сколько-нибудь похоже описать весь этот ужас. Шторм начался вечером, тучи приблизили наступление ночи, и вскоре наступила полная тьма; в течение многих часов окружавший нас мир освещался только разбушевавшимися стихиями, которые то и дело низвергали на нас вспышки или вернее целые потоки пламени. Меж тем как эти слепящие вспышки являли самые устрашающие картины нашим взорам, а рев ветра и удары волн о корабль поражали ужасом наш слух, корабль в это время по прихоти бури то вдруг взмывал вверх, чуть ли не до небес, то вдруг низвергался вниз, едва ли не на самое дно пропасти. Даже сам шкипер и тот почти утратил всякую надежду и опасался, что нас неизбежно выбросит на скалы островов Силли и разнесет в щепы. И вот пока одни на корабле молились Всевышнему, а другие искали утешения в крепких напитках, все мои мысли были заняты единственно моей Амелией. Тысячи нежных воспоминаний теснились у меня в душе. Положа руку на сердце, могу сказать, что каждая мысль о собственной участи была непременно связана с Амелией. Для меня умереть – означало расстаться с ней, и боязнь того, что мы никогда больше не увидимся, словно кинжал вонзалась мне в сердце. К тому же мысль о страхе за меня, который эта буря, достигни она ушей Амелии, вызвала бы в ее нежной душе, о тех муках, которые бы она испытывала, узнай она о моей судьбе, причиняла мне столь нестерпимую боль, что я теперь уже раскаивался в своем решении и сожалел, да, признаюсь, сожалел о том, что не послушал ее совета и не предпочел любовь в хижине всем ослепляющим соблазнам чести.

В то время как я терзался такими размышлениями, полагая гибель неизбежной, в каюту вошел шкипер и бодрым голосом стал уверять нас, что опасность миновала и корабль, без сомнения, обогнул угрожавшую нам скалу с запада. Что и говорить, эта весть всех нас троих очень обрадовала, а мой капитан, который перед тем молился на коленях о спасении, вскочил на ноги и выразил свою радость крепким словцом.

Человек, не привыкший к морю, немало бы подивился уверенности, обнаруживаемой теперь и шкипером, и всей командой: шторм бушевал с прежней неистовостью, а пробившийся дневной свет явил нам картину, способную ужаснуть даже ум, отнюдь не порабощенный страхом; но так уж велика сила привычки, и то, что человеку сухопутному внушает наихудшие опасения, нимало не заботит моряка, которого страшат лишь скалы да мели.

Однако на сей раз шкипер несколько заблуждался, потому что примерно через час после его ухода прибежал мой слуга и сообщил, что трюм наполовину заполнен водой, а матросы собираются спустить за борт шлюпку и покинуть корабль. Слуга умолял меня, если я дорожу жизнью, тотчас же последовать за ним. Я поделился этой новостью, которую он сообщил мне шепотом, с капитаном и прапорщиком, и мы втроем не медля поднялись на палубу, где шкипер не щадил красноречия, пытаясь убедить матросов, что судну не грозит никакая опасность, и в то же время использовал всю свою власть, чтобы пустить в ход трюмные насосы, которые, по его уверению, помогут справиться с водой и спасут его дорогую «Красотку Пeгги», (таково было название судна), а она, как он божился, дорога ему не меньше, чем душа.

Его поведение свидетельствовало о том, что это отнюдь не пустые слова, ибо течь была так велика и вода так стремительно прибывала в трюме, что «Красотка Пегги» была уже наполовину затоплена, прежде чем шкипера удалось уговорить покинуть корабль. Шлюпка была к тому времени подведена к борту, и шкипер, несмотря на всю свою любовь к судну, прыгнул в шлюпку. Все остальные пытались последовать его примеру, и в эту минуту я услышал крики моего слуги, звавшего меня по имени с каким-то отчаянием в голосе. Я устремился к борту, но опоздал: шлюпка, уже переполненная, отплыла от борта. Здесь, сударыня, я должен сказать о редкостном проявлении самоотверженной привязанности и преданной любви: подобных примеров, даже среди людей куда более образованных, отыщется немного. Мой бедный слуга, увидя, что он не может взять меня с собой в лодку, неожиданно прыгнул в воду и поплыл обратно к судну, а когда впоследствии я мягко попенял ему за безрассудство, он ответил, что ему легче умереть вместе со мной, нежели, оставшись в живых, сообщить горестную весть Амелии; заливаясь потоками слез, он воскликнул: «Боже милосердный, каково будет несчастной госпоже, когда она узнает об этом!» Столь трогательная забота о моей возлюбленной привязала меня к бедному малому еще больше, чем выказанная им перед тем преданность мне самому.

Но тут, сударыня, я был потрясен зрелищем, ужаснее которого едва ли можно что-либо себе вообразить: не успела лодка отъехать от судна и на четыреста ярдов, как ее поглотила безжалостная пучина; волны вздымались так высоко, что из числа людей, находившихся в лодке, ни одному не суждено было возвратиться на корабль; многие из них ужасно погибали прямо у нас на глазах, некоторые совсем близко от судна, но у нас не было ни малейшей возможности оказать им помощь.

Однако как мы ни были устрашены их участью, еще более мы страшились за себя, ожидая, что и нас самих с минуты на минуту ожидает тот же удел. Один из наших офицеров, казалось, совсем обезумел от страха. Я никогда не наблюдал более унизительного проявления всесильной власти ужаса. Правда, мне следует отдать должное этому офицеру и упомянуть, что впоследствии я видел, как он достойно вел себя в сражении, в котором был ранен, хотя и тогда, по рассказам, выражение его лица изобличало то же самое чувство страха.

На другого нашего офицера нашло (если можно так выразиться) другого рода затмение, столь же безрассудное: он, казалось, вовсе не сознавал угрожающей ему опасности. По правде говоря, этот и ряд иных примеров, коим я был свидетель, почти склонили меня к убеждению, что храбрость, равно как и трусость глупцов, проистекает от незнания того, что действительно является подлинной угрозой, а что нет; в самом деле, мы можем одинаково объяснить, почему некоторые люди демонстрируют чудеса отваги и почему дети боятся привидений. Ребенок знает только, что привидение – нечто опасное, а глупец не ведает того, что пушечное ядро таит для него смертельную угрозу.

Что касается части экипажа, оставшейся на судне, и рядовых солдат, то большинство из них были мертвецки пьяны, а их товарищи не жалели усилий, дабы встретить гибель в подобном же состоянии.

В этих ужасных обстоятельствах мы на собственном опыте убедились, что в жизни нет такого положения, которое должно было бы ввергать людей в безысходное отчаяние, ибо буря на время утихла, волнение на море заметно уменьшилось, и тогда мы увидели военный корабль, следовавший за нами на небольшом расстоянии. Те, кто находился на его борту, без труда догадались о нашем бедственном положении и стали приближаться к нам. Подойдя на достаточно короткое расстояние, они спустили нам на помощь две шлюпки. Как только эти лодки приблизились к нашему судну, они тотчас были заполнены, и я тоже поместился в одной из них, главным образом благодаря помощи моего верного слуги, преданность которого оказалась совершенно неоценимой. Правда, мне поспособствовало и то обстоятельство, что многие из находившихся на нашем судне людей, будучи пьяными, оказались не в состоянии хоть сколько-нибудь о себе позаботиться. Времени, однако, было достаточно, чтобы лодка, доставя нас, возвратилась за остальными. Так что, когда мы сделали перекличку, то недосчитались только троих из числа тех, кто остался на судне после гибели нашей шлюпки.

Наши офицеры, уже находившиеся на военном корабле, от души приветствовали капитана, прапорщика и меня. Все морские офицеры, за исключением капитана, тоже поздравляли нас, хотя и в более грубой манере, отпуская шуточки по поводу нашего спасения. Что же касается самого капитана корабля, то в течение многих часов мы его собственно и не видели, а когда он появился, то держался с такой надменностью, какой мне никогда еще не доводилось наблюдать. Важность, которую он на себя напускал, вызывала у меня скорее представление о Великом Моголе[92] или турецком султане, нежели о каком-нибудь христианском монархе. По правде сказать, наблюдая, как он расхаживает по палубе, я мог сравнить его разве что только с капитаном Гулливером,[93] важно шествующим среди лилипутов. Судя по всему, он считал себя человеком более высокой породы по сравнению с окружающими и особенно с нами, служащими в сухопутных войсках. Более того, все морские офицеры и матросы вели себя с нами и нашими солдатами таким образом, что можно было подумать, будто мы, пехотинцы, – вовсе не подданные того же самого короля, участвующие вместе с ними в одних и тех же военных действиях и защищающие одно и то же дело, а скорее пленники на борту вражеского судна. Это прискорбное явление, и последствия его нередко оказываются бедственными для наших войск: остается только сожалеть, что до сих пор не найдено средство для полного его искоренения.

Тут мистер Бут прервал рассказ, чтобы отдохнуть, а мы предоставим такую же возможность нашему читателю.

Глава 5

Прибытие Бута в Гибралтар и что с ним там приключилось

– С того дня, как нас подобрал военный корабль, – продолжал Бут, – и до нашего прибытия в Гибралтар никаких заслуживающих упоминания событий со мной не произошло. Остаток пути мы проделали вполне благополучно и скоро прибыли в тамошнюю крепость, природная неприступность которой хорошо известна во всем мире.

Неделю спустя после нашего прибытия мне выпало на долю принять участие в одной вылазке, во время которой я был ранен в левую ногу выстрелом из мушкета, и, вероятнее всего, не избежал бы жалкой гибели, либо был обязан своим спасением врагу, если бы мой верный слуга не вынес меня из сражения на своих плечах, а потом с помощью одного из своих товарищей не принес меня в крепость.

Ранение вызвало у меня лихорадку, внушавшую моему лекарю немалые опасения. Меня вновь охватило сочувствие к Амелии, и я жалел себя из сострадания к ней. Душевная тревога, порожденная этими печальными размышлениями до такой степени усугубила мое телесное недомогание, что могла повлечь за собой самые роковые последствия, если бы не дружеское участие некоего капитана Джеймса, офицера, служившего в нашем полку, моего старого знакомого и, без сомнения, одного из приятнейших собеседников и добрейших малых на свете. Этот достойнейший человек, душа и ум которого словно созданы были для всякого рода дружеских услуг, днем и ночью почти неотлучно находился при мне во все время моей болезни и, укрепляя во мне надежду, вселяя бодрость и отвлекая от мрачных мыслей, спас меня от гибели.

Поведение этого человека служит достаточным подтверждением справедливости моего мнения о том, что поступки всех людей полностью определяются их страстями: Боба Джеймса никак нельзя заподозрить в том, что он в своих поступках руководствуется соображениями религии и морали, поскольку всегда смеется над ними. И все же его отношение ко мне красноречиво свидетельствует о доброте, сравниться с которой могут, пожалуй, лишь немногие ревнители религии и морали.

– Вам незачем прилагать столько усилий, – ответила, улыбаясь мисс Мэтьюз, – чтобы убедить меня в справедливости вашего образа мыслей. Я сама сторонница той же теории. По мне эти два слова, что вы упомянули, служат лишь личинами, под прикрытием которых лицемерие способно еще ловчее обманывать окружающих. Я пришла к этому мнению с тех пор, как прочла этого очаровательного малого Мандевиля.[94]

– Простите, сударыня, – ответствовал Бут, – надеюсь, вы все же не разделяете убеждений Мандевиля, который представил человеческую природу в крайне непривлекательном виде. В своей системе он оставил без внимания лучшее чувство, которым может обладать человеческая душа и тщится доказать, что порождаемые этим чувством плоды суть следствия низменных побуждений – гордости и страха. Между тем не подлежит сомнению, что любовь точно так же существует в человеческой душе, как и ее противоположность – ненависть, и те же самые доводы в равной мере доказывают существование как одной, так и другой.

– Не берусь судить, – ответила дама, – поскольку никогда особенно над этим не задумывалась. Я знаю только, что, читая Мандевиля, верила всему, что он пишет; кроме того, он, как мне часто говорили, доказывает, что религия и добродетель – это пустые слова. Однако же, если он отрицает существование любви, то тут он, бесспорно, заблуждается. Боюсь, что я сама могу изобличить его во лжи.

– В данном случае я, сударыня, в любое время охотно готов к вам присоединиться, – заметил Бут.

– Вы в самом деле хотите присоединиться ко мне? – спросила она, пожирая его глазами. – Ах, мистер Бут, я забыла, что хотела вам сказать… что… Так на чем вы, собственно, остановились? Я не стала бы прерывать вас… но мне не терпится кое-что выяснить.

– Что именно, сударыня? – подхватил Бут. – Если только это в моих силах, то…

– Нет, нет, – сказала она, – я должна выслушать все до конца. Ни за что на свете я не позволила бы себе прервать нить вашего повествования. Да и кроме того, я не осмеливаюсь спросить об этом, так что, прошу вас, продолжайте.

– Извольте, сударыня, – воскликнул Бут. – Я, помнится, рассказывал вам о необычайно дружеском расположении ко мне капитана Джеймса; но я не могу также обойти молчанием почти беспримерную преданность бедняги Аткинсона (так звали моего слугу). Он с неизменным усердием ухаживал за мной, а когда жизнь моя была в опасности, прямо-таки не отходил от моей постели; подобного участия я никак не мог ожидать: ведь впервые я оказал ему услугу, уговорив старшего над ним офицера назначить его сержантом уже тогда, когда почти совершенно оправился от своего ранения. Бедняга! Никогда не забуду, как он был вне себя от восторга, получив алебарду;[95] мне это особенно запомнилось еще и потому, что это был один из счастливейших дней и в моей жизни: как раз тогда я получил после долгой задержки письмо от моей дорогой Амелии, сообщившей, что роды прошли благополучно и что всякая опасность миновала.

Я уже снова мог приступить к исполнению своих обязанностей, когда (так немилостива была ко мне военная судьба), вторично заступив в караул, я был тяжело контужен взорвавшимся поблизости снарядом. Меня сшибло с ног и, потеряв от удара сознание, я лежал до тех пор, пока верный Аткинсон не подоспел ко мне на помощь; он дотащил меня до моей комнаты, где тотчас препоручил заботам полкового лекаря.

Последний считал, что мое состояние на этот раз много хуже прежнего; у меня открылось кровохарканье, сопровождавшееся лихорадкой и другими угрожающими симптомами, так что опасались уже самого рокового исхода.

В этом положении образ дорогой Амелии носился в моем воображении денно и нощно; мысль о том, что я никогда больше ее не увижу, была настолько непереносима, что я уже подумывал о выходе в отставку и о возвращении домой, хотя был в это время очень плох, дабы найти утешение хотя бы в том, что умру на руках любимой. Капитану Джеймсу, однако же, удалось убедить меня отказаться от этого решения. Он сказал, что это слишком затрагивает мою честь и старался как только мог укрепить во мне надежду на выздоровление; но более всего повлиял на меня его довод, что если наихудшему из моих опасений суждено сбыться, то для Амелии лучше всего не быть свидетельницей столь печальной минуты. «Я знаю, – воскликнул он, – какой радостью будет для вас новая встреча с Амелией и каким утешением будет умереть у нее на руках, но поразмыслите над тем, что придется испытать при этих ужасных обстоятельствах ей самой, а ведь вы отвергнете любую радость, купленную ценой ее страданий». Этот довод в конце концов убедил меня, и после длительного обсуждения было решено, что Амелию не следует даже уведомлять о моем нынешнем состоянии, пока окончательно не решится, какая мне уготована участь – остаться в живых или умереть.

– О Боже милосердный! Как возвышенно и как великодушно! – воскликнула мисс Мэтьюз. – Бут, ты – само благородство, и едва ли, я думаю, найдется на свете женщина, достойная столь возвышенной любви.

Бут ответил на этот комплимент с подобающей ему скромностью, что вызвало со стороны собеседницы новый поток любезностей, а это, в свою очередь, повлекло новые выражения сердечной признательности, однако мы не станем на этом задерживаться и пойдем дальше.

Глава 6, повествующая о предметах, которые кое-кому из читателей придутся по вкусу

Более двух месяцев состояние мое оставалось неясным: течение болезни то начинало обнадеживать, то вновь заставляло опасаться худшего. И вот однажды днем в мою комнату вбежал бедняга Аткинсон, бледный и задыхающийся, заклиная меня не удивляться неожиданной вести. Дрожа от нетерпения, я спросил его, что случилось и не связано ли это хоть как-то с Амелией. Но не успел он вымолвить дорогое имя, как она сама вбежала в комнату и тотчас кинулась ко мне, восклицая: «Да, это я, я, ваша Амелия!»

Труднее всего описывать чрезвычайно трогательные любовные сцены, и обычно нет ничего скучнее подобного рода описаний.

– Как вы можете так думать? – сказала мисс Мэтьюз. – А по мне, так нет ничего более пленительного! Ах, мистер Бут, на нас, женщинах, лежит проклятье – мы нуждаемся в мужской нежности. О, если бы все мужчины были похожи на вас… но такого как вы, без сомнения, невозможно сыскать.

– Полноте, сударыня, – воскликнул Бут, – вы делаете мне слишком много чести. Да… так вот… когда первые восторги, вызванные нашей встречей, улеглись, Амелия стала мягко выговаривать мне за то, что я скрыл от нее свою болезнь, поскольку в трех письмах, написанных мной после ранения, я ни словом об этом не обмолвился и не позволил себе даже намека, на основании которого она могла бы заключить, что я отнюдь не пребываю в добром здравии. А когда я стал просить у нее прощения и объяснил ей истинную причину умолчания, она воскликнула: «О, мистер Бут, как же вы плохо знаете свою Амелию, если могли подумать, что я могла бы или хотела бы пережить вас. И разве не лучше было бы сердцу разбиться сразу при виде ужасной картины, нежели гибнуть ему постепенно? О, Билли, может ли хоть что-то на свете возместить мне утрату твоих объятий… Однако простите меня… какой смешной должна казаться вам моя любовь!

– Сколько еще раз мне убеждать вас в обратном? – возразила мисс Мэтьюз. – И что бы вы хотели от меня услышать, мистер Бут? Что из всех женщин на свете я завидую одной только миссис Бут? Поверили бы вы мне в таком случае? Надеюсь, вы… но, что я говорю? Не извиняйтесь больше, прошу вас, и лучше продолжайте.

– После сцены, – продолжал Бут, – трогательной настолько, что многие вряд ли могут ее представить, Амелия рассказала мне, что получила письмо от неизвестного лица, сообщившего ей о моем плачевном состоянии и советовавшего, если она желает еще хоть раз меня увидеть, немедленно приехать в Гибралтар. По ее словам, получив это письмо, она ни на минуту не задержалась бы с отъездом, если бы с той же оказией не получила бы также письма от меня, отличавшегося скорее большей, чем обычно, бодростью, в котором к тому же ни словом не упоминалось о моем нездоровье. Это, сказала она, до крайности озадачило ее и миссис Гаррис, а добрейший священник старался втолковать, что следует верить моему письму, а второе счесть одной из шуток, какими развлекаются в обществе все, кому не лень. Заключаются они обычно в разного рода измывательствах над ближними с целью одного оболгать, другого – обмануть, третьего – выставить на посмешище, а четвертого – подбить самому выставить себя людям на забаву, то есть, короче говоря, сделать одних мишенью всеобщих насмешек, а других – презрения, и при этом нередко ставя людей в чрезвычайно затруднительное положение, а иногда даже, возможно, навлекая на них гибель единственно потехи ради.[96]

Миссис Гаррис и священник отнесли безымянное письмо к такого рода проделкам. Мисс Бетти, впрочем, держалась иного мнения и посоветовала бедной Амелии обратиться к офицеру, прибывшему в Англию по распоряжению губернатора Гибралтара на том же самом судне, что и почта; последний столь недвусмысленно подтвердил известие о моей болезни, что Амелия решила немедленно отправиться в путь.

Мне чрезвычайно хотелось дознаться, кем было написано это письмо, но все мои попытки прояснить дело оказались тщетными. Единственным в какой-то мере близким мне человеком был капитан Джеймс, но его, сударыня, как вы можете заключить из моего рассказа, я менее всего мог бы заподозрить; к тому же он клялся мне честью, что ему ничего об этом неизвестно, а едва ли еще кто-нибудь на свете так свято берег свою честь. С моей женой, правда, был знаком прапорщик другого полка, навещавший меня иногда во время моей болезни, но очень уж было непохоже, чтобы он интересовался сторонними обстоятельствами, да он и сам утверждал, что ни малейшего понятия об этом не имеет.

– И вам так и не удалось раскрыть эту тайну? – воскликнула мисс Мэтьюз.

– Да, для меня это и по сей день остается загадкой.

– А мне сдается, – сказала она, – что я могла бы подсказать вам ответ, близкий к истине. Не вероятнее ли всего, что, когда вы уезжали, миссис Бут велела своему молочному брату извещать ее обо всем, что с вами приключится? Ах, нет, постойте… это объяснение тоже не годится: ведь она в таком случае не стала бы сомневаться, следует ли ей покинуть родную Англию сразу же по получении письма. Нет, должно быть, его написал кто-то другой; и все же моя догадка кажется мне чрезвычайно правдоподобной, потому что если бы от меня уезжал такой муж, как вы, то я, мне думается, непременно прибегла бы к такому средству.

– Нет, сударыня, это без сомнения, чьих-то других рук дело, потому как моя Амелия, я уверен, совершенно не подозревала, кто это написал, а что касается бедняги Аткинсона, то он, по моему глубокому убеждению, никогда бы не отважился на такой шаг без моего ведома. Кроме того, бедняга так почитал мою жену за те благодеяния, которые она оказывала его матери, что, вне всякого сомнения, был до чрезвычайности рад отсутствию Амелии в столь плачевное для меня время. В конце концов не так уж существенно, кто был автором письма, но я все же не мог обойти молчанием столь странное и необъяснимое происшествие.

С момента приезда Амелии и до моего полного выздоровления не произошло ничего примечательного, разве мне только следует упомянуть об удивительном поведении Амелии, исполненном такой заботы и нежности, что другого подобного примера, пожалуй, не сыскать.

– Ах нет, мистер Бут, – воскликнула мисс Мэтьюз, – вы вполне возместили ее заботы своей благодарностью. Ведь благодарность, мне думается, самое редкое качество у мужчин, а в особенности у женатых. Хранить столь благодарную память – это, конечно, много больше, чем просто отплатить за благодеяние, да и какое здесь собственно благодеяние со стороны женщины, которая, владея бесценным алмазом, радеет о себе тем, что любовно лелеет его? Говорю это не затем, чтобы принизить в ваших глазах миссис Бут. Я нисколько не сомневаюсь, что она любит вас, насколько вообще способна любить. Но мне бы не хотелось, чтобы у вас составилось низкое мнение о женщинах и вы думали, будто среди них не сыщется тысячи таких, которые способны испытывать настоящую нежность к заслуживающему того мужчине. Поверьте, мистер Бут, случись мне получить подобную весть о несчастье, происшедшем с таким мужем, ни мать, ни священник не задержали бы меня ни на минуту. Я прыгнула бы в первую попавшуюся лодку и бросила бы вызов ветрам и волнам. Ах, на истинное чувство способна лишь храбрая женщина! Не поймите меня превратно, все это сказано мной отнюдь не в осуждение миссис Бут, а в защиту моего пола, ибо, клянусь, такая похвала жене оборачивается хулой всех остальных женщин.

– Вы, конечно же, шутите, мисс Мэтьюз, – с улыбкой отозвался Бут. – Однако, если вам угодно, я стану рассказывать дальше.

Глава 7, в которой капитан, продолжая свой рассказ, останавливается на некоторых подробностях, которые, мы не сомневаемся, покажутся многим добродетельным людям неправдоподобными

– Не успел я как следует прийти в себя после болезни, как Амелия сама слегла. Боюсь, что это явилось следствием переутомления, вызванного уходом за мной, как я тому ни противился; выздоравливая, я обливался потом, и лекарь строго-настрого наказал, чтобы я лежал в это время один, но Амелию никакими силами нельзя было заставить отдыхать у себя в постели. Во время мучивших меня приступов лихорадки она, случалось, часами читала мне вслух. Стоило немалого труда уговорить ее отойти от моего изголовья и прилечь хоть ненадолго. Все эти физические тяготы вкупе с постоянной душевной тревогой за меня надломили ее слабые душевные силы и довели до опаснейшей из болезней, присущих женщинам… болезнь эта весьма распространена среди женщин благородного происхождения, однако относительно названия ее среди наших лекарей нет единого мнения. Одни называют ее душевной лихорадкой, другие – нервной лихорадкой, некоторые – ипохондрией, а иные – истерией.[97]

– О, не объясняйте мне дальше! – воскликнула мисс Мэтьюз. – Поверьте, я сочувствую вам, от всей души сочувствую. Мужчине легче перенести все казни египетские,[98] нежели жену, страдающую ипохондрией.

– Сочувствуете мне! – подхватил Бут. – Посочувствуйте лучше, сударыня, этому прекрасному существу; ведь пламенная любовь и неустанная забота обо мне, ее недостойном супруге, – вот что стало причиной хвори, ужаснее которой едва ли можно себе вообразить. Этот недуг соединяет в себе симптомы едва ли не всех болезней вплоть до помрачения рассудка. Войдя в наше положение, комендант крепости, тем более, что осада была к тому времени снята,[99] позволил мне сопровождать жену в Монпелье,[100] поскольку тамошний климат, по мнению врачей, должен был способствовать ее выздоровлению. Амелии пришлось в связи с предстоящей поездкой написать матери письмо, в котором она просила прислать ей денег и так живо представила горестное состояние своего здоровья и нашу крайнюю нужду, что это могло бы растрогать любое не лишенное жалости сердце, даже если бы речь шла о не известном ему страдальце. Ответ пришел от сестры; копия этого письма, если не ошибаюсь, и сейчас при мне. Я всегда ношу его с собой, как своего рода диковинку, и оно поразило бы вас еще больше, если бы я мог показать вам письмо Амелии.

Достав из кармана бумажник и отыскав это письмо среди многих других, Бут прочел следующее:

«ДОРОГАЯ СЕСТРИЦА.

Моя маменька, будучи в большом расстройстве, велела мне передать Вам сколь она изумлена Вашим беспримерным требованием или, как ей угодно было выразиться, распоряжением насчет денег. И еще она сказала, что Вам, моя милая, прекрасно известно, что Вы вышли за этого красномундирника вопреки ее воле и не посчитавшись с мнением всей нашей семьи (полагаю, что у меня есть основание включить в это число и себя); и все-таки, несмотря на это роковое непослушание, ее уговорили принять Вас после этого как свое дитя, но (это вам следует уразуметь) отнюдь не как свою любимицу, какой Вы были прежде. Маменька простила Вас, но сделала это движимая долгом христианским и родительским, сохраняя, однако, в. душе обоснованное убеждение в Вашем непослушании и по справедливости негодуя по этому поводу. Маменька просила напомнить Вам, что, несмотря на крайнее ее негодование, когда вы осмелились вторично ее ослушаться и, не принимая никаких резонов, отправились в странствие (должна Вам заметить, крайне предосудительное) вслед за своим молодчиком, она сочла все же необходимым выказать Вам необычайную материнскую любовь, ссудив Вам на это дурацкое путешествие не менее пятидесяти фунтов. Как же ей после этого не удивляться Вашему нынешнему требованию, которое, уступи она Вам, повинуясь слабости, Вы станете в таком случае предъявлять ежемесячно, дабы оплачивать сумасбродства молодого распутного офицера? Вы выражаете надежду, что маменька посочувствует Вашим страданиям; да, они и в самом деле вызывают у нее чрезвычайное сочувствие, как, впрочем, и у меня, хотя Вам недостало ни доброты, ни любезности ожидать добросердечия и с моей стороны. Однако я прощаю Вам все нанесенные мне обиды, как делала это и прежде. Более того, не только прощаю, но и ежедневно молюсь за Вас. Но, любезная сестрица, как Вы могли рассчитывать на благоприятный для себя исход после всего случившегося? Вам следовало прислушаться к мнению своих друзей, которые умнее и старше Вас. Я веду здесь речь не о себе, хотя и на одиннадцать месяцев с лишним старше Вас; впрочем, будь я и моложе, то и тогда, возможно, могла бы помочь Вам советом, – ведь рассудительность и то, что кое-кому угодно называть красотой, не всегда друг с другом сочетаются. Вам не следует на это обижаться, ведь в душе Вы, насколько мне помнится, всегда ставили себя выше некоторых людей, о коих другие люди были, возможно, лучшего мнения. Впрочем, стоит ли говорить о вещах, к которым я испытываю глубокое презрение? Нет, любезная сестрица, Господь не попустил, чтобы обо мне когда-нибудь сказали, что я тщеславлюсь только своим смазливым личиком… разве только если бы я могла верить мужчинам… но я их ненавижу и презираю… и Вам это прекрасно известно, моя милая, так что желаю Вам проникнуться к ним таким же презрением; впрочем, как говорит пастор, jacta est alia.[101] Вам надлежит как можно осмотрительнее распорядиться своим приданым… я хочу сказать – теми деньгами, которые маменьке угодно будет выделить Вам, поскольку все, как Вам известно, зависит от ее воли. Позвольте мне в связи с этим посоветовать Вам научиться по одежке протягивать ножки и не забывать (ибо я не могу удержаться, чтобы не сказать Вам этого, – ведь это послужит к Вашей же пользе), что ипохондрия – это болезнь, которая вовсе не пристала тому, кто держится за солдатский ранец. Не забывайте, моя милая, о том, что Вы наделали; не забывайте о том, что для Вас сделала моя маменька; не забывайте, что Вы оставили нам кое-кого на содержание, и не воображайте, что Вы единственный ребенок или любимейший, отнюдь; однако будьте так добры, не забывайте о существовании,

милая сестрица,

бесконечно любящей Вас сестры

и покорнейше преданной Вам слуги

Э. Гаррис».

– Ай, да мисс Бетти! – воскликнула мисс Мэтьюз. – Я всегда считала, что она далеко пойдет, но, клянусь, она превзошла даже самые смелые мои ожидания.

– Как вы догадываетесь, сударыня, – воскликнул Бут, – это письмо оказалось очень уж сильно действующим лекарством при тогдашнем душевном состоянии моей жены. Оно подействовало на нее столь ужасающим образом, что у нее начался мучительный припадок, и я, возвратясь домой, застал ее (она прочла письмо без меня) в самом бедственном положении; она так долго не приходила в себя, что я уже не надеялся этого дождаться, да и сам с отчаяния едва не утратил рассудок. В конце концов Амелия все же очнулась, и тут я стал ломать голову, каким образом найти необходимые средства, чтобы, не откладывая, отвезти ее в Монпелье, тем более, что теперь эта поездка стала еще более необходимой, чем прежде.

Будучи до крайности потрясен жестокостью этого письма, я, однако, не предполагал, что оно будет иметь для меня какие-нибудь неблагоприятные последствия, ибо, поскольку все в полку считали, что я женился на богатой наследнице, многие не раз изъявляли готовность ссудить меня в случае необходимости деньгами. Так что я, конечно, без особого труда мог в любое время отвезти жену в Монпелье, но она решительно противилась этой поездке, желая вернуться в Англию, коль скоро я имел на это разрешение; да и с каждым днем она чувствовала себя настолько лучше, что если бы не проклятое послание, которое я только что вам прочел, то мы могли бы уже со следующим судном отплыть.

В числе прочих офицеров нашего гарнизона один полковник не только предлагал мне деньги в долг, но даже навязывал их, поэтому я обратился теперь именно к нему, а чтобы объяснить ему, по какой причине я переменил решение, я показал ему письмо и ознакомил с истинным положением моих дел. Прочитав письмо, полковник покачал головой и после некоторого молчания выразил сожаление, что я отказался взять у него в долг прежде, поскольку теперь он так распорядился имевшимися у него средствами и раздал столько денег, что у него не осталось и шиллинга на собственные расходы.

Примерно то же самое я услышал еще от нескольких моих офицеров-сослуживцев, среди которых не нашлось человека, готового одолжить мне хоть один пенни: судя по всему, почтенный полковник, таково было мое твердое убеждение, не ограничился тем, что сам отказался мне помочь, но еще и не пожалел трудов, чтобы разгласить тайну, которую я так безрассудно ему доверил, и тем самым помешать мне стать еще чьим-либо кредитором. Такова уж природа человека: мало того, что он сам отказывает вам в услуге, так ему еще не хочется, чтобы ее оказал вам кто-нибудь другой.

Вот тогда-то я впервые испытал на себе, что отсутствие денег – это несчастье особенно тягостное именно при семейной жизни, ибо что может быть горестнее, нежели видеть какое-нибудь средство, необходимое для спасения любимого существа, и не иметь возможности приобрести его?

Вас, возможно, удивит, сударыня, что я не вспомнил при этих обстоятельствах капитана Джеймса, однако он в это время находился в Алжире (куда был послан комендантом крепости) и был прикован там к постели лихорадкой. Однако же он возвратился как раз во время, чтобы выручить меня, и сделал это с величайшей готовностью, стоило мне только заикнуться о моей беде, а добрейший полковник, у которого не осталось и шиллинга на собственные расходы, дисконтировал векселя капитана.[102] Так что вы можете, сударыня, убедиться на примере великодушного поведения моего друга Джеймса, как ложны все сатиры, огульно изобличающие пороки человеческого рода. Капитан, без сомнения, один из достойнейших людей, когда-либо рождавшихся на земле.

Но вам, возможно, приятнее будет услышать о непомерной щедрости моего сержанта. Это произошло за день до возвращения мистера Джеймса: бедный малый пришел ко мне и со слезами на глазах попросил меня не обижаться по поводу того, что он собирается мне сказать. Затем он вынул из кармана кошелек, в котором, по его словам, содержалось двенадцать фунтов, и умолял меня взять их, сокрушаясь по поводу того, что у него нет возможности ссудить меня необходимой мне суммой сполна. Бескорыстная преданность слуги настолько меня поразила, что лишь после того, как он повторил свою настоятельную просьбу, я нашелся с ответом. Меня, конечно, крайне удивило, каким образом ему удалось собрать эту небольшую сумму, равно как и то, откуда он проведал о моих стесненных обстоятельствах. Аткинсон тотчас удовлетворил мое любопытство, сказав, что деньги – это его военная добыча: он отнял у испанского офицера пятнадцать пистолей, а что касается моего безденежья, то он признался, что узнал об этом от служанки Амелии, слышавшей, как ее хозяйка говорила об этом со мной. Люди, надобно признать, всегда заблуждаются, воображая, будто могут утаить свои несчастья от слуг, которые всегда в таких случаях обнаруживают чрезвычайную догадливость.

– Боже мой! – воскликнула мисс Мэтьюз, – как удивительно такое великодушие в человеке столь низкого происхождения!

– Я сам был такого же мнения, – ответил Бут, – но если поразмыслить над этим более беспристрастно, то почему душевное благородство, проявленное человеком одного сословия или общественного положения, должно удивлять нас больше, нежели те же самые достоинства, обнаруженные человеком, принадлежащим к другому? Любовь, благожелательность, или как это вам еще угодно будет назвать, может быть господствующей страстью у последнего нищего точно так же, как и у монарха, и в ком бы она не зародилась, ее проявления будут одинаковы.

По правде говоря, мы нередко, я боюсь, превозносим тех, кого причисляем к высшему сословию, допуская при этом чрезмерную несправедливость к низшему. В той же степени, в какой примеры, позорящие человеческую природу, отнюдь не редкость среди особ самого высокого происхождения и образованности, так и образцы всего истинно возвышенного и доброго обнаруживаются подчас среди тех, кто не обладает ни одним из этих преимуществ. Я нисколько не сомневаюсь в том, что на самом деле дворцы служат подчас лишь прибежищем уныния и мрака, в то время как солнце правды[103] сияет во всем своем великолепии в простой хижине.

Глава 8

Продолжение истории Бута

– Итак, – продолжал мистер Бут, – оставя гибралтарскую крепость, мы высадились в Марселе, а оттуда добрались до Монпелье без каких-либо достойных упоминания происшествий, кроме тяжелейшего приступа морской болезни у бедной Амелии; однако я был позднее вполне вознагражден за все пережитые мной в связи с этим тревоги благими последствиями этих приступов, потому что именно они, по моему мнению, более способствовали полному восстановлению ее здоровья, нежели даже целебный воздух Монпелье.

– Простите, что прерываю вас, – воскликнула мисс Мэтьюз, – но вы так и не сказали, взяли ли вы деньги у сержанта. По вашей милости я почти влюбилась в этого очаровательного малого.

– Как вы могли подумать, сударыня, – откликнулся Бут, – что я могу взять у бедняги деньги, от которых было бы так мало проку для меня и которые так много значили для него? Впрочем, вы, возможно, решите, что я не сделал этого из гордости.

– Я не склонна относить это ни за счет гордости, ни за счет безрассудства, но вам, мне кажется, все-таки следовало принять его помощь, потому что своим отказом вы, я убеждена, глубоко его обидели. Однако, прошу вас, рассказывайте, что было дальше.

– Здоровье Амелии и ее душевное состояние с каждым днем заметно улучшались, и мы стали с удовольствием проводить время в Монпелье; даже самый большой ненавистник французов и тот согласится, что на свете не сыскать народа, недолгое общение с которым было бы столь приятно. В иных странах, к примеру, завести хорошее знакомство не менее трудно, чем разбогатеть. В особенности в Англии, где знакомство завязывается так же неспешно, как произрастает дуб; поэтому человеческой жизни едва ли хватает на то, чтобы укрепить его по-настоящему, и между семьями редко когда устанавливается тесная близость раньше третьего или, по меньшей мере, второго поколения. Мы, англичане, до того неохотно допускаем чужестранца в свой дом, что можно подумать, будто принимаем каждого за вора. А французы представляют в этом отношении полную противоположность. У них уже одного того, что вы иностранец, вполне достаточно, чтобы обеспечить вам право на всеобщее внимание и наибольшую обходительность, а если вы хотя бы наружностью походите на джентльмена, то им и в голову не придет заподозрить обратное. Дружба французов, конечно, не заходит так далеко, чтобы вам открыли еще и кошелек, но в других странах и такое приятельство – большая редкость. По правде говоря, учтивость в обычных житейских обстоятельствах весьма споспешествует дружбе, и те, кто этого достоинства лишен, редко возмещают его искренностью, ибо прямота, или, точнее сказать, грубость, далеко не всегда служит непременным признаком честности, как это принято считать.

Через день после нашего приезда в Монпелье мы свели знакомство с мосье Багийяром. Это был очень остроумный и жизнерадостный француз и к тому же куда более образованный, нежели это обычно свойственно людям светским. Поскольку мы поселились в том же доме, где жил и он, мы тотчас познакомились, и беседа с ним оказалась для меня настолько занимательна, что его присутствие никогда не бывало мне в тягость. И в самом деле, я проводил в его обществе так много времени, что Амелия (уж не знаю, стоит ли об этом упоминать?) начала выражать неудовольствие, считая, что мы с ним очень уж коротко сошлись, и жаловаться, что я слишком мало с ней бываю из-за моей непомерной привязанности к новому знакомцу; поскольку беседовали мы с мосье Багийяром главным образом о книгах и притом преимущественно латинских (так как одновременно прочитали с ним несколько классических авторов), то присутствие при наших беседах было для нее, конечно, не слишком занимательно. А стоило только моей жене однажды забрать себе в голову, что из-за мосье Багийяра она лишилась удовольствия быть со мной, как уже невозможно было ее разубедить, и, хотя я проводил с ней больше времени, чем когда бы то ни было прежде, она все больше и больше раздражалась и в конце концов выразила твердое желание, чтобы мы съехали с нашей квартиры, притом настаивала на этом с такой запальчивостью, какой я никогда прежде в ней не наблюдал. По правде говоря, если мою супругу – безупречную женщину – и можно было когда-нибудь заподозрить в неразумии, то, как мне кажется, именно в этом случае.

Но как бы я ни относился к причуде Амелии, было совершенно очевидно, что вызвана она любовью, доказываемой ежедневно самым нежным образом, и потому решил уступить: мы переехали в отдаленную часть города; я держусь того мнения, что наша любовь к человеку не столь уж сильна, если мы не склонны снисходить к его просьбам, пусть даже безрассудным. Правда, я испытывал неловкость перед мосье Багийяром, ибо не мог прямо объяснить ему истинную причину нашего переезда и находил для себя не менее затруднительным вводить его в заблуждение; кроме того, я предвидел, что наши встречи будут происходить столь же часто, как прежде. Можно было, конечно, избежать двусмысленного положения, совсем уехав из Монпелье, так как Амелия уже вполне оправилась от болезни, однако я твердо обещал капитану Джеймсу дождаться его возвращения из Италии, куда он незадолго перед тем уехал из Гибралтара, да и Амелии следовало воздержаться от сколько-нибудь длительного путешествия – ведь она была тогда уже на седьмом месяце.

Однако все мои опасения, связанные с нашим переездом, разрешились куда проще, поскольку мой французский приятель, то ли заподозрив неладное в поведении Амелии, хотя она ни разу, сколько я мог заметить, не проявляла к нему ни малейшей неучтивости, сделался неожиданно очень холоден с нами. После нашего переезда он из вежливости нанес нам лишь два-три визита, да и то сказать, все его время вскоре было целиком занято любовной интригой с некоей графиней, и во всем Монпелье только и было разговоров, что об этом.

Не успели мы как следует обосноваться на новом месте, как в нашем доме поселился приехавший в Монпелье английский офицер. Этот джентльмен по имени Бат состоял в чине майора и отличался редкостными странностями: подобный нрав нечасто доводится наблюдать. Он совершенно лишен был той страсти к книгам, которая отличала моего прежнего знакомого и доставляла Амелии такую тревогу. Правда, он никогда не касался материй, хоть как-то связанных с женским полом; больше всего он любил рассуждать о сражениях и воинских подвигах, но так как у него была сестра, которая пришлась Амелии чрезвычайно по душе, то между нами установились вскоре дружеские отношения, и мы все четверо жили как одна семья.

Майор был большим охотником рассказывать о всяких чудесах и сам непременно выступал героем собственных историй; Амелия находила беседу с ним очень занятной; она обладала редким чувством юмора и получала от всего смешного истинное удовольствие: никто не мог тягаться с ней в умении мгновенно подмечать в характере человека забавные черточки, ни в умении скрыть свои наблюдения. Не могу удержаться и приведу вам ее слова на сей счет, по моему мнению, делающие ей честь: «Если бы смешные люди, – говорила она, – внушали мне, как и большинству других, презрение, я считала бы их скорее достойными слез, а не смеха; в действительности же я не раз встречала людей, в характере которых наряду с чертами чрезвычайно нелепыми были одновременно свойства не менее привлекательные. Да взять, к примеру, того же майора, – продолжала она. – Он рассказывает нам о множестве вещей, которых он и в глаза не видел, и о подвигах, которых никогда не совершал, и притом с самыми несуразными преувеличениями; однако же как заботливо он относится к своей несчастной сестре, он не только привез ее сюда за свой счет, чтобы поправить ее здоровье, но и остался здесь, чтобы составить ей компанию». Думаю, сударыня, что я в точности привел вам слова Амелии; я всегда запоминаю все ею сказанное.

У вас, вероятно, уже сложилось благоприятное мнение о майоре и о его сестре – как я уже упоминал, девушке чрезвычайно достойной, и вам, разумеется, должно быть ясно, насколько важно скрыть от нее наши невинные подшучивания над его слабостями. По правде сказать, это было не так уж и трудно: бедняжка, ослепленная любовью и благодарностью, до того почитала своего брата и так благоговела перед ним, что ей и в голову не приходило, будто кто-нибудь на свете способен над ним смеяться.

Я убежден, что она ни разу и в малейшей степени не заподозрила нас в том, что мы смеемся над ним, в противном случае она вскипела бы негодованием, ибо помимо любви к брату, ей была присуща некоторая доля семейной гордости, нет-нет, да и дававшая себя знать. Откровенно говоря, если у нее и был какой-то недостаток, так это тщеславие; но вообще она была очень славная девушка, да и кто из нас совсем без недостатков.

– У вас доброе сердце, Уилл, – ответила мисс Мэтьюз, – но ведь тщеславие – это серьезнейший из изъянов в женщине, и он нередко влечет за собой многие другие.

Бут ничего на это не возразил и продолжил свой рассказ:

– В их обществе мы очень приятно провели два или три месяца, пока нам с майором не пришлось взять на себя обязанности сиделок, поскольку моя жена родила девочку, а мисс Бат оказалась прикованной к постели из-за своей неумеренности в еде, которая, похоже, и явилась впоследствии причиной ее смерти.

При этих словах мисс Мэтьюз расхохоталась и, когда Бут осведомился о причине ее веселья, она ответила, что не могла удержаться от смеха, мысленно представив себе двух таких сиделок.

– И неужто вы в самом деле, – спросила она, – готовили своей жене подкрепляющий бульон?[104]

– Разумеется, сударыня, – подтвердил Бут. – Разве вы находите это чем-то из ряда вон выходящим?

– Еще бы! – вскричала мисс Мэтьюз. – Я считала, что даже для самых лучших из мужей дни, когда их жена рожает, это время развлечений и веселья. Как, неужто вы даже не напились в тот момент, когда жена вот-вот должна была разрешиться от бремени? Признавайтесь-ка откровенно, чем вы были тогда заняты?

– Что ж, хоть вы и смеетесь, – отозвался Бут, – скажу вам в таком случае откровенно: стоял на коленях за изголовьем и поддерживал ее руками, и, клянусь честью, мои душевные муки были, я думаю, в ту минуту тяжелее ее мук телесных. А теперь ответьте мне столь же чистосердечно, неужто вы в самом деле полагаете возможным веселиться, когда существо, любимое тобою больше всего на свете, испытывает самые жестокие мучения, когда сама его жизнь находится в опасности? И… впрочем, мне нет необходимости еще как-то объяснять, какого сердечного участия требуют подобные обстоятельства.

– Вы хотите, чтобы я ответила чистосердечно? – воскликнула мисс Мэтьюз.

– Да, со всей искренностью! – подтвердил Бут.

– Что ж, так и быть, отвечу вам чистосердечно и искренне, – сказала она. – Да не видеть мне царства небесного, если вы не кажетесь мне ангелом в облике человеческом!

– Право же нет, сударыня, – запротестовал Бут, – вы делаете мне слишком много чести; таких мужей очень много. Да что там, возьмите того же майора; чем он не пример родственной заботливости? Хотя, что касается его, то я, пожалуй, вас сейчас рассмешу. В то время как моя жена лежала в родах, мисс Бат была тяжело больна; и вот как-то однажды я подошел к дверям их квартиры, чтобы осведомиться о ее самочувствии, а также и о здоровье майора, которого уже целую неделю как не видел. Я тихо постучался и, услыхав, что меня просят войти, прошел в переднюю, где застал майора, разогревавшего для сестры молоко с вином.[105] Одет он был довольно-таки причудливо: на нем была женская ночная рубаха и грязный фланелевый колпак, что в сочетании с его весьма необычной наружностью (это был нескладный, тощий человек, ростом почти в семь футов) могло бы дать большинству свидетелей предостаточно поводов для насмешек. Как только я вошел, майор вскочил со стула и, крепко выругавшись, в крайнем волнении воскликнул: «А, так это вы, сударь?» Когда я осведомился о здоровье его сестры и его собственном самочувствии, майор ответил, что сестре стало лучше, а сам он чувствует себя превосходно, «хотя, признаться, я не ожидал, сударь, – продолжал он с немалым смущением, – что вы застанете меня за таким занятием». Я ответил, что, по моему мнению, невозможно представить себе занятие, более соответствующее его характеру. «Вы так считаете? – осведомился он. – Клянусь Богом, я премного вам обязан за такое мнение; однако смею все же думать, сударь, что, как бы далеко не завело меня мое мягкосердечие, нет человека, который бы более меня помнил о своем достоинстве». Как раз в это время его окликнула из своей комнаты сестра; майор позвонил в колокольчик, вызвав к ней служанку, а затем, пройдясь по комнате, с надменным видом произнес: «Мне не хотелось бы, чтобы вы, мистер Бут, вообразили, будто я, поскольку вы застали меня в таком неглиже, нагрянув сюда, пожалуй, слишком неожиданно… я не могу не заметить вам этого, пожалуй, слишком уж неожиданно… чтобы вы вообразили, будто я исполняю при моей сестре роль сиделки. Мне лучше кого бы то ни было известно, какие требования предъявляются к мужчине для соблюдения собственного достоинства, и я не раз доказал это, сражаясь в первых рядах на поле битвы. Вот там, смею думать, я был на месте, мистер Бут, и делал то, что соответствовало моему нраву. Клянусь Богом, я не заслуживаю чрезмерного презрения, если мой характер не совсем лишен слабостей». Он долго еще распространялся на эту тему, держась с чрезвычайной торжественностью, или, как он это называл, соблюдая достоинство. Правда, он употребил при этом несколько неудобопроизносимых выражений, смысла которых я не уразумел, поскольку в словаре они отсутствуют. Мне стоило немалого труда, чтобы удержаться от смеха, однако я совладал с собой и поспешил распрощаться, с удивлением размышляя о том, что человек, обладающий истинной добротой, вместе с тем может ее стыдиться.

Следующее утро преподнесло мне еще больший сюрприз: майор явился ко мне спозаранку и возвестил, что после нашего вчерашнего объяснения он всю ночь не мог сомкнуть глаз. «Вы позволили себе кое-какие замечания, – изрек он, – которые нельзя оставить без надлежащих разъяснений, прежде чем мы расстанемся. Застав меня при обстоятельствах, о которых мне и вспомнить непереносимо, вы сказали мне, сударь, что не можете себе представить занятие, более соответствующее моему характеру; именно так вам угодно было выразиться, и эти слова я никогда не забуду. Уж не воображаете ли вы, что в моем характере недостает чего-то необходимого для достоинства мужчины? Или вы считаете, что во время болезни сестры в моем поведении проявилась слабость, которая слишком уж отдает женоподобностью? Мне не хуже вас или любого другого мужчины известно, как недостойно мужчины хныкать и убиваться из-за какой-то жалкой девицы, и уж можете не сомневаться, что, если бы моя сестра умерла, я вел бы себя в этом случае, как подобает мужчине. Мне не хотелось бы, чтобы вы умозаключили, будто я из-за нее сторонюсь всякого общества. У меня и без того более чем достаточно причин для расстройства. Дело в том, что когда вы застали меня за этим занятием… я еще раз повторяю, за этим занятием… не прошло и трех минут, как ее сиделка вышла из комнаты, вот мне и пришлось раздувать огонь из боязни, что он погаснет». И в таком духе он продолжал говорить почти четверть часа, прежде чем предоставил мне возможность вставить хоть слово. В конце концов, пристально глядя ему в глаза, я спросил, следует ли принимать сказанное им всерьез. «Всерьез! – подхватил он с жаром. – А что же я в таком случае для вас – посмешище что ли? «Видите ли, сударь, – сказал я очень веско, – мы с вами, полагаю, достаточно хорошо знаем друг друга, и у меня нет никаких оснований подозревать, что вы припишете это моей трусости, если я скажу, что менее всего намеревался обидеть вас и даже наоборот считал свои слова за величайшую вам похвалу. Внимание к женщине не унижает, но, напротив того, свидетельствует об истинно мужественном характере. Суровый Брут[106] относился с необычайной нежностью к своей Порции, а великий шведский король,[107] храбрейший из мужчин, не чуждый даже свирепости, в самый разгар военных действий затворился в уединении и не желал никого видеть из-за кончины своей любимой сестры». При этих моих словах выражение лица майора заметно смягчилось, и он воскликнул: «Будь я проклят, если есть на свете мужчина, которым я бы восхищался больше, нежели шведским королем, и всякий, кто стыдится поступать так, как он, – жалкий негодяй! Но, тем не менее, посмей только любой шведский король заявить мне здесь во Франции, что у его сестры больше достоинств, чем у моей, клянусь Всевышним, я бы тотчас же вышиб ему мозги через уши! Бедная моя малютка Бетси! Честнее и достойнее девушки не бывало на свете! Хвала Всевышнему, она выздоравливает; ведь если бы я ее потерял, не знать мне больше тогда ни одной счастливой минуты». Майор продолжал еще некоторое время в том же духе, пока слезы не хлынули у него из глаз, после чего он тотчас умолк: возможно, просто не в состоянии был продолжать, потому что слезы душили его; однако после недолгого молчания, вытерев глаза носовым платком, он глубоко вздохнул и воскликнул:. «Мне очень стыдно, мистер Бут, что вам пришлось быть свидетелем моей слабости, но, будь я проклят, природа непременно берет верх над достоинством». На сей раз я утешил его примером Ксеркса,[108] как прежде ссылался на шведского короля, а потом мы уселись завтракать вдвоем в полном дружеском согласии, ибо, уверяю вас, при всех странностях, присущих майору, человека добрее его на свете сыскать непросто.

– Добряк, что и говорить! – воскликнула мисс Мэтьюз с нескрываемым презрением. – Болван, вот он кто! Как вы можете отзываться с похвалой о таком олухе?

Бут попытался, как мог, заступиться за своего приятеля; он старался, разумеется, представить его в возможно более благоприятном свете и в своем рассказе опустил те крепкие выражения, которыми, как он отметил несколько раньше, майор уснащал свою речь. Итак, перейдем к следующей главе.

Глава 9, повествующая о материях из ряда вон выходящих

– Мисс Бат поправлялась так быстро, – продолжал Бут, – что начала выходить из дома одновременно с моей женой. Мы вновь охотно соединились в нашей маленькой partie quarree[109] и больше, чем прежде, проводили время в местном обществе. Мосье Багийяр возобновил свои дружеские отношения с нами, поскольку графиня, его возлюбленная, уехала в Париж, и моя жена не выражала поначалу особой досады по поводу этого нового сближения, а я считал, что с новой приятельницей и компаньонкой (ибо они с мисс Бат души друг в друге не чаяли) она не будет так сильно нуждаться в моем обществе. Однако мои надежды не оправдались, и вскоре Амелия вновь стала проявлять беспокойство и с нетерпением ожидала приезда капитана Джеймса, чтобы мы могли окончательно покинуть Монпелье.

Прихоть моей жены вызывала у меня некоторое раздражение, и я склонен был полагать ее мало обоснованной.

– Вы называете это – мало? – удивилась мисс Мэтьюз. – Боже милосердный, какой вы великодушный супруг!

– Сколь мало достойный такой жены, как Амелия, – возразил Бут. – Вот что вы скажете немного погодя. Однажды, когда мы сидели с ней вдвоем, послышался отчаянный вопль, и Амелия, вскочив, воскликнула: «Это голос мисс Бат, я уверена», – и опрометью бросилась к той комнате, откуда неслись эти крики. Я кинулся за ней, и когда мы туда вбежали, то увидели ужасающее зрелище: мисс Бат лежала на полу без всяких признаков жизни, а майор, весь окровавленный, стоял возле нее на коленях и взывал о помощи. Амелия, которая и сама чувствовала себя ненамного лучше, чем ее подруга, бросилась к ней, расстегнула воротник и попыталась ослабить шнуровку корсета; я же бессмысленно метался по комнате, требуя поскорее принести воды и сердечных капель и посылая одного слугу за другим за лекарями и хирургами.

Вода, сердечные капли и все необходимое было вскоре принесено, так что мисс Бат в конце концов привели в чувство и усадили в кресло, а майор расположился подле нее. Когда жизнь молодой женщины была вне опасности, майор, до той минуты столь же мало озабоченный своим состоянием, как и все присутствующие, стал теперь предметом нашего участия, в особенности же своей несчастной сестры, которая, лишь только к ней возвратились силы, принялась оплакивать брата, крича, что его убили, и горько сетовать на судьбу, предназначившую ей прийти в себя только для того, чтобы оказаться свидетельницей столь ужасного зрелища. Амелия всячески пыталась ее успокоить, а я начал было осматривать рану майора, но тут как раз вовремя подоспел хирург. Майор чрезвычайно бодрым тоном объявил нам, что его рана нисколько не опасна, и просил сестру успокоиться, тем более что и хирург, он уверен в этом, сейчас подтвердит его слова; последний однако оказался не столь щедр на уверения, как того бы хотелось майору; прозондировав рану, хирург ограничился всего лишь советом не терять надежду, хотя рана очень скверная, и в виде утешения прибавил, что ему все же случалось исцелять гораздо более опасные.

Как только рану майора забинтовали, его внимание вновь целиком переключилось на сестру, и единственной его заботой было рассеять ее тревогу. Он торжественно уверял, что кость ничуть не задета, рана неглубока и совсем не опасна и нет решительно никаких оснований для беспокойства, а что касается весьма сдержанного мнения хирурга, то его осторожность нетрудно объяснить – она вызвана соображениями, слишком очевидными, и о них даже говорить не стоит. Благодаря уверениям брата и увещеваниям друзей, но более всего, я думаю, потому, что дала волю чувствам, вызванным испугом, мисс Бат, похоже, немного успокоилась. Во всяком случае Амелии удалось ее переубедить, и постепенно наша тревога начала сменяться любопытством. Я попросил поэтому майора объяснить, что собственно явилось причиной произошедшего смятения.

Взяв меня за руку и устремив на меня ласковый взгляд, майор проговорил: «Дорогой мистер Бут, мне следует прежде всего попросить вас извинить меня, поскольку я нанес вам оскорбление, оправдать которое может единственно только степень моего к вам расположения; посему единственно только от степени вашего расположения ко мне будет зависеть, простите ли вы меня». Такое вступление, как вы легко можете себе представить, сударыня, чрезвычайно встревожило всех присутствующих, а в особенности меня. Я ответил: «Дорогой майор, я прощаю вас, что бы там ни произошло; однако возможно ли, чтобы вы могли совершить что-нибудь для меня оскорбительное?» «Именно то, – продолжал он, – что человек с вашими понятиями о чести и природном достоинстве должен, клянусь Всевышним, счесть одним из наиболее тяжких оскорблений. Я отнял у вас возможность собственноручно совершить правосудие. Боюсь, что я убил человека, оскорбившего вашу честь. Я имею в виду этого негодяя Багийяра… однако я не могу продолжать, поскольку дальнейшее, – сказал майор, обратясь к моей жене, – затрагивает вас, сударыня, а я знаю, чего требует достоинство вашего пола». Я заметил, что как только он это произнес, Амелия побледнела, но при всем том настоятельно просила его продолжать. «Что ж, сударыня, – ответил он, – достоинство мужчины обязывает меня повиноваться велениям дамы». И майор рассказал нам, что Багийяр стал над ним подшучивать, высказав предположение, что он волочится за моей женой, и предрекал ему неминуемое поражение, намекая, что если бы это было возможно, то он сам бы добился успеха, и закончил тем, что назвал мою Амелию ханжой и совершеннейшей недотрогой, после чего майор дал ему пощечину, и оба тотчас обнажили свои шпаги.[110]

Едва майор успел договорить, как в комнату вошел слуга и сообщил, что меня спрашивает внизу какой-то монах, которому необходимо скорее со мной увидеться. Пожав майору руку, я сказал, что не только прощаю его, но и чрезвычайно ему обязан, после чего спустился вниз, где ожидавший меня монах объявил, что он исповедовал Багийяра и тот передает настоятельную просьбу явиться к нему, дабы он мог перед смертью вымолить у меня прощение за обиду, которую хотел мне нанести. Моя жена сначала было воспротивилась этому из боязни, как бы со мной чего не случилось, но, когда ее убедили, что такие опасения беспочвенны, дала согласие.

Я застал Багийяра в постели; как выяснилось, майор пронзил его шпагой по самую рукоятку. Он умолял простить его, после чего наговорил немало любезностей по поводу того, что я обладаю женщиной, в которой несравненная красота сочетается с неприступной добродетелью; доказательством последней служит безуспешность его весьма настойчивых поползновений; дабы представить добродетель Амелии в еще более ярком свете, Багийяр, до того велико было его тщеславие, не сумел удержаться и назвал имена светских дам, уступивших его притязаниям, хотя ни к одной из них он не питал столь неудержимого влечения, как к моей бедной Амелии; он надеялся, что именно неудержимость его страсти, с которой он не в силах был совладать, заслужит ему мое прощение. Мой ответ нет нужды повторять. Я уверил Багийяра, что полностью его прощаю, и на этом мы расстались. Сказать по правде, я считал себя после этого едва ли не обязанным ему, ибо по возвращении домой жена встретила меня с необыкновенной нежностью.

Я обнял Амелию с восторгом и умилением. Когда первый порыв чувства немного утих, она сказала: «Признайся, мой любимый, сумела ли твоя доброта удержать тебя от мысли, что я веду себя довольно безрассудно, выражая столько беспокойства по поводу частого твоего отсутствия, тогда как мне следовало бы радоваться, если ты хорошо проводишь время? Я знаю, ты должен был так думать, но поразмысли, что при этом должна была испытывать я, понимая, что с каждым днем я теряю твое уважение, и будучи в то же время вынужденной вести себя так: ведь тебе, не знавшему всей подоплеки, мое поведение, я прекрасно это сознавала, должно было показаться недостойным, пошлым, эгоистичным. И все-таки как же иначе могла я вести себя, имея дело с человеком, которого не смутишь ни отказом, ни презрением? А какой ценой я сохраняла сдержанность с ним в твоем присутствии? Каково было мне соблюдать вежливость с человеком, которого я в душе презирала, – и все это единственно из боязни пагубных последствий, если бы вы что-нибудь заподозрили, – и в то же время опасаться, как бы Багийяр не истолковал мое молчание как поощрение своих домогательств? Не испытываете ли вы жалость к несчастной супруге при мысли о том, в каком она была положении?» «Жалость, – воскликнул я, – о, любимая моя! Разве можно выразить этим словом мое преклонение перед вами, мое обожание? Но каким образом, любимая моя, ему удалось изъяснить свои намерения так ловко?… С помощью писем?» «Нет-нет, он, конечно, не раз искал случая передать их мне, но это удалось ему только однажды, и я возвратила ему письмо. Боже милосердный, ни за какие блага в мире я не стала бы хранить у себя подобное письмо! У меня было такое чувство, что я оскверняю глаза, читая его!»

– Браво, браво, – воскликнула мисс Мэтьюз. – До чего возвышенно, слов нет!

Ах, когда б меня прельстило

То, что милому немило,

Я бы грудь свою пронзила,

Но ему не изменила.[111]

– Неужто вы в самом деле способны смеяться над такими чистыми чувствами? – вскричал Бут.

– Я смеюсь над чистым чувством! – откликнулась мисс Мэтьюз. – О, мистер Бут, – как мало же ты знаешь Калисту![112]

– Прежде мне казалось, – признался Бут, – что я знаю вас даже очень хорошо, и считал, что из всех женщин на свете вы самая… да-да, из всех женщин на свете!

– Берегитесь, мистер Бут, – проговорила мисс Мэтьюз. – Ей Богу, если вы так обо мне думали, то думали справедливо. Но кому я отдала мое чистое чувство?… Кто тот человек, которого я…

– Надеюсь, сударыня, – сказал он, – вам еще встретится кто-нибудь.

– Благодарю вас за эту надежду, – ответила мисс Мэтьюз, – хотя высказанную так безучастно. Но, прошу вас, продолжайте свою историю.

И Бут поспешил тотчас исполнить ее просьбу.

Глава 10, содержащая письмо весьма любопытного свойства

– Рана майора, – продолжал Бут, – оказалась, как он и предполагал, не такой уж серьезной, и через несколько дней он был уже вполне здоров; да и жизнь Багийяра, хотя он был пронзен шпагой насквозь, довольно скоро была вне опасности. Когда это стало известно, майор поздравил меня с выздоровлением Багийяра, присовокупив, что теперь я должен, поскольку Всевышний предоставил мне такую возможность, сам отомстить за оскорбление. Я ответил, что даже не могу и помыслить о таком поступке: ведь когда я предполагал, что Багийяр умирает, я искренне, от всего сердца простил его. «Что ж, в ту минуту, когда он умирал, – заметил майор, – ваш поступок был совершенно справедлив и нисколько не ронял вашу честь, но это прошение было обусловлено его состоянием, теперь же, коль скоро он выздоровел, оно утрачивает свою силу». Я стал объяснять, что не могу взять назад свое прощение, потому что и гнев мой, в сущности, давно остыл. «Ваш гнев не имеет к этому ровно никакого отношения! – вскричал майор. – Собственное достоинство – вот что всегда служило для меня поводом обнажить шпагу, и, когда оно затронуто, я равно способен драться и с тем, кого люблю, и с тем, кого ненавижу». Не стану утомлять вас повторением доводов, которыми майор все же меня не переубедил; знаю только наверное, что в результате я несколько упал в его мнении и только приехавшему вскоре капитану Джеймсу удалось вполне вернуть мне расположение майора.

С приездом Джеймса у нас не было больше причин задерживаться в Монпелье, ибо Амелия чувствовала себя теперь лучше, чем когда бы то ни было с тех пор как я ее узнал, а мисс Бат не только выздоровела, но и обрела прежний цветущий вид; еще недавно это были живые мощи, а теперь она превратилась в упитанную миловидную молодую женщину. Джеймс опять стал моим казначеем, поскольку мы уже довольно долгое время не только не получали из Англии никаких денежных переводов, но даже и ни одной строчки, хотя и я, и моя дорогая Амелия отправили туда несколько писем и ее матери, и сестре, а посему, покидая Монпелье, я решил написать моему доброму другу доктору и уведомить его, что мы выезжаем в Париж, куда я и прошу его адресовать свой ответ.

По дороге в Париж, да и в первые две недели после нашего туда приезда не произошло ничего заслуживающего упоминания; поскольку вы не знаете ни капитана Джеймса, ни мисс Бат, навряд ли стоит вам рассказывать, что их взаимная склонность, приведшая впоследствии к браку, только теперь стала проявляться, и, как это ни покажется вам странным, именно я первый подметил пламя любви у девицы, а моя жена – у капитана.

На семнадцатый день после нашего приезда в Париж я получил письмо от доктора, которое и сейчас при мне, и, с вашего позволения, я прочитаю вам его, так как не хотел бы, пусть невольно, исказить его смысл.

Его собеседница, как нетрудно догадаться, изъявила согласие, и Бут прочел ей нижеследующее:

«МОИ ДОРОГИЕ ДЕТИ – именно так я стану отныне называть вас, поскольку никаких других родителей ни у одного из вас теперь в сем мире нет. Я сообщил бы вам эту печальную весть раньше, если бы мог предположить, что она до вас еще не дошла, и, конечно же, если бы знал куда писать. Ваша сестрица, если она и получала от вас какие-нибудь письма, то хранила это в тайне и, возможно, из любви к вам прятала их в том же самом месте, где она прячет свою доброту и то, что, боюсь, для нее еще много дороже этого, – свои деньги. Какие только слухи на ваш счет здесь не распространялись; впрочем, так всегда бывает в тех случаях, когда людям ничего неизвестно, ибо, не зная истинного положения вещей, каждый считает, что волен рассказывать все, что ему заблагорассудится. Те, кто желает вам добра, сын мой Бут, просто говорили, что Вы убиты, а прочие рассказывали, будто Вы дезертировали из осажденной крепости и были за это изгнаны из полка. О дочери моей все единогласно утверждают, что она переселилась в лучший мир, и очень многие намекают, будто ее спровадил туда собственный муж. Судя по такому началу, вы, я полагаю, станете ожидать от меня более благоприятных новостей, нежели я собираюсь вам сообщить, но, скажите, мои дорогие дети, почему мне, всегда смеявшемуся над своими собственными несчастьями, нельзя посмеяться над вашими, не навлекая на себя обвинений в недоброжелательстве? Мне бы хотелось, чтобы вы переняли у меня этот душевный склад, ибо, поверьте моему слову, никогда еще уста язычника не произносили более справедливого изречения:

…Levé fit quod bene fertur onus.[113]

Должен признаться, что никоим образом не думаю, будто Аристотель (а я вовсе не считаю его таким пустоголовым, как иные из тех, кто никогда его не читал) так уж удачно разрешил вопрос, рассмотренный им в «Этике»,[114] а именно: можно ли назвать счастливым человеком, на долю которого выпали страдания царя Приама?[115] И все-таки я давно держусь мнения, что нет такого несчастья, над которым философ-христианин не имел бы разумного основания смеяться. Ибо даже язычник Цицерон, сомневаясь в бессмертии (а такой мудрый человек должен был сомневаться в том, в поддержку чего существуют столь слабые доводы), утверждал, что мудрости подобает humanas res despicere atque infra se positas arbitrari.[116] Это изречение вместе с многими другими мыслями по тому же поводу вы найдете в третьей книге его «Тускуланских бесед».

С каким непоколебимым спокойствием может в таком случае истинный христианин презирать временные и преходящие бедствия и даже смеяться над ними! Если несчастный бедняк, который еле плетется к своей жалкой лачуге, и тот способен бросать вызов бушующим стихиям: урагану, грозе и ненастью, преследующим его со всех сторон, когда самое большее, на что он надеется, это сон, то насколько же бодрее должен сносить преходящие невзгоды тот, чьи душевные силы поддерживает неизменная надежда, что в конце концов он все же окажется в величественных чертогах, где его ожидают самые изысканные наслаждения. Сравнение не кажется мне слишком удачным, но лучшее мне не приходит в голову. И, тем не менее, при всей недостаточности этого уподобления, мы можем, я думаю, основываясь на человеческих поступках, сделать вывод, люди сочтут его преувеличенным, ибо если уж речь зашла об упомянутых мной изысканных наслаждениях, то отыщется ли человек, настолько робкий или слабодушный, который не пренебрег бы ради них самыми суровыми из названных мной тягот и даже посмеялся над ними? Между тем на пути к светлой обители вечного блаженства как горько сетуем мы на каждую ничтожную помеху, на каждое пустячное происшествие! И если Фортуна обрушивает на нас одну из своих жестоких бурь, какими несчастными кажемся мы тогда и себе и другим! Причина этого кроется лишь в том, что мы недостаточно тверды в своей вере, в лучшем случае мы уделяем слишком мало внимания тому, что должно быть нашей самой главной заботой. В то время как самых ничтожных вещей мира сего, даже таких жалких побрякушек, таких детских безделиц, как богатство и почести, добиваются с невероятным упорством и неутомимым прилежанием, великим и важнейшим делом бессмертия пренебрегают, откладывая его на потом, и никогда, ни в малейшей мере не позволяют ему соперничать с нашим вниманием к делам земным. Если бы какой-нибудь человек в моем одеянии вздумал завести речь о божественном там, где хлопочут о делах или предаются удовольствиям, – в совестном суде,[117] у Гэрруэя или Уайта,[118] стали бы там его слушать? Может быть, только какой-нибудь жалкий насмешник, да и то, чтобы потом поглумиться над ним? Разве не снискал бы он тотчас прозвище безумного священника и не сочли бы его окружающие достойным обитателем Бедлама?[119] И разве с ним не обошлись бы точно так же, как римляне обходились со своими ареталогами,[120] и не приняли бы его за шута? Впрочем, что говорить о прибежищах суеты и мирских устремлений? Много ли внимания привлекаем мы, проповедуя с церковной кафедры? Ведь стоит только проповеди продлиться немного дольше обычного, разве добрая половина прихожан не погружается в сон? Возможно, и вы, дети мои, успели уже задремать, читая мое письмо? Что ж, в таком случае, подобно сердобольному хирургу, который исподволь подготавливая пациента к болезненной операции, старается по возможности притупить его чувства, так и я, пока вы пребываете в полусне, сообщу вам новости, которыми пугал вас с самого начала. Так вот, ваша добрая матушка, да будет вам известно, преставилась и отказала все свое состояние старшей дочери. Вот и все плохие новости, которые я собирался вам сообщить. А теперь признайтесь, если вы уже проснулись, разве вы не ожидали услышать чего-нибудь похуже и не опасались за жизнь вашего очаровательного младенца? Будьте спокойны: он отличается завидным здоровьем, он всеобщий любимец и до вашего возвращения о нем будут заботиться с родительской нежностью. Какую это должно доставить вам радость, если, разумеется, можно сделать более полным счастье молодых супругов, безмерно и по достоинству любящих друг друга и пребывающих, судя по вашему письму, в добром здравии. Суеверные язычники, оказавшись в ваших обстоятельствах, страшились бы козней Немезиды,[121] но поскольку я христианин, то осмелюсь присовокупить к вашему счастью еще одно обстоятельство, заверив моего сына, что помимо верной жены у него есть еще и преданный заботливый друг. А посему, дорогие мои дети, не впадайте в ошибку, слишком свойственную, по наблюдению Фукидида,[122] человеческой природе: чрезмерно горевать по поводу утраты какого-нибудь меньшего блага, не испытывая в то же время никакой благодарности за куда большие благодеяния, которыми нам позволено наслаждаться. В заключение мне остается лишь уведомить Вас, сын мой, что если Вы наведаетесь к мистеру Моранду на рю Дофин, то узнаете, что в Вашем распоряжении имеется сто фунтов. Боже милосердный, насколько Вы богаче тех миллионов людей, которые ни в чем не испытывают недостатка! Прощайте и считайте меня своим верным и любящим другом».

– Ну, как, сударыня, – воскликнул Бут, – понравилось вам это письмо?

– О, как нельзя более, – отозвалась мисс Мэтьюз. – Священник очаровательный человек. Я всегда с большим удовольствием слушала его проповеди. Насколько могу припомнить, о смерти мисс Гаррис я узнала более чем за год до моего отъезда из дома, но никаких подробностей относительно ее завещания я прежде не слыхала. Клянусь честью, я очень вам сочувствую.

– Помилуйте, сударыня, – вскричал Бут, – неужто вы так быстро забыли главную цель письма доктора Гаррисона?

– Разумеется, нет, – возразила Мэтьюз, – и признаю, что эти рассуждения весьма приятно читать, однако же утрата наследства – дело очень серьезное, и я уверена, что такой благоразумный человек, как мистер Бут, должен быть того же мнения.

– Должен вам признаться, сударыня, – отвечал Бут, – что одно соображение в значительной мере сводит на нет все доводы священника. Я имею в виду тревогу о моей маленькой растущей семье, которой придется когда-нибудь почувствовать последствия этой потери; кроме того, я беспокоился не столько за себя, сколько за Амелию, хотя она притворялась, будто ни в коей мере этим не обескуражена, и, напротив того, пустила в ход всю изобретательность, дабы утешить меня. Однако, сударыня, в письме доктора Гаррисона помимо его философии есть еще нечто такое, что тоже, несомненно, вызывает восхищение: что вы скажете о той непринужденной, щедрой и дружеской манере, с какой он прислал мне сто фунтов.

– Чрезвычайно благородный и великодушный поступок, что и говорить, – подтвердила мисс Мэтьюз. – Но продолжайте, прошу вас, ведь я жажду услышать все до конца.

Глава 11, в которой мистер Бут рассказывает о своем возвращении в Англию

– Во время нашего пребывания в Париже ничего примечательного, насколько я помню, не произошло и, уехав оттуда, мы вскоре прибыли в Лондон. Здесь мы задержались всего только на два дня и, попрощавшись с нашими спутниками, поспешили в Уилтшир:[123] моя жена с таким нетерпением жаждала увидеть наконец оставленного ею там малыша, что едва не уморила дорожными тяготами ребенка, которого везла с собой.

Мы добрались до нашей гостиницы поздно вечером. Несмотря на то, что Амелия не имела особых оснований хоть в чем-нибудь быть довольной поведением своей сестры, она решила вести себя с ней, как будто ничего плохого не произошло. Поэтому сразу по приезде Амелия послала ей любезную записку, предоставляя ей самой решить – придет ли она к нам в гостиницу или мы в тот же вечер навестим ее. Прождав целый час, слуга возвратился с ответом, в котором мисс Бетти просила прощения за то, что не сумеет прийти к нам, так как время уже позднее и она простужена, вместе с тем заклинала жену, чтобы та и не думала выходить из дома после такого утомительного путешествия, ей же самой придется по этой причине отложить удовольствие видеть Амелию до следующего утра; а вашему покорному слуге было уделено в записке столько же внимания, как если бы такой особы и вовсе на свете не существовало, хотя я, соблюдая учтивость, просил слугу передать мой поклон. Я бы не стал говорить о таком пустяке, если бы не хотел показать вам нрав этой женщины; это послужит вам в какой-то мере разгадкой ее последующего поведения.

Когда слуга принес этот ответ, добрейший доктор Гаррисон, который почти весь этот час дожидался его вместе с нами, тотчас же поспешил увести нас к себе домой, где нам были приготовлены ужин и постели. Жена моя горела нетерпением в тот же вечер увидеть свое дитя, но доктор стал ее отговаривать, и, поскольку малыш находился у кормилицы, жившей в отдаленной части города, да и кроме того, доктор заверил ее, что не далее как нынешним же вечером видел ребенка и тот был совершенно здоров, Амелия в конце концов уступила.

Мы провели этот вечер самым приятным образом; остроумие и веселость в сочетании с чистосердечием и добротой делали из доктора бесподобного собеседника, тем более что он пребывал в крайне приподнятом настроении, вызванном, как он любезно пояснил, нашим приездом. Мы засиделись допоздна, и Амелия, обладавшая завидным здоровьем, уверяла нас, что почти не чувствует усталости с дороги.

Всю ночь Амелия ни на минуту не сомкнула глаз, и рано утром, сопровождаемые доктором, мы поспешили к нашему малышу. Можно ли передать охвативший нас восторг, когда мы его увидели. Никто кроме любящего родителя не в состоянии, я уверен, хоть сколько-нибудь это себе представить. Чего только не рисовало себе наше воображение, хотя для этого, возможно, не было ни малейших оснований. В младенческом лепете мы с готовностью различали слова и охотно находили в них смысл и значение, в каждой черте ребенка я обнаруживал сходство с Амелией, а она – со мной.

Простите меня, однако, за то, что я уделяю внимание таким пустякам; перейду теперь к сценам, которые многим покажутся более занимательными.

Затем мы нанесли визит мисс Гаррис, которая повела себя с нами, на мой взгляд, поистине смехотворно, и поскольку эта особа хорошо вам известна, то я попытаюсь описать нашу встречу поподробнее. Нас сразу же проводили в гостиную, где заставили прождать битый час. Но вот наконец появилась хозяйка дома в глубоком трауре и с миной еще более печальной, нежели ее одежда, однако все в ее наружности изобличало притворство. Черты лица были искажены якобы невыносимым горем. С таким выражением лица важной поступью она приблизилась к Амелии и холодно поцеловала ее. Потом удостоила и меня надменного и церемонного поклона, и мы все уселись. Последовало краткое молчание, которое мисс Гаррис нарушила наконец, произнеся с глубоким вздохом: «Сестра, в этом доме с тех пор, как ты была в нем последний раз, произошли большие перемены: небесам угодно было взять к себе мою мать». Тут она вытерла глаза и продолжала: «Надеюсь, мне известно, в чем состоит мой долг и что я научилась безропотно покоряться Божьей воле, но все же мне должно быть дозволено хоть немного горевать о лучшей из матерей; ведь именно такой она была для нас обеих, и если перед кончиной провела между нами различие, то у нее, видимо, имелись для этого какие-то основания. Право же, от чистого сердца могу сказать, что никогда этого не добивалась и еще менее этого желала». Глаза бедной Амелии были в эту минуту полны слез: ей и без того слишком дорого обошлись воспоминания о бессердечном поступке матери. Амелия ответила с ангельской кротостью, что она и не думает порицать чувства, испытываемые сестрой по столь горестному поводу, что она всем сердцем разделяет ее горе, ибо никакой поступок, совершенный матерью в последние годы ее жизни, не может изгладить память о той нежности, которую мать питала к ней прежде. Ее сестра ухватилась за слово «изгладить» и принялась склонять его на все лады. «Изгладить! – воскликнула она. – О, мисс Эмили (нет, вам не следует надеяться, что я стану называть вас именем, которое мне неприятно произносить). О, как бы я желала, чтобы все можно было изгладить. Изгладить! Если бы только это было возможно! Мы могли бы тогда по-прежнему радоваться, глядя на бедную матушку, ибо я убеждена, что она так и не смогла оправиться от горя, причиненного ей известным вам обстоятельством». Она и дальше продолжала в том же духе и, обрушив на сестру множество язвительных упреков, в конце концов напрямик объявила причиной смерти матери брак Амелии со мной. Но тут уж я не мог дольше молчать. Я напомнил мисс Бетти о нашем полном примирении с миссис Гаррис накануне моего отъезда и о том, с какой любовью она ко мне относилась; я не мог удержаться, чтобы не сказать ей напрямик, что если миссис Гаррис и случилось переменить свое мнение обо мне, то, не зная за собой прегрешений, которые могли бы вызвать подобную перемену, прекрасно понимаю, чьей любезности я этим обязан. Нечистая совесть, как известно, не может стерпеть ни малейшего упрека. Мисс Гаррис мгновенно отликнулась на обвинение. Она сказала, что подобные подозрения нимало ее не удивляют, что они вполне согласуются с моим поведением и утешают ее хотя бы в одном: моей предвзятостью отчасти объясняется неблагодарность ее сестры Эмили как по отношению к ней, так и к ее покойной матери, и тем самым уменьшается собственная вина Эмили, хотя и трудно понять, до какой степени женщина может подпасть под влияние мужа. В ответ на этот выпад по моему адресу моя дорогая Амелия густо покраснела и попросила сестру привести хотя бы один-единственный пример недоброжелательства или неуважения к ней. На что та ответила (я уверен, что в точности повторяю ее слова, хотя не могу воспроизвести ни интонации, ни гримасы, которыми они сопровождались): «Скажите, мисс Эмили, а кто же будет судьей – вы или сей джентльмен? Мне вспоминается время, когда я во всем могла положиться на ваше суждение, но теперь вы больше не властны над собой и не отвечаете за свои действия. Я постоянно возношу молитвы небу, чтобы вам не ставили в вину ваши поступки. Об этом же постоянно молилась и эта великодушная женщина – моя дорогая мать, ставшая ныне святой на небесах, святой, чье имя я не могу произнести без слез, хотя вы, как я вижу, способны слышать его, не проронив ни единой. Не могу не выразить прискорбия по поводу столь печального обстоятельства; к слезам, как мне кажется, обязывает хотя бы благопристойность; но, возможно (как видите, мне всегда хочется найти вам оправдание), что вам запрещено плакать». Мысль о том, что кому-то можно приказать или запретить плакать, до того меня удивила, что одно только негодование удержало меня от смеха. Боюсь, однако, что мой рассказ становится докучным. Одним словом, мы, пожалуй, не менее часа выслушивали всевозможные злобные измышления, какие только способна изобрести воспаленная фантазия, после чего мы откланялись и расстались как люди, которые по своей охоте никогда больше не встретятся.

На следующее утро Амелия получила от мисс Гаррис длинное письмо, в котором после множества едких выпадов по моему адресу, она оправдывала свою мать, доказывая, что та принуждена была поступить именно так, а не иначе, дабы воспрепятствовать разорению Амелии, неминуемому в том случае, если бы состояние попало в мои руки. Мисс Гаррис также очень глухо намекала, что может стать опекуном детей своей сестры, и объявляла, что согласится жить с ней как с сестрой лишь при одном единственном условии, а именно: если удастся каким-нибудь способом разлучить Амелию с этим человеком, как ей угодно было меня назвать, причинившим их семье столько зла.

Я был до того разъярен подобной выходкой, что, не вмешайся Амелия, обратился бы, пожалуй, к мировому судье за разрешением на обыск, с целью найти портрет моей жены, который, как имелось немало оснований полагать, ее сестра присвоила и который, я убежден, был бы найден в ее доме.

– Еще бы, это вполне возможно, – воскликнула мисс Мэтьюз, – ведь нет такой подлости, на которую эта особа была бы неспособна!

– После столь приятного письма последовало вскоре еще одно, не менее утешительного свойства; в нем меня уведомляли, что мой полк, который был набран в начале войны как дополнительный, расформирован, так что я остаюсь теперь лейтенантом на половинном жалованье.[124]

Мы как раз размышляли с Амелией о положении, в котором теперь очутились, когда к нам пришел священник. Выслушав наш рассказ о приеме, оказанном нам сестрой Амелии, он воскликнул: «Несчастная! Мне от души ее жаль!» – и это было самое суровое осуждение, какое он когда-либо выражал; в самом деле, мне не раз доводилось слышать, как он говорил, что порочная душа более всего на свете заслуживает сочувствия.

Предоставим читателю некоторую передышку, дабы он мог переварить эту мысль.

Глава 12, в которой мистер Бут завершает свой рассказ

– На следующий день священник вместе с нами отправился в свой дом, расположенный в его приходе, примерно в тридцати милях, где мы гостили у него почти три месяца.

Приход, вверенный попечению моего друга, окружен очень живописной местностью. Всюду простираются поля, омываемые прозрачным ручьем, в котором водится форель, их окаймляют с обеих сторон холмы. Дом священника, конечно, не вызвал бы особого восхищения у человека с изощренным вкусом. Доктор Гаррисон построил его сам, и дом примечателен как раз своей простотой, с которой его убранство согласуется так хорошо, что в нем не сыскать ни единого предмета, могущего показаться лишним, за исключением разве полки книг и гравюр мистера Хогарта, которого доктор называет нравственным сатириком.

И тем не менее, нельзя себе представить ничего приятнее той жизни, которую священник ведет в своем непритязательном доме, называя его земным раем. Все его прихожане, с которыми он обходится, как со своими детьми, почитают его, как отца родного. Раз в неделю он непременно посещает в своем приходе каждый дом, расспрашивает, одобряет, бранит, если находит для этого повод. А в его отсутствие то же самое делает его викарий, и результаты столь благотворной заботы налицо: ссоры ни разу не приводили к драке или к судебной тяжбе; во всем приходе не сыскать ни одного нищего, и за все время, пока я там жил, мне не довелось слышать, чтобы кто-нибудь сквернословил или божился.

Однако возвратимся после столь приятного отступления к моим собственным делам, куда менее заслуживающим вашего внимания. Посреди всех удовольствий, которые я вкушал в этом благословенном месте и в обществе самых дорогих мне на свете людей, меня то и дело посещали печальные раздумья о моих плачевных обстоятельствах. Мое жалованье составляло теперь менее сорока фунтов в год, у меня было уже двое детей, и моя дорогая Амелия вновь ожидала ребенка.

Как-то раз священник застал меня сидящим в одиночестве и погруженным в горестные размышления по этому поводу. Он сказал, что в последнее время я, как он заметил, стал очень задумчив, что причина этого ему известна и он не удивляется и не осуждает меня. Затем он спросил, есть ли у меня какая-нибудь надежда опять получить офицерскую должность и, если нет, то каковы мои дальнейшие намерения?

Я ответил ему, что за неимением влиятельных друзей не могу особенно надеяться преуспеть на военном поприще и что соответственно не могу строить и какие-либо другие планы, поскольку любое дело требует определенных знаний или опыта, равно как и денег, хотя бы на первых порах, тогда как у меня нет ни того, ни другого.

«В таком случае, сын мой, – сказал доктор Гаррисон, – должен тебе признаться, что и я размышлял об этом не меньше, чем ты; но только я умею это делать, сохраняя наружную веселость. (Это его слова). Что касается военной службы, то в случае надобности можно было бы отыскать нужные средства, чтобы купить тебе офицерскую должность, но моя дочь, судя по всему, и слышать об этом не хочет, и, говоря откровенно, ты и сам, мне кажется, убедишься, что никакая слава не возместит тебе разлуку с ней. Сам я, – продолжал он, – вовсе не считаю мудрыми тех людей, которые ради какой-нибудь мирской выгоды, отказываются от величайшего счастья своей жизни. Надо полагать, жизнь в деревне, где вы могли бы быть всегда неразлучны, сделает вас куда более счастливыми».

Я ответил, что этот жизненный удел предпочел бы любому другому и что Амелия, как мне кажется, придерживается того же мнения.

И тогда священник, поколебавшись немного, посоветовал мне стать фермером и предложил отдать мне внаем приходский дом с участком, срок аренды которого как раз в то время истек. Он сказал, что ферма хотя и потребует расходов, но совсем небольших, и что за деньгами дело не станет.

Я с готовностью ухватился за это предложение, испытывая чувство глубокой признательности к священнику, и тотчас разыскал Амелию, чтобы сообщить ей об этом и узнать ее мнение.

Услышав новость, Амелия пришла в восторг; она призналась, что более всего ее страшило, как бы я опять не предпочел военную службу. Амелия великодушно сказала, что ей все равно, какой род занятий в жизни я предпочту, лишь бы не разлучаться со мной. «А что касается наших детей, – добавила она, – то не лучше ли подготовить их к скромному уделу и тогда они будут им удовлетворены; ибо тот, для кого непременным условием счастья является высокое положение в обществе, не заслуживает счастья, да и неспособен его испытать…»

Вот так, сударыня, я утратил свое прежнее звание, и теперь к вашим услугам не капитан Бут, а фермер Бут.

На протяжении первого года моего пребывания в новом качестве ничего, как мне кажется, примечательного не произошло, и описание одного дня может дать полное представление о событиях целого года.

– В самом деле, – отозвалась мисс Мэтьюз, – опишите нам события одного дня. Мне чрезвычайно любопытно узнать, как же вам удавалось убить время; и, пожалуйста, выберите по возможности самый лучший день.

– Ну, что ж, сударыня, – ответил Бут, – повинуюсь приказу, но вам придется винить себя, если мой рассказ покажется вам очень уж скучным. И ко всему прочему вы взвалили на меня почти непосильную задачу. Возможно ли описать состояние величайшего блаженства? Итак, сударыня, я вставал…

– Да, да, начните с той самой минуты, как проснулись, – перебила мисс Мэтьюз.

– Я вставал обычно между пятью и шестью…

– Знать не желаю никаких «обычно»! – воскликнула мисс Мэтьюз. – Вы должны ограничиться описанием только одного дня, и это должен быть самый лучший и счастливейший день за весь год.

– Что ж, в таком случае, сударыня, – подхватил Бут, – я должен описать вам тот день, когда Амелия после мучительных и опасных родов наконец-то благополучно разрешилась от бремени: это был, без сомнения, счастливейший день в моей жизни.

– Я протестую, – возразила мисс Мэтьюз, – ведь вы стали фермером Бутом. Причем же здесь то счастье, которое вы нарисовали моему воображению? Вы заставляете меня вспомнить газетное объявление, уведомляющее о том, что леди такая-то благополучно разрешилась сыном к великой радости некоего знатного семейства.

– В таком случае, – воскликнул Бут, – поверьте, мисс Мэтьюз, я едва ли способен припомнить что-нибудь такое, что отличало бы один день от другого. Все дни были одной непрерывной чередой любви, здоровья и безмятежности. Наша жизнь напоминала спокойное море…

– Скучнее этого и представить себе невозможно, – покачала головой мисс Мэтьюз.

– Согласен, рассказ о такой жизни может показаться однообразным, да и кто способен описать наслаждение, испытываемое здоровым человеком, от глотка свежего воздуха или прилив бодрости от каждодневного упорного труда; восторг родителей, вызванный лепетом и невинными шалостями детей, и радость, пробуждаемую в душе супруга ласковой улыбкой жены, или, наконец, то отрадное, устойчивое чувство умиротворения, которое любящая чета черпает в беседе друг с другом? Всеми этими и многими другими радостями, доставляемыми нам нашим образом жизни, мы наслаждались в полной мере. Наше счастье было, видимо, слишком полным, потому что судьба стала ему завидовать и обрушила на нас самый жестокий удар, какой только мог выпасть на нашу долю, лишив нас самого близкого друга – доктора Гаррисона.

– Весьма об этом сожалею, – проговорила мисс Мэтьюз. – Он действительно был чрезвычайно достойным человеком, но я впервые слышу о том, что он умер.

– И пусть пройдет еще много времени прежде чем кто-нибудь услышит эту весть! – воскликнул Бут. – Для нас он, конечно, умер; надеюсь; однако, что ему предстоит еще много счастливых лет. Вам, конечно, известно, сударыня, сколь многим он был обязан своему покровителю графу; да и немудрено, ведь всякий, кто хоть раз бывал в обществе священника, не мог об этом не слышать; и вы, я уверен, не удивитесь тому, что граф поручил именно доктору Гаррисону сопровождать в качестве наставника молодого лорда во время его путешествия; а так как подобная обязанность не противоречила его склонностям, этот добрейшей души человек вынужден был уступить настояниям своего друга и покровителя.

И вот я лишился не только самого лучшего на свете собеседника, но и лучшего советчика; горчайшие последствия такой потери мне пришлось потом испытать сполна, ибо ни одно преимущество на свете нельзя сравнить с тем, какое может извлечь наделенный хотя бы малой долей разумения молодой человек из задушевных бесед с человеком зрелых лет, который не только способен дать совет, но и знает как следует совет преподнести. Благодаря одному этому обстоятельству юность может пользоваться преимуществами опыта зрелого возраста и притом именно в тот период жизни, когда такой опыт может принести куда большую пользу, нежели когда человек прожил уже достаточно долго, чтобы приобрести его самостоятельно.

Оставшись без моего мудрого советчика, я совершил множество промахов. Первый из них состоял в том, что я расширил свое хозяйство, арендовав в дополнение к участку священника еще одну ферму за сто фунтов в год. Эта аренда оказалась для меня столь же невыгодной, насколько выгодными были условия, предложенные мне доктором. Следствием этого шага явилось то, что если к концу первого года я имел восемьдесят фунтов прибыли, то к концу второго – около половины этой суммы составили убытки, то есть я получил, как говорится, меньше, чем ничего.

Вторая моя ошибка состояла в том, что мы поселились вместе с приходским викарием, который как раз в это время женился на, как мы с женой считали, весьма достойной женщине. Не успели мы, однако, прожить вместе и месяца, как я убедился, что эта достойная женщина прониклась сильным предубеждением против моей Амелии, и не имей я некоторого представления о человеческих страстях и о том, какое почетное место занимает среди них зависть, то не смог бы приискать никакого этому объяснения, ибо Амелия была не только далека от того, чтобы дать этой особе хоть какой-нибудь повод для недовольства, но, напротив, была с ней любезна и даже ласкова.

Помимо того, что Амелия превосходила ее красотой, чего, я думаю, никто на свете не стал бы оспаривать, для этой зависти имелась еще и другая причина, о которой я не могу вспомнить без стыда, поскольку ее можно по справедливости назвать моей величайшей глупостью. Так вот, да будет вам известно, сударыня, что я с детства любил править каретой и считаю, что знаю толк в этом деле, хотя с моей стороны это, возможно, и невинное, но все же ребяческое тщеславие. Поскольку мне представилась возможность купить очень старую карету с упряжью (покупка и в самом деле обошлась мне всего в двенадцать фунтов) и поскольку я рассудил, что те же самые лошади, которых я запрягаю в телегу, могут везти и мою карету, то решил побаловать себя подобным приобретением.

Последствия моей затеи с этой злосчастной старой каретой оказались самыми непредвиденными. До тех пор пока мы с женой мало чем отличались от других фермерских семейств и в одежде, и в своем образе жизни, они вели себя с нами, как с равными; теперь же у них сложилось мнение, что мы слишком занеслись и добиваемся превосходства, а посему тотчас прониклись к нам завистью, злобой и объявили нам войну. Мелкие сквайры, жившие с нами по соседству, точно так же с неудовольствием наблюдали за тем, как бедный арендатор тщится сравняться с ними, да еще именно в том, чем они так тщеславились; нисколько не сомневаясь, что и мной руководило желание пустить пыль в глаза, они так же прониклись ко мне ненавистью и превратили мою карету в мишень для насмешек; о лошадях моих, подобранных, смею вас уверить, не хуже любых других лошадей в королевстве, начали говорить, будто они разнятся и мастью, и статью, и прочее, и зубоскалы принялись распространять слухи, основанные на чистейших домыслах.

Но удивительней всего было то, сударыня, что жена викария, которая, будучи хромой, пользовалась каретой чаще, чем моя Амелия, и редко когда ходила в церковь пешком, оказалась, тем не менее, в числе самых злобных моих недругов именно вследствие моего приобретения. Стоило ей только о чем-нибудь поспорить с Амелией, а размолвок моя бедная девочка при всей своей деликатности не в силах была подчас избежать, как жена викария непременно вставляла с ехидной усмешкой: «Хотя мой муж и не держит карету, сударыня». Более того, она пользовалась этим обстоятельством, чтобы попрекать жену потерей наследства, заявляя, что кое у кого, может быть, тоже есть основания требовать себе карету и притом даже большие, чем у прочих, потому что они принесли своим мужьям приданое получше, но только не все умеют пускать пыль в глаза.

Вы, сударыня, вероятно, подивитесь, как я помню такие пустяки: они долгое время только забавляли нас с Амелией и не более того, однако нам все же довелось в конце концов испытать, на какую злобу способна зависть и что она скорее влечет за собой трагические, а не комические последствия. Мои соседи составили против меня заговор. Они присвоили мне насмешливое прозвище – сквайр-фермер. Что бы я ни покупал, я был уверен, что с меня запросят втридорога, а если же я что-нибудь продавал, то знал, что мне придется уступить за полцены в сравнении с другими. Действовали они, в сущности, заодно, и в то время как что ни день безнаказанно совершали потраву на моем участке, стоило только какой-нибудь из моих коров забрести на соседнее поле, как со мной либо затевали тяжбу, либо заставляли возместить причиненный им убыток вчетверо большей суммой.

Разумеется, дело кончилось полным моим разорением. Не утомляя вас подробностями, скажу лишь, что к концу четвертого года мой долг на триста фунтов превышал стоимость всего принадлежащего мне имущества. Тогда мой лендлорд наложил арест на него в счет арендной платы и, чтобы избежать немедленного заключения в тюрьму, мне пришлось покинуть мою ферму, оставив там все, что у меня есть самого дорогого на свете, – мою жену и маленькое горемычное семейство.

Вот в таком положении дней пять или шесть тому назад я добрался до Лондона. Я только и успел, что снять квартиру в пределах вольностей королевского дворца[125] и сообщить моей дорогой Амелии, как ей меня здесь разыскать после того как ей удастся уладить свои дела. В тот же вечер, возвращаясь домой из кофейни, я стал свидетелем драки и попытался помочь потерпевшей стороне, но был схвачен подоспевшими стражниками и задержан на всю ночь в арестантской; наутро они привели меня к мировому судье, который и велел препроводить меня сюда, где я, возможно, умер бы от голода, если бы не столь неожиданная помощь, полученная мной из ваших рук. Но позвольте мне в связи с этим, дорогая моя мисс Мэтьюз, заверить вас, что, сколь ни оказалось бы мне на пользу ваше несчастье, я от души о нем сожалею, и я не стал бы покупать даже малейшего послабления собственной участи ценой вашего пребывания в этом ужасном месте.

Последние слова Бут произнес с большой нежностью: человек он был в высшей степени доброжелательный и, кроме того, в прежние времена был весьма неравнодушен к этой молодой особе; во всяком случае он питал к ней чувства куда более пылкие, нежели большинство людей вообще способно испытывать к кому бы то ни было.

Книга четвертая

Глава 1, содержащая материи весьма загадочного свойства

В ответных изъявлениях нежности мисс Мэтьюз ничуть не уступила мистеру Буту. Ее глаза, являющиеся в подобных случаях самыми красноречивыми ораторами, излучали всю свою мощь, а при последних словах собеседника она бросила на него взгляд, исполненный такого страстного томления, каким Клеопатра едва ли дарила Антония.[126] Надо ли скрывать, что мистер Бут был некогда ее первой любовью и память о ней напечатлела в юном сердечке след, который, как не без основания утверждают знатоки, понаторевшие в этой отрасли философии, ничто не в силах стереть.

Когда Бут окончил свой рассказ, наступило долгое молчание; эту безмолвную сцену художник сумел бы изобразить с куда большим успехом, нежели писатель. Впрочем, некоторые читатели могут достаточно живо себе ее вообразить на основании описанного выше, особенно если прибавить, что мисс Мэтьюз прервала молчание вздохом и воскликнула:

– Отчего, мистер Бут, вы не позволяете мне тешить себя мыслью, что мои несчастья хоть как-то способствовали вашему благополучию? Счастливица Амелия наверняка была бы ко мне снисходительна. Да, она бы не позавидовала мне в такой малости, даже если бы ее любовь превосходила ее счастье!

– Боже милосердный! – отозвался Бут. – Это мою-то несчастную Амелию вы называете счастливицей?

– Конечно, а как же иначе, – с живостью подтвердила мисс Мэтьюз. – Ах, мистер Бут, судьба подарила ей отраду, способную вознаградить здравомыслящую женщину за все встречающиеся на ее пути невзгоды. Быть может, Амелия этого и не сознает, но если бы столь благословенная участь выпала мне… О, мистер Бут, могла ли я себе представить в пору нашего знакомства, что обаятельнейший из мужчин способен стать заботливым, нежным, любящим мужем? О блаженстве Амелии никто из нас тогда и не подозревал; да и ей небеса еще не открыли, какое счастье ей уготовано, и, тем не менее, будущее ее было уже предопределено, ибо в делах любви, таково мое убеждение, существует фатальная неизбежность. О, Господи, сколько всевозможных мельчайших подробностей теснится у меня в памяти! И как ваш полк впервые входил в наш город, а вы несли полковое знамя, и как в тот самый момент, когда вы проходили мимо окна, у которого я стояла, у меня случайно упала на мостовую перчатка, а вы остановились, подняли мою перчатку и, насадив ее на древко знамени, поднесли ее к самому моему окну. Стоявшая рядом со мной подруга заметила при этом: «Видите, мисс, молодой офицер принял ваш вызов». Помню, как я при этом покраснела; я и сейчас краснею, признаваясь вам, что сочла вас тогда самым красивым молодым человеком на свете.

При этих словах Бут отвесил низкий поклон и воскликнул:

– О, дорогая сударыня, как мало я тогда понимал, в чем мое счастье!

– Вы и в самом деле так считаете? – переспросила мисс Мэтьюз. – Что ж, если вы даже и кривите душой, то вам во всяком случае нельзя отказать в любезности.

В этот момент их беседу прервал смотритель заколдованного замка,[127] который бесцеремонно вторгся в камеру и уведомил даму и джентльмена, что наступило время запирать помещения на ночь; он осведомился у Бута, которого назвал капитаном, не угодно ли тому получить постель, присовокупив, что при желании ему могут предоставить комнату, расположенную по соседству с комнатой дамы, но только это обойдется дороговато, поскольку за ночлег в той комнате он никогда не запрашивает меньше гинеи и дешевле не уступит даже родному отцу.

Это предложение осталось без ответа, но мисс Мэтьюз, уже достаточно усвоившая некоторые обычаи этого заведения, заметила, что мистер Бут, по ее мнению, был бы непрочь чего-нибудь выпить; управляющий немедля принялся расхваливать свой пунш из рисовой водки и, не дожидаясь дальнейших распоряжений, тут же принес внушительных размеров чашу с этим напитком.

Отхлебнув изрядный глоток пунша в подтверждение его достоинств, управитель вновь возвратился к прежней теме, сказав, что собирается лечь спать, а посему должен предварительно запереть заключенных.

– А почему бы вам не предположить, – сказала с улыбкой мисс Мэтьюз, – что мы с капитаном собираемся просидеть за разговором всю ночь.

– Сколько вашей душе угодно, – отвечал управитель, – но только я рассчитываю получить за это вознаграждение. Поверьте, я никогда не сую нос в чужие дела, но проводить ночь в одиночку или вдвоем – это, согласитесь, не одно и то же. Если я запираю двоих, то рассчитываю получить за это полгинеи, и капитан, я уверен, не сочтет плату непомерной: ведь и в банях берут не меньше.[128]

При этих словах лицо мисс Мэтьюз сделалось пунцовым. Тем не менее, овладев собой, она обратилась к Буту со следующим вопросом:

– Что вы на это скажете, капитан? Что до меня, то я не припомню случая, когда бы мне менее хотелось спать, чем сейчас. А что предпочитаете вы: пунш или подушку?

– Надеюсь, сударыня, – ответил Бут, – вы не столь плохого мнения обо мне и не думаете, будто я способен что-то предпочесть беседе с мисс Мэтьюз?

– Так ведь и мои слова о том, что я предпочитаю сну беседу с вами, – ответила она, – не просто любезность, уверяю вас.

Получив требуемое вознаграждение, смотритель тотчас вышел и, заперев дверь, оставил парочку наедине.

Следуя его примеру, и мы в свою очередь точно так же притворим двери, поскольку не считаем приличным выставлять напоказ то, что за ними происходит. Если иные чересчур любопытные читатели будут по этому случаю разочарованы, то мы рекомендуем им обратиться к апологиям, коими некоторым веселым дамам угодно было недавно облагодетельствовать публику[129] и где любопытствующие найдут, возможно, рассказ обо всем, что происходило за закрытыми дверями.

Но, хотя мы и отказываемся живописать эту сцену, в наши намерения отнюдь не входит скрывать от публики слабости мистера Бута или его очаровательной дамы, проведших этот вечер отнюдь не в соответствии со строгими правилами добродетели и целомудрия. Сказать по правде, мы больше огорчены поведением джентльмена, нежели дамы, и огорчены не только за него самого, но и за самую лучшую на свете женщину, которую, как приходится с сожалением отметить, брачные узы связали с человеком без достоинства и чести.

Хотелось бы поэтому, чтобы благожелательный и беспристрастный читатель потрудился тщательно взвесить влияние различных неблагоприятных обстоятельств, которые так удивительно совпали, что, казалось, сама Фортуна использовала все ухищрения, дабы заманить в ловушку беднягу Бута. Пусть читатель представит себе привлекательную молодую женщину, бывшую, можно сказать, первой любовью Бута, женщину, которой он оказался обязан и которая пустила в ход всевозможные уловки, чтобы растрогать, прельстить, победить и воспламенить его; пусть читатель примет в соображение время и место; ему не следует также забывать, что Бут был молодым человеком в расцвете жизненных сил, и, наконец, пусть он присовокупит к этому еще одно немаловажное обстоятельство: наши герои остались одни; если после всего перечисленного читатель не оправдает обвиняемого, тогда тот неминуемо должен быть осужден, ибо мне больше нечего добавить в его оправдание.

Глава 2, конец которой, как мы надеемся, понравится читателю больше, нежели начало

Целую неделю длилась эта преступная связь, и все эти дни дама чувствовала себя гораздо счастливее кавалера; правда, под действием чар мисс Мэтьюз и ее пылких ласк мысли Бута погружались время от времени в какое-то сладостное оцепенение, однако в промежутках между этими порывами страсти проснувшаяся совесть мучила его и вызывала в памяти образ бедной, оскорбленной Амелии; этот образ преследовал его неотступно и не давал ему покоя. В самом деле, если мы станем принимать в расчет только земную жизнь, то в интересах любого человека быть либо безупречно добродетельным, либо неисправимо порочным. Лучше разом избавиться от совести, нежели понемногу наносить ей легкие раны. Ведь каждый дурной поступок чреват для души, сохранившей хоть малую толику нравственности, столь горьким раскаянием, что его не перевесить всем мыслимым греховным утехам.

Так произошло и с Бутом. За каждой его провинностью неминуемо следовало раскаяние; и все-таки наши суждения до того извращены, а пути греха до того скользки, что достаточно было однажды ступить на них, как то самое преступление, в котором он сейчас раскаивался, становилось доводом для следующего, а оно служило в свою очередь источником будущих угрызений совести, и он продолжал грешить, потому что первый шаг был уже сделан. Однако с каждым днем терзания Бута становились все более и более мучительными, пока наконец мисс Мэтьюз не преминула вознегодовать по поводу его уныния и не удержалась от кое-каких туманных намеков и иронических восхвалений превосходства Амелии над всеми прочими женщинами, коль скоро за долгие годы обладания исполненный жизнелюбия молодой мужчина все еще не пресытился ею. Потом она принялась перебирать комплименты, которые поклонники расточали ее собственной красоте, и в порыве чувств воскликнула:

– Клянусь душой, мой дорогой Билли, главный мой недостаток состоит в более сильной привязанности; ведь любовь, как ее понимают мужчины, чем-то напоминает лихорадку, вот почему в предмете обожания они отдают предпочтение холодности. Дорогой Уилл, признайтесь, разве чопорное лицо недотроги не заключает в себе нечто чрезвычайно успокаивающее?

Бут глубоко вздохнул и попросил ее никогда больше не упоминать имя Амелии.

– Ах, Уилл, – отозвалась мисс Мэтьюз, – если бы эта просьба была вызвана тем, чего я желаю больше всего на свете, я была бы счастливейшей из женщин!

– Но ведь вы, сударыня, – отвечал Бут, – конечно же, не можете желать от меня такой жертвы ради кого бы то ни было? Каким бы я оказался тогда негодяем.

– Желать! – повторила она. – Разве для любовных желаний существуют какие-нибудь границы? Разве меня не принесли в жертву? Разве мою первую любовь не оторвали от моего кровоточащего сердца? Я требую того, что принадлежит мне по праву первенства. А что касается жертв, то и я на них способна и по первому зову любви принесла бы в жертву весь мир.

И тут мисс Мэтьюз передала Буту полученное ею час тому назад письмо следующего содержания:

«ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ СУДАРЫНЯ,

только те, кому известно, что такое любовь, могут хоть сколько-нибудь себе представить тот ужас, который я испытал, узнав по приезде в Лондон, случившемся не далее как сегодня утром, о Вашем аресте. Я тотчас же отправил своего стряпчего узнать подробности, и тот утешил меня благоприятным известьем о том, что человек, вся кровь которого не стоит единого Вашего волоска, находится вне опасности и что Вас можно взять на поруки. Я сию же минуту велел ему отправиться к Вам вместе с двумя моими поставщиками,[130] коих обязал дать поручительство за Вас на любую сумму в том, что Вы явитесь в суд, буде упомянутому выше господину достанет низости преследовать Вас по суду. Хотя мой стряпчий вот-вот должен явиться к Вам, я все же не стану медлить с отсылкой этого письма в надежде, что новости Вас обрадуют. Одновременно Вас будет дожидаться моя карета, чтобы отвезти Вас, куда Вам заблагорассудится. Вы легко можете себе представить, каких усилий стоило мне удержаться от искушения навестить Вас лично, однако, зная вашу щепетильность, я боялся, что это может оскорбить Вас и что Вы можете счесть меня недостаточно великодушным и готовым воспользоваться Вашим бедственным положением, лишь бы добиться счастья, которым я хочу быть обязанным единственно Вашему свободному выбору, когда Ваша доброта побудит Вас одарить меня тем, чего не в состоянии заслужить ни один из смертных. Простите мне все то, что содержится в этом наспех написанном письме и удостойте чести считать меня,

драгоценнейшая сударыня,

самым пылким Вашим поклонником

и покорнейшим почтительным слугой,

Дамон».

Почерк показался Буту знакомым, но душевное смятение не позволило ему вспомнить, кому он принадлежит, да и его собеседница не дала ему собраться с мыслями: едва он дочитал письмо, как она достала небольшой клочок бумаги и воскликнула:

– Вот что, сударь, содержится в письме и что, как опасается отправитель, может меня оскорбить.

И с этими словами мисс Мэтьюз сунула в руку мистера Бута банковый билет на сто фунтов, осведомившись с улыбкой, не находит ли он, что у нее есть основания считать себя оскорбленной такой неслыханной дерзостью?

Бут не успел собраться с ответом, как появился управитель тюрьмы в сопровождении стряпчего мистера Роджерса, уведомившего мисс Мэтьюз, что он принес с собой приказ об ее освобождении и что на улице дожидается карета, которая доставит ее, куда ей будет угодно.

Взяв у мистера Роджерса бумагу, мисс Мэтьюз заявила, что весьма обязана своему избавителю, однако все же не воспользуется его каретой, поскольку у нее нет ни малейшего желания покидать узилище столь торжественным образом; убедившись, что она упорствует в своем решении, стряпчий удалился, а за ним, поминутно кланяясь и с каждым поклоном повторяя «ваша милость», последовал вскоре и управитель тюрьмы.

Оказавшись наедине с мисс Мэтьюз, Бут не замедлил осведомиться у нее, почему она отказалась воспользоваться каретой, присланной джентльменом, который вел себя с такой подчеркнутой почтительностью? Устремив на Бута страстный взгляд, мисс Мэтьюз воскликнула:

– Не жестоко ли с вашей стороны задавать такой вопрос? Неужто вы воображаете, будто я могу уехать и оставить вас в таком положении? Как же мало ты знаешь свою Калисту! Неужто вы думаете, что я приняла бы сто фунтов от человека, к которому испытываю отвращение, если бы только они не могли пригодиться тому, кого я люблю? Я настаиваю, чтобы вы взяли этот банковый билет, как если бы он принадлежал вам, и воспользовались им по собственному усмотрению.

Бут торжественнейшим образом поклялся, что не возьмет ни шиллинга, уверяя, что он и без того получил от нее слишком много благодеяний и во всяком случае куда больше, нежели когда-нибудь будет в состоянии оплатить.

– Как жестоко ранит меня каждое ваше слово! – отозвалась мисс Мэтьюз. – Зачем вы говорите, что обязаны мне? Любовь не налагает никаких обязательств. Все, что она делает, она делает только ради себя самой. Поэтому я ничем не чувствую себя обязанной человеку, щедрость которого вызвана порывом страсти. Ведь я знаю, как мало значила бы для меня вселенная, если бы я могла отвергнуть ее, повинуясь велению сердца.

Пререкания затянулись; мисс Мэтьюз настаивала, чтобы Бут взял банковый билет, а он и слышать об этом не хотел; в конце концов он отправился прогуляться по тюремному двору, желая тем самым дать возможность даме переодеться.

Воспользовавшись его уходом, мисс Мэтьюз обратилась к управителю тюрьмы с вопросом, может ли она добиться освобождения капитана.

– Поскольку он не может внести залог, – ответил управитель, – добиться этого будет непросто; дело известное, тут уж без денег не обойдешься, ведь люди рассчитывают, что им в этом случае что-нибудь перепадет. Если же у арестантов нет своих денег, дающих право на законном основании обратиться к судье, тогда им остается лишь рассчитывать на помощь третьих лиц, которые согласятся поручиться за них, но только кто возьмется даром уговаривать кого-нибудь стать поручителем за арестанта, дело известное; иначе какой же резон; да и как бы мы все тогда жили, если бы нам хоть что-нибудь не перепадало?

– Конечно, конечно, – согласилась мисс Мэтьюз, – и сколько же это должно стоить?

– Сколько должно стоить? – повторил смотритель. – Сколько должно стоить? Позвольте прикинуть.

Поколебавшись немного, он объявил, что за пять гиней возьмется выхлопотать капитану освобождение. Такова была сумма, которой, по его предположению, еще располагала мисс Мэтьюз, ибо, что касается карманов джентльмена, то он уже давно удостоверился, насколько они пусты.

Мисс Мэтьюз, для которой деньги были все равно, что мусор (она и вправду богатство ни во что не ставила), тут же вручила смотрителю банковый билет и попросила разменять его, добавив: – Если для освобождения капитана потребуется даже вся эта сумма, то все равно он будет сегодня вечером на свободе.

– Вся сумма, сударыня! – вскричал управитель, как только пришел в себя, ибо при виде написанных черным по белому слов «сто фунтов» едва не лишился сознания. – Что вы! Как можно! Есть, конечно, такие бессовестные люди, но я не из их числа. Сто фунтов – зачем же так много, как можно! Что до меня, то, как я уже вам сказал, с меня вполне хватит пяти гиней, а это не такая уж большая цена. Ну, а сколько запросят другие точно сказать не могу. Письмоводитель его милости судьи, дело известное, не упустит случая заполучить кругленькую сумму; что же касается самого судьи, то он никогда ничего не требует… то есть никогда прямо об этом не говорит; ну, потом констебль тоже ведь кое на что рассчитывает; опять же стражники тоже должны что-нибудь получить, ну и потом стряпчие, представляющие обе стороны… им полагается вознаграждение по завершении дела.

– Что ж, – сказала мисс Мэтьюз, – оставляю все это на ваше усмотрение. Но уж если мне придется потратить двадцать фунтов, то чтобы до вечера капитан был на свободе. И приказ об освобождении вы должны вручить только мне самой: капитан ничего не должен знать о моем участии в этом деле.

Управитель обещал в точности выполнить все ее распоряжения; более того, он проявил такое рвение, что, несмотря на поданный обед, уступая настойчивому требованию мисс Мэтьюз, тотчас же отправился, по его словам, на поиски стряпчего.

Все остальное тюремное общество как обычно собралось за обеденным столом, и из всех присутствующих лишь один бедняга Бут был не в духе. Никто из окружающих не догадывался об истинной причине его меланхолии, и даже сама мисс Мэтьюз то ли не могла, то ли не желала признать, что причиной его угнетенного состояния было нечто более важное, нежели утрата надежды на скорое освобождение.

Однако всеобщее веселье и изрядная толика пунша, выпитого им после обеда (мисс Мэтьюз распорядилась принести за ее счет внушительных размеров бутыль, дабы угостить честную компанию по случаю своего освобождения), взбодрили Бута настолько, что, когда он расположился со своей подругой пить чай вдвоем, лицо его являло все признаки благодушия, а глаза излучали веселье.

Беседуя за чайным столом, они приятнейшим образом провели часа два, а затем вернувшийся управитель вызвал мисс Мэтьюз к себе, дабы вручить ей с глазу на глаз вместе с приказом об освобождении Бута восемьдесят два фунта и пять шиллингов; остальные деньги, как он пояснил, были израсходованы на порученное ему дело, в чем он готов в любую минуту представить полный отчет.

Оказавшись с Бутом наедине, мисс Мэтьюз протянула ему приказ об его освобождении и, попросив не задавать ей никаких вопросов, заключила свою речь словами:

– Я думаю, сударь, что нам обоим теперь делать здесь больше нечего.

Вызвав затем управителя, она велела ему принести счет за день (в данном заведении было не принято накапливать большие счета); одновременно она распорядилась нанять карету, и, хотя еще не определила, куда именно поедет, она твердо решила, что в любом случае непременно возьмет мистера Бута с собой.

Управитель тюрьмы уже приближался к ней с длинным свитком, как вдруг за дверью послышался слабый торопливый возглас: «Где он?», и в ту же минуту в комнату стремительно вбежала, задыхаясь, женщина, бледная, как привидение, и, бросившись в объятия мистера Бута, тут же потеряла сознание.

Бут, пытаясь удержать в руках драгоценную ношу, сам едва стоял на ногах. Мисс Мэтьюз, тотчас узнавшая в незнакомке Амелию, застыла от изумления, и даже сам управитель, которого нелегко было растрогать зрелищем чьих-либо страданий, и тот был настолько ошеломлен этой сценой, что утратил способность двигаться и говорить.

К счастью для Амелии жена управителя, которая из любопытства последовала за ней в камеру к Буту, проявила себя в этих обстоятельствах единственным полезным человеком; она тут же крикнула, чтобы поскорее принесли воды, и стала приводить посетительницу в чувство: ослабила шнуровку ее корсета и оказала всю необходимую в таких случаях помощь, которая была настолько своевременной, что Амелия, чей обморок был вызван непосильным для нее душевным волнением, вскоре обнаружила признаки жизни и, открыв глаза, увидела себя в объятьях мужа.

Бут и его супруга тут же украдкой обменялись жестами ободрения, шепча друг другу ласковые слова, и Амелии стоило немалого труда сдержать свои чувства в столь неподходящем для нежных излияний месте. Только теперь она огляделась вокруг и, заметив окаменевшую, словно статуя, фигуру мисс Мэтьюз, тотчас узнала ее и обратилась к ней по имени:

– Не думаю, сударыня, чтобы я могла ошибиться и спутать вас с кем-либо другим, однако встреча с вами в этих стенах заставляет меня усомниться в моей памяти.

Лицо мисс Мэтьюз мгновенно залилось краской. Как читатель легко может догадаться, появление Амелии не доставило ей ни малейшего удовольствия; она, конечно же, ожидала, услышать от Амелии одно из тех оскорбительных высказываний, на которые добродетельные женщины обычно не скупятся в отношении своих менее стойких сестер, однако на сей раз ошиблась: Амелия была не из тех,

Кто мнил, что мы не процветем,

Пока всех шлюх не сжечь живьем.[131]

Добродетель Амелии находила опору в себе самой и не искала подкрепления в пороках других женщин, чьи природные слабости она считала заслуживающими жалости, но отнюдь не презрения или отвращения.

Поэтому, заметив явное смущение мисс Мэтьюз, Амелия тотчас вспомнила, что в свое время до нее доходили кое-какие смутные слухи, но, поскольку Амелия была от природы нелюбопытна ко всякого рода скандальным происшествиям и к тому же после возвращения в Англию мало бывала в обществе, история мисс Мэтьюз во всех подробностях осталась ей неизвестна. Тем не менее, Амелия была все же достаточно осведомлена, чтобы верно угадать причину растерянности мисс Мэтьюз, а посему, приблизясь к ней, Амелия выразила свое крайнее огорчение тем, что им довелось встретиться в подобном месте, и высказала надежду, что не очень уж тяжкое несчастье тому причиной.

Мисс Мэтьюз удалось постепенно вернуть утраченное было самообладание. Тон ее ответа был достаточно сдержанным:

– Премного вам обязана, сударыня, за ваше участие; никто из нас не избавлен в этом мире от беды. И я, право же, не знаю, почему я должна так уж стыдиться того, где я очутилась, если нахожусь здесь в столь достойном обществе.

Теперь Бут нашел возможность вмешаться в разговор. Он уже успел перед этим шепотом сообщить Амелии, что приказ об его освобождении подписан.

– Дорогая моя, – пояснил он, – злосчастное происшествие, приведшее эту молодую даму в столь печальное место, разрешилось вполне благополучно, и она так же теперь свободна, как и я.

Амелия, считавшая, что холодность и сдержанность мисс Мэтьюз объясняются уже упоминавшейся выше причиной, предприняла еще несколько попыток заговорить с ней, но та становилась все более и более замкнутой, пока удалившийся на время управитель тюрьмы не возвратился с известьем, что заказанная мисс Мэтьюз карета дожидается у ворот, и вскоре после этого наши герои расстались. Бут и его жена уехали в карете Амелии, а бедной мисс Мэтьюз, после того как она оплатила представленный управителем счет, достигший за один день весьма внушительных размеров (сей джентльмен с необычайной расторопностью умел соразмерять счета с платежными способностями обитателей своего заведения), пришлось уехать в одиночестве.

Возможно, кое-кому из читателей покажется странным, что мисс Мэтьюз вела себя с Амелией столь холодно и сдержанно, оставаясь разве что лишь в границах, предписываемых правилами приличия, вместо того, чтобы воспользоваться представившейся ей возможностью и постараться сблизиться с женой человека, которого она так любила; но помимо того, что столь внезапное и неожиданное крушение ее планов привело мисс Мэтьюз в полное замешательство, неожиданное появление соперницы вызвало у нее приступ крайнего неудовольствия; далее, в самой природе всякого греха заключена, мне кажется, столь безмерная подозрительность, что присутствие тех, кто, как мы полагаем, наслышан о нашем падении, совершенно нестерпимо для нас, и мы склонны приписывать им куда более невыгодное представление о себе, нежели это есть на самом деле.

Глава 3, содержащая мудрые наблюдения автора и прочие материи

Труднее всего предписать незыблемые правила для достижения счастья; ничуть не легче, основываясь на знании внешних обстоятельств, с большей или меньшей определенностью судить о счастье других.

Даже в самых радужных и ярких красках, сопутствующих блестящей судьбе, нет-нет да и попадаются еле заметные темные пятнышки, способные отравить и погубить все светлое вокруг. И напротив, когда все окружающее кажется безысходно мрачным, в глубине души скрывается нередко тайный луч света, который все преображает и наполняет жизнь подлинной радостью и довольством.

На протяжении своей жизни я наблюдал немало случаев, дававших основание для таких выводов, и мистер Бут являл собой сейчас убедительнейший пример их истинности. Он только что освободился из тюрьмы и возвратился к любимой жене и детям, причем судьбе (казалось, к вящей его радости) угодно было совершить эту перемену в течение одного часа без малейшего предупреждения, когда он не имел поводов надеяться на столь неожиданный поворот в своих обстоятельствах; и все-таки мало кто на свете чувствовал себя столь глубоко несчастным, как мистер Бут в эту минуту. Охваченный унынием, в холодном поту, он едва выказывал признаки чувства, так что бедная Амелия расточала свою нежность не пылко любящему ее супругу, а подавленному и безжизненному истукану. Поначалу Бут старался, однако, по мере сил скрыть от нее внутренний разлад и попытался даже, что труднее всего, разыграть роль счастливого человека, но для поддержания обмана ему не хватило душевной крепости, и очень скоро он сломился бы под тяжестью взятого на себя бремени, если бы простодушие Амелии не подсказало ему другой уловки, в которой он гораздо больше преуспел.

Эта достойная женщина, конечно же, не преминула заметить душевное смятение мужа, но, не испытывая никаких сомнений относительно его причины, тем более что при виде детей у Бута навернулись на глаза слезы, она, обняв его с восторгом и любовью, воскликнула:

– Дорогой мой Билли, ни о чем не тревожьтесь! Господь, я уверена, не оставит нас и наших бедных малюток. Ведь для счастья совсем необязательно быть богатым. Что до меня, то я могу примириться с любым положением, ну, а что касается бедных крошек, то к каким бы жизненным условиям мы их ни приучили, того, что у нас есть, хватит, чтобы обеспечить их существование. Сколько тысяч людей живет в полном достатке, хотя они обладают куда более скромными средствами, нежели мы: ведь не природой, а образованием и привычками – вот чем преимущественно порождены наши потребности. Поэтому не тревожьтесь, любимый мой; ведь у вас есть жена, которой довольно быть с вами, чтобы чувствовать себя счастливой, и которая в любом положении постарается сделать счастливым и вас. Ничего не бойтесь, Билли; трудолюбие всегда доставит нам пропитание, а уж я позабочусь о том, чтобы чисто накрытый стол и хорошее расположение духа сделали еду приятной.

Бут поспешил ухватиться за подсказанную словами Амелии спасительную мысль. С минуту он пристально и с невыразимой нежностью вглядывался в нее, а потом воскликнул:

– О, моя Амелия, насколько же вы во всем меня превосходите! Сколько в вашей душе мудрости, глубины и благородства! Почему я не могу подражать тому, чем так восхищаюсь? Почему у меня нет той уверенности, с какой вы глядите на наших дорогих малюток – залог нашей любви? Вся моя философия рушится, стоит мне только подумать, что детям Амелии предстоит бороться с жестоким, безжалостным и равнодушным миром и сносить удары судьбы, погубившие их отца. Признаюсь, мне недостает вашей твердости, хотя одно обстоятельство служит мне здесь оправданием: разве не я стал причиной всех ваших несчастий? Разве не я встал между вами и богатством, не я послужил губительной помехой для вашей знатности и счастья?

– Не говорите так, любимый мой, – отвечала Амелия. – Знатной я могла бы стать, но счастливой – никогда, ни с кем другим. Поверьте, дорогой Билли, то, чего прежде я так страшилась, вступая с вами в брак, теперь вызывает у меня смех; то, что на расстоянии казалось таким ужасным, вблизи оказалось на поверку детским пугалом, так пускай вам служит утешением, что я считаю себя сегодня счастливейшей из женщин; я не раскаиваюсь ни в одном из своих поступков, и если бы обладала даром предвидения, то все равно поступила бы точно так же.

Бут был настолько растроган, что даже не нашелся с ответом. Да и, сказать по правде, какие приличествующие случаю слова могли отыскаться? Он упал к ее ногам, и Амелии стоило немалых усилий уговорить супруга подняться с колен и сесть в кресло.

Такова душевная стойкость, свойственная истинной невинности, и таково мучительное сознание вины в душе, не утратившей способности к раскаянию. Бут был от природы жизнерадостного нрава, а посему даже все те мрачные опасения, которые он только что перечислил, не могли бы умерить его радость от встречи с Амелией. На самом деле единственной причиной его уныния было сознание нанесенного супруге оскорбления. Вот что надрывало ему сердце и ввергало в страдания, которые щедрость самоотверженной любви благороднейшей из женщин и все ее утешения только усугубляли и делали муку еще более нестерпимой; и чем большее она вызывала у него восхищение, тем острее он сознавал свою собственную низость.

За всю супружескую жизнь это был первый вечер с Амелией, когда Бут не испытывал радости, когда ему стоило невероятного труда, чтобы казаться хоть немного веселым, и Амелия в конце концов почувствовала, что бессильна преодолеть его подавленность. Вскоре они удалились на покой, суливший им мало отрады, так что нет нужды описывать дальнейшее.

На следующее утро за завтраком Бут начал понемногу избавляться от своей меланхолии и радоваться присутствию детей. Только теперь ему впервые пришло в голову спросить у Амелии, каким образом она узнала место его заключения. Ласково попеняв ему за скрытность, она сказала, что у них в провинции о случившемся с ним знают все благодаря, как ей удалось установить, стараниям ее сестры, которая со злобным торжеством распространяла полученную новость с присовокуплением подробностей, которые до смерти перепугали бы Амелию, если бы она не так хорошо знала мужа, чтобы принять на веру слухи о его аресте за убийство. Решительно отвергая подобное обвинение, Амелия все же, за отсутствием известий от Бута по почте, стала опасаться, не соответствует ли действительности кое-что из услышанного ею. Поэтому она нашла способ добраться с детьми до Солсбери, откуда почтовая карета довезла ее до Лондона, а здесь, оставя детей на квартире Бута, адрес которой он сообщил ей в первый же день по приезде сюда, и наняв карету, она поехала прямо в указанную ей тюрьму, где действительно его нашла.

В оправдание Бут сказал (и это была чистейшая правда), что писал из тюрьмы дважды, хотя и не обмолвился ни словом о своем аресте, но поскольку письма он отсылал после девяти вечера, то малый, которому он доверился, предпочел, видимо, их сжечь, а двум пенсам[132] нашлось местечко в его собственном кармане или, вернее, в кармане содержателя ближайшего питейного заведения.

Что же касается рассказа Амелии, то он скорее возбудил нежели удовлетворил его любопытство. У него возникло подозрение, что кто-то видел его вместе с мисс Мэтьюз в тюрьме и по ошибке приписал ему убийство как преступление, которое с большей вероятностью мог совершить мужчина. Но определить этого человека Буту никак не удавалось. Он строил на этот счет всевозможные предположения, но в конце концов вынужден был смириться с мыслью, что не в силах доискаться до истины.

Два-три дня прошло без особых событий; к Буту все больше и больше возвращалась обычная его бодрость, и он уже почти обрел прежнюю свою жизнерадостность, когда полученное им нижеследующее письмо вновь возобновило его мучения:

«ДОРОГОЙ БИЛЛИ,

желая убедить Вас в том, что я самая здравомыслящая из всех женщин, я отдала Вас на целых три дня в полное и безраздельное обладание моей счастливой сопернице; однако я не в силах долее удержаться от того, чтобы не уведомить Вас, что я остановилась на Дин-Стрит, неподалеку от церкви, под вывеской Пеликан и Труба,[133] где и надеюсь увидеть Вас нынче же вечером.

Остаюсь, поверьте, мой дорогой Билли, из всех женщин на свете самой преданной Вам, страстно любящей и души в Вас не чающей

Ф. Мэтьюз».

Бут, вне себя от ярости, порвал письмо и бросил его в огонь, решив никогда больше не видеться с этой особой, разве только чтобы возвратить ей деньги, которые она ему одолжила, а это он вознамерился сделать при первой же возможности, поскольку возвратить их сейчас было не в его власти.

Это злополучное письмо вновь повергло Бута в прежнее состояние уныния, длившееся, впрочем, недолго, потому что вскоре он получил из провинции пакет, в котором обнаружил письмо от своего друга доктора Гаррисона:

«Лион, 21 января, н.с.[134]

СУДАРЬ,

хотя я и на пути домой, но все же берусь за перо, чтобы сообщить вам кое-какие полученные из Англии новости, которые доставляют мне немало беспокойства и относительно которых мне куда легче поделиться с Вами таким способом, нежели любым другим. Отвечая на Ваше последнее письмо, я, к сожалению, вынужден был неодобрительно отозваться о предпринятых Вами шагах, но тогда речь шла о вполне простительных ошибках. Способны ли Вы быть столь пристрастным к себе, чтобы по спокойном и здравом размышлении счесть таковыми и те проступки, о которых я собираюсь Вам сейчас сказать? Уверяю Вас, они представляются мне столь чудовищно безрассудными, что если бы я услыхал об этом от кого угодно, но только не от человека столь высоких нравственных правил, то счел бы все это выдумкой и отказался бы верить собственным ушам. Надеюсь, Вы уже догадываетесь, к чему я клоню, ибо, Боже сохрани, чтобы Ваше поведение могло предоставить Вам возможность гадать, о каком именно из вопиющих примеров слабодушия идет речь. Одним словом, Вы завели себе карету. Что мне придумать в Ваше оправдание, будь то для других или для себя самого? Сказать по правде, я не могу приискать Вам никакого оправдания; более того, я уверен, что Вы и сами не можете найти его для себя. А посему я должен быть с Вами предельно откровенен и искренен. Тщеславие всегда достойно презрения, но в соединении с бесчестностью оно становится постыдным и отвратительным. За чей счет Вы собираетесь содержать эту карету? Разве не целиком и полностью за чужой счет? И разве в конечном итоге не окажется, что за счет Вашей несчастной жены и детей? Ведь Вам прекрасно известно, что Вы уже два года как должны мне. Если бы я мог объяснить это какими-нибудь из ряда вон выходящими обстоятельствами, я бы никогда об этом не заговорил, однако я не потерплю, чтобы кто бы то ни было тратил мои деньги в угоду своему смехотворному и, должен сказать, преступному тщеславию. А посему надеюсь по прибытии своем убедиться, что Вы освободились либо от задолженности, либо от кареты. Позвольте попросить Вас серьезно поразмыслить над своими обстоятельствами и положением в жизни и не забывать, что они никоим образом не оправдывают и самых малых ненужных расходов. «Обычная бедность, – говорит мой любимый греческий историк,[135] – не считалась у мудрых афинян позорной, но в высшей степени позорной считалась бедность, которую человек навлек на себя своим неблагоразумием».

Передайте миссис Бут сердечный привет от меня и не сомневайтесь, что лишь очень веская причина могла бы вынудить меня с глубоким сожалением не считать себя более Вашим преданнейшим другом

Р. Гаррисоном».

В иное время это письмо огорчило бы Бута самым чувствительным образом, но теперь его мысли целиком были заняты отношениями с мисс Мэтьюз, – и, подобно человеку, страдающему от невыносимого приступа подагры, он был едва ли способен ощущать новую боль; напротив того, он даже извлек из полученного письма некоторую пользу, ибо оно послужило для Амелии объяснением его озабоченности, которая на самом деле была вызвана совсем другой причиной. Бедная обманутая женщина пыталась поэтому утешить его в том, что меньше всего его беспокоило. По словам Амелии, доктора Гаррисона явно ввели в заблуждение, и если бы он знал истинное положение вещей, то не стал бы, она уверена, так гневаться.

Выслушав мнение Амелии по этому поводу, Бут, казалось, воспрянувший духом от доводов жены, вышел прогуляться в парк, а Амелия осталась дома, готовить обед.

Как только Бут вышел, его маленький сын, которому не было и шести лет, спросил Амелию:

– Мамочка, что с нашим бедным папой? Почему у него такое выражение лица, будто он собирается заплакать? Он и вполовину не такой веселый, каким бывал в деревне.

– Ах, мой дорогой, – ответила Амелия, – твой папа просто немного задумчив; он скоро опять будет весел. – И с нежностью взглянув на своих детей, она расплакалась и воскликнула: – Господи, в чем провинились эти малютки? За что бессердечные люди пытаются обречь их на голодную смерть, лишая нас единственного друга? Ах, мой дорогой, твой отец разорен, и мы теперь погибли!

Увидев слезы матери, дети тоже расплакались и девочка воскликнула:

– Значит нашего бедного папу кто-то обидел? Неужели он кому-нибудь причинил зло?

– Нет-нет, моя родная, – сказала мать, – лучше его нет никого на свете, потому-то его так и ненавидят.

В ответ на эти слова сын, который был чрезвычайно смышлен для своих лет, спросил Амелию:

– Мама, как же это может быть? Ведь ты часто мне говорила, что, если я буду вести себя хорошо, все будут меня любить?

– Все хорошие люди, конечно, будут тебя любить, – подтвердила Амелия.

– Почему же они тогда не любят папу? – допытывался ребенок. – Ведь я знаю, какой он хороший.

– И они его любят, мой дорогой, – отвечала мать, – но плохих людей на свете больше, и они будут тебя ненавидеть за твою доброту.

– Почему же тогда, – воскликнул мальчик, – плохих людей любят чаще, чем хороших?

– Пусть тебя это не огорчает, мой дорогой, – успокоила Амелия его, – ведь любовь одного хорошего человека стоит больше, нежели любовь тысячи плохих людей. Но если бы даже и одного такого человека совсем не было на свете, ты все равно должен быть хорошим мальчиком, потому что на небесах есть Тот, Кто всегда будет тебя любить, а его любовь важнее для тебя любви всего человечества.

Этот небольшой диалог будет, мы опасаемся, воспринят многими с презрением; мы и сами, конечно, не сочли бы его заслуживающим пересказа, если бы он не служил прекрасным примером, подаваемым Амелией всем матерям. У этой достойной восхищения женщины ни один день не проходил без того, чтобы она не попыталась преподать своим детям какой-нибудь религиозный или нравственный урок. Ей удалось благодаря этому так тесно связать в их юных умах представления о страхе и стыде с любым доступным им представлением о пороке, что потребовались бы немалые усилия и длительная привычка, дабы отделить одно от другого. Будучи нежнейшей матерью, она, тем не менее, не оставляла без внимания ни малейшего проявления злого умысла в поступках детей и высказывала им свое неодобрение или журила, а если замечала в них злопамятность, то и наказывала. И Амелия добилась такого успеха, что и в словах, и в поведении детей нельзя было обнаружить ни тени заносчивости, зависти, недоброжелательности и враждебности.

Глава 4, в которой Амелия предстает в отнюдь не неблагоприятном свете

Как только Амелия с помощью молоденькой девочки, их единственной служанки, приготовила обед и сама нарядилась к столу с таким вкусом, с каким могла бы нарядиться какая-нибудь знатная дама, к услугам которой полный штат челяди, возвратился Бут. С собой он привел своего приятеля Джеймса, которого встретил в парке и который после того, как Бут наотрез отказался обедать без жены, поскольку обещал ей непременно вернуться домой, сам напросился к ним в гости. У Амелии и в помине не было свойственного столь многим представительницам ее пола мелочной спеси, которая портит их характер и делает похожими даже внешне на фурий, стоит только супругу привести нежданного гостя, не предупредив их об этом заблаговременно, дабы они могли подготовить жертвоприношение своему тщеславию. Амелия встретила приятеля мужа с чрезвычайной любезностью и радушием; она не преминула попросить прощения за непритязательный обед, но при этом изящно превратила свои слова в комплимент дружеским чувствам мистера Джеймса, вследствие которых он отваживается приходить туда, где, как ему заранее известно, его так скверно угостят; при этом она не сделала ни малейшего намека насчет того, как великолепно его бы встретили, «если бы могли предположить, что такой гость окажет им честь своим визитом». Подобная фраза служит обычно не только оправданием для хозяйки дома, но также заключает в себе и скрытую насмешку над гостями за их неожиданное вторжение и служит по меньшей мере красноречивым намеком на то, что их приходу вовсе не рады.

Амелия не упустила случая осведомиться, как поживает ее старая приятельница миссис Джеймс, бывшая мисс Бат, и очень огорчилась, узнав, что той сейчас нет в Лондоне. Истина заключалась в том, что, воспылав неистовой страстью или испытывая вожделение, Джеймс после женитьбы на ней очень скоро пресытился обладанием, и общество жены настолько теперь прискучило ему, что он старался видеться с ней как можно реже, и она принуждена была довольствоваться тем, что, живя десять месяцев в году в деревне в полном одиночестве, была полновластной хозяйкой большого дома и экипажа. Оставшиеся два месяца супруг предоставлял ей возможность развлечься в городе, но и тогда, хотя они жили под одной крышей, ей удавалось видеться с мужем не намного чаще, нежели когда их разделяли сто миль. Однако при всем том, будучи женщиной довольно уравновешенной, миссис Джеймс приучилась довольствоваться своей участью, ибо никогда не питала к Джеймсу чрезмерной страсти; это был брак по расчету, и к тому же весьма выгодный для нее, так как после смерти своего дяди Джеймс стал обладателем весьма значительного состояния, а благодаря брачной сделке супруга получила все, кроме мужа, однако ее темперамент позволял ей прекрасно обходиться и без него.

Когда Амелия после обеда удалилась к детям, Джеймс принялся расспрашивать своего приятеля, как обстоят его дела. Он настоятельно советовал Буту подумать о возвращении на военную службу, которая для него самого оказалась весьма успешной; у него теперь под началом полк, в котором его шурин служил в должности подполковника. Причем оба они получили свои должности только по милости судьбы: хотя их служебная репутация не вызывала никаких нареканий, но все-таки ни тот, ни другой не имели никаких особых воинских заслуг; ведь если бы эти последние могли быть достаточной рекомендацией, то, казалось бы, у Бута, дважды раненого во время осады, имелось куда больше оснований для продвижения, тем не менее, он оставался нищим лейтенантом на половинном жалованье, в то время как один из его знакомых стал, как мы уже сказали, подполковником, а другой командовал полком. Мы нередко наблюдаем в жизни подобные взлеты и, будучи не в состоянии дать удовлетворительное тому объяснение, приписываем это обычно удачливости человека.

Полковник Джеймс и его шурин были оба еще и членами парламента; поскольку дядя Джеймса, помимо изрядного состояния, оставил племяннику еще и несомненное влияние в некоем избирательном округе, тот передал эту честь по наследству полковнику Бату; последнее обстоятельство можно было бы счесть слишком несущественным и не стоящим упоминания, однако же оно позволяет красноречивее представить доброту Джеймса, попытавшегося возместить благосклонностью к родственнику то, что он недодал в любви своей жене.

В продолжение разговора полковник Джеймс всячески старался убедить Бута вновь обратить свои мысли к военной службе и чрезвычайно любезно предложил посодействовать ему в получении роты в своем собственном полку. Буту нужно было быть безумцем, чтобы при его нынешнем положении хотя бы минуту сомневаться, принять ли ему такое предложение, и, кроме того, он прекрасно понимал, что Амелия, при всей ее неприязни к армейской службе, обладает достаточным умом и без колебаний даст на это свое согласие. И в самом деле: его мнение о благоразумии жены оказалось вполне справедливым, потому что, выслушав новость, она ни словом не возразила Буту и ограничилась лишь одним непременным условием: куда бы ему ни приказали явиться (полк находился в это время за границей), она поедет вместе с ним.

Бут принял поэтому предложение друга с многочисленными изъявлениями благодарности, и было решено, что Буту следует написать памятку с изложением своих притязаний, которую полковник Джеймс взялся передать одному влиятельному лицу и поддержать просьбу Бута, насколько это окажется в его силах.

Однако дружелюбие полковника этим не ограничилось.

– Вы не рассердитесь на меня, дорогой Бут, – добавил Джеймс, – если после всего вами сказанного (ибо тот весьма откровенно обрисовал ему состояние своих дел), у меня возникло подозрение, что вы сейчас весьма нуждаетесь в деньгах. И если это действительно так, а я в этом нисколько не сомневаюсь, то у меня сейчас имеется пятьдесят фунтов: они к вашим услугам.

Такое великодушие заставило Бута прослезиться, и он в конце концов признался, что у него нет сейчас в доме и пяти гиней, и тогда Джеймс вручил ему банковый билет на двадцать фунтов с обещанием при следующей встрече дать еще тридцать.

Вот так великодушный полковник (а великодушие он проявил поистине щедро) восстановил в этой маленькой семье мир и довольство и своим благодеянием сделал в этот вечер двух достойнейших людей счастливейшей во всем мире супружеской парой.

Позволь мне, читатель, остановиться здесь на минуту и посетовать на то, что люди, склонные к милосердию, столь редко встречаются: в наше время похоть, тщеславие, алчность и честолюбие бесчинствуют и торжествуют посреди безрассудства и слабодушия, и едва ли один человек из тысячи способен радоваться счастью других. Позволь мне также подивиться тому, что гордость в непрерывном борении так часто заблуждается, добиваясь хотя бы самого ничтожного превосходства, и так редко подсказывает нам единственно верный, равно как и похвальный, способ возвыситься над ближним, а именно – стать его благодетелем.

Глава 5, содержащая панегирик невинности и прочие серьезные материи

Весь этот вечер и следующий день Бут провел со своей Амелией, почти ни разу не вспомнив о мисс Мэтьюз: он решил посетить ее в воскресенье (единственный день, когда он мог при нынешнем своем положении позволить себе покинуть пределы вольностей королевского дворца)[136] и возвратить деньги, которыми она его ссудила во время заключения. Однако мисс Мэтьюз была отнюдь не столь терпелива, и на третий день, как раз когда Бут сидел с Амелией, ему принесли письмо. Поскольку почерк был ему хорошо знаком, он тотчас же сунул письмо нераспечатанным в карман; при этом он так изменился в лице, что если бы Амелия, занятая тогда ребенком, взглянула на него, то, несомненно, заметила бы его бледность. Но благодаря счастливой случайности у Бута оказалось достаточно времени, чтобы прийти в себя: Амелия была так увлечена ребенком, что даже и само получение письма не привлекло ее внимания. Однако вскоре служанка явилась снова с известием, что носильщик портшеза[137] спрашивает, дожидаться ли ему ответа на письмо.

– Какое еще письмо? – вскричал Бут.

– Да то самое, которое я вам только что отдала, – отвечала девочка.

– Девчонка не иначе как спятила, – воскликнул Бут. – Ты мне не давала никакого письма.

– Помилуйте, сударь, как же не давала, – пролепетала бедняжка.

– Ну, тогда не иначе, как я по рассеянности бросил его в огонь. Зачем же ты, глупенькая, не сказала мне, что это письмо? Попроси носильщика подняться сюда… впрочем, нет, подожди, я лучше сам к нему спущусь, а то ведь он своими подошвами всю лестницу испачкает.

Амелия мягко выговаривала служанке за небрежность, когда возвратившийся Бут подтвердил, что та, оказывается, и в самом деле передала ему письмо от полковника Джеймса и что, кто знает, быть может, тот сообщает ему что-нибудь очень важное.

– Как бы там ни было, – сказал Бут, – я пройдусь в кофейню и напишу ему об этом странном происшествии, и думаю, что он, зная, в каком я сейчас состоянии, простит меня.

Бут был вне себя от радости, ухитрившись таким образом улизнуть из дома, что, впрочем, было не столь уж трудной задачей, поскольку бедняжка Амелия начисто лишена была чувства ревности и не питала ни малейших подозрений; но стоило ему открыть письмо, как его радость в значительной мере померкла, ибо весьма пылкие изъявления любви перемежались в нем с довольно-таки раздраженными упреками; более всего встревожил Бута заключавшийся в письме намек, что в ее (мисс Мэтьюз) власти сделать Амелию такой же несчастной, как она сама. Помимо общеизвестной истины, что

…Furens quid femina possit,[138]

у него были еще особые основания опасаться ярости женщины, явившей столь сильный пример того, как далеко она может зайти в своей мести. Мисс Мэтьюз уже успела послать к нему носильщика портшеза, решительно приказав ему не возвращаться без ответа на ее письмо. Уже одно это могло само по себе повлечь за собой разоблачение, и Бут имел все основания опасаться со стороны мисс Мэтьюз если не сознательного стремления без обиняков открыть их тайну Амелии, то хотя бы нескромности, способной обнаружить то, что он любой ценой желал бы скрыть. Охваченного мучительной тревогой Бута вполне, я думаю, можно было счесть несчастнейшим существом на свете.

О невинность, сколь славным и счастливым уделом представляешься ты душе, которая обладает тобой! Ты не страшишься ни посторонних взоров, ни молвы. Истина, а она могущественней всего на свете, вот твоя надежнейшая опора; и чем ярче озаряющий тебя луч, тем яснее высвечивает он твои возвышенные красоты. Тогда как вина, напротив, словно трусливый вор подозревает каждого, кто глядит на нее, в том, что он осведомлен о ее проступках, и каждого, кто произносит ее имя, в том, что он возвещает о них во всеуслышание. Обман и ложь – ее вероломные и ненадежные союзники; нечистая совесть крадется, трепеща, во тьме, страшась каждого луча света, чтобы он как-нибудь не обнаружил ее и не предал позору и наказанию.

В то время как Бут, терзаемый душевными муками, прогуливался в Парке, он вновь повстречал своего приятеля полковника Джеймса, тотчас заметившего его глубокую озабоченность, которую он не в силах был скрыть. После первых приветствий Бут сказал:

– Мой дорогой полковник, меня, я убежден, следовало бы считать самым бесчувственным из людей, если бы я не считал вас лучшим и надежнейшим другом, а посему я без колебания поверю вам свою величайшую тайну. Я часто делился с вами своими затруднениями, теперь же расскажу вам о своем позоре, если только вы располагаете временем, чтобы выслушать мою долгую историю; я намерен не только открыть вам, в чем состоит моя провинность, но и рассказать вам о тех обстоятельствах, которые, я надеюсь, в какой-то мере извиняют ее.

Полковник с чрезвычайной готовностью согласился терпеливо выслушать Бута. Друзья прямиком направились в кофейню, расположенную на углу Спринг-Гарден,[139] где, после того как они остались наедине в одной из комнат, Бут излил полковнику душу и поведал о своей любовной связи с мисс Мэтьюз с самого ее начала и до получения им злополучного письма, каковое послужило причиной его нынешнего беспокойства: его-то он, завершив рассказ, и вручил приятелю.

Полковник со всем вниманием перечитал письмо дважды: он молчал при этом так долго, что мог бы успеть прочесть его не раз, а затем, обратившись к Буту, спросил:

– Послушайте, сударь, неужели это такое ужасное бедствие – стать предметом обожания со стороны молодой женщины, и тем более женщины, которую вы сами считаете чрезвычайно красивой?

– Дорогой друг, – воскликнул Бут, – как вы можете шутить надо мной, зная мою Амелию?

– Что с того, мой дорогой друг, – ответил Джеймс, – ведь и вы тоже знаете и Амелию, и эту даму. Однако чем же я могу вам помочь?

– Посоветуйте мне, – взмолился Бут, – как мне избавиться от этой несносной особы, избежав огласки?

– А вы и в самом деле хотите от нее избавиться?

– Можете ли вы в этом сомневаться после всего того, что я вам рассказал, и того, что вы сами видели в моем семейном кругу? Надеюсь, что, несмотря на этот роковой промах, вы все же не принимаете меня за распутника?

– Что ж, если эта дама действительно вам наскучила и она действительно такова, какой вы ее изобразили, какого бы вы ни были обо мне после этого мнения, я все же попытаюсь избавить вас от нее. Однако возьмусь за это при одном лишь условии, что все вами сказанное – чистейшая правда.

Бут самым торжественным образом поклялся, что ни единым словом не погрешил против истины, а на вопрос, готов ли он поручиться честью, что никогда больше не станет посещать эту даму, охотно дал утвердительный ответ. Затем, по просьбе полковника, он вручил ему второе письмо мисс Мэтьюз, в котором был указан ее адрес, и заверил Джеймса, что если тот поможет ему благополучно выпутаться из этого ужасного дела, то он будет считать себя намного более обязанным его дружбе, нежели за все оказанные прежде услуги.

Бут всячески уговаривал полковника пойти к нему домой пообедать, но тот принес извинения под тем предлогом, что уже приглашен сегодня на обед. Тем не менее, Джеймс обещал немедленно сделать все возможное, чтобы избавить Бута от тревог, связанных с мисс Мэтьюз, притязания которой полковник брался полностью удовлетворить. На этом они и расстались. Полковник пошел обедать в Королевский Герб,[140] а Бут, чрезвычайно обнадеженный, поспешил к своей Амелии.

На следующий же день Джеймс, придя рано утром в кофейню, вызвал к себе Бута, снимавшего квартиру неподалеку, и объявил ему, что хотя Бут и несколько преувеличил красоту своей дамы, он готов простить ему это: ведь вы, возможно, считали, – продолжал полковник, – что ваша неверность прекраснейшей из женщин нуждается в оправдании. Как бы там ни было, – прибавил он, – вам больше не о чем беспокоиться, если же мисс Мэтьюз вновь примется вам досаждать, то вам, я уверен, останется пенять только на себя самого.

Бут разразился потоком пылких благодарностей, и на том их короткая встреча закончилась: полковник очень спешил, поскольку, по его словам, его ожидали весьма важные дела.

Во время этих двух последних встреч с Бутом полковник так ни разу и не вспомнил, что обещал дать ему еще тридцать фунтов. Последний относил это единственно за счет забывчивости, ибо всегда считал обещания полковника равноценными векселям и долговым распискам прочих знакомых. Но то, что случилось на следующий день, вызвало у Бута куда большее удивление: при встрече в Парке полковник ограничился сдержанным кивком, и хотя Бут прошел мимо него раз пять или шесть, а полковник прогуливался в обществе одного офицера, и притом младшего по чину, да и беседовали они, судя по всему, о пустяках, полковник так и не удостоил Бута, который был один, другими знаками внимания.

Такое поведение не могло не встревожить несчастного, хотя ему трудно было поверить, что в этой холодности и рассеянности таится какой-то умысел. Сначала Бут вообразил, что уронил себя в глазах полковника, признавшись ему в супружеской измене, но, будучи достаточно наслышан о репутации своего приятеля, тотчас отверг это подозрение, ибо в отношении женского пола тот отличался крайней распущенностью, и это, несомненно, составляло главный его изъян, ибо в противном случае он заслуживал бы всяческих похвал за доброту, щедрость и дружелюбие. Однако в своей распущенности Джеймс доходил до самых непростительных крайностей и без смущения открыто признавался, что если когда-либо страсть к женщине лишала его покоя, то единственным средством исцелиться от любовного недуга было для него овладеть ею, невзирая ни на какие последствия.

Бут не мог поэтому поверить, что полковник станет так сильно осуждать другого за проступок, в котором он сам не раз бывал повинен. После долгих размышлений Бут не нашел ничего лучшего, как объяснить поведение полковника капризностью его характера, тем непостоянством души, вследствие которого друзья начинают вызывать у мужчин докуку, имеющую столь же мало причин, как и охлаждение к возлюбленным. Сказать по правде, ветреность в дружбе встречается не менее часто, чем в любви, и, судя по поведению иных мужчин, можно прийти к умозаключению, что они настойчиво домогаются и сердечной взаимности и близкого приятельства с единственной целью – сделать другую сторону несчастной.

Во всяком случае своим внезапным пренебрежением к Буту полковник добился именно этого результата. Если прежние беды вызывали у Бута тревогу, то новая неприятность приводила его едва ли не в отчаяние, тем более, что он не знал, как объяснить столь неожиданный разрыв, и терялся в догадках относительно его причины.

По возвращении Бута домой, Амелия тотчас заметила, что он крайне чем-то расстроен, хотя изо всех сил и пытается не подать виду; ее мольбы открыть ей, что его так тяготит, долго оставались тщетными, но как только она узнала, в чем дело, немедленно прибегла к испытанному средству из арсенала благоразумия, к каковому не преминули бы прибегнуть и два великих врачевателя души – Туллий[141] и Аристотель. Амелия не пожалела доводов, чтобы постараться убедить мужа в том, что он заблуждается, приняв забывчивость и невнимательность за умышленное пренебрежение.

Но поскольку подобное лекарство помогало далеко не всегда и его действенность зависела от уверенности в своей правоте, а настаивать на ней Амелия отнюдь не решалась, то ей показалось необходимым прибавить утешения более определенного и безусловного характера.

– Предположим, мой дорогой, – говорила она, – что мистер Джеймс и в самом деле отличается странной непоследовательностью и способен без всяких объяснений лишить вас своей дружбы (ведь не могло же послужить поводом для разрыва то, что вы случайно сожгли его письмо; столь пустячная причина просто-напросто смехотворна), но следует ли так уж от этого сокрушаться? Я допускаю, что после оказанных им услуг, вам следует относиться к его несчастьям как к своим собственным, но, мне кажется, это вовсе не значит, что вы должны так болезненно воспринимать любые его проступки, особенно после того, как он, позволив себе столь тяжкий проступок по отношению к вам, в значительной мере уменьшил ваши перед ним обязательства. Ведь не подлежит сомнению, что если тот же самый человек, который в одном случае содействовал моему счастью, в другом – сделал все от него зависящее, чтобы умышленно и незаслуженно причинить мне зло, то я вряд ли могу считать себя перед ним в долгу. И пусть моему дорогому Билли послужит утешением, что какими бы лживыми и ветреными ни оказались по отношению к нему его друзья, у него есть одна подруга, которую ни собственное ее непостоянство, ни какие бы то ни было перемены в его судьбе, ни время, ни старость, ни болезни, ни какие бы то ни было случайности не в силах изменить и которая будет его почитать, любить и души в нем не чаять до конца своих дней.

Сказав это, Амелия обвила шею Бута своими белоснежными руками и поцеловала с такой нежностью, что это вполне вознаградило его за всю враждебность судьбы.

Такого поведения Амелии было бы, конечно, достаточно, чтобы Бут мог почувствовать себя совершенно счастливым вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, если бы не те горькие капли, которые он сам же подмешал в свою чашу и которые не давали ему в полной мере насладиться нежностью Амелии, жестоко напоминая, насколько он недостоин такого прекрасного существа.

Бут недолго оставался в неведении относительно выходки Джеймса, поначалу казавшейся ему истинной загадкой: в то же самое утро пришло письмо от мисс Мэтьюз, которое все разъяснило. Из этого письма, полного горечи и упреков, Бут узнал, что Джеймс был его соперником и добивался благосклонности мисс Мэтьюз и что, конечно, никто иной, как Джеймс, послал ей, когда она находилась в тюрьме, банковый билет на сто фунтов. Судя по письму и по ряду других обстоятельств, Бут имел основания полагать, что домогательства Джеймса оставались пока безуспешными, ибо, хотя дама и утратила какое бы то ни было право на добродетель, она еще не настолько утратила всякие притязания на разборчивость, чтобы подобно уличному отребью распутничать с кем попало. Она дарила свою благосклонность лишь тем, кто ей нравился, а названному джентльмену не посчастливилось попасть в их число.

Бут был все же не до такой степени несведущ в человеческой природе, чтобы, сделав это открытие, хоть сколько-нибудь сомневаться в истинных мотивах поведения полковника; ведь он прекрасно знал, как отвратителен неудачливому поклоннику даже самый вид счастливого соперника. Он был, я полагаю, на самом деле рад приписать холодность, выказанную ему его приятелем, причине, которая при всей своей ошибочности была в то же время чрезвычайно естественной, и найти тем самым оправдание непостоянству и капризности Джеймса, ибо в противном случае они должны были бы невольно предстать перед ним в куда более непривлекательном свете.

Теперь Бут решил при первой же возможности самому заговорить с полковником, чтобы до конца объясниться с ним по поводу всего этого дела. Он также подумывал упасть к ногам Амелии и повиниться перед ней в своем проступке, скрыть который у него было так мало надежды, тем более что дальнейшие попытки утаить его будут, как он предвидел, стоить ему громадных усилий, не говоря уже о постоянном страхе возможного разоблачения. Для Бута было бы большим счастьем, если бы он мудро отважился на этот шаг, поскольку он, по всей вероятности, тотчас получил бы прощение достойнейшей из женщин, но у него недостало решимости, или, говоря точнее, он был слишком горд, чтобы сознаться в своей вине, и предпочел тягостнейшую угрозу возможного разоблачения неизбежному жгучему стыду за свои поступки.

Глава 6, свидетельствующая о том, как порой злоупотребляют словом любовь[142]

Ранним утром того счастливого дня, когда грешным рукам запрещается осквернять плечи несчастных,[143] Бут отправился к полковнику домой и, войдя к нему в комнату, мягко, но решительно принялся укорять его за недостаточную откровенность.

– Мой дорогой полковник, – спросил он, – почему вы сами не посвятили меня в ту тайну, которую я узнал из этого письма?

Полковник прочел письмо мисс Мэтьюз, причем выражение его лица не раз менялось, а потом, помолчав немного, сказал:

– Признаюсь, мистер Бут, я виноват перед вами и ваши упреки справедливы. По правде говоря, я стыдился собственного безрассудства. Чтоб мне провалиться, Бут, ведь я вел себя с этой женщиной как самый настоящий олух, как последний болван, а она с особым удовольствием водила меня за нос. Сносить сумасбродные выходки добродетели – это еще куда ни шло, с этим я еще могу примириться, но терпеть такое обращение от шлюхи! Вы уж меня простите, дорогой Бут, но, добившись у нее успеха, вы в некотором роде восторжествовали надо мной, а уж этого я никак не мог стерпеть. Я признаю, что у меня нет ни малейших оснований хоть сколько-нибудь на вас сердиться, и все-таки, будь я проклят, но я бы куда меньше огорчился, если бы вы спали с моей женой; скажу больше, мне легче было бы расстаться с половиной состояния в вашу пользу, нежели смириться с мыслью, что эту грошовую мою подачку вы получили из ее рук. Однако я прошу вас простить меня и обещаю, что никогда больше не буду питать к вам ни малейшей неприязни из-за этой женщины; а что до нее самой, то будь я проклят, если так или иначе не попользуюсь ею, чего бы мне этого не стоило; ведь я потратил на нее уже свыше двухсот фунтов, хотя не удостоился в ответ даже улыбки.

Бут немало удивился такому заявлению и признался, что не в силах представить, как можно питать страсть к женщине, которая не выказывает ни малейшего ответного чувства. Не пожалев крепких выражений, Джеймс сказал:

– Плевать я хотел на ее чувства, я хочу только обладать ее телом, а уж оно у нее, согласитесь, очень даже соблазнительное. Но ведь речь идет не только об одной моей страсти к ней, теперь уже задета моя гордость: получить отказ от шлюхи, да еще человеку моего положения, каково это снести?

– Что ж, коль скоро вас так сильно это волнует, – воскликнул Бут, – вы, я надеюсь, простите мне мои слова. Мне кажется, вам бы следовало переменить тактику: другой такой тщеславной особы на свете не сыщется, и вы, пожалуй, немногого добьетесь своей щедростью; даже, напротив, вызовете у нее только досаду. Тщеславие – вот, в сущности, ее главная страсть, и если вы сумеете на этом сыграть, то наверняка заполучите ее в свои объятья. Во всяком случае именно этому я приписываю свой злосчастный успех. Помогая мне в нужде и горести, она каждодневно доставляла тем пищу своему тщеславию, между тем как любой ваш подарок, доказывая ваше превосходство, не радовал ее, а скорее оскорблял. Ведь женщины предпочитают обычно быть источником благодеяний, и если хорошенько присмотреться, кто же их любимцы, то выяснится, что чаще всего это те, кому они оказывали услуги, а не те, от кого они сами их получали.

Эти рассуждения явно пришлись чем-то полковнику по душе, и он сказал, улыбаясь:

– Уж не знаю, Уилл, как это вышло, но вы, я вижу, разбираетесь в женщинах лучше меня.

– Возможно, полковник, дело в том, – ответил Бут, – что я больше размышлял над их характером.

– Я, однако же, не слишком завидую этим вашим познаниям, – продолжал полковник, – ибо никогда не считал, что женский нрав заслуживает особых размышлений. Надеюсь, однако, что ваш опыт с мисс Мэтьюз послужит мне немного на пользу. Черт бы побрал эту заносчивую наглую потаскуху! Да будь я проклят, если когда-нибудь любил кого-нибудь больше, чем ее!

Далее зашла речь о положении дел Бута. Полковник вновь проявил самое дружеское участие, отдал остаток обещанных денег и уверял, что при первой же возможности вручит составленную Бутом памятку высокопоставленному лицу.

Столь удачный исход обрадовал Бута до чрезвычайности. Ничто больше не тяготило его душу, кроме необходимости скрывать свой проступок от Амелии, которой, как он страшился, мисс Мэтьюз вполне способна была в порыве гнева все рассказать. Эти опасения были причиной того, что он почти безвыходно сидел дома, и каждый стук в дверь приводил его в трепет. Более того, этот страх толкнул его на недостойный шаг, который в любом другом случае вызвал бы у него искреннее презрение. Он велел служанке отдавать ему все письма, адресованные Амелии, и при этом строго предупредил ее, чтобы она не смела рассказывать об этом его приказе своей госпоже.

Нетрудно представить, какие диковинные предположения возникли бы на сей счет у хоть сколько-нибудь сметливой служанки, получи она такое распоряжение, но эта бедная девочка была на редкость простодушна; ее простодушие было настолько велико, что не будь Амелия начисто лишена каких бы то ни было подозрений относительно своего мужа, служанка очень скоро выдала бы своего хозяина.

Как-то днем, когда они сидели за чаем, маленькая Бетти (так звали служанку), заглянув в комнату, попросила своего хозяина выйти и за дверью вручила ему открытку, адресованную Амелии. Прочитав ее и возвратясь в комнату, Бут побранил девочку за то, что она напрасно его вызвала:

– Если ты, Бетти, умеешь читать, то должна была увидеть, что открытка адресована твоей хозяйке.

На что служанка довольно дерзко ответила:

– Так вы же сами, сударь, велели, чтобы я каждое письмо сперва показывала вам.

Для многих женщин этих слов было бы вполне достаточно, чтобы все дело выплыло наружу, однако Амелия, которая слушала слова девочки как женщина, любящая своего мужа и доверяющая ему, восприняла их в более благоприятном свете, нежели они заслуживали. Ласково взглянув на Бута, она сказала:

– Мой любимый, я, конечно, должна упрекнуть вас за такое поведение, хотя мне следовало бы скорее одобрить его: ведь оно вызвано единственно только необычайной нежной вашей привязанностью ко мне. Но зачем вы стараетесь что-то скрыть от меня? Поверьте, именно ради моего спокойствия не следует этого делать: ведь поскольку вы все равно не в силах утаивать последствия, то заставляете меня тем самым все время подозревать что-нибудь в десять раз более ужасное, нежели то, что есть на самом деле. Пока я вижу вас и детей целыми и невредимыми, я найду в себе силы встретить без страха любые новости; да и какие еще горестные вести мы можем услышать (разве только о нашей малютке, оставленной нами на попечении кормилицы в Солсбери), которые бы не были связаны с нашим нынешним бедственным положением, а оно, как мы можем, слава Богу, теперь надеяться, переменится к лучшему. И кроме того, дорогой Билли, хотя мой разум намного уступает вашему, но мне все же удавалось иногда найти доводы, которые успокаивали. Ведь именно так, дорогой мой, произошло во время размолвки с полковником Джеймсом: я сумела вас убедить, что вы заблуждаетесь на его счет, и, как видите, дальнейшие события доказали мою правоту.

Вот так, к счастью для самой Амелии и для мистера Бута, нравственные совершенства этой прекрасной женщины вводили ее в заблуждение и побуждали видеть все в самом благоприятном для ее мужа свете.

Полученная открытка была, как теперь выяснилось, от миссис Джеймс; передавая миссис Бут свой поклон, она извещала, что приехала в Лондон, но, к сожалению, сильно простужена. Известие о приезде подруги чрезвычайно обрадовало Амелию и, мигом одевшись и оставя детей под присмотром мужа, она поспешила засвидетельствовать свое уважение миссис Джеймс, к которой питала самую искреннюю привязанность. Но каково же было ее разочарование, когда ее, сгоравшую от нетерпения и взволнованную при мысли о предстоящей встрече с любимой подругой, уведомили при входе, что хозяйки нет дома! Тщетно она называла свое имя, ее упорно отказывались впустить. Нетрудно себе представить, сколь Амелия была всем этим удивлена, тем более, что миссис Джеймс писала ей о своей простуде; она возвратилась домой крайне раздосадованная постигшей ее неудачей.

Амелии и в голову не приходило, что миссис Джеймс была на самом деле дома и что слугам, как выражаются в таких случаях, просто велено было никого не принимать. Она повторила бы свой визит на следующее утро, не помешай ей собственная простуда, сопровождавшаяся к тому же легкой лихорадкой. По этой причине Амелия несколько дней оставалась взаперти, и все это время Бут находился при ней неотлучно, исправляя обязанности сиделки.

За все это время миссис Джеймс не напомнила о себе ни единым словом, что несколько беспокоило Амелию, но еще больше удивляло. На десятый день, когда Амелия была уже совсем здорова, в девятом часу вечера, как раз когда они с мужем собирались ужинать, внизу раздался оглушительный стук в дверь, потом послышалось шуршание шелка на лестнице и женский голос довольно-таки громко воскликнул:

– Боже милосердный, неужели мне предстоит взбираться еще выше?

Амелия, которой этот голос был очень хорошо знаком, тотчас подбежала к дверям и ввела в комнату чрезвычайно пышно разряженную миссис Джеймс, которая напустила на себя столь церемонный вид и столь церемонно раскланялась со своей старой приятельницей, словно была едва с ней знакома.

Бедная Амелия, которая готова была заключить вошедшую в объятия, застыла на месте от изумления, но быстро придя в себя, поскольку всегда прекрасно владела собой, тотчас догадалась, какую роль разыгрывает ее гостья, и решила вести себя в том же духе. Обе поэтому чинно уселись, после чего воцарилось молчание, во время которого миссис Джеймс обозревала комнату с куда большим вниманием, нежели она удостоила бы куда более роскошно обставленные покои. Мало-помалу разговор наладился – в основном о погоде и городских развлечениях. Амелия, обладавшая изрядной долей юмора, так ловко подыгрывала собеседнице, что стороннему наблюдателю было бы довольно трудно решить, кто из них более достоин называться во всех отношениях, кроме разве туалета, истинно светской дамой. Визит продолжался минут двадцать, однако обе ни единым словом не обмолвились о недавнем недоразумении; ни о чем другом, кроме двух названных тем, даже и речь не заходила; наконец миссис Джеймс поднялась со своего кресла и удалилась с прежней церемонностью. Последуем и мы за ней – и ради сравнения посмотрим, как она провела остаток вечера. От Амелии миссис Джеймс тотчас отправилась в собрание, где провела два часа в многолюдном обществе, продолжая непрерывно толковать все о тех же городских новостях и развлечениях, потом сыграла два роббера в вист,[144] после чего отправилась домой, где, потратив еще час на то, чтобы раздеться, улеглась в постель.

Что же касается Бута и его супруги, то они, как только их гостья удалилась, сели поужинать куском холодного мяса, оставшегося у них после обеда. После этого они еще некоторое время веселились за пинтой вина, припоминая курьезное поведение посетительницы. Но Амелия, признавшись, что та, по ее мнению, скорее заслуживает не гнева, а жалости, перевела разговор на более приятные темы. Забавные шалости детей, картины недавнего прошлого и надежды на будущее вызвали у них немало приятных мыслей, а Бут от сознания, что Амелия вновь здорова, был вне себя от радости. Проведя вместе счастливый вечер, они отправились на покой.

Весьма возможно, что поведение миссис Джеймс покажется кое-кому из читателей не менее странным, чем самой Амелии, поскольку из рассказа Бута у них, вероятно, сложилось столь благоприятное впечатление об этой даме, что ее нынешнее поведение могло показаться им неестественным и не совместимым с ее прежним характером. Однако им следует принять в соображение большие перемены, произошедшие в ее жизненных обстоятельствах: ведь зависевшая прежде от брата, который и сам-то был всего лишь солдат, искатель удачи, она стала теперь женой чрезвычайно состоятельного человека, да еще и занимающего видное положение в обществе. Чем нынешнее ее поведение отличалось от повадок светской модницы, считающей, что счастье человека главным образом и состоит в натянутой чопорности и показной пышности, а дружба заключается в церемонном жеманстве, реверансах, записках и визитах? И мнение это разделяют большинство особ ее пола и многие представители противоположного.

Глава 7, повествующая о чрезвычайном и приятном происшествии

На следующий вечер Бут и Амелия, взяв с собой детей, пошли погулять в Парке. Когда они приблизились к краю плац-парада[145] и Бут стал пояснять жене, какие вокруг расположены здания, Амелия, обнаружив вдруг, что их малыш куда-то исчез, воскликнула: «Где ж наш маленький Билли?»

Бут, тотчас окинув взглядом травяное поле, заметил неподалеку часового, который грубо тряс их мальчика. Увидя это, он, без дальних слов, перемахнул через изгородь, подбежал к часовому, который держал в руке кремневое ружье с примкнутым штыком, схватил его за шиворот и сбил с ног. Начальник караула, сержант, приметив издали дерущихся, подоспел к ним и, узнав, в чем дело, крепко выругал часового, прибавив, что его за это повесить мало. О происшедшем сержанту рассказал посторонний свидетель этой сцены, потому что Бут устремился с малышом навстречу Амелии, которая, дрожа всем телом, бледная и задыхающаяся, спешила к ним что было сил. Едва сержант приблизился к Буту, чтобы принести извинения за поступок часового, как вдруг сделался почти так же бледен, как Амелия. Он стоял безмолвно, пока Бут успокаивал и приводил жену в чувство, и только потом обратился к нему со словами:

– Боже милосердный, да это вы, лейтенант! Мог ли я подумать, что это вы, ваша честь, и что это с моим маленьким барином негодяй-часовой позволил себе такое обращение? Хорошо, что я этого раньше не знал, не то наверняка проткнул бы его своей алебардой.

Тут Бут сразу узнал в нем своего старого верного сержанта Аткинсона и, сердечно поздоровавшись с ним, сказал, что чрезвычайно рад видеть его в его нынешнем чине.

– Кем бы я ни стал, – ответил сержант, – я всегда буду считать себя обязанным этим вашей милости. – Взяв после этого малыша за руку, он воскликнул: – Подумать только, каким великаном и красавцем стал наш молодой джентльмен! – после чего, еще раз обругав бессердечного солдата, с жаром поклялся, что тот у него еще за это поплатится.

Амелия долго не могла опамятоваться от пережитого испуга и потому не сразу узнала своего молочного брата, но как только поняла, кто перед нею стоит, одарила Аткинсона улыбкой, исполненной живейшей признательности, и, назвав его «верным Джо», сказала, что от души рада встретиться с ним в Англии.

– Полюбуйтесь-ка, моя дорогая, – воскликнул Бут, – как преуспел на службе наш старый приятель! Ведь вы, я думаю, навряд ли бы узнали его, так он теперь разодет.

– Я очень этому рада, – ответила Амелия, – и от всей души желаю, чтобы офицерская должность принесла ему счастье.

Дело в том, что слова Бута и к тому же еще мундир с позументами Аткинсона навели Амелию на мысль, что он получил офицерский чин. Человеческое тщеславие столь уязвимо и нелепо, что эта ошибка Амелии привела беднягу Аткинсона в полное замешательство: за всю его жизнь у него едва ли когда был такой глупый вид; почтительнейшим образом поклонившись ей, он невразумительно пробормотал что-то о своей признательности.

Наряду со многими достоинствами сержант, несомненно, обладал той самой скромностью, которую латинский автор сопроводил эпитетом – неподдельная;[146] он был наделен ею от природы, несмотря на свое простое происхождение, и сохранил ее после шести лет армейской службы. Сказать по правде, он обладал истинным душевным благородством и, предположив, что он стал гвардейским офицером, Амелия нисколько не оскорбила это достойное звание.

Бут питал к Аткинсону искреннюю привязанность, хотя, в сущности, не знал и половины его достоинств. Он сообщил сержанту, где они теперь живут, и настоятельно просил его непременно их навестить.

Амелия, которая все еще не вполне оправилась от ужаса, охватившего ее, когда она увидела, как ее муж вступил в драку с часовым, выразила желание пойти домой, но чувствовала она себя не настолько хорошо, чтобы совершить обратный путь без чьей-либо помощи. Она оперлась поэтому на руку мужа и сказала Аткинсону, что будет ему признательна, если он возьмет на себя труд проводить детей. Тот с радостью согласился, но когда предложил руку девочке, та отказалась ее взять и ударилась в слезы. Тогда нежная мать уступила Бута детям, а себя препоручила попечению сержанта, который благополучно довел ее до самого дома, хотя она не раз высказывала ему опасение, что у нее не достанет сил одолеть дорогу. Испуганный сержант (питая благоговение к Амелии, он знал еще как нежно любима она его другом) едва ли был в состоянии говорить: если бы его нервы не были так крепки, что не боялись никаких потрясений, его душевное волнение могло бы вызвать у него не меньшую дрожь, чем у его спутницы.

Двери дома им открыла сама хозяйка; увидев состояние Амелии, она поскорее распахнула двери гостиной, где Амелия тотчас бросилась в кресло, и все присутствующие решили, что она вот-вот потеряет сознание. Однако этого не случилось, и после того, как она выпила стакан воды, смешанной с каплей белого вина, к ней вскоре возвратился прежний цвет лица. В конце концов она убедила Бута, что вполне пришла в себя, хотя призналась, что никогда еще не испытывала такого потрясения и горячо просила его никогда больше не вести себя так безрассудно. Затем она подозвала к себе маленького Билли и, ласково попеняв ему, сказала:

– Никогда больше не делай этого, Билли; ты видишь, какое несчастье могло произойти с твоим отцом и какого страха я натерпелась, и все из-за тебя.

– Как же это, мамочка, – ответил ребенок, – разве я в чем-нибудь провинился? Откуда же мне было знать, что в Лондоне людям не разрешается гулять по зеленой лужайке? Но если я в чем-нибудь и виноват, то этот дядя уже достаточно меня наказал: он так сжал мне ручку, что чуть не сломал.

При этих словах он завернул рукав и показал выше локтя большой синяк. Бут не в силах был удержаться от негодующего возгласа, как и присутствовавший здесь же сержант.

Возвратясь в караульню, Аткинсон направился прямо к старшему офицеру, чтобы рассказать ему о жестком поступке солдата, но тот, служака примерно лет пятнадцати,[147] обрушился на сержанта с бранью и сказал, что солдат поступил так, как следует, и что этих бездельников-сорванцов надобно хорошенько наказывать. Однако Аткинсон ничуть не смирился и на следующий день, едва сменившись с караула, задал негодяю изрядную трепку, пригрозив, что еще попомнит ему это, пока тот будет служить в их полку.

Тем и закончилось это пустяковое приключение, но все же некоторые читатели, возможно, будут довольны тем, что я рассказал о нем так подробно. Всякий, полагаю, сделает из него следующий вывод, а именно, – ничтожной случайности бывает достаточно, чтобы разрушить человеческое счастье и повлечь за собой самые неожиданные и ужасные последствия. Вот мысль, которая может принести немалую пользу как в нравственном, так и в религиозном отношении.

Следствием этого происшествия явилось знакомство хозяйки дома со своими жильцами, поскольку до сих пор они едва ли обменялись друг с другом хотя бы словом. Однако большое участие, которое добрая женщина выказала в этот день к Амелии, не могло остаться незамеченным как для мужа, так и для жены и не вызвать у них благодарности. Поэтому Амелия, как только она почувствовала, что уже в состоянии подняться по лестнице, попросила миссис Эллисон (таково было имя хозяйки) оказать им честь прийти к ним на ужин. Та с готовностью согласилась, и они не без приятности вместе провели этот вечер, к концу которого обе женщины прониклись друг к другу необычайной симпатией.

Хотя красота одной женщины обычно не вызывает к себе особого расположения у другой, а чаще вызывает чувство зависти, но все же в тех случаях, когда не примешивается это чувство, красивая женщина может нередко нравиться даже некоторым представительницам ее собственного пола, в особенности если ее красота сочетается с приветливостью, которая как раз была в высшей степени присуща Амелии. Она была действительно обворожительнейшая женщина, и я не берусь судить, уменьшал ли ее привлекательность небольшой шрам на носу или, напротив того, усиливал.

Миссис Эллисон была поэтому в равной мере очарована как внешностью своей прекрасной жилицы, так и всеми другими располагающими к себе качествами. Она настолько пленилась красотой Амелии, что, будучи не в силах сдержать восторга, воскликнула:

– Поверьте моему слову, капитан Бут, вы самый счастливый человек на свете! Ваша жена до того хороша собой, что смотреть на нее – одно удовольствие!

Сия добрейшая особа сама не обладала ни одним из этих притягательных для глаз качеств. При низком росте она была чрезмерно толста, ее черты не отличались особенной правильностью, а цвет лица (если, конечно, она и могла им когда-нибудь похвастаться) изрядно пострадал от времени.

Однако ее сердечность и обходительность пришлись Амелии чрезвычайно по душе. Более того, стоит ли нам умалчивать о том, что в глубине души Амелия испытывала удовольствие от похвал гостьи ее внешности, ведь те из моих читателей, которым она особенно мила, не огорчатся, обнаружив, что как-никак, а все-таки она была женщина.

Глава 8, повествующая о самых различных материях

Минуло две недели с тех пор, как Бут в последний раз виделся с полковником, – и отсутствие от него каких-либо известий вызывало теперь у Бута немалое удивление, поскольку расстались они добрыми друзьями и Джеймс с большой сердечностью предложил взять на себя необходимые хлопоты о его памятной записке, на которую Бут возлагал все свои надежды.

Беспокойство Бута еще более усилилось, когда он убедился, что его приятель попросту не желает его видеть: когда он нанес полковнику визит в девять утра, ему сказали, что тот еще не вставал, а когда он, час спустя, вновь наведался, слуга стал утверждать, будто его хозяин уже ушел, что было заведомой ложью, так как в течение всего этого часа Бут прогуливался взад и вперед неподалеку от дома полковника и входные двери находились в поле его зрения, а посему, если бы тот вышел из дома, Бут непременно бы его увидел.

Однако любезный полковник недолго продержал своего друга в состоянии мучительной неизвестности, ибо на следующее утро Бут получил свою памятную записку вместе с сопроводительным письмом. В письме Джеймс уведомлял Бута о своей беседе с высокопоставленным лицом, о котором вел речь прежде, но у того на руках столько разного рода обязательств, что никаких новых обещаний он в настоящее время давать не может.

Сухой и сдержанный тон письма, как и все поведение Джеймса, разительно непохожее на прежнее, были настолько непостижимы, что ввергли бедного Бута в полное замешательство; для разрешения данной загадки ему понадобилось еще так много времени, что любопытство читателя, по-видимому, обязывает нас не оставлять его так долго в неведении. Итак, истинная причина холодности полковника заключалась вот в чем: его безмерная щедрость в сочетании с безудержным мотовством мисс Мэтьюз и следственно ее крайней нуждой в деньгах в конечном счете превозмогли жестокосердие этой дамы, тем более, что, по счастью, у полковника на сей раз соперника не было. Но помимо всего прочего успеху полковника немало содействовало также ее желание отомстить Буту, который своим поведением вызвал у нее неописуемую ярость; вот почему, когда мисс Мэтьюз снизошла до своего нового поклонника и, став с ним накоротке, обнаружила, что капитан Джеймс, о котором она так много слыхала от Бута, и этот полковник – одно и то же лицо, она пустила в ход всевозможные уловки, на которые была такая мастерица, чтобы вконец расстроить дружбу между ними. Ради этой цели она не постеснялась исподволь внушить полковнику, будто его приятель никогда не отзывался о нем хорошо, и все свое прежнее бессердечие объяснила наветами Бута.

Если бы полковник в должной мере полагался на свой разум и основательно задумался над правдоподобностью услышанного, едва ли он оказался бы настолько легковерен, чтобы принять за чистую монету обвинения, мало совместимые со всем известным ему о Буте: с чего бы это его другу идти против всех законов чести – и притом без всякого видимого повода? Но печальная истина заключалась в том, что полковник был совершенно опьянен своей любовью и его дама сердца могла при желании убедить его в чем угодно; кроме того, ему хотелось ей верить, а посему он с готовностью ухватился за повод для ненависти к человеку, которого он против собственной воли ненавидел без всякого повода или, по крайней мере, такого повода, который у него хватило бы духу откровенно назвать даже самому себе. Вот почему, отринув все дружеские чувства, отныне он был более склонен совсем сжить Бута со света, нежели хоть чем-нибудь поддержать его.

Бут показал письмо Джеймса жене, которая по обыкновению своему сделала все, что в ее силах, дабы утешить его в одном из величайших бедствий, которые, как мне думается, могут выпасть на долю человека, – враждебности друга; но, к счастью для Бута, он обладал в то же время и величайшим благом – участливостью преданной и любимой жены. Но хотя этот благословенный дар и вознаграждает за многие жизненные невзгоды, он все же способен еще более усугубить муки бедственного положения от сознания, что жене суждено разделять его тяготы.

В тот же день Амелию вторично навестила миссис Эллисон, сообщившая, что ей принесли в подарок билет на ораторию и что билет этот на две персоны в галерею, а посему она просит Амелию оказать любезность и составить ей компанию.

Амелия от души поблагодарила миссис Эллисон, однако же отказалась принять ее приглашение, и тогда в разговор вмешался Бут, который принялся горячо ее переубеждать.

– Дорогая моя, если бы вы знали, какую радость доставляет мне каждое полученное вами удовольствие, вы, я уверен, не ответили бы отказом миссис Эллисон, которая оказывает вам такую любезность; ведь вы любите музыку и еще ни разу не слушали ораторию, а посему и представить себе не можете, какого удовольствия себя лишаете.

– Любимый мой, я знаю, как вы добры ко мне, – ответила Амелия, – но я даже не допускаю мысли о том, чтобы оставить детей на попечении этой несмышленой девчонки.

Миссис Эллисон тотчас устранила это препятствие, сказав, что за детьми присмотрит ее собственная служанка, женщина немолодая и рассудительная; но, несмотря на все доводы, Амелия продолжала стоять на своем, после чего хозяйка дома, понимавшая, что чрезмерная настойчивость с ее стороны противоречила бы правилам хорошего тона, вынуждена была откланяться.

Как только она вышла, Амелия, ласково взглянув на мужа, сказала:

– Любимый мой, неужели вы думаете, что музыка будет мне сейчас в радость? И неужели вы в самом деле считаете, будто я в состоянии испытывать какие-то чувства, заслуживающие быть названными удовольствием, когда при этом не будет ни вас, ни детей, чтобы разделить их со мной?

В этот момент к ним явился с визитом офицер, узнавший от Аткинсона адрес Бута, с которым он прежде служил в одном полку. Он сказал, что несколько их старых друзей уговорились встретиться в следующую среду в таверне, и стал его упрашивать составить им компанию. Бут, который и в самом деле был, что называется, душа-человек и любил время от времени опрокинуть в кругу приятелей стаканчик-другой, на этот раз все же ответил отказом. Тогда его приятель возразил, что никаких резонов он не примет, и поскольку он становился все более настойчивым, к его уговорам присоединилась в конце концов и Амелия, на что Бут ответил следующим образом:

– Что ж, дорогая моя, если уж и вы меня просите, то я, так и быть, уступлю, но только при одном условии, – что вы в тот же вечер пойдете слушать ораторию.

Амелия сочла это условие вполне справедливым и ответила согласием, о чем и была тотчас уведомлена, к немалому своему удовлетворению, миссис Эллисон.

У читателя, возможно, возникнет вопрос: если Бут мог пойти в таверну, то почему же он не мог пойти слушать ораторию вместе с женой? Но дело в том, что таверна находилась, так сказать, в освященной местности или иными словами, в пределах вольностей королевского дворца, а из пяти офицеров, уговорившихся встретиться в ней, помимо Бута, еще троим был предписан климат этой местности, который всегда почитался чрезвычайно благотворным для пошатнувшегося состояния армейских чинов. Если благосклонный читатель извинит наш шутливый тон, он едва ли оскорбится этим наблюдением: ибо возможно ли, не влезая в долги, одеваться и выглядеть как то подобает джентльмену, когда твой доход не составляет и половины заработка носильщика? Разумеется, и это содержание, сколь оно ни ничтожно, является немалым бременем для публики, но если бы были отменены некоторые из ныне существующих и куда менее необходимых налогов, то небольшое увеличение этого вспомоществования оказалась бы для публики не столь же чувствительным. Я убежден, что у нее было бы меньше основания жаловаться на то, что она заботится о поддержании сословия мужественных людей, которые, рискуя здоровьем и жизнью, поддерживают безопасность и честь своей родины, нежели на то, что ее облагают податью ради содержания всякого рода трутней, не имеющих перед обществом никаких заслуг, но притязающих на его милости и живущих в свое удовольствие за счет усилий трудовых пчел, никоим образом не содействуя процветанию улья.[148]

Глава 9, в которой Амелия отправляется вместе со своей приятельницей слушать ораторию

Между понедельником и средой не произошло ничего такого, что заслуживало бы упоминания в нашей истории, а в среду вечером обе дамы отправились слушать ораторию и явились в театр настолько заблаговременно, что могли занять места в первом ряду галереи. И то сказать – к моменту их прихода в зале находился всего один человек; что касается Амелии, то, уступив своей давней склонности, она, естественно, испытывала крайнее нетерпение, – ведь она была большой любительницей музыки и в особенности сочинений мистера Генделя.[149] Миссис Эллисон, я полагаю, любила музыку не меньше, поскольку обнаруживала еще большее нетерпение, что могло показаться несколько странным, ибо, в отличие от бедняжки Амелии, такого рода развлечения были ей не в новинку.

Хотя наши дамы явились за целых два часа до того, как они узрели спину мистера Генделя, однако ожидание не показалось им слишком томительным: помимо того, что им самим было о чем поболтать, им составил компанию некий джентльмен, тот единственный сосед, которого они застали на галерее, когда туда поднялись; одет он был довольно просто, или, скорее, небрежно, но к счастью для дам, оказался не только благовоспитанным человеком, но и весьма занимательным собеседником. Джентльмен со своей стороны был, казалось, в высшей степени очарован Амелией, да оно, собственно, так и было на самом деле: ни в чем не переступая границ хорошего тона, он был при этом чрезвычайно услужлив и использовал малейшую возможность выразить ей свое уважение или оказать какой-нибудь знак внимания. Он раздобыл либретто оратории и восковую свечу, которую сам и держал перед нею все время, пока длилось исполнение.

После окончания оратории джентльмен объявил обеим дамам, что не оставит их до тех пор, пока не убедиться, что они благополучно сели в свои портшезы или карету; одновременно он пылко упрашивал их оказать ему честь, разрешив навестить их. Будучи женщиной весьма добросердечной, миссис Эллисон ответила на это:

– Ах, конечно, сударь, если вам это угодно; вы были настолько внимательны к нам; милости просим; когда бы вам ни заблагорассудилось, чашка чая всегда будет к вашим услугам, – и в заключение сообщила ему, где они живут.

Как только дамы уселись в наемной карете, миссис Эллисон разразилась громким хохотом и воскликнула:

– Пусть меня, сударыня, повесят, если вы сегодня не добились победы, и бедный джентльмен, что очень с его стороны мило, решил, я полагаю, что вы незамужем.

– Признаюсь, – ответила очень серьезно Амелия, – я к концу стала замечать, что он, пожалуй, чересчур уж внимателен, хотя и не позволил себе ни единого слова, которое я могла бы счесть оскорбительным; но, если у вас возникло такое впечатление, я очень жалею, что вы пригласили его к чаю.

– Это почему же? – осведомилась миссис Эллисон. – Выходит, вы рассердились на человека за то, что понравились ему? Но если так, то вам придется сердиться почти на каждого мужчину, которому довелось вас увидеть. Так знайте же, что будь я сама мужчиной, то непременно была бы в числе ваших поклонников. Бедный джентльмен! Мне от души его жаль: ведь он не догадывается, что вы не вольны распоряжаться своим сердцем. Что до меня, то я не удивлюсь, если он выразит самое серьезное намерение жениться на вас, ибо он, я уверена, человек состоятельный: я сужу об этом не только по его прекрасным манерам, но и по его тончайшего полотна рубахе и дорогому перстню с бриллиантом на пальце. Впрочем, вы лучше к нему присмотритесь, когда он придет к нам на чай.

– Вот это уж нет, – ответила Амелия. – Впрочем, вы, я уверена, только смеетесь надо мной. Надеюсь, вы не такого плохого мнения обо мне, чтобы думать, будто я охотно соглашусь находиться в обществе мужчины, питающего ко мне непозволительную склонность.

Миссис Эллисон, будучи особой чрезвычайно веселого нрава, повторила, смеясь, слова «непозволительную склонность» и воскликнула:

– Дорогая моя миссис Бут, поверьте, вы слишком хороши собой и слишком добры, чтобы быть такой недотрогой. Как вы можете притворяться, будто оскорблены тем, что доставляет женщинам наибольшую радость, а особенно, я полагаю, нам, женщинам добродетельным? Ибо, уверяю вас, несмотря на мой веселый нрав, я не менее добродетельна, нежели любая другая благоразумная женщина в Европе.

– Я далека от мысли, сударыня, – сказала Амелия, – подозревать в противоположном множество женщин, позволяющих себе куда большие вольности, нежели позволила бы себе я или от которых я получила бы какое-нибудь удовольствие, однако я решительно утверждаю, если только я разбираюсь в своем сердце, что расположение ко мне всех мужчин, за исключением одного, совершенно мне безразлично и даже скорее было бы для меня неприятно.

За этой беседой они и добрались домой, где Амелия обнаружив, что ее дети уже спят, а муж еще не возвратился, пригласила приятельницу разделить с ней скромный ужин. Часы уже пробили полночь, и, поскольку Бут все еще не появлялся, миссис Эллисон стала выражать некоторое недоумение по поводу столь долгого его отсутствия и пустилась в связи с этим в общие рассуждения касательно мужей вообще, а затем перешла к инвективам более частного свойства по адресу собственного супруга.

– Ах, дорогая моя, – воскликнула она, – мне ли не знать, что у вас сейчас на душе, ведь я сама прежде частенько испытывала то же самое. Мне очень хорошо знаком печальный бой часов в полночь. Я имела несчастье более пятнадцати лет влачить тяжкую цепь брака с горьким пьяницей. Но стоит ли мне удивляться моей судьбе, если даже ваше несравненное очарование не в силах удержать мужа от прельстительных радостей бутылки?

– Поверьте, сударыня, – возразила Амелия, – у меня нет никаких оснований жаловаться: мистер Бут нимало не склонен к возлияниям, а засидеться время от времени допоздна с приятелями вполне, я думаю, простительно.

– О, без сомнения! – воскликнула миссис Эллисон, – если он может найти себе оправдание, но будь я мужчиной…

Как раз в этот момент вошел Бут, прервав тем самым их беседу. Глаза Амелии просияли от радости, да и он при виде жены выказал не меньшее удовольствие. Бут был, конечно, несколько возбужден от выпитого вина, но лишь в той мере, в какой это содействовало его хорошему настроению, ничуть не помутив ему рассудка. Напротив того, он сделался самым приятным собеседником, и, хотя было уже начало второго, ни его жена, ни миссис Эллисон еще целый час даже и не вспоминали о том, что давно пора лечь в постель.

Наутро к ним в дом явился сержант и с огорченным видом сообщил Буту, что накануне вечером, сидя в харчевне, он услыхал как некий мистер Мерфи, стряпчий, объявил во всеуслышание, что добьется распоряжения об аресте некоего капитана Бута как только начнется ближайшая сессия департамента зеленого стола.[150]

– Надеюсь, сударь, – прибавил сержант, – вы не рассердитесь на меня за то, что я сразу подумал о вашей милости и счел своим долгом предупредить вас, ведь на днях то же самое произошло здесь с другим джентльменом.

Бут от души поблагодарил мистера Аткинсона за его сообщение.

– Вне сомнения, – пояснил он, – речь шла именно обо мне, и с моей стороны было бы нелепо отрицать, будто мне нечего опасаться.

– Надеюсь, сударь, – сказал сержант, – что у вашей милости скоро не будет причин опасаться кого бы то ни было, а до тех пор, если что-нибудь и случится, мое поручительство, насколько оно может быть вам полезным, к вашим услугам: ведь я домовладелец и могу присягнуть, что имею сто фунтов наличными.

Столь сердечное и дружеское заявление Бут воспринял с должной благодарностью. Бедняга был не на шутку встревожен услышанным, но одновременно и немало удивлен тем, что стряпчим, которому поручили возбудить против него судебное преследование, стал не кто иной, как Мерфи; ведь все его кредиторы, за исключением полковника Джеймса, жили в провинции, и он не подозревал, что у Мерфи водились там какие-то знакомые. И тем не менее, Бут ни минуты не сомневался, что Мерфи имел в виду именно его, а посему решил подвергнуть себя строгому тюремному заточению в собственной квартире, дожидаясь результатов предложения, сделанного ему накануне вечером в таверне, где оказавшийся в их компании почтенный джентльмен, занимавший пост при нынешнем правительстве, обещал похлопотать за него перед военным министром. Новый знакомый заверил Бута, что непременно добудет ему офицерскую должность с полным жалованьем в каком-нибудь из находящихся за границей полков, от чего Буту при его нынешнем положении ни в коем случае нельзя было отказываться, коль скоро ему не представлялось иного выбора, если он хотел избежать тюрьмы.

Часы после полудня Бут и его жена провели в обществе миссис Эллисон, – едва ли это стоило бы упоминать, если бы Амелия не явила здесь пример того благоразумия, которое никогда не должно покидать осмотрительную замужнюю женщину; пить чай с миссис Эллисон она согласилась только при условии, что при этом не будет присутствовать джентльмен, с которым они встретились во время исполнения оратории. Правда, на сей раз ее осторожность оказалась излишней, ибо к немалому облегчению Амелии новый знакомый не обеспокоил их своим визитом; Амелия и без того была смущена насмешками миссис Эллисон и в мыслях своих придавала слишком большое значение каждому комплименту и всем знакам внимания, оказанным ей незнакомым джентльменом, причем заходила далеко за пределы правдоподобия. Теперь все ее тревоги опять улеглись, и она полагала все сказанное на сей счет миссис Эллисон не более чем шуткой или заблуждением.

За чаем присутствовала также молодая дама, которая была четвертой в игре в вист и провела с ними весь вечер. Звали ее Беннет. Ей было, примерно, лет двадцать пять, но из-за болезни она выглядела старше и в значительной мере утратила свою миловидность, от которой, несмотря на ее молодость, сохранились лишь немногие следы. В одном отношении она составляла полную противоположность миссис Эллисон, отличаясь в такой же мере серьезностью, в какой вторая была жизнерадостна. Однако при всей своей серьезности она отнюдь не была угрюмого нрава: напротив того, лицо ее выражало приветливость, а манеры свидетельствовали о прекрасном воспитании. Одним словом, Амелия отнесла ее серьезность за счет плохого здоровья и прониклась состраданием, которое в добрых душах, то есть, иначе говоря, в душах, способных испытывать сочувствие, непременно вызывает некоторую толику сердечной склонности или приязни.

Одним словом, Амелию настолько очаровала беседа с этой дамой, что, хотя ей было совершенно несвойственно неуместное любопытство, она все же не могла удержаться от того, чтобы при первой же возможности расспросить, кто она такая. Миссис Эллисон рассказала ей, что миссис Беннет очень несчастна, ибо, выйдя замуж по любви за молодого священника, который вскоре умер от чахотки, осталась вдовой и притом почти без средств к существованию. Услыхав об этом, Амелия прониклась еще большим сочувствием, что в свой черед еще усилило то благорасположение, которое Амелия уже испытывала к новой знакомой. Вот почему Амелия попросила миссис Эллисон поближе познакомить ее с миссис Беннет и предложила в любой удобный для этого день вдвоем навестить ее.

– Да когда вам будет угодно, – воскликнула та, – чего тут чиниться, ведь миссис Беннет не придерживается всяких там церемоний, и поскольку вы, как я сразу приметила, очень ей понравились, то я уверена, что смогу пригласить ее к вам на чашку чая, когда вам это заблагорассудится.

Два последующих дня Бут не покидал дома к чрезвычайному удовольствию Амелии; одно его присутствие заставляло ее забыть о любой горести. И то сказать, Бут всегда, если только это зависело от его воли, оставался с Амелией: и на этот раз не было никаких оснований приписывать его домоседство какой-нибудь особой причине, а посему у нее и не возникло на сей счет ни малейших подозрений. В субботу малышка была не совсем здорова и жаловалась на озноб, вследствие чего Амелия почти не выходила из своей комнаты и не пошла в этот день вместе с мужем пить чай у миссис Эллисон, которую случайно как раз в этот день навестил знатный лорд, доводившийся ей кузеном: несмотря на стесненные обстоятельства, вынуждавшие ее сдавать часть дома квартирантам, миссис Эллисон была из хорошей семьи и состояла в родстве с некоторыми высокопоставленными особами.

Хотя милорд сам не занимал никакой государственной должности, однако благодаря своему богатству имел немалый вес среди власть имущих. Миссис Эллисон не преминула поэтому воспользоваться случаем, чтобы без всяких околичностей порекомендовать Бута вниманию его милости. Едва только милорд в разговоре с Бутом соблаговолил назвать его капитаном, как она тотчас вставила:

– Ах, если бы с вашей помощью, милорд, он и в самом деле стал им… Это было бы лишь данью справедливости, а ведь стоит вам лишь захотеть – и вы, я знаю, можете добиться куда большего.

Она не упустила случая упомянуть о заслугах Бута, о ранениях, полученных им во время осады Гибралтара, о чем ей было уже известно из чистосердечного рассказа Амелии. Бут вспыхнул от смущения и не проронил ни слова, как юная девица, слушающая, как ее расхваливают.

– Вы ведь знаете, кузина Эллисон, что можете располагать моим влиянием, – откликнулся милорд. – Скажу больше, я почту за удовольствие оказать услугу столь достойному человеку, как мистер Бут; что до меня, то я считаю, что заслуги людей любого звания следует всемерно поощрять, однако министерство, насколько мне известно, сейчас прямо-таки завалено подобными ходатайствами. Но, как бы там ни было, мистер Бут может не сомневаться, что я воспользуюсь первой же возможностью, а до тех пор буду рад видеть его у себя в любой удобный для него день.

Бут, разумеется, не поскупился на изъявления благодарности в ответ на эти слова великодушного вельможи, испытывая в то же время втайне не меньшую признательность своей хозяйке, выказавшей столь дружескую и редкостную заботу о его благополучии.

Если бы читатель знал нрав этого вельможи, то он, возможно, счел бы весьма удачным то обостоятельство, что знатному гостю довелось увидать одного только Бута: милорд был до того пылким поклонником женщин, что едва ли остался бы равнодушен к красоте Амелии. Немногим мужчинам, как я замечал, свойственно столь бескорыстное великодушие, чтобы охотно оказывать услуги мужу, когда они влюблены в его жену, – разве только та согласится уплатить цену, которая невозможна для женщины добродетельной.

Книга пятая

Глава 1, в которой читателю предстоит встреча со старым знакомым

Теперь дела Бута выглядели лучше, чем когда бы то ни было прежде, и он решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы хоть раз в неделю дышать свежим воздухом.

В девять утра он пошел навестить своего старого приятеля полковника Джеймса, решив, если удастся, получить исчерпывающее объяснение его поступков, представлявшихся Буту столь непостижимыми; однако полковник был так же неприступен, как прекрасно обороняемая крепость, и попытки проникнуть к нему в дом окончились для Бута столь же безуспешно, как и поползновения испанцев овладеть Гибралтаром. Он услыхал обычные ответы: первый, что полковник еще изволит почивать, и второй, час спустя, что полковник уже ушел. Своими дальнейшими расспросами Бут добился лишь того, что ему отвечали все более и более дерзко, из чего, будь он более догадлив, он мог бы заключить, что ему вовсе не стоит так добиваться встречи с полковником: ведь привратник в доме знатного человека это все равно что термометр, по которому вы можете судить, насколько тепло или холодно относится к вам его хозяин. Да что там, если даже самые высокопоставленные вельможи и те находят столько различных способов приветствия, начиная от сердечных объятий с поцелуем и обращений наподобие «мой дорогой милорд» или «дорогой сэр Чарльз» и кончая небрежным «э-э… что вам угодно, мистер… как вас там?» Вот и привратник одним кланяется почтительно, а другим – с ухмылкой, одним кланяется низко, а другим – чуть-чуть, а третьих и вовсе не удостоит поклона. Иных тотчас впускает, а перед иными сразу же захлопывает дверь. И барин с привратником до того согласуют свои действия, что невольно можно подумать, будто они сверили предварительно свои списки и как два актера, исполняющие разные роли в одной и той же сцене, хорошенько отрепетировали их наедине, прежде чем отважиться выйти на публику.

Хотя Бут, скорее всего, не видел всех обстоятельств в истинном описанном выше свете, ему все же достало проницаемости умозаключить, основываясь на поведении слуги и особенно принимая во внимание сходные повадки его господина, что дружеское расположение Джеймса утрачено им окончательно; мысль об этом так оглушила его, что он уже не только не находил утешения в радужных надеждах, связанных с возможной протекцией милорда, но даже на какое-то время совершенно забыл, в каком положении оставил дома Амелию; часа два он бесцельно бродил по улицам, едва ли сознавая, куда идет, пока наконец, не забрел в какую-то кофейню неподалеку от Сент-Джеймса.

Он как раз допивал стакан кофе, когда до его слуха донеслись слова молодого гвардейского офицера, обратившегося к своему приятелю с возгласом:

– Черт возьми, Джек, да ведь это он… собственной персоной… он самый… воплощение чести и достоинства!

И тут Бут увидел, как из открытого портшеза появилась необычайно прямая, исполненная важности фигура в огромном парике и с огромной шляпой подмышкой. Войдя в таверну, эта величественная персона незамедлительно направилась засвидетельствовать свое почтение всем сколько-нибудь приметным личностям, отмеривая приветствия согласно рангу каждого; затем посетитель устремил в конце концов взгляд на Бута и весьма учтиво, хотя и несколько сдержанно, осведомился о его здоровье.

В ответ на эту любезность Бут, давно уже узнавший в вошедшем своего старого знакомца майора Бата, отвесил низкий поклон, однако перейти первым на обычный дружеский тон все же не решился, ибо ему было действительно присуще то свойство, которое греки почитали превыше всякого другого и которое мы именуем скромностью, хотя, конечно, ни в нашем языке, ни в латыни не сыщется слова, вполне передающего смысл оригинала.

Выложив несколько новостей и сопроводив их своими комментариями, Бат (теперь он был уже в чине полковника), как только рядом с ним освободилось кресло, пригласил Бута пересесть к нему. Он стал расспрашивать, как тот поживает и, узнав, что он больше не служит в армии, настоятельно посоветовал ему употребить все возможные средства, дабы снова получить офицерскую должность, присовокупив, что Бут славный малый и что армия не должна потерять такого офицера.

Бут ответил шепотом, что мог бы немало рассказать по этому поводу, находись они в каком-нибудь более уединенном месте; тогда полковник предложил ему погулять в Парке, на что Бут охотно согласился.

Во время этой прогулки Бут чистосердечно рассказал полковнику о своих делах и среди прочего поделился с ним опасениями, что утратил расположение полковника Джеймса, «хотя я и не чувствую за собой, – прибавил он, – ни малейшей вины».

– Вы, мистер Бут, без сомнения, ошибаетесь, – возразил Бат. – Со времени моего приезда в Лондон я виделся с моим зятем лишь мельком, ведь я всего два дня как приехал; однако же я убежден, что он слишком щепетилен в вопросах чести и не позволит себе поступок, несовместимый с истинным достоинством джентльмена.

Бут ответил на это, что он «далек от мысли обвинять Джеймса в чем-то недостойном».

– Будь я проклят, – вскричал Бат, – если на свете существует человек, который может или посмеет обвинить его: если у вас имеются хотя бы малейшие основания обижаться на что-то, то почему бы вам тогда не пойти к нему и не объясниться напрямик? Ведь вы джентльмен, а посему, несмотря на свой чин, он обязан дать вам удовлетворение.

– Да ведь дело совсем не в этом, – сказал Бут, – я чрезвычайно обязан полковнику и имею больше оснований сокрушаться, нежели жаловаться и, если бы я мог только увидеться с ним, у меня, я уверен, не было бы причин ни для того, ни для другого, но я никак не могу проникнуть к нему в дом, и не далее как час тому назад его слуга грубо отказался меня впустить.

– Неужели слуга моего зятя позволил себе с вами такую дерзость? – спросил полковник с чрезвычайной серьезностью. – Не знаю, сударь, как относитесь к такого рода вещам вы, но для меня получить оскорбление от слуги это все равно, что получить его от господина, его хозяина, а посему, если лакей немедленно не будет наказан, то нос его хозяина окажется между этими двумя моими пальцами.

Бут попытался было кое-что ему разъяснить, но все было тщетно – полковник уже взобрался на свои ходули и спустить его с них не было никакой возможности, более того, столь же тщетны были все усилия Бута расстаться с ним, не рассорившись; разговор, похоже, тем бы и закончился, если бы полковник под конец не принял сторону Бута в этом деле, и перед тем, как они расстались, он даже несколько раз поклялся, что Джеймсу придется дать ему надлежащее удовлетворение. Причем Бут уже и не рад был, что заикнулся о происшедшем перед своим благородным другом.

Глава 2, в которой Бут наносит визит великодушному лорду

Когда вновь наступил тот день недели, в который мистер Бут позволял себе выходить из дома, он решил воспользоваться любезным приглашением великодушного лорда и нанести ему визит.

На этот раз Бута ожидал совсем иной прием, нимало не напоминавший тот, который был ему оказан у дверей его приятеля полковника. Как только он назвал свое имя, привратник, низко поклонившись, ответил ему, что милорд дома; перед ним тотчас была распахнута дверь и его провели в переднюю, где слуга сказал ему, что сейчас же доложит милорду о его приходе. И не прождал он и двух минут, как тот же слуга возвратился, чтобы препроводить его в покои милорда.

Милорд был один и встретил его как нельзя более любезно. Сразу же после первых приветствий он обратился к нему со следующими словами:

– Мистер Бут, должен вам заметить, что вы чрезвычайно обязаны моей кузине Эллисон. Она вас так расхваливала, что я почту за удовольствие сделать все, что в моих силах, дабы услужить вам. Боюсь, однако, что добыть вам офицерскую должность здесь, в Англии, будет чрезвычайно трудно. Вот в Вест-Индии, например, или в каком-нибудь полку, расквартированном за границей, это было бы, возможно, намного легче, и если принять в соображение вашу репутацию солдата, то я нисколько не сомневаюсь в вашей готовности отправиться в любое место, куда родина призовет вас служить ей.

Бут ответил, что он чрезвычайно обязан милорду и заверил его, что с большой радостью выполнит свой долг в любой части света.

– Единственное горестное обстоятельство, связанное со службой на чужбине, – продолжал он, – это, по-моему мнению, необходимость разлучиться с теми, кого я люблю, и я уверен, милорд, что на мою долю не выпадет снова такое тяжкое испытание, какое мне уже однажды довелось пережить. Ведь мне пришлось оставить молодую жену, которая ожидала первого ребенка и так страдала от моего отсутствия, что я уже не чаял увидеть ее когда-нибудь в живых. После такого свидетельства моей решимости пожертвовать всеми другими соображениями ради воинского долга вы, милорд, я надеюсь, удостоите меня своим доверием хотя бы настолько, чтобы не сомневаться в моей готовности служить в любой стране.

– Дорогой мистер Бут, – ответил лорд, – вы говорите как подобает настоящему солдату, и ваши чувства вызывают у меня глубокое уважение. Признаюсь, приведенный вами пример подтверждает справедливость вашего вывода, потому что оставить жену, так сказать, на самой заре брачной жизни – это, вполне согласен с вами, серьезное испытание.

Бут только низко поклонился в ответ, и, обронив еще несколько незначительных фраз, милорд пообещал немедленно переговорить с министром и назначил Буту снова прийти к нему в среду утром, чтобы узнать о результатах ходатайства. При этих словах бедняга капитан покраснел и смешался и лишь немного спустя, призвав на помощь всю свою решимость и положившись на дружеское сочувствие собеседника, открыл ему всю правду о своих нынешних обстоятельствах и признался, что не отваживается выходить из дома чаще одного раза в неделю. Милорд отнесся к его признанию с большим участием и весьма любезно пообещал при первой же возможности повидаться с ним у своей кузины Эллисон, как только ему удастся принести Буту известие о благоприятном исходе дела.

Вслед за тем, после многочисленных изъявлений признательности за такую к нему доброту, Бут откланялся и поспешил домой вне себя от радости, поделиться переполнявшими его чувствами с Амелией. Та от души поздравила его с обретением великодушного и могущественного друга, к которому оба они испытывали живейшую благодарность. Амелия, однако же, не успокоилась до тех пор, пока не заставила Бута еще раз пообещать ей и притом самым торжественным образом, что он непременно возьмет ее с собой. После этого они вместе со своими малышами с величайшим удовольствием подкрепились мясным бульоном и бараниной и от всего сердца выпили за здоровье милорда по кружке портера.

Часы после обеда эта счастливая пара, если читатель позволит мне назвать счастливыми бедняков, провела за чаем в обществе миссис Эллисон: и муж, и жена вновь принялись превозносить великодушие милорда, а миссис Эллисон чрезвычайно усердно им вторила. За этим времяпрепровождением их и застала пришедшая к миссис Эллисон молодая дама, которая, как мы рассказывали в конце предыдущей книги, составила им партию во время игры в вист и произвела на Амелию столь благоприятное впечатление; она только что возвратилась в Лондон после недолгого пребывания в провинции, и ее визит был совершенно неожиданным. Амелия, однако же, очень обрадовалась ее приходу и теперь, при новой встрече, еще больше расположилась к ней, решив непременно продолжить это знакомство.

Хотя миссис Беннет все еще проявляла некоторую сдержанность, но все же была куда более дружелюбна и общительна, нежели в первый раз. Более того, она, как и отзывалась о ней миссис Эллисон, нисколько не чинилась и с готовностью приняло извинения Амелии за то, что та не нанесла ей ответный визит, и согласилась сама завтра же прийти к ней на чай.

Как раз в то время, когда все вышеупомянутое общество сидело в гостиной миссис Эллисон, мимо окон прошел сержант Аткинсон и вскоре постучал в дверь. Едва завидев его, миссис Эллисон спросила:

– Скажите, мистер Бут, кто этот благовоспитанный молодой сержант? В последнюю неделю он наведывался каждый день и все спрашивал вас.

Это была сущая правда; дело в том, что сержанту не давали покоя намерения Мерфи, но поскольку бедняге приходилось все время довольствоваться ответами служанки миссис Эллисон, то Бут ничего об этом не знал. Слова миссис Эллисон об Аткинсоне пришлись ему очень по душе, и он принялся всячески расхваливать сержанта; Амелия же охотно к нему присоединилась и добавила, что сержант – ее молочный брат и один из честнейших, по ее убеждению, людей на свете.

– А я готова поклясться, – вскричала миссис Эллисон, – что он до того хорош собой – ну просто загляденье. Пожалуйста, мистер Бут, попросите его войти. Ведь сержант – гвардеец, а, стало быть, – джентльмен; я во всяком случае куда охотнее угощу чаем человека, о котором вы так отзываетесь, нежели любого из этих пустоголовых Фриблей.[151]

Бут не нуждался в долгих уговорах, если речь шла о том, чтобы выказать свое уважение к Аткинсону, которого тут же провели в гостиную, хотя и без особой охоты с его стороны. Ничто, возможно, так не сковывает человека, нежели то чувство, которое французы называют mauvaise honte,[152] и всего труднее преодолеть его; бедняга Аткинсон, я убежден, с меньшей опаской пролезал через пролом крепостной стены, нежели пересекал комнату на виду у трех дам, две из которых не скрывали своей к нему приязни.

Хоть я и не совсем согласен с ученым мнением прославленного танцмейстера покойного мистера Эссекса,[153] что умение танцевать – это основа образованности, ибо он, боюсь, готов исключить все прочие науки и искусства, но несомненным представляется, что человек, чьи ноги никогда не побывали в руках знатоков этого искусства, имеет склонность обнаруживать сей пробел в образовании каждым своим движением и даже, более того, когда просто сидит или стоит. У этих людей обычно такой вид, словно ноги и руки им в тягость и они не знают, что с ними делать; похоже на то, что после того, как Природа закончила свой труд, требуется еще и танцмейстер, дабы привести созданное ею в движение.

Аткинсон являл собой в эту минуту пример истинности вышеприведенного наблюдения, говорящего в пользу профессии, к которой я питаю глубочайшее почтение. Он был хорош собой и превосходно сложен и, тем не менее, поскольку никогда не учился танцевать, выглядел в гостиной миссис Эллисон до того неуклюжим, что даже сама эта доброседречная дама, пригласившая его войти, и та, глядя на него, поначалу едва могла удержаться от смеха. Однако ему достаточно было провести в комнате совсем немного времени, чтобы восхищение его наружностью взяло верх над первоначальным комическим впечатлением. Столь уж велико преимущество красоты у мужчин, равно как и у женщин, и столь же неизбежно обладающие им люди обоего пола снискивают известное уважение со стороны каждого, кто смотрит на них.

Чрезвычайная любезность, которую выказывала гостю миссис Эллисон, а также дружеское расположение Амелии и Бута в конце концов рассеяли смущение Аткинсона и он обрел уверенность, достаточную для того, чтобы рассказать несколько известных ему забавных случаев, произошедших во время его армейской службы; они немало насмешили присутствующих, но все же не слишком существенны для нашей истории и вряд ли стоит их здесь приводить.

Миссис Эллисон так упорно упрашивала своих гостей остаться у нее на ужин, что они уступили ее настояниям. Что же касается сержанта, то его присутствие было для нее, судя по всему, не менее желанным. Его речь и внешность и в самом деле произвели на нее такое впечатление, что, придя в некоторое возбуждение от выпитого вина, ибо она отнюдь не чуралась бутылки, миссис Эллисон стала позволять себе в беседе с ним вольности, несколько покоробившие деликатность Амелии, да и второй гостье они, похоже, тоже не очень-то пришлись по вкусу; хотя я вовсе не хочу сказать, что ее поведение выходило за пределы благопристойности или что миссис Эллисон держалась свободнее, нежели позволяют себе дамы среднего возраста и особенно вдовушки.

Глава 3, в которой речь идет преимущественно о сержанте Аткинсоне

Когда на следующий день то же самое общество, за исключением одного только сержанта Аткинсона, встретилось за чаем у Амелии, миссис Эллисон тотчас завела речь о нем, прибегая при этом к выражениям, в которых звучала не только похвала, но явное неравнодушие. Она то и дело называла его «мой смышленый сержант» и «мой дорогой сержант», не раз повторяла, что он самый красивый малый во всей армии, и без устали сожалела о том, что у него нет офицерского чина, ибо, будь он офицером, то непременно, она уверена, стал бы генералом.

– Вполне с вами согласен, сударыня, – подтвердил Бут, – и к этому следует прибавить, что ему уже удалось скопить сто фунтов, и если бы он теперь нашел себе жену, которая добавила бы ему еще двести или триста фунтов, то мог бы, мне думается, запросто купить себе офицерскую должность в линейном полку, ибо ни один командир полка, я уверен, не ответил бы ему отказом.

– Отказать мистеру Аткинсону, вот уж в самом деле! – вскричала миссис Эллисон. – Нечего сказать, хорош был бы полковник, который бы ему отказал. Что касается женщин, то, клянусь честью, если бы ему только довелось обратиться к ним, немногие, я полагаю, ответили бы ему отказом. И дамам, и полковникам куда лучше иметь дело с таким, как он, нежели с теми господчиками, что фланируют здесь по улицам, волоча свои длинные шпаги, тогда как им больше пристало волочить за собой помочи.

– Отлично сказано! – воскликнул Бут. – Сразу видно, вы – женщина смелая. Я убежден, что и те, и другие были бы им довольны.

– Верно, капитан, – ответила миссис Эллисон. – Во всяком случае, в слове джентльмен я бы скорее обошлась без первого слога, нежели без второго.[154]

– И при этом, поверьте мне, – ответил Бут, – на свете не сыскать человека более уравновешенного. Хотя этот малый храбр, как лев, он в то же время кроток, словно ягненок. Я могу рассказать вам о нем немало историй, да и моя дорогая Амелия припомнит многое, когда он был еще ребенком.

– О, если здесь намечается брачный союз, – воскликнула Амелия, – то я никак не могу допустить, чтобы мое молчание повредило счастью Джо. Могу поручиться, что с раннего детства он был добрейшим существом на свете. Я расскажу вам о двух-трех случаях, которым я сама была свидетельницей, так что это чистейшая правда. Когда Джо минуло всего только шесть лет, мы как-то играли с ним у нас в доме, и громадный пойнтер укусил его за ногу. Так вот, несмотря на ужасную боль, бедняга объявил, что он счастлив, что это произошло с ним, а не со мной (пес сначала цапнул было меня и, если бы не юбки, мне бы не сдоб-ровать). А вот еще один пример его доброты, чрезвычайно расположивший к нему моего отца, поступок, за который и я с тех пор навсегда его полюбила: мой отец был большой любитель птиц и строго-настрого запрещал разорять их гнезда. Однажды беднягу Джо застали на дереве и, сочтя его виновным, немилосердно за это отстегали, и уж только потом выяснилось, что другой мальчишка, приятель Джо, вытащил птенцов из гнезда, а сам Джо взобрался на дерево, чтобы положить их обратно. Но, несмотря на это, он предпочел подвергнуться наказанию, лишь бы не выдать своего приятеля. Однако если эти истории кажутся детскими пустяками, то неизменная почтительность и любовь к матери должны у любого человека вызывать к нему безусловное расположение. С тех пор как ему исполнилось пятнадцать лет, он взял на себя большую часть ее расходов, и особенно мне запомнилось, что мой брат, очень любивший Джо, умирая, велел отдать ему один из своих костюмов, но Джо не воспользовался такой возможностью приодеться, и вместо него в костюме брата щеголял другой молодой человек, а моя старая кормилица в то же воскресенье появилась в новом платье, купленном ей сыном, который продал завещанный ему наряд.

– Да, что и говорить, он весьма достойный молодой человек, – отозвалась миссис Беннет.

– Да он просто душка, – воскликнула миссис Эллисон, – вот только жаль, что он всего лишь сержант, мистер Бут, и тут, как говорится в одной пьесе, меня еще раз спасает моя гордость:

Хоть мудрецы в чем только не винят гордыню —

В паденьи ангелов и всех грехах доныне,

Но на земле, я верю, – гордость, без сомненья,

Мужчин спасет и женщин от паденья.[155]

В этот момент чей-то лакей так заколотил в дверь, что все в комнате задрожало. Миссис Эллисон, подбежав в окну, громко воскликнула:

– Умереть мне на этом месте, если это не милорд! Как теперь быть? Я не могу не принять его; а что, если он станет справляться о вас, капитан, что мне ему ответить? Или, может быть, вы спуститесь вниз вместе со мной?

Ее слова повергли присутствующих в явное замешательство, но прежде чем они успели принять какое-то решение, в комнату вбежала маленькая дочурка Бута и сказала, что «какой-то очень уж важный джентльмен поднимается по лестнице». И вслед за ней в комнате появился сам милорд, который, зная, что Бут непременно должен быть дома, видимо, не стал утруждать себя расспросами внизу.

Такое вторжение застигло Амелию несколько врасплох, однако она была слишком хорошо воспитана, чтобы выказать чрезмерное смущение: хотя лондонские обычаи были ей совершенно в новинку, но ее с детства обучали хорошим манерам, и она всегда находилась в самом лучшем обществе, какое только возможно найти в провинции. Церемония взаимных приветствий прошла поэтому довольно гладко, после чего все присутствующие уселись.

Милорд тут же обратился к Буту со следующими словами:

– Поскольку у меня, сударь, есть для вас, на мой взгляд, хорошие новости, то я не мог отказать себе в удовольствии сообщить вам их безотлагательно. Я, как и обещал вам, упомянул о вашем деле кому следует и нисколько не сомневаюсь в успехе. Ведь о благоприятном решении, как вы знаете, нетрудно догадаться по манере человека держаться; так вот, рассказывая о вашем деле, я заметил несомненное желание оказать вам услугу. Знатные особы, мистер Бут, сами решают, когда им следует предпринять какой-то шаг, но вы, мне думается, все же можете рассчитывать на то, что кое-что будет сделано в самом непродолжительном времени.

Бут, уже ранее благодаривший милорда за его доброту, вновь на сей раз повторил все слова признательности, которых было бы вполне достаточно даже и в том случае, если бы милость, о которой он хлопотал, была бы уже ему оказана. Такое искусство обещаний есть не что иное, как выгодный способ удовлетворить тщеславие знатного лица, своего рода умелая расчетливость в оказании милостей, с помощью которой знатные особы выслушивают вдесятеро больше изъявлений благодарности за каждое свое одолжение; при этом я имею здесь в виду тех, кто в самом деле намерен оказать услугу, ибо находятся и такие, которые вымогают у бедняков признательность, даже и в мыслях не имея заслужить ее.

После того как хлопотам милорда о назначении для Бута воздали должное, разговор принял более оживленный характер, и милорд стал развлекать дам своими рассуждениями в том утонченном вкусе, который хотя и весьма занимателен на слух, но в чтении решительно невозможен.

Милорд был до того очарован Амелией, что помимо воли выказывал ей особое внимание; правда, это особое внимание проявлялось только в чрезвычайной почтительности и было настолько учтивым и настолько сдержанным, что она и сама была польщена; а после отъезда гостя, пробывшего намного дольше, нежели полагается при обычном визите, Амелия объявила, что более изысканного джентльмена ей еще не доводилось встречать, и с этим ее мнением не замедлили полностью согласиться как ее муж, так и миссис Эллисон.

У миссис Беннет, напротив того, любезность милорда вызвала определенное неодобрение, и она нашла ее даже чрезмерной.

– Что до меня, – заметила она, – то общество таких чересчур уж любезных джентльменов не доставляет мне ни малейшего удовольствия, и то, что в свете именуют обычно учтивостью, я называю просто притворством; мне куда больше по душе истории, которые миссис Бут рассказала нам о честном сержанте, нежели все, что самые любезные на свете джентльмены понарассказывали за всю свою жизнь.

– О, что и говорить! – воскликнула миссис Эллисон. – «Все за любовь, или Пусть мир погибнет», – вот девиз, который кое-кому следовало бы избрать для своего герба, однако большинство людей, я полагаю, скорее согласились бы с мнением миссис Бут относительно моего кузена, нежели с вашим, миссис Беннет.

Видя, что миссис Эллисон разобижена ее словами, миссис Беннет сочла необходимым принести свои извинения, которые были с готовностью приняты, и на том закончился ее визит.

Мы, однако же, не считаем возможным завершить эту главу без следующего замечания: таков уж честолюбивый нрав красоты, что она всегда может применить к себе знаменитые слова Лукана:[156]

Nee quenquam jam ferre potest Cesarve priorem,

Pompeiusve parem.[157]

И, конечно, можно принять за всеобщее правило, что ни одной женщине, хоть сколько-нибудь притязающей на восхищение, не придется по вкусу общество, в котором она вынуждена довольствоваться лишь вторым местом. Впрочем, я покорно предоставляю судить о справедливости этого замечания дамам и надеюсь, мне дозволено будет отречься от него, если они не согласятся со мной.

Глава 4, содержащая материи, не нуждающиеся ни в каких предисловиях

Оставшись одни, Бут и Амелия пылко возблагодарили судьбу, пославшую им столь благожелательного друга, как милорд; не было недостатка и в выражениях горячей признательности по адресу миссис Эллисон. Затем они принялись обсуждать, как будут жить, когда Бут получит должность капитана, и после тщательных подсчетов пришли к выводу, что, соблюдая экономию, смогут откладывать по меньшей мере пятьдесят фунтов в год для уплаты своих долгов.

Покончив с этим вопросом, Амелия спросила Бута, какого он мнения о миссис Беннет.

– Мне кажется, дорогая – ответил Бут, – она была прежде очень даже недурна собой.

– Возможно, я ошибаюсь, – продолжала Амелия, – но она, по-моему, очень славное существо. Не припомню случая, чтобы мне кто-нибудь так пришелся по душе после столь краткого знакомства. Мне кажется, что она была очень жизнерадостной женщиной, потому что выражение ее лица, если вы заметили, становится по временам необычайно оживленным.

– Да, и мне тоже это бросилось в глаза! – воскликнул Бут. – Судя по всему, на ее долю выпало какое-то из ряда вон выходящее несчастье.

– Конечно, да еще какое! – подтвердила Амелия. – Вы, верно, забыли, что нам рассказала о ней миссис Эллисон: ведь она потеряла любимого мужа. Ах, это такое несчастье, что женщина, способная это пережить, всегда вызывает у меня удивление, – тут она с нежностью посмотрела на Бута и, бросившись ему на шею, воскликнула, – Боже милостивый, до чего же я счастлива! Стоит мне только подумать, каким опасностям вы подвергались, и я благословляю свою участь!

Добросердечному читателю нетрудно будет себе представить, что Бут должным образом ответил на столь трогательное выражение любви, и после этого их разговор стал слишком нежным, чтобы его можно было здесь воспроизвести.

На следующее утро миссис Эллисон обратилась к Буту с такими словами:

– Я не стану, сударь, приносить какие-либо извинения за то, что я вам сейчас скажу, поскольку это вызвано моим расположением к вам и вашей дорогой жене. Так вот, я убеждена, сударь, что едва ли случайно вы выходите из дома только один день в неделю. Ну, а если, сударь, дела ваши и впрямь обстоят не совсем так, как мне бы этого хотелось, то прошу вас, поскольку я не думаю, что вы пользуетесь сейчас услугами стряпчего, позволить мне порекомендовать вам такого человека. Стряпчий, которого я имею в виду, очень опытен в своем деле и, как мне известно, оказывал немалые услуги джентльменам, испытывавшим затруднения. Мой дорогой друг, вам вовсе нечего стыдиться своего нынешнего положения: оно должно быть куда большим позором для тех, кто не обеспечил средствами к существованию человека, имеющего такие заслуги.

Не поскупившись на слова благодарности миссис Эллисон за ее доброту, Бут откровенно признался ей, что ее предположения справедливы, и без колебаний согласился воспользоваться услугами ее приятеля.

Тогда миссис Эллисон поделилась с ним своими опасениями. Она рассказала, что вчера и сегодня утром видела каких-то гнусных молодчиков очень подозрительного вида, которые вдвоем или втроем несколько раз прохаживались под ее окнами.

– Судя по всем этим признакам, мой дорогой друг, – сказала она, – я советую вам ни на минуту не отлучаться из дома, пока вы не увидитесь со стряпчим. Я уверена, что он, по меньшей мере, выхлопочет вам право безопасно передвигаться в пределах вольностей королевского двора. Для этого необходимо что-то предпринять в конторе зеленого стола;[158] уж не знаю, что именно, но только знаю, что несколько джентльменов жили здесь у меня без всяких забот довольно долгое время, нисколько не опасаясь мести своих кредиторов. Однако до той поры вам следует находиться под неусыпным надзором собственной жены, но я думаю, что во всей Англии не сыщется мужчина, который не поменял бы свободу на такую неволю.

С этими словами она удалилась, чтобы послать за стряпчим, и вскоре пришел сержант с теми же самыми новостями. Он сказал, что ему удалось свести знакомство с Мэрфи.

– Надеюсь, ваша милость простит меня, – воскликнул Аткинсон, – я сделал вид, будто вы и мне немного задолжали и что я хотел бы прибегнуть в этом деле к его услугам. Тогда он сказал, что если я пойду с ним в маршальский суд[159] и дам показание под присягой насчет этого долга, то он сумеет в ближайшее время взыскать его, «потому что через день-другой, – вскричал Мерфи, – этот капитан будет у меня в руках». Мне хотелось бы, – продолжал сержант, – хоть чем-нибудь помочь вашей милости. Может быть, мне целый день прогуливаться у дверей вашего дома или заместо привратника караулить вход изнутри, пока ваша милость не найдет какого-нибудь способа обезопасить себя? Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, но я прошу вас принять все меры предосторожности, чтобы не угодить в руки Мерфи, ведь он слывет самым отъявленным негодяем на свете. Боюсь, как бы вы, сударь, не сочли меня слишком дерзким, но только у меня отложено немного денег, и если они могут хоть сколько-нибудь вам пригодиться, то прошу вас, ваша милость, располагать ими по своему усмотрению. Ведь никогда в жизни я не мог бы распорядиться ими лучше. Примите в соображение, сударь, что всем, что у меня есть, я обязан вам и моей дорогой госпоже.

С минуту Бут стоял словно громом пораженный, а потом слезы хлынули у него из глаз и он промолвил:

– Клянусь душой, Аткинсон, ты меня сразил! Мне редко доводилось слышать о подобной доброте, и я не знаю, какими словами выразить то, что я сейчас чувствую. Твоими деньгами я, конечно же, не воспользуюсь, но пусть это тебя не огорчает, ведь при моих нынешних обстоятельствах от них было бы не так уж много пользы, только не сомневайся и в том, что никогда, пока я жив, я не забуду твоего великодушного предложения. Однако я все же опасаюсь, как бы эти молодчики в ближайшие день-два не проникли в дом, а ведь у меня на этот случай нет другой стражи кроме молоденькой несмышленой служанки, и потому не откажусь воспользоваться твоим предложением посторожить вход в наши комнаты. И я нисколько не сомневаюсь, что миссис Эллисон позволит тебе с этой целью расположиться у нее в гостиной.

Аткинсон с величайшей готовностью взялся выполнять обязанности привратника, а миссис Эллисон с такой же готовностью предложила ему расположиться в своей дальней небольшой гостиной, где он и провел три дня подряд с восьми часов утра и до полуночи и где его по временам навещала миссис Эллисон, а иногда и Бут с женой, а также миссис Беннет, которая прониклась к Амелий такой же симпатией, какую та сама питала к ней. Положение Бута теперь уже ни для кого из окружающих не составляло тайны, и миссис Беннет часто навещала Амелию во время вынужденного заточения ее мужа, а следовательно, и его жены.

Ничего заслуживающего внимания за это время, насколько мне помнится, не произошло, за исключением разве того, что Амелия получила от своей старой знакомой миссис Джеймс письмецо следующего содержания:

«Миссис Джеймс шлет свой поклон миссис Бут и хотела бы знать, как она поживает, и, поскольку в течение достаточно долгого времени не имела чести видеть ее у себя дома или встретить в каком-нибудь публичном месте, опасается, не послужило ли тому причиной нездоровье».

Амелия уже давно и думать перестала о своей бывшей приятельнице и пребывала в полной уверенности, что и та точно так же забыла о ее существовании. Послание это чрезвычайно ее удивило, и она даже усомнилась, нет ли тут намерения оскорбить ее, особенно упоминанием о том, что Амелия не появляется в публичных местах, – ведь это было так естественно при ее нынешнем положении, о котором, как она предполагала, миссис Джеймс была прекрасно осведомлена. Уступая, однако, просьбам мужа, который ничего так не жаждал, как вновь помириться со своим приятелем Джеймсом, Амелия решилась все же нанести визит его жене, чтобы понять, в чем кроется причина столь необъяснимого поведения.

Теперешняя любезность миссис Джеймс привела Амелию в не меньшее изумление, нежели ее прежняя холодность. Вознамерившись объясниться начистоту и дождавшись поэтому, когда все остальные гости откланялись и они остались вдвоем, Амелия после некоторого молчания и нескольких безуспешных попыток начать разговор, сказала в конце концов:

– Дорогая Дженни (если вы позволите мне теперь называть вас просто по имени), неужели вы совсем забыли некую молодую особу, имевшую удовольствие быть вашей близкой знакомой в Монпелье?

– Дорогая сударыня, кого вы имеете в виду? – воскликнула миссис Джеймс, крайне озадаченная этим вопросом.

– Себя, – ответила Амелия.

– Вы меня удивляете, сударыня, – пожала плечами миссис Джеймс, – как вы можете меня об этом спрашивать?

– Я вовсе не хотела вас обидеть, – воскликнула Амелия, – но я в самом деле желала бы понять, почему вы были так холодны со мной, когда соблаговолили навестить меня? Как вы полагаете, дорогая моя, могла ли я не почувствовать разочарования: ведь я ожидала встречи с близким другом, а меня навестила церемонная чопорная особа? Мне бы хотелось, чтобы вы заглянули себе в душу и ответили искренне: не считаете ли вы, что у меня были некоторые основания испытывать неудовлетворенность вашим поведением?

– Признаться, миссис Бут, я крайне вами удивлена, – ответила собеседница, – и если что-нибудь в моем поведении доставило вам неудовольствие, то весьма этим огорчена. Я и понятия не имела, что нарушила чем-то правила хорошего тона, но если это так, то прошу вас, сударыня, извинить меня.

– Но, дорогая моя, разве слова «хороший тон» тождественны по смыслу со словом «дружба»? Могла ли я ожидать, когда в последний раз виделась с мисс Дженни Бат, что в следующий раз она предстанет передо мной в облике светской дамы, жалующейся на то, что ей приходится взбираться на третий этаж, чтобы навестить меня, и напускающей на себя такую чопорность, словно она едва со мной знакома или видит меня в первый раз? Неужели вы думаете, дорогая миссис Джеймс, что если бы мы с вами поменялись местами и если бы я занимала в обществе такое же высокое положение, какое занимаете вы, а вас постигли бы несчастья и унижения, подобные моим, то я не навестила бы вас, даже если бы ради этого мне пришлось взбираться на высоту лондонской колонны?[160]

– Одно несомненно, сударыня, – воскликнула миссис Джеймс, – либо я заблуждаюсь относительно вас, либо вы чрезвычайно заблуждаетесь относительно меня. Как вы можете жаловаться по поводу того, что я не нанесла вам визит, когда вы сами вот уже почти три недели как не сделали мне ответного визита? Скажу больше: разве я, несмотря на все это, не отправила вам письмо, а ведь такой поступок намного превосходит все то, чего можно требовать от дружбы и высшей благовоспитанности; и, однако же, я на него решилась, поскольку, не встречая вас нигде в общественных местах, действительно была уверена, что вы больны.

– Как вы можете мне говорить о том, что я не появляюсь в обществе, – сказала Амелия, – ведь трудно поверить, что вам совсем ничего неизвестно о моем нынешнем положении? Разве вы не знали, сударыня, что я разорена?

– Конечно же нет, сударыня, – отозвалась миссис Джеймс, – в противном случае я, несомненно, была бы крайне этим обеспокоена.

– И все же, дорогая, – воскликнула Амелия, – не могли же вы вообразить, будто мы благоденствуем, коль скоро вы нашли нас в таком месте и в таком положении.

– Ну что ж, моя дорогая, – ответила миссис Джеймс, – коль скоро уж вам первой угодно было упомянуть об этом, то, признаюсь, я и в самом деле была немного удивлена, увидя, что вы не сняли себе чего-нибудь получше, но решила про себя, что у вас значит были на сей счет какие-то свои резоны, а я в таких случаях уже давно положила себе за правило никогда не допытываться относительно личных дел кого бы то ни было, а особенно моих друзей. Я не разделяю склонности некоторых дам придерживаться в своих знакомствах лишь того круга людей, которые живут в определенной части Лондона и которые ни за что на свете не отправились бы навестить кого-нибудь в Сити.[161] Я во всяком случае никогда ни с кем не порывала, пока могла поддерживать знакомство, не нарушая приличий, и могу вас торжественно заверить, что у меня нет на свете друга, к которому я испытывала бы большее уважение, чем к миссис Бут.

Как раз в эту минуту появление новой посетительницы положило конец их дальнейшему объяснению, и Амелия вскоре откланялась; гнева она не таила, но не могла не испытывать и некоторого презрения к женщине, для которой, как мы уже намекали читателю, дружба заключалась лишь в пустых формальностях и соблюдении этикета, которая всех своих знакомых ценила одинаково, а посему каждый человек, каким бы он ни был, служил лишь для заполнения списка тех, кому следовало нанести визит, к женщине, которую, в сущности, нисколько не занимали ни достоинства, ни благополучие кого бы то ни было на свете.

Глава 5, содержащая множество героических материй

По истечении трех дней хлопоты приятеля миссис Эллисон насчет Бута увенчались таким успехом, что тот теперь опять мог свободно передвигаться в пределах вольностей двора, нисколько не опасаясь того, что ордер на его арест будет выдан маршальским судом прежде, чем его об этом предупредят. Что же касается подозрительного вида молодцов, внушавших поначалу тревогу, то, как выяснилось теперь, объектом их преследования был не Бут, а совсем другой несчастный джентльмен.

Избавясь от своих опасений, Бут вновь, как бывало прежде, пошел утром погулять в Парке. Он встретил там полковника Бата в обществе нескольких офицеров и очень вежливо поклонился ему. Однако вместо того, чтобы ответить на его поклон, полковник взглянул ему прямо в лицо с довольно суровым выражением, и если можно было счесть это знаком внимания, то цель его, по-видимому, состояла в желании уведомить Бута, что полковник не намерен обращать на него никакого внимания.

Бут был не столько задет, сколько изумлен таким поведением, и решил выяснить, что тому причиной. Улучив поэтому момент, когда полковник остался один, Бут решительно направился к нему и осведомился, не оскорбил ли он его чем-нибудь? Полковник тотчас же ответил ему с запальчивостью:

– Сударь, я выше того, чтобы считать себя оскорбленным вами, и считаю ниже своего достоинства пускаться с вами в какие бы то ни было объяснения.

– Я не знаю, сударь, за собой ничего такого, – ответил Бут, – что заслуживало бы с вашей стороны подобного обращения.

– Видите ли, сударь, – воскликнул полковник, – если бы я не питал к вам прежде некоторого уважения, то не считал бы вас достойным своего негодования. Однако поскольку вы по рождению своему джентльмен, и к тому же офицер, и поскольку я питал к вам прежде уважение, то в знак этого предоставляю вам самому воздать себе должное. А посему скажу вам, сударь, что вы вели себя как негодяй.

– Ну, знаете, жаль, что мы с вами находимся в Парке, – вырвалось у Бута, – не то я бы вас как следует отблагодарил за эту любезность…

– Что ж, сударь, – вскричал полковник, – мы можем очень быстро найти удобное для нас место!

Бут ответствовал на это, что готов пойти куда угодно. Полковник попросил его следовать за ним и зашагал вверх до Конститьюшен Хилл к Гайд-Парку, причем Бут, который сначала не поспевал за спутником, потом даже перегнал его, и наконец они приблизились к тому месту, которое по справедливости можно было бы назвать кровавым полем, потому что именно эту часть Гайд-Парка, расположенную чуть левее аллеи для прогулок верхом, смельчаки облюбовали в качестве подходящего местечка для отправления противника на тот свет.

Бут достиг этой аллеи чуть раньше полковника; тот продолжал вышагивать, не меняя своей поступи, словно какой-нибудь испанец. Сказать по правде, поторопиться вряд ли было в его власти: он так долго приучал себя к размеренному шагу, что подобно тому как привыкшую бежать рысцой лошадь едва ли возможно заставить перейти в галоп, точно так же никакая страсть не могла принудить полковника изменить свою поступь.

В конце концов обе стороны добрались до желанного места, и тут полковник не спеша снял свой парик и мундир и аккуратно положил их на траву; затем, обнажив шпагу, устремился к Буту, который уже держал шпагу наготове, однако никаких других приготовлений к поединку делать не стал.

Пылая гневом, противники скрестили шпаги; после нескольких выпадов Бут нанес полковнику сквозную рану и опрокинул его наземь, одновременно завладев его шпагой.

Как только полковник вновь обрел способность говорить, он подозвал к себе Бута и с выражением необычайной приязни сказал ему:

– Вы исполнили то, что я почитал своим долгом добиться от вас, и убедили меня, что вы человек чести и что мой шурин Джеймс заблуждался на ваш счет, ибо ни один мужчина, таково мое убеждение, способный с таким благородством обнажить шпагу, не может быть негодяем. Дорогой мальчик, поцелуйте меня, будь я проклят; я незаслуженно оскорбил ваше достоинство столь неподобающим словом – вы уж простите меня; но, будь я проклят, если я не действовал единственно из любви к вам, – мне хотелось дать вам возможность оправдаться, и вы, признаюсь, это сделали, как надлежит человеку чести. Уж не знаю, чем это все для меня кончится, однако надеюсь, что останусь жив по крайней мере для того, чтобы помирить вас с моим шурином.

При этих словах на встревоженном лице Бута выразился настоящий ужас.

– Дорогой полковник, – вопросил он, – зачем вы вынудили меня пойти на этот шаг? Скажите мне, ради бога, разве я когда-нибудь хоть чем-то оскорбил вас?

– Меня! – воскликнул полковник. – Дорогое дитя, конечно, вы никогда ничем меня не оскорбили. Скажу вам больше, во всем этом деле я постоянно выступал в роли вашего друга. В истории с моим шурином я всегда был на вашей стороне, до тех пор пока это было совместимо с моим достоинством; но не мог же я прямо ему в лицо опровергать его слова, хотя мне, конечно, и трудно было ему поверить. Но что мне было делать? Если бы я не дрался с вами, то не миновать бы дуэли с ним; надеюсь, однако, достаточно и того, что уже произошло; дело уладилось само собой – и драться снова вам не придется.

– Не думайте больше обо мне! – воскликнул с жаром Бут. – Ради всего святого, позаботьтесь лучше о собственном выздоровлении. Позвольте мне посадить вас в портшез и поскорее доставить к хирургу.

– Клянусь, ты благородный малый, – воскликнул полковник, который был уже на ногах, – и я очень рад, что дело закончилось так удачно: хотя шпага и прошла насквозь, но прошла косо, так что, надеюсь, особой опасности для жизни нет; однако и этого, я полагаю, достаточно, чтобы считать, что дело завершено с честью, особенно принимая во внимание, с какой быстротой вы меня разоружили. Рана слегка кровоточит, но я вполне смогу добраться до того дома, что у реки. И если вы пришлете мне туда портшез, я буду весьма вам обязан.

Поскольку полковник отказался от какой бы то ни было помощи (у него и в самом деле было вполне достаточно сил, чтобы передвигаться самостоятельно, хотя, возможно, и несколько менее важной поступью, нежели обычно), то Бут отправился к Гровенор-Гейт;[162] там он нанял портшез, с которым вскоре и возвратился к своему приятелю. Осторожно усадив полковника, Бут сам сопровождал его пешком до Бонд-Стрит, где в ту пору жил очень известный хирург.[163]

Прозондировав рану, хирург обернулся к Буту и, догадываясь, что это явно его рук дело, сказал ему с улыбкой:

– Поверьте слову, сударь, вы справились с задачей как нельзя лучше.

– Сударь, – воскликнул полковник, обращаясь к хирургу, – уж не думаете ли вы, что я боюсь умереть! Полагаю, мне лучше знать, как подобает вести себя человеку достойному, и я, кажется, не раз доказал это, идя впереди наступающих солдат. Так что, когда я спрашиваю, есть ли какая-нибудь опасность, не воображайте, будто я допытываюсь об этом из страха.

– Помилуйте, полковник, – ответил хирург, быстро раскусивший нрав осматриваемого им джентльмена, – с моей стороны было бы весьма самонадеянно утверждать, что человеку, только что получившему сквозное ранение, не грозит никакая опасность. Но, мне кажется, я могу вас уверить в том, что пока не вижу опасности, и если только не обнаружатся какие-нибудь более тревожные симптомы и рана не повлечет за собой лихорадку, то, надеюсь, вы доживете до того, чтобы вновь со всем присущим вам достоинством идти в сражение впереди наступающих солдат.

– Что ж, рад был услышать ваше мнение, – промолвил полковник, – потому что вовсе не желаю умирать, хотя и не боюсь этого. Однако на случай, если какие-нибудь более тревожные симптомы, нежели те, которых вы опасаетесь, все же обнаружатся, прошу вас, будьте свидетелем нижеследующего моего заявления: этот молодой джентльмен совершенно невиновен. Я сам вынудил его совершить этот поступок. Мой дорогой Бут, я очень доволен тем, как все обернулось. За всю мою жизнь вы первый сумели взять надо мной верх, однако вам очень повезло, что вам удалось меня обезоружить, и я не сомневаюсь, у вас достанет «беспристрастности», чтобы и самому так думать. Коль скоро дело окончилось ничем, то, следовательно, так угодно было судьбе, и никто из нас не виноват.

Бут от всей души обнял полковника и заверил его, что чрезвычайно удовлетворен заключением хирурга и вскоре оба наши воителя расстались друг с другом. Полковник, после того как его рану перевязали, отправился к себе домой в портшезе, а Бут – к себе пешком, куда он благополучно добрался, не встретив никого из подручных мистера Мерфи; мысль об этом впервые явилась ему, когда он был уже вне опасности.

Случившееся вытеснило из его головы все прочие мысли, и он утратил по этой причине всякое представление о времени; более чем на два часа опоздав к обеду, он даже и не подозревал о том, что возвращается домой намного позже обычного.

Глава 6, в которой читателя ожидают материи, заслуживающие того, чтобы над ними поразмыслить

Прождав мужа более часа, Амелия, знавшая о чрезвычайной его пунктуальности, решила, что его куда-то неожиданно пригласили, и потому села обедать с детьми, но так как в отсутствие мужа и еда была ей не в радость, то обед длился на этот раз очень недолго; она успела все убрать со стола, прежде чем он возвратился.

Посидев некоторое время с женой и поминутно ожидая, что вот-вот появится их маленькая служанка, Бут в конце концов не выдержал и скорее, я полагаю, из любопытства, нежели от голода, осведомился, долго ли еще до обеда.

– До обеда, дорогой? – с удивлением переспросила Амелия. – А я была уверена, что вы уже пообедали.

Услыхав отрицательный ответ Бута, его жена тотчас вскочила с места и кинулась сама накрывать на стол с таким проворством, какое выказала бы самая усердная хозяйка во всем королевстве в ожидании именитых гостей.

Ни одно из происшествий, о коих до сих пор шла речь в этой истории, не давало, как мне кажется, читателю особых оснований обвинить Амелию в предосудительном любопытстве. Читатель, надеюсь, навряд ли и на сей раз заключит, что ей хоть сколько-нибудь был свойствен этот недостаток, когда она после столь долгого отсутствия мужа, и подметив в его поведении кое-какие странности (ибо он был слишком прямодушен, чтобы умело скрывать свои мысли), спросила его, как только он пообедал:

– Дорогой мой, я уверена, что с вами случилось сегодня нечто необычное, и прошу вам рассказать мне все как есть.

Бут ответил, что ничего особенного с ним не произошло, а опоздал он единственно из-за случайной встречи с приятелем, который против обыкновения очень его задержал. Говорил он многословно и уклончиво; прямая ложь, возможно, позволила бы ему выпутаться, однако он неумело и тщетно пытался совместить ложь с правдой, а такие попытки чаще всего изобличают даже самых опытных обманщиков.

Неудивительно поэтому, что бедняга Бут никоим образом не мог преуспеть в искусстве, к которому от природы был совершенно неприспособлен. В самом деле лицо его изобличало правду быстрее, нежели язык успевал солгать, и все его поведение внушало Амелии тревогу, заставляя подозревать самое худшее. Прежде всего на ум ей пришло их бедственное материальное положение, и она решила, что с Бутом что-то случилось из-за происков кредиторов; будучи слишком мало знакомой с подобного рода вещами, она не подозревала, что если бы он угодил в руки филистимлян[164] (а именно этим прозвищем нарекли благочестивые люди судебных исполнителей), то едва ли сумел бы так быстро очутиться вновь на свободе. Видя тревогу Амелии и отчаявшись придумать убедительное объяснение, Бут в конце концов решился выложить всю правду или по крайней мере часть правды, а посему признался, что немного повздорил с полковником Батом и тот был слегка ранен, но что рана совсем не опасная; «ну, вот, собственно, – добавил он, – и вся история».

– Если это и в самом деле так, – воскликнула Амелия, – то я благодарю Провидение, избавившее нас от худшего, но, дорогой мой, зачем вы поддерживаете знакомство с этим сумасшедшим, который способен сейчас обниматься с другом, а минуту спустя драться с ним?

– И все же, дорогая моя, – ответил Бут, – вы ведь и сами должны признать, что хотя он несколько чересчур qui vive,[165] но человек чрезвычайно благородный и добросердечный.

– Не говорите мне, – возразила она, – о таком добросердечии и благородстве, если их можно забыть ради того, чтобы из-за нелепой причуды пожертвовать другом и всей его семьей. О Господи, – воскликнула она, упав на колени, – какого несчастья мне удалось сегодня избежать, какого несчастья избежали эти бедные малютки, благодаря твоему милосердному промыслу! Однако уверены ли вы в том, – восклинула она, обратясь к мужу, – что рана у этого чудовища и в самом деле, как вы сказали, не слишком опасна? Мне кажется, что у меня есть все основания называть его чудовищем, коль скоро он сумел поссориться с человеком, который не мог, я убеждена, оскорбить его.

В ответ Бут повторил все заверения, полученные им на сей счет от хирурга, постаравшись добавить кое-что от себя; Амелию объяснения его вполне успокоили, и вместо того чтобы укорять мужа за совершенный им поступок, она нежно его обняла и еще раз возблагодарила небо за то, что он остался цел и невредим.

Вечером Бут настоял на том, чтобы нанести полковнику краткий визит, хотя Амелия всячески этому противилась и горячо пыталась убедить мужа отказаться от знакомства, которое, как она сказала, всегда будет источником бед и неприятностей. Однако в конце концов ей пришлось уступить, и Бут отравился к полковнику, также проживавшему в границах вольностей двора.

Бут застал полковника в халате за игрой в шахматы с каким-то офицером. Полковник тотчас встал, сердечно обнял Бута и, обратясь к своему приятелю, сказал, что имеет честь представить ему человека, который мужеством и доблестью не уступит никому из подданных английского короля. Затем он увел Бута в соседнюю комнату и попросил его ни словом не упоминать об утреннем происшествии, прибавив:

– Я весьма удовлетворен тем, что не случилось чего-нибудь худшего, но коль скоро все обошлось без последствий, то я бы предпочел, чтобы это осталось между нами.

Бут сказал, что от души рад, застав его в таком хорошем состоянии, и обещал, что никогда и словом больше не обмолвится о том, что между ними произошло. Поскольку партия в шахматы была едва начата и ни одна из сторон еще не успела добиться сколько-нибудь значительного преимущества, то оба игрока не стали настаивать на ее продолжении, и приятель полковника вскоре откланялся.

Как только они остались вдвоем, Бут принялся настойчиво упрашивать собеседника открыть ему истинную причину своего гнева:

– Будь я проклят, – вскричал Бут, – если смогу догадаться, чем я оскорбил вас или вашего зятя полковника Джеймса!

– Видишь ли, малыш, – воскликнул полковник, – я же сказал, что вполне удовлетворен; мое убеждение, что человек, который готов драться, неспособен быть негодяем; и к чему вам допытываться о моих побуждениях? Что же касается моего зятя Джеймса, то я надеюсь все уладить как только с ним увижусь, – и, возможно, больше не будет нужды обнажать по этому поводу шаги.

Бут продолжал, тем не менее, стоять на своем, и полковник после некоторого колебания, разразившись ужасным проклятьем, воскликнул:

– Не могу отказать вам, после того как позволил себе столь неуважительно обойтись с вами, и коль скоро вы настаиваете, я вам все объясню. Мой зять сказал мне, что вы вели себя по отношению к нему бесчестно и за глаза поносили его. Он клятвенно заверил меня, что у него есть веские основания так утверждать. Что мне было делать? Признаюсь вам, я ему поверил, и все ваше последующее поведение убедило меня в том, что я был прав: я должен был либо назвать его лжецом и драться с ним, либо сделать другой выбор и драться с вами. Так я и поступил. А уж как вам, мой мальчик, вести себя теперь, это я предоставляю вам решать самому; если вы вынуждены предпринимать какие-то дальнейшие шаги, чтобы восстановить свое доброе имя, пеняйте на себя.

– Увы, полковник, – ответил Бут, – я весьма обязан полковнику Джеймсу и, кроме того, испытываю к нему такое расположение, что менее всего помышляю о мести. Я хочу только одного: как-то выяснить возникшее между нами недоразумение и убедить его, что он заблуждается; хотя его утверждения чрезвычайно для меня оскорбительны и я никоим образом их не заслужил, но все же я убежден, что он не стал бы говорить того, чего на самом деле не думает. Это не иначе как дело рук какого-нибудь негодяя; тот позавидовал его дружескому ко мне расположению и оклеветал меня перед ним. Так что единственная месть, которой я жажду, это убедить его в том, что он заблуждается.

В ответ полковник зловеще ухмыльнулся[166] и процедил сквозь зубы:

– Вы, юный джентльмен, вольны поступать как вам угодно, но клянусь непоколебимым достоинством мужчины, если бы кто-то из смертных позволил себе подобную бесцеремонность по отношению ко мне… тогда, тогда, мистер Бут (произнес он, показывая два согнутых пальца), тогда, будь я проклят, я зажал бы его ноздри, так что ему пришлось бы дышать через мои пальцы, и это был бы, черт меня побери, его последний вздох.

– Полагаю, полковник, – заметил Бут, – вы не откажетесь засвидетельствовать, что в случае необходимости я не побоюсь собственноручно наказать обидчика; того, кто осмелился обнажить шпагу против вас, едва ли можно заподозрить в трусости перед кем бы то ни было, но еще раз повторяю вам: я питаю к полковнику Джеймсу такое расположение и столь многим ему обязан, что не вижу особой разницы, направить шпагу в его грудь или в свою собственную.

Последние слова Бута заметно смягчили выражение лица полковника, однако он вновь придал себе чрезвычайно свирепый вид прежде чем воскликнул:

– Малыш, у тебя достаточно оснований тщеславиться, ведь ты первый человек, который может с гордостью сказать, что одержал надо мной верх в поединке. Я, конечно, верю, что ты никого на свете не боишься, и поскольку ты, как мне известно, кое-чем обязан моему зятю, то я и не осуждаю тебя, – ничто так не украшает достоинство человека, как чувство благодарности. Кроме того, мой зять, как я убежден, может назвать распространителя этой клеветы; повторяю, я убежден в этом, и будь я проклят, если кто-либо на свете осмелится утверждать противоположное, ибо это означало бы, что мой зять лжец. Я заставлю его назвать, кто этот клеветник, и тогда, мой дорогой мальчик, вы наилучшим образом выпутаетесь из этого дела, собственноручно наказав виновника. Как только мой врач позволит мне выходить из дома, что, я надеюсь, произойдет через несколько дней, я приведу моего зятя Джеймса в таверну, где вы сумеете с ним встретиться, и я ручаюсь честью и всем моим уважением к вам, что я вас помирю.

Уверения полковника чрезвычайно обрадовали Бута, потому что редко кто был больше привязан к другу, чем он к Джеймсу, а желанием отплатить шпагой сочинителю гнусной клеветы, возмутившей Бата до глубины души, Бут горел наравне с полковником. Откланявшись, Бут в приподнятом настроении возвратился домой к Амелии, которую застал за ломбером[167] у мисс Эллисон в обществе ее достопочтенного кузена.

Милорд, очевидно, вновь побеседовал с неким влиятельным лицом и, будучи еще более обнадежен (ибо твердого обещания ему, мне думается, все же не было дано) в успешном завершении дела мистера Бута, он, в силу свойственного ему добросердечия, тотчас же поспешил поделиться новостями с мистером Бутом. Бута дома не оказалось, но поскольку милорд застал обеих дам вдвоем, он решил подождать возвращения своего друга, который, как он был уверен, не замедлит появиться, тем более что, как милорд изволил выразиться, по чрезвычайно счастливому стечению обстоятельств никаких особых дел у него в этот вечер не было.

Мы уже отмечали ранее, что во время своей первой встречи с Амелией милорд отличил ее среди прочих дам, оказывая ей особое внимание, но это скорее можно было объяснить его чрезвычайной благовоспитанностью (поскольку у него были основания считать ее хозяйкой дома), нежели предпочтением какого-либо иного рода. Его поведение на сей раз свидетельствовало о том с еще большей очевидностью: ведь теперь он находился в комнате миссис Эллисон, а посему, хотя она доводилась ему родственницей и была его старой знакомой, он в разговоре обращался больше к ней, нежели к Амелии. Его глаза можно было, конечно, уличить в том, что они нет-нет да и отдавали предпочтение второй собеседнице, но лишь украдкой, стоило взглядам встретиться, как милорд тотчас отводил свой. Одним словом, его обращение с Амелией было чрезвычайно сдержанным и в то же время благоговейно почтительным; речь его текла любезно и непринужденно, и у Амелии редкостная обходительность гостя, вкупе с мыслью о том, сколь она ему обязана за его дружеское расположение к Буту, несомненно вызывала такую приязнь к милорду, какую любая добродетельная женщина вполне может испытывать к любому мужчине помимо ее собственного мужа.

Глава 7, содержащая различные материи

Как уже говорилось выше, Бут возвратился домой в приподнятом настроении, и читатель без труда сделает вывод, что царившее там оживление еще более способствовало его приятному расположению духа. Милорд встретил его как нельзя приветливей и сообщил о самом успешном продвижении дела – лучшего, сказал он, и желать трудно: вскоре, без сомнения, появится возможность поздравить Бута с получением роты.

Горячо поблагодарив милорда за его несравненную доброту, Бут, улучив момент, шепнул Амелии, что жизнь полковника вне опасности и тот почти так же здоров, как и он сам. Вздохнув с облегчением, Амелия словно преобразилась: глаза ее излучали теперь такой блеск, что ее лицо, как сказано у Горация, было слишком ослепительным, чтобы на него можно было смотреть;[168] красота его и в самом деле не могла не вызвать самого глубокого восхищения.

Было уже около десяти, когда милорд откланялся, оставя присутствующих в полном восторге и прежде всего обеих дам, наперебой расточавших ему похвалы. Миссис Эллисон клялась, что другого такого человека на свете не сыскать; Амелия же, в свою очередь, объявила, что без всякого исключения более благовоспитанного джентльмена и более приятного мужчину она еще не встречала, и пожалела, что он холостой.

– Вот уж, что правда, то правда, – воскликнула миссис Эллисон, – и я частенько по этому поводу сокрушаюсь; скажу больше, я прямо-таки этим изумлена, если принять в соображение, что чем-чем, а уж равнодушием к нашему полу милорд никогда не отличался и, несомненно, мог выбрать себе любую по вкусу. Настоящая причина, я думаю, кроется в любви, которую он питает к детям своей сестры. Верьте слову, сударыня, если бы вы увидели, как он к ним относится, то подумали бы, что это его собственные дети. В детях он просто души не чает.

– Какой прелестный человек! – воскликнула Амелия. – Если он когда-нибудь еще раз окажет мне честь своим визитом, я непременно покажу ему моих малышей. Если, миссис Эллисон, по вашим словам, милорд любит детей, то могу сказать, не хвастаясь, что таких, как мои, он не часто увидит.

– Что тут говорить, конечно, нет, – ответствовала миссис Эллисон, – и когда я об этом думаю теперь, то удивляюсь собственной недогадливости: как это мне раньше не пришло в голову; но коль скоро вы подали мне такую мысль, то я, если позволите, навещу вместе с вашими малышами племянника и племянницу милорда. Это очень благовоспитанные дети, так что, готова поклясться, такое знакомство доставит вашим малышам большое удовольствие; ну а уж если самому милорду случится туда заглянуть, то я заранее знаю, чем это кончится, потому что на свете нет человека щедрее его.

Амелия с большой готовностью приняла любезное предложение миссис Эллисон, однако у Бута особой радости оно не вызвало:

– Честное слово, моя дорогая, – сказал он, улыбнувшись, – такое поведение напоминает мне обычную уловку нищих: если им удается разжиться какой-то милостью, они посылают к тому же источнику благодеяний и других попрошаек. Не расплачиваемся ли мы, моя дорогая, с милордом тем же самым способом, посылая теперь к нему за милостыней наших детей?

– Какая гадость! – вскричала миссис Эллисон. – И как только вам могла прийти в голову такая мысль? Воля ваша, сударыня, но мне стыдно за вашего мужа. Допустимо ли придерживаться столь недостойного образа мыслей? Вот уж поистине – посылать за милостыней! Винить несчастных невинных малышей в выпрашивании милостыни! Да если бы милорд мог такое подумать, то будь он не только моим кузеном, но даже родным братом, я искренне бы его презирала и ни разу не переступила бы его порог.

– Ах, дорогая сударыня, – ответила Амелия, – вы приняли слова мистера Бута слишком всерьез; ведь это была не более чем шутка; наши дети пойдут с вами, когда вам будет угодно их взять.

Хотя Бут говорил серьезнее, нежели показалось Амелии и, возможно, был не так уже неправ, как изобразила миссис Эллисон, но, видя, что остался в меньшинстве, счел за лучшее отступить и предпочел, следуя словам Амелии, обратить дело в шутку.

Миссис Эллисон, однако же, не могла упустить такую возможность воздать должное рассудительности Амелии; не обошлось тут и без нескольких весьма туманных суждений по адресу Бута, на которого она разобиделась куда больше, чем он заслуживал. Отличаясь поистине безграничным великодушием, эта особа, разумеется, никак не могла примириться с мыслью, показавшейся ей низкой и недостойной. Потому-то она и разразилась безудержными похвалами, превознося щедрость милорда, а напоследок привела множество примеров, доказывающих наличие у него этой добродетели, которую если и нельзя счесть самой благородной, то уж во всяком случае обществу от нее, заметила миссис Эллисон, возможно, куда больше пользы, нежели от всех прочих, коими бывают наделены люди знатные и богатые.

Ранним утром следующего дня сержант Аткинсон явился навестить лейтенанта Бута, с которым пожелал побеседовать наедине, и оба отправились погулять в Парк. Бут никак не мог дождаться минуты, когда же наконец сержант заговорит, и продолжал пребывать в сем ожидании, пока они не дошли до самого конца аллеи; там Бут понял, что с таким же успехом он мог бы пропутешествовать и на край света: хотя два-три слова и готовы были сорваться с губ сержанта, похоже было, что там они и останутся навеки. Аткинсон напоминал собой того скупца, который в порыве щедрости нащупал в кармане несколько пенсов и даже едва не вытащил их наружу, однако в руке владельца они пребывали в прежней сохранности, ибо точно так же как у того не хватало духа расстаться со своим фартингом, так и сержанту недоставало решимости вымолвить хоть слово.

Удивленный молчанием сержанта, Бут в конце концов сам спросил, в чем дело, но в ответ тот пустился в извинения, запинаясь чуть не на каждом слове:

– Надеюсь, сударь, вы не рассердитесь и не поймете меня превратно. Поверьте, я вовсе этого не добивался и даже, более того, и не осмелился бы на такой шаг, не спросив прежде вашего согласия. Да и вообще, если бы я позволил себе какую-нибудь вольность, злоупотребив вашей ко мне добротой, мне следовало бы считать себя самым гнусным и презренным негодяем, но мне такое и в голову не приходило. Я ведь прекрасно понимаю, кто вы и кто я, и поскольку вы, ваша милость, были всегда ко мне так снисходительны и добры и относились ко мне по-дружески, как никогда ни один из офицеров, то, если бы у меня хватило дерзости проявить бесцеремонность или воспользоваться вашей добротой, я бы заслуживал, чтобы меня провели сквозь строй всего полка. Надеюсь, сударь, вы не заподозрите меня в таких намерениях.

– Как прикажете все это понимать, Аткинсон? – воскликнул Бут. – Мне, как видно, предстоит услышать нечто из ряда вон выходящее, коль скоро этому предшествует столько оправданий.

– Мне боязно и неловко признаваться, – продолжал сержант, – но я все же не сомневаюсь в том, что ваша честь поверит тому, что я сейчас сказал, и не сочтет меня чересчур самонадеянным; у меня нет также причины думать, что вы постараетесь как-нибудь помешать моему счастью, коль скоро оно досталось мне честным путем и, можно сказать, само угодило мне в руки, хотя я вовсе этого не добивался. Помереть мне на этом самом месте, но только всему причиной ее собственная доброта, и я, с позволения вашей милости, уповаю на то, что с Божьей помощью смогу вознаградить ее за это.

Одним словом, дабы не испытывать далее терпение читателя, как испытывал Аткинсон терпение Бута, сообщим, что сержант уведомил его о следующем: некая известная Буту дама предложила ему руку и сердце, а ведь Бут сам его с ней познакомил, и он просит теперь Бута позволить ему принять такое предложение.

Бут, разумеется, был бы слишком недогадлив, если бы после всего сказанного сержантом и всего услышанного им прежде от миссис Эллисон, нуждался бы в дополнительных разъяснениях относительно того, кто же эта самая дама. Он весело ободрил Аткинсона, что тот волен жениться на ком ему угодно, «и чем твоя избранница знатнее и богаче, – прибавил он, – тем больше этот брак будет мне по душе. Не стану допытываться, кто эта особа, – сказал он, усмехнувшись, – но все же надеюсь, что она будет такой хорошей женой, какой, я убежден, заслуживает ее супруг».

– Вы, ваша милость, всегда были чересчур ко мне добры, – воскликнул Аткинсон, – но даю вам слово сделать все от меня зависящее, чтобы заслужить ее расположение. Осмелюсь при этом заметить, что хотя ее будущий муж и бедняк, но уж во всяком случае человек честный и пока меня зовут Джо Аткинсоном, она никогда не будет нуждаться в том, что в моих силах достать или сделать для нее.

– Значит, ее имя должно пока остаться в тайне, так что ли, Джо?

– Надеюсь, сударь, – ответил сержант, – вы не будете настаивать на том, чтобы я открыл вам его, – это было бы с моей стороны бесчестно.

– Помилуй Бог, – воскликнул Бут, – у меня и в мыслях ничего такого не было. Я слишком хорошего о тебе мнения, чтобы вообразить, будто ты способен открыть имя своей дамы сердца.

Сопроводив эти слова крепким рукопожатием, Бут заверил Аткинсона, что он от души рад его удаче, в ответ добряк-сержант вновь и вновь изъявлял ему свою признательность, а затем они расстались, и Бут возвратился домой.

Поскольку дверь ему открыла миссис Эллисон, то он без задержки проскочил мимо нее, ибо ему стоило немалых усилий, чтобы не прыснуть прямо ей в лицо. Одним махом взбежав по лестнице и бросившись в кресло, он разразился таким приступом хохота, что вверг супругу сначала в изумление, а потом и в неподдельный испуг.

Само собой разумеется, Амелия тотчас осведомилась, чем вызвано бурное веселье, и Бут, едва только обрел способность говорить (а это произошло лишь через несколько минут), подробно рассказал ей, в чем дело. Однако эта новость отнюдь не произвела на нее такого же впечатления, как на ее супруга. Напротив того, она воскликнула:

– Клянусь, я не в силах уразуметь, что вы находите в этом смешного. По-моему, миссис Эллисон сделала чрезвычайно удачный выбор. Лучшего мужа, чем Джо, ей, я уверена, никогда не сыскать, а замужество, я считаю, величайшее благо, какое только может выпасть на долю женщины.

Тем не менее, когда некоторое время спустя миссис Эллисон зашла к ней в комнату за детьми, Амелия настроилась на более веселый лад, особенно после того как та, обратясь к Буту, сказала:

– Капитан, а ведь нынче рано утром сюда наведывался мой душка-сержант; я разбранила на чем свет стоит свою служанку за то, что она заставила его так долго дожидаться в передней, словно какого-нибудь лакея, вместо того, чтобы провести его в мою половину.

При этих словах Бут опять застонал от хохота, и даже Амелия и та не в силах была удержаться от улыбки, а равно и скрыть румянец смущения.

– Вот чудеса! – воскликнула миссис Эллисон. – Что я такого смешного сказала? – и при этом лицо ее сделалось пунцовым и приняло довольно-таки глуповатое выражение, как то бывает обычно с людьми, которые догадываются, что над ними смеются, но никак не могут взять в толк, чем именно этот смех вызван.

Бут все еще продолжал хохотать, но Амелия, совладав с собой, сказала:

– Вы уж простите меня, миссис Эллисон, но у мистера Бута все утро сегодня какое-то странное игривое настроение, которое, судя по всему, действует на других как зараза.

– Сударыня, я тоже прошу вашего прощения, – воскликнул Бут, – но знаете, на человека находит иногда какая-то необъяснимая дурашливость.

– Возможно, что и так; ну, а если говорить серьезно, – допытывалась миссис Эллисон, – то в чем же все-таки дело? Причина, надо думать, кроется в каких-то моих словах насчет сержанта; ну, что ж, можете себе смеяться сколько вам угодно, я не вижу ничего зазорного в том, что считаю его самым славным малым, какого когда-либо встречала в своей жизни, и признаюсь, что и в самом деле разбранила служанку за нерадивость, – надо же, заставила его дожидаться в передней; так над чем же тут, скажите на милость, потешаться?

– Решительно не над чем, – согласился Бут, – и надеюсь, что в следующий раз сержанта без промедления проводят на вашу половину.

– А почему бы собственно и нет, сударь, – возразила она, – ведь где бы он ни оказался, он везде, по моему глубокому убеждению, будет вести себя как подобает джентльмену.

Но тут Амелия положила конец этому разговору, который в противном случае мог бы завести их слишком далеко, потому что Бут находился в смешливом расположении духа, а миссис Эллисон была особой, не отличавшейся чрезмерной учтивостью.

Глава 8

Героическое поведение полковника Бота

Утром того же дня Бут, снова явившись к полковнику Бату, застал у него полковника Джеймса. В первую минуту оба они, казалось, были несколько смущены, однако все обошлось наилучшим образом, ибо Джеймс, подойдя к Буту, крепко пожал ему руку со словами:

– Мистер Бут, я чувствую себя неловко, ведь я оскорбил вас, и от всего сердца прошу у вас прощения. Теперь я совершенно убежден, что все, о чем я говорил моему шурину и что едва не привело к таким роковым последствиям, лишено какого бы то ни было основания. Если вы удовлетворитесь моими извинениями и избавите меня от неприятных воспоминаний о причине моего заблуждения, я почту себя крайне вам за это обязанным.

– Дорогой полковник, – ответил Бут, – к вам у меня никаких претензий нет; однако я убежден, что обязан случившимся какому-то негодяю, из вражды ко мне подло оклеветавшему меня перед вами, и, надеюсь, вы не лишите меня возможности сполна с ним расквитаться.

– Клянусь достоинством истинного мужчины, – воскликнул полковник Бат, – юноша держится отважно и его требование вполне справедливо.

Чуть поколебавшись, полковник Джеймс шепнул Буту, что готов любым способом искупить свою вину как только они останутся вдвоем; затем Бут сразу же обратился к полковнику Бату и разговор перешел на другую тему; визит продлился совсем недолго, и вскоре оба гостя откланялись. Здоровье полковника Бата явно шло на поправку, и Бут радовался этому куда больше, нежели полковник Джеймс, который был бы не слишком огорчен, если бы рана оказалась более опасной, поскольку нрав его родственника, которого он считал человеком скорее вздорным, нежели храбрым, был ему все более в тягость, а так как его собственная жена становилась ему день ото дня все ненавистней, то он опасался, что его шурин может рано или поздно доставить ему немало неприятностей: ведь Бат был чрезвычайно любящим братом и не раз в присутствии Джеймса клялся, что проглотит живьем любого, кто посмеет обидеть его сестру.

Сам полковник Бат был чрезвычайно доволен тем, что его зять и лейтенант ушли вдвоем, чтобы, как он полагал, скрестить шпаги, и он даже и не пытался отговаривать их, поскольку был глубоко убежден, что иначе и быть не может и что, сообразуясь в представлениями о чести, ни Бут, ни полковник не могли завершить это дело каким-нибудь другим способом, кроме дуэли. Примерно через полчаса после их ухода он позвонил в колокольчик, чтобы узнать, нет ли от его зятя каких-нибудь известий; этот вопрос он повторял каждые десять минут в течение двух последующих часов и, неизменно получая отрицательный ответ, все больше приходил к умозаключению, что оба противника погибли на месте.

Как раз в это время, когда он с беспокойством ожидал вестей, его неожиданно пришла проведать сестра, потому что как он ни старался сохранить свою дуэль в тайне, слухи о ней распространились по всему городу. Выслушав несколько учтивых поздравлений по поводу благополучного исхода дуэли и несколько неучтивых намеков по поводу своего вспыльчивого нрава, полковник осведомился у сестры, давно ли она в последний раз видела своего мужа, на что та ответила, что во всяком случае не сегодня утром. Тогда он поделился с нею своими опасениями и сказал, что его зятю, видимо, пришлось сегодня обнажить шпагу и поскольку ни ему, ни сестре до сих пор ничего о нем неизвестно, то он начинает тревожиться, не случилось ли самое худшее.

Едва ли мисс Беллами[169] или миссис Сиббер[170] удавалось когда-нибудь изобразить на сцене большее изумление, нежели то, которое появилось после этих слов на лице миссис Джеймс.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Брат, что вы такое говорите? Вы меня смертельно испугали! Велите слуге поскорее подать мне стакан воды, если вы не хотите, чтобы я умерла прямо у вас на глазах. Когда, где, каким образом произошла эта ссора? Почему вы не воспрепятствовали этому, если знали об этом заранее? Неужели недостаточно того, что вы терзаете меня, рискуя своей собственной жизнью, так вам еще надобно подвергать смертельной опасности жизнь человека, который, как вам следовало бы знать, обязан и должен быть для меня дороже всех на свете? Обнажите свою шпагу, брат, обнажите свою шпагу и вонзите мне в грудь – это будет с вашей стороны более милосердным поступком, нежели терзать ее страхом и отчаянием.

Произнеся это, она выпила стакан воды и откинулась в кресле, словно вот-вот намерена была лишиться чувств.

Если бы это и в самом деле с ней произошло, то полковник, возможно, едва ли был бы в состоянии оказать ей помощь, поскольку нанесенный ею удар был куда чувствительней, нежели десять тысяч ножевых ран. Он судорожно напрягся в кресле, нахмурил брови и наморщил лоб, глаза его метали молнии, он скрипел зубами, всем своим обличием внушая настоящий ужас. С таким видом он сидел какое-то время, будучи не в силах вымолвить ни единого слова и испепеляя сестру презрительным взглядом. Справясь в конце концов с душившим его негодованием и обретя способность говорить, он закричал:

– Сестра, чем я мог заслужить подобное мнение о себе? Какой мой поступок дал вам основание считать меня негодяем и трусом? Взгляните на эту злосчастную шпагу, которую я никогда в жизни не обнажал при женщине; чем она так провинилась, что вы желаете увидеть ее обагренной женской кровью?

– Увы, брат, – воскликнула она, – я не понимаю ваших слов! Вы, видимо, намерены лишить меня последних остатков разума. Что я могла такого сказать, терзаемая отчаянием, в которое вы меня повергли, чем навлекла на себя этот гнев?

– Что вы сказали? – переспросил полковник. – Да вы сказали такое, что если бы это позволил себе мужчина… да что там, будь я проклят, если бы он только намекнул, что смеет так думать, я заставил бы его проглотить мою шпагу; клянусь достоинством истинного мужчины, я стер бы его в порошок. Однако, принимая в соображение, что эти слова произнесла женщина, я снова теперь спокоен. Примите и вы в соображение, моя дорогая, что вы моя сестра, и проявите большее самообладание. Ведь это пока не более как предположение. Ведь подобного могло и не произойти; во всяком случае, что бы там ни случилось, вы сможете утешаться мыслью, что ваш муж вел себя с подобающим достоинством и пал на поле чести.

– Нечего сказать, хорошее утешение, – возразила сестра, – да ведь я не перенесу этой утраты! Но что же это я здесь сижу и оплакиваю свой жребий? Сейчас же поеду узнать, какова моя участь; только бы у меня хватило сил дойти до кареты. Доброго вам утра, дорогой мой брат; что бы со мной ни случилось, я рада была убедиться, что уж ваша жизнь во всяком случае вне опасности.

Полковник ответил ей приличествующими случаю изъявлениями благодарности, после чего она удалилась, но тотчас возвратилась обратно со словами:

– Брат, сделайте одолжение, велите своему лакею сходить к моей портнихе: ну, разве это не чудо, что при таком горе это не вылетело у меня из головы?

Тут же был вызван лакей и миссис Джеймс дала ему поручение: он должен передать, что она раздумала шить наряд из парчи, который заказала себе не далее как нынешним утром.

– Одному богу известно, – прибавила она, – когда мне теперь выпадет случай надеть такое платье и надену ли я его когда-нибудь вообще.

Затем она вновь принялась втолковывать лакею, чтобы он ничего не напутал и, еще раз посетовав на свою горестную судьбу, удалилась, оставив полковника в полной уверенности, что его с минуты на минуту ожидает известие о роковом исходе поединка.

Хотя читатель тоже, без сомнения, томится неизвестностью, мы все же просим прощения за то, что, прежде чем удовлетворить его любопытство, остановимся сначала на описанном нами в этой главе событии, которое, как мы считаем, заслуживает некоторого объяснения. Критик, я убежден, уже смекнул, что я имею в виду дружелюбное обращение Джеймса с Бутом, чего, судя по тому, о чем мы повествовали прежде, вовсе не приходилось ожидать.

Следует напомнить, что единственной причиной гнева, коим один из этих джентльменов воспылал против другого, послужила клевета мисс Мэтьюз, убедившей полковника, будто его приятель низко и злонамеренно чернит его.

Известно, что из всех орудий мести дьявол особенно коварно обходится с теми, кого он использует для осуществления злобных намерений разгневанной женщины, ибо, как только оскорбивший ее возлюбленный отомщен, ее гнев неизбежно сменяется раскаянием, и вся ярость, которую она обращала на предмет своей любви, обрушивается теперь с удвоенной силой на голову его убийцы.

Поэтому как только мисс Мэтьюз услыхала, что Бут убит (а первая весть была именно такой) и что убил его какой-то полковник, она тотчас вообразила, что это дело рук Джеймса. Она была крайне потрясена этим известием, и сердце ее тотчас же смягчилось. Все, что прежде питало ее страсть, вновь предстало ее глазам в самом ярком и привлекательном свете, а все, что вызывало ненависть, постепенно погасло и исчезло; если у нее и оставалось еще воспоминание о чем-нибудь, вызывавшем прежде досаду, то сердце тотчас ревностно устремилось на защиту Бута и вскоре убедило ее в том, что ее собственные поступки заслуживают куда большего порицания, нежели поведение Бута, и разве только подлец мог бы повести себя на его месте иначе.

Пребывая в таком душевном состоянии, она считала себя убийцей невинного человека и, что было для нее еще более мучительно, человека, которого она любила и все еще продолжала любить со всей страстью, какую только можно себе представить. В полковнике Джеймсе она видела теперь только орудие, с помощью которого сама совершила это убийство, и поскольку людям, безрассудно или опрометчиво воспользовавшимся каким-нибудь одушевленным или неодушевленным предметом в качестве орудия злого умысла, свойственно испытывать потом отвращение к этим самым невинным средствам, посредством которых они привели его в исполнение (наш разум прибегает обычно к такой лукавой уловке с целью самооправдания, ибо на самих себя мы готовы обрушить месть лишь в последнюю очередь), то мисс Мэтьюз теперь ненавидела и проклинала Джеймса, как истинного виновника поступка, хотя она сама же его задумала и осуществлению его всячески содействовала.

Вот почему, охваченная яростью, граничащей с безумием, она написала Джеймсу нижеследующее письмо:

«Надеюсь, это письмо застанет Вас в руках правосудия как убийцу лучшего друга, какого судьба когда-либо посылала человеку. Правда, можно считать, что он в каком-то смысле заслужил такую участь, избрав своим другом глупца, ибо кто еще, кроме глупца, мог бы поверить тому, что измыслили гнев и ярость оскорбленной женщины; ведь эта история до того невероятна, что вздумай я о ней рассказать, никто бы не принял ее всерьез.

Так знайте же, бессердечный негодяй, что несчастный Бут любил Вас больше кого бы то ни было на свете и, всячески расхваливая Вас, так же, я полагаю, грешил против правды, как я, когда клеветала на него.

Если, узнав об этом, Вы почувствуете себя несчастным, то помните, что еще больше несчастья Вы принесли безутешной

Ф. Мэтьюз».

Глава 9, завершающая пятую книгу

Возвратимся однако к полковнику Джеймсу и мистеру Буту, которые вышли из дома полковника Бата с куда более мирными намерениями, нежели вообразил себе сей джентльмен, у которого только и было на уме, что шпаги, ружья и прочие орудия брани.

Местом, которое Джеймс избрал для того, чтобы облегчить свою душу, оказалась Бердкейдж-аллея[171] в Парке. Именно там Джеймс поведал Буту обо всем том, что читателю уже известно, и показал ему письмо, которое мы поместили в конце предыдущей главы.

Выслушав его рассказ, Бут крайне изумился и не смог удержаться от возгласов негодования по поводу коварства мисс Мэтьюз, на что Джеймс попенял ему, сказав, что Буту не следует отзываться с таким отвращением о поступках, причиной которых была любовь к нему.

– Как вы можете, дорогой полковник, – воскликнул Бут, – говоря о любви, упоминать и об этой женщине?

– А почему бы, собственно, и нет? – ответил Джеймс. – Черт меня побери, если я когда-нибудь в жизни встречал более обворожительную женщину.

И тут он стал подробнейшим образом описывать ее наружность, но поскольку привести это описание полностью не представляется возможным, то мы предпочитаем поэтому и вовсе его пропустить; а завершил полковник свою речь следующим образом:

– Да будь я проклят, если не считаю ее самым прелестным существом на свете. Я отдал бы половину состояния, лишь бы она полюбила меня так, как любит вас, Бут. Впрочем, если подумать здраво, мне пришлось бы вскоре пожалеть о такой сделке: ведь весьма возможно, что тогда она сделалась бы мне совершенно безразлична.

– Простите меня, дорогой полковник, – возразил Бут, – но ваши рассуждения кажутся мне довольно странными. Красота нас, конечно, прельщает, высокие достоинства вызывают восхищение, а доброта – уважение, но черт меня побери, если я соглашусь, будто еще что-нибудь, кроме любви, может вызвать любовь.

– А не кажется ли вам, что подобное суждение свидетельствует о чрезмерном себялюбии? – ответил Джеймс. – Впрочем, если взглянуть на это с другой стороны, то что может быть скучнее? Все равно, что одно масло или один сахар! Тьфу, пропасть! Такой пищей может пресытиться даже изголодавшийся священник. Подстегнуть аппетит может только что-нибудь кисленькое.

– Такого рода уподобления не в моем вкусе, – воскликнул Бут, – но что касается любви, то, поверьте, она никогда не вызывала у меня пресыщения, Мы прожили с женой около трех лет почти в полном одиночестве, и никогда не бывало, чтобы ее общество было мне в тягость или чтобы я испытывал потребность в ком-нибудь другом, и уж точно никогда не прибегал к чему-нибудь, как вы изволили выразиться, кисленькому, чтобы раззадорить свой аппетит.

– По мне, так все это слишком уж необыкновенно, слишком романтично, – ответил полковник. – Если бы мне, не приведи Господь, довелось провести взаперти три года с одной и той же женщиной, то я выжил бы лишь в том случае, если бы у нее оказался такой же бешеный нрав, как у миссис Мэтьюз. А от любви я бы зачах и испустил дух в какие-нибудь два-три месяца. Предположим, мне и в самом деле выпало бы такое наказание, какую я предпочел бы тогда женщину? Думаю, ни одна добродетель не могла бы меня удовлетворить. Нет уж, я предпочел бы, чтобы, обладая нравом тигрицы, она в то же время соединяла в себе скромницу, ворчунью, ученого, критика, острослова, политика и якобита – вот тогда, возможно, постоянные стычки поддерживали бы в нас доброе расположение духа и, каждый день желая друг другу провалиться в тартарары, мы ухитрились бы приспособиться к чертовски монотонному образу жизни, не впадая в чрезмерное уныние или в ипохондрию.

– Так вы, значит, не собираетесь порвать с этой женщиной? – воскликнул Бут.

– Во всяком случае, если смогу, – ответил полковник, – то постараюсь не усугублять того, что уже произошло.

– И были бы непрочь помириться с ней?

– Еще бы, конечно, помирюсь, если удастся, – ответил полковник. – Надеюсь, у вас нет на сей счет каких-нибудь возражений?

– Разумеется, нет, мой дорогой друг, – сказал Бут, – разве только что ради вашего же блага.

– Я вам верю, – сказал полковник, – и все же позвольте вам заметить, вы человек решительно ни на кого не похожий, коль скоро не настаивайте на том, чтобы я расстался с ней ради вас. Клянусь душой, я начинаю жалеть женщину, воспылавшую страстью к, возможно, единственному в Англии мужчине вашего возраста, который оставил ее чувство без ответа. Что касается меня, то, поверьте, она нравится мне больше любой другой женщины, и раз уж так случилось, мой мальчик, то даже если бы в ее душе гнездилось столько же пороков, сколько в ящике Пандоры[172] болезней, я все равно жажду заключить ее в свои объятья; при этом, во избежание несчастья, надобно лишь по возможности следить, чтобы крышка ящика не открылась ненароком. А теперь, дорогой Бут, – продолжал он, – давайте лучше займемся делами; мне, признаюсь, неловко, что я так долго ими пренебрегал, и все по вине этой распутницы, – вот, пожалуй, единственное, за что я на нее зол.

Тогда Бут рассказал полковнику, что он заручился обещанием благородного лорда похлопотать за него, с чем Джеймс сердечно его поздравил и, пожав ему руку, добавил:

– Уж поверьте мне, если он принимает в вас участие, то другого ходатая вам и желать не следует; а я и не знал, что вы с ним знакомы.

Бут пояснил, что познакомился с лордом недавно и что его рекомендовала милорду некая дама.

– Ах, дама! – воскликнул полковник. – Что ж, в таком случае не стану допытываться, как ее зовут. Везет же вам, Бут, с женщинами; можете мне поверить, что в данном случае это самая надежная рекомендация. В чем другом, а в любви к дамам милорд может тягаться с самим Марком Антонием,[173] и если он не истратил на них столько же, сколько почтенный римлянин, то уж во всяком случае не по своей вине. Стоит ему однажды облюбовать какую-нибудь женщину, и он уже ни перед чем не остановится, лишь бы заполучить ее.

– Ах, вот как! – воскликнул Бут. – Неужели он такой?

– Такой, – подтвердил полковник. – Впрочем, таковы все мужчины, за редким исключением. Я хочу сказать, что большинство из них ничего не пожалеет, кроме, разумеется, денег. Ведь любовь, точно так же как и дружба, простирается подчас только jusque à la bourse[174] и не далее. Но что касается милорда, то я не знаю человека, который бы в таких случаях с большей легкостью расставался с деньгами, нежели он. Теперь вы видите, дорогой Бут, насколько я с вами откровенен, полагаясь на вашу честь.

– Надеюсь, что так, – вскричал Бут! – Но вот только никак не пойму, какой урок мне следует извлечь из этого доверия.

– Да разве я не дал вам понять, – удивился Джеймс, – где ваш товар может найти себе наилучшего покупателя? Смею вас заверить, мой друг, что это тайна, которой я не стал бы делиться с первым встречным, оказавшимся в вашем положении и принимая во внимание все обстоятельства.

– Весьма сожалею, сударь, – воскликнул потрясенный его словами Бут, смертельно при этом побледнев, – что вы способны допустить мысль, от которой у меня кровь стынет в жилах. Мне не хотелось бы верить, что на свете существуют подобные негодяи, однако меня самого следовало бы презирать вдвое больше, если бы я только заподозрил в своей душе хоть малейший намек такого умысла. Мне уже довелось изведать в жизни немало испытаний и, кто знает, какие еще более тяжкие могут выпасть мне на долю, однако моя честь, слава Богу, в моих руках, и я готов смело заявить Фортуне, что этого она меня не лишит.

– Но разве я не выказал вам должного доверия, мой дорогой Бут? – спросил полковник. И ваши слова прекрасно подтверждают справедливость моего мнения, ибо, принимая все во внимание, это было бы самым позорным бесчестьем.

– Еще бы не бесчестье! – подхватил Бут. – Чтобы я стал торговать собственной женой! Могу ли я допустить мысль, что на свете существуют люди, способные на такое?

– Утверждать не берусь, – сказал полковник, – однако с уверенностью скажу одно: у меня и в мыслях не было ничего подобного, и совершенно не понимаю, как вам самому пришла в голову подобная мысль. Под товаром я подразумевал всего лишь очаровательную мисс Мэтьюз, за которую милорд, не сомневаюсь, выложил бы изрядную сумму, чтобы перешибить мне дорогу.

После такого объяснения лицо у Бута заметно прояснилось и он с улыбкой заметил, что ему, как он надеется, нет необходимости давать полковнику каких-либо заверений на сей счет. И все же, хотя слова полковника и рассеяли возникшие было подозрения, но на душе у Бута осталась тяжесть, порождавшая не слишком приятные чувства. Проницательный читатель, вероятно, и сам догадывается, какого рода были эти чувства; если же нет, нам, надо думать, еще представится случай дать необходимые пояснения. А пока мы завершим на этом изложение дружеской беседы, а заодно и пятую книгу данной истории.

Книга шестая

Глава 1

Панегирик красоте и прочие серьезные материи

Беседуя друг с другом, полковник и Бут дошли до жилища Бута в Спринг-Гарден: поскольку в тот день недели было небезразлично, в каком из лондонских кварталов находиться, Бут не мог посетить полковника.

Дома, к немалому удивлению Бута, никого кроме служанки не оказалось. Выяснилось, что Амелии пришлось присоединиться к миссис Эллисон, которая повезла их детей к милорду: малышка никак не хотела идти без нее, а любящую мать не пришлось долго уговаривать составить им компанию.

Не успели гость с хозяином переступить порог, как раздался торопливый стук в дверь и в комнату вбежал слуга миссис Джеймс. Возвратясь домой и не застав там своего супруга, она вообразила самое худшее и предприняла все, что приличествует предпринимать в таких случаях. Был тотчас призван аптекарь с нашатырным спиртом и нюхательной солью, послали за лекарем, а слуг отрядили во все концы на розыски, и прежде всего – на квартиру предполагаемого противника ее мужа.

Застав полковника целым и невредимым, гонец немедля поведал ему, в сколь ужасном состоянии пребывает миссис Джеймс: утром она навестила брата – и тот сообщил ей о гибели супруга на дуэли с капитаном Бутом.

С улыбкой выслушав эту новость, полковник велел слуге тотчас поспешить домой и опровергнуть ее. Обратясь затем к Буту, он сказал:

– Ну, есть ли на свете еще такой оригинал, как мой шурин! Мне показалось тогда, что он вел себя довольно странно: он, по-видимому, подслушал, как я шепнул вам, что готов дать вам удовлетворение, и вообразил, будто мы удалились вместе с намерением скрестить шпаги. Черт бы его побрал! Он мне отчаянно надоел. Я бы предпочел отделаться от него, не перерезая ему глотку, но, боюсь, он все-таки вынудит меня схватить его за горло в отместку за то, что я добыл ему чин подполковника.

Разговор о своенравии Бата, вероятно, еще бы продолжался, но тут в дверях как раз показалась Амелия вместе со всеми своими спутниками, причем не только дети, но и обе дамы так были нагружены всякого рода свертками, словно явились с ярмарки. Амелия все утро не могла нарадоваться на детей, сиявших от удовольствия: теперь же, увидев мужа в обществе Джеймса и подметив несомненные признаки примирения, которого, как она знала, так давно и так искренно желал Бут, преисполнилась чувством совершенного счастья. От ходьбы щеки ее разрумянились, восторженное расположение духа придало ей особую привлекательность, а прилив чувств зажег ее глаза таким блеском, что ее красота была в эти минуты поистине ослепительной. Более всего она сходствовала с возвышенным описанием Евы у Мильтона:

Украшенная всем, что расточить

Могли Земля и Небо, одарив

Пригожестью, рождающей любовь.

И далее:

…Дышала волшебством

Ее походка; небеса в очах

Сияли; благородства и любви

Движенье было каждое полно.[175]

Или вот так же нежно, хотя и не столь возвышенно, воспевает возлюбленную Уоллер:[176]

Нежность, правду, обаянье

Нас время учит постигать.

Но можно вмиг их смысл понять,

Узрев лица ее сиянье.

Если же вспомнить еще одного поэта и притом наиболее сладостного, она казалась именно той женщиной, о которой Саклинг,[177] говоря о Купидоне, сложил следующие строки:

Свой томный жест и блеск призывный глаз,

Улыбку, от которой сердце тает,

Все, что влечет, все, что прельщает нас,

Все, что желанья в нас воспламеняет,

Все отдает он лишь одним очам

И в тех очах остаться хочет сам.

Так выглядела Амелия, когда она вошла в комнату; поздоровавшись с полковником, она устремилась к мужу и воскликнула:

– Ах, дорогой мой, вряд ли кто-нибудь ликовал так, как твои малыши сегодня утром, и все благодаря удивительной доброте милорда; право же, человека добрее и щедрее, чем он, на свете еще не бывало.

С этими словами она велела детям показать полученные ими подарки; стоили они должно быть, немало: среди прочего были, например, и золотые часы ценою около двадцати гиней.

Однако, вопреки ожиданиям Амелии, Бут, вместо того чтобы возрадоваться, весьма сухо осведомился:

– Скажите, дорогая, а каким же образом мы расплатимся с милордом за все его благодеяния?

– Как у вас только язык поворачивается задавать такие странные вопросы? – вскричала миссис Эллисон. – Вы, видать, и понятия не имеете о душевном благородстве (а уж кому-кому, а моему кузену оно совсем не чуждо!), если считаете благодеянием несколько подаренных детям безделушек!

– Дорогой мой, – воскликнула Амелия, – я и в самом деле воспротивилась бы его щедротам, если бы только могла; в конце концов мне пришлось сказать, что я совершенно ничего больше не возьму, иначе милорд, я уверена, истратил бы» на детей не меньше ста фунтов; мне в жизни еще не доводилось видеть подобной любви к детям, и это самое лучшее свидетельство его доброты. Вы уж извините меня, полковник, – обратилась она к гостю, – мне не следовало бы отвлекать ваше внимание на подобные пустяки, но вы, я знаю, достаточно снисходительны и простите матери ее причуды.

Полковник в ответ почтительно поклонился; немного погодя была подана скромная трапеза, и супруги вместе с гостем уселись за стол. Еще до прихода Амелии полковник пообещал Буту остаться пообедать с ним, а известия, доставленные ему слугой, и вовсе отбили у него охоту торопиться домой.

Была, однако, еще и третья, куда более веская причина, побуждавшая полковника задержаться у своего друга, и заключалась она в желании остаться подольше в обществе его жены. Впервые полковник увидел Амелию во Франции: тогда она, едва избежав опасности чахотки, выглядела исхудавшей и бледной, да и мысли полковника были в то время полностью заняты помолвкой с мисс Бат и охраняли его сердце от воздействия другой женщины. Позднее они встретились за обеденным столом в Лондоне, но пережитые незадолго перед тем горести заставили красоту Амелии поблекнуть, а Джеймс тогда, как мы знаем, пылко домогался успеха у новой дамы сердца; теперь же никаких помех не имелось: хотя читатель и был часом ранее свидетелем того, как пылко признавался полковник в любви к миссис Мэтьюз, все же не следует забывать, что она уже две недели ему принадлежала, а ведь подобного рода страсть обладает завидным свойством – с равным неистовством ею можно пылать к целой дюжине предметов одновременно.

Впрочем, очарование Амелии, о котором мы выше хотели дать хотя бы самое отдаленное представление, было на сей раз неотразимо, и вряд ли нашлась бы на свете красавица, способная с ней соперничать; однако справедливость, невзирая на возможные упреки со стороны глубокомысленной, или, вернее сказать, ханжеской, части человечества, требует, для оправдания Джеймса, признать, что не восхититься изысканной красотой и при виде ее не испытать истинного восторга, по моему глубокому убеждению, столь же невозможно, как не чувствовать тепла, находясь под палящими лучами солнца. Бежать, бежать прочь – вот все, что нам остается, и если допустить, что мы в силах бежать, то необходимо согласиться также, что для бегства требуется чрезвычайная решимость.

У Драйдена сказано:

Глаза ее предстанут входом в рай,[178] —

и как не стремиться попасть в этот рай! и как трудно отказаться от столь заманчивой перспективы!

И все же, как бы ни было вам тяжело, мои юные читатели, но поступить надо только так – и притом без малейшего промедления: не обольщайте себя мыслью, что сияние красоты вас не опалит, а только согреет, ибо чем дольше мы пребываем вблизи нее, тем сильнее она нас обжигает. Восхищение прекрасной женщиной, пусть даже и женой вашего самого близкого друга, может поначалу быть вполне невинным, но не следует тешить себя надеждой, будто оно всегда останется таким; оно неотвратимо сменится вожделением, а затем явятся желания, надежды и тайные планы, сопровождаемые длинной вереницей проступков, неотступно следующих за нами по пятам. К такого рода случаям уместнее всего применить хорошо известное замечание: nemo repente fuit turpissimus.[179] С нами, вне сомнения, происходит то же самое, что и с неосторожным путешественником в аравийских пустынях; коварные пески неприметно заманивают его все дальше и дальше, пока он не увязает в них все глубже и не обретает свою гибель. И там, и здесь единственное спасение в том, чтобы повернуть назад в первую же минуту, едва только мы заметили, что наши ноги стали вязнуть.

Это отступление, вероятно, покажется иным читателям мало уместным, однако мы не могли не воспользоваться поводом предостеречь их; ведь из множества обуревающих нас страстей мы должны уметь противостоять прежде всего той, что зовется обычно любовью: никакие другие не подвергают нас, особенно в дни мятежной юности, столь сладостным, столь сильным и почти непреодолимым искушениям, не влекут за собой, особенно в семейной жизни, столь прискорбных трагедий и, что пагубнее всего, именно любовь способна отравить и ослепить даже самый светлый ум. Честолюбие не причиняет особого зла, если только оно не воцарилось в жестокой и необузданной душе; алчность и того реже разрастается пышным цветом, разве что на самой низменной и скудной почве. Любовь, напротив, дает, как правило, всходы в наиболее одаренных и благородных сердцах, но если оставить ростки без тщательного ухода, не подрезать их и не возделывать почву, заботливо оберегая от дикорастущих сорняков, стремящихся их опутать, то эти побеги разрастутся буйно и хаотично; они не принесут желанных плодов, и все доброе и благородное в сознании, где они процвели, безнадежно заглохнет. Короче, если отбросить иносказания, скажем так: не только нежность и добросердечие, но и храбрость, великодушие и все прочие достоинства обращаются нередко в простое орудие осуществления самых убийственных намерений этого всесильного тирана.

Глава 2, которая, как мы смеем думать, не покажется неправдоподобной всем читателям, состоящим в браке

Если предложенное беднягой Бутом скромное угощение едва ли вполне отвечало вкусам полковника, то за тем же столом он оказался на пиршестве куда более изысканного свойства. Втайне Джеймс не переставал удивляться, как это он прежде не разглядел столь несравненные красоту и совершенство. Удивление полковника было, разумеется, более чем естественно, и потому мы, не исключая возникновения подобного чувства и у читателя, сочли необходимым дать соответствующее объяснение в предшествующей главе.

Поначалу полковник глаз не сводил с Амелии; он явно был застигнут врасплох и потерял свободу прежде, чем почуял грозившую ему опасность. Однако голос разума, намекнувший полковнику о произошедшей с ним скрытой от посторонних глаз перемене, тут же намекнул, что ему следует вести себя крайне осторожно; таким образом, тайные побуждения возникли у Джеймса одновременно с пониманием необходимости держать их в секрете. А посему в продолжение разговора он становился все более осмотрителен и лишь изредка украдкой бросал взгляды на Амелию. Необычная задумчивость Бута внушала Джеймсу опасение, не успел ли он уже выдать себя столь внезапно вспыхнувшим чувством к супруге приятеля еще до того, как сам о нем догадался.

Амелия же весь день пребывала в наилучшем расположении духа и даже не заметила появившегося на лице мужа выражения недовольства; однако же оно не ускользнуло от внимания полковника: нечистая совесть, согласно приведенному нами выше наблюдению, куда проницательнее невинности.

Действительно ли поведение полковника, как тот заподозрил, вызвало у Бута смутные догадки на сей счет, судить не беремся; можем только констатировать со всей определенностью, что вид Бута разительно отличался от обычного и эта перемена ощущалась слишком явственно. Речь его утратила прежнюю живость, а лицо, выражавшее, как правило, открытость и добродушие, хотя и не приобрело печати озлобленности или угрюмости, но выглядело теперь серьезным и печальным.

Хотя сомнения полковника и вынудили его, как уже отмечалось, к сдержанности, однако откланяться он все же никак не решался. Короче, он продолжал сидеть в кресле, словно был прикован к нему неведомыми чарами, время от времени поглядывая украдкой на хозяйку, потворствуя тем самым возрастающей страсти, и недостаточно владел собой, чтобы уйти. В конце концов соображения приличия вынудили его приказать своей бренной оболочке подняться с места и прервать до нелепости затянувшийся визит. Оставшись с Бутом наедине, Амелия вновь заговорила о детях и со всеми подробностями еще раз описала мужу свой визит к милорду. Бут, хотя он был чем-то явно расстроен, по мере сил старался сделать вид, будто слушает ее рассказ с удовольствием; несмотря на столь неуклюжее притворство, Амелия нимало не усомнилась в его искренности: ведь ей и в голову не могло прийти, что супруг испытывает досаду и раздражение, – для подобных чувств она не видела ни малейшего повода, тем более теперь, когда Бут помирился с Джеймсом и, следовательно, был, как она полагала, вполне и совершенно счастлив.

Бут же почти всю ночь не смыкал глаз и только под утро слегка забылся, однако сон отнюдь не принес ему успокоения: не успел он задремать, как его начали преследовать и мучить кошмары, один ужаснее другого; он метался, не находя себе места, пока не разбудил до крайности перепугавшуюся Амелию, и та решила, что он тяжело заболел, хотя ни малейших признаков лихорадки не наблюдалось и даже, напротив того, лоб у него был, пожалуй, холоднее обычного.

Бут убедил жену, что вполне здоров, вот только сон к нему никак не идет, и тогда она тоже простилась со сном и попыталась скрасить его бодрствование беседой. Она сразу же заговорила о его светлости и повторила мужу все, что поведала ей миссис Эллисон о чрезвычайной доброте милорда к своим родственникам – сестре, племяннику и племяннице.

– Дорогой мой, – прибавила Амелия, – невозможно описать, как они любят своего дядю, а это для меня бесспорное свидетельство его отеческой доброты к ним.

Она продолжала свою речь в том же духе и под конец выразила сожаление о том, что подобное душевное благородство так редко сочетается с огромным богатством.

Вместо того чтобы разделить чувства Амелии, Бут лишь холодно заметил:

– Однако считаете ли вы, дорогая, что поступили правильно, приняв все эти ценные безделушки, которые дети принесли домой? И позвольте еще раз вас спросить, чем мы сумеем отплатить за подобные одолжения?

– Как хотите, дорогой мой, – воскликнула Амелия, – но вы уж чересчур серьезно к этому относитесь. Я меньше всего склонна преуменьшать доброту милорда, ибо всегда буду считать, что мы оба бесконечно ему обязаны; согласитесь, однако, что при таком огромном состоянии эти расходы на подарки – сущий пустяк. Что же касается нашего воздаяния, то разве чувство удовлетворения, доставляемое ему собственной щедростью, не вознаграждает его сполна? А другого, я убеждена, он и не ожидает.

– Что ж, моя дорогая, – воскликнул Бут, – будь по-вашему; должен признаться у меня еще никогда не было оснований жаловаться на вашу рассудительность, и, возможно, я был неправ, испытывая такое беспокойство по этому поводу.

– Беспокойство, – вот дитя, так дитя! – с жаром отозвалась Амелия. – Боже милостивый, неужели такая малость могла стать причиной вашего беспокойства?

– Признаюсь, именно так, – ответил Бут, – именно это не давало мне спокойно уснуть.

– Но в таком случае пусть лучше дьявол забрал бы себе все эти побрякушки еще до того, как дети увидели их! – воскликнула Амелия. – Что бы я сама об этом не думала, – обещаю вам, что они никогда больше не возьмут и грошового подарка; если я и причинила вам беспокойство, то будьте ко мне справедливы и поверьте, что я в этом ни чуточки неповинна.

При этих словах жены Бут привлек ее к себе, нежно обнял и, с особым выражением повторив слово «неповинна», воскликнул:

– Сохрани Господь, чтобы я когда-нибудь подумал иначе! О, никого из мужчин Всевышний не благословил таким счастьем!

– Пусть так, – сказала Амелия, улыбаясь, – но все же скажите откровенно, дорогой, а я обещаю, что не стану ни сердиться, ни осуждать вас за это, – не гордость ли тайной причиной вашей боязни быть чем-то обязанным милорду?

– Возможно, – ответил Бут, – и, если вам угодно, считайте, что это страх. Признаюсь, чувствовать себя обязанным – для меня страшнее всяких долгов, ибо я не раз убеждался в том, что человек, оказывающий вам услугу, рассчитывает на тысячекратное вознаграждение.

На этом, собственно, и завершилась наиболее существенная часть их беседы, и вскоре оба супруга крепко уснули, обнимая друг друга, и никакие тревоги, ни мрачные предчувствия не нарушали больше сон Бута.

Поскольку ночь выдалась тревожной и сладкий сон пришел к ним лишь под утро, они оставались в постели до полудня и встали в отличном расположении духа; Амелия принялась хлопотать по хозяйству, а Бут решил проведать раненого полковника.

Здоровье полковника заметно шло на поправку, и Бут был рад этому обстоятельству куда больше, нежели оказанному ему приему, ибо полковник принял его чрезвычайно холодно, а когда Бут сказал, что вполне удовлетворен разъяснениями, полученными им от его шурина, Бат вскинул голову и с язвительной усмешкой молвил:

– Весьма рад за вас, сударь, и если вы считаете, что такие вещи можно уладить подобным образом, то будь я проклят, если это хоть сколько-нибудь меня занимает. Ведь моя честь тут нисколько не задета.

– Никто, я полагаю, – воскликнул Бут, – не посмеет задеть ее.

– Вы так считаете! – сказал полковник. – Что ж, я думаю, сударь, вы и в самом деле могли в этом не сомневаться; уж в чем в чем, но по крайней мере в одном у вас не может быть ни малейших сомнений, если бы кто-нибудь отважился задеть мою честь, я отправил бы его на самое дно преисподней, будь я проклят; в чем – в чем, а уж в этом можете не сомневаться.

Застав полковника в таком настроении, Бут, естественно, не испытывал особой охоты засиживаться у него, да и сам хозяин, судя по всему, тоже не был расположен к беседе. Посему Бут вскоре возвратился домой, к Амелии, которая тем временем выполняла обязанности поварихи с тем же удовольствием, с каким светская модница наряжается для поездки на бал.

Глава 3, в которой наше повествование возвращается несколько вспять

Прежде чем продолжить нашу историю, поведаем читателю о том, что произошло между Амелией и миссис Эллисон в то время, когда Бут находился у полковника. Мы уже упоминали, что Амелия прониклась чрезвычайной симпатией к миссис Беннет и что это чувство с каждой новой встречей все более усиливалось; по мнению Амелии, и внешность, и характер ее новой знакомой свидетельствовали о редкостной доброте и деликатности – и она жаждала узнать всю ее историю.

Утром того самого дня миссис Беннет навестила миссис Эллисон, и Амелия обменялась с ней двумя-тремя фразами. Как только она ушла, Амелия призналась миссис Эллисон, что ее приятельница очень пришлась ей по душе и что ей хотелось бы узнать более подробно ее историю.

– Ведь женщина, способная более трех лет после смерти мужа так непритворно горевать о нем, – сказала она, – должна отличаться какими-то редкими достоинствами.

– О, – воскликнула миссис Эллисон, – вот уж кого по справедливости можно назвать преданнейшей из жен! Да и вообще, с какой стороны ни взглянуть, она, конечно, весьма достойная женщина; а больше всего она нравится мне тем, что очень уж напоминает вас, – и наружностью, и особенно голосом. Но, что касается меня, то ничего особенно примечательного о ее судьбе я не знаю кроме того, о чем уже вам рассказывала; отец ее был духовного звания, приданого у нее то ли вовсе не было, то ли было очень уж небольшое, она вышла замуж по любви за бедного священника, который умер, оставив ее в крайней нужде. Если вам любопытно, я покажу вам письмо, которое она написала мне как раз в ту пору, но только вы должны пообещать мне, что никогда ей об этом не расскажете: ведь я никогда еще никому это письмо не показывала, – с этими словами миссис Эллисон вынула из ящика своего бюро письмо и передала его Амелии, присовокупив:

– Поверьте, сударыня, это такая красноречивая картина нищеты, что тут уж ничего не прибавить.

«ДОРОГАЯ СУДАРЫНЯ, поскольку кроме Вас у меня нет на свете друзей, то Вы, я надеюсь, простите меня за то, что я обращаюсь при таких обстоятельствах к Вам, хотя не знаю, можете ли Вы помочь мне в беде, а если и можете, то есть ли у меня какие-нибудь основания считать, что Вы должны это сделать. Мой несчастный, любимый… о, Боже… лежит дома мертвый, и после того как я с таким трудом собрала необходимые для погребения средства, в мой дом ворвалась шайка негодяев и наложила арест на все, что у меня было, даже на его дорогие, дорогие останки, и мне угрожают, что не дадут их похоронить. Именем Всевышнего заклинаю Вас, подайте мне хотя бы какой-нибудь совет; рядом стоит маленький Томми и просит у меня хлеба, которого у меня нет. Я не в силах сказать Вам еще что-либо кроме того, что остаюсь Вашей самой несчастной, покорнейшей слугой

М. Беннет».

Амелия прочитала это письмо дважды и, возвращая его с глазами, полными слез, спросила, каким же образом бедняжке удалось выбраться из такой беды.

– Уж будьте покойны, сударыня, – ответствовала миссис Эллисон, – как только я прочитала эти строки, я тотчас отправилась в путь. Что касается ареста, наложенного будто бы на останки покойного, то оказалось, что ее просто этим стращали, но все прочее было сущей правдой. Я тотчас же послала за тем самым джентльменом, к которому посоветовала обратиться и мистеру Буту, и поручила ему заняться погребением покойного, а мою подругу с ребенком сразу же увезла к себе домой, где она и находилась несколько месяцев в самом плачевном состоянии. Потом я уговорила ее уехать в провинцию и подыскала ей квартиру у одной моей приятельницы в Сент-Эдмундсбери,[180] а уж там свежий воздух и живописные окрестности помогли ей постепенно прийти в себя; ну, а через год она возвратилась в Лондон в таком же добром здравии, в каком пребывает, я считаю, и по сей день.

– Я боюсь спрашивать, – воскликнула Амелия, – и все-таки жажду узнать, что же сталось с ее несчастным ребенком?

– А он умер, – ответила миссис Эллисон, – примерно через полгода, и мать поначалу убивалась по нем почти так же сильно, как и по мужу, но на этот раз мне стоило уже меньших трудов утешить ее, хотя и пришлось ухаживать за ней почти две недели.

– Какая же вы добрая, – сказала Амелия, – и как я вас за это люблю.

– Увы, сударыня, – отозвалась та, – какой был бы прок от всех моих усилий, если бы не великодушие благороднейшего из людей – моего кузена! Как только милорд узнал от меня о бедственном положении вдовы, он тотчас же назначил ей сто пятьдесят фунтов в год пожизненного содержания.

– Право, до чего же это благородно и великодушно с его стороны, – воскликнула Амелия. – Признаюсь, миссис Эллисон, я начинаю испытывать любовь к вашему кузену.

– Что ж, коли так, позвольте мне в таком случае объявить вам, – подхватила ее собеседница, – что любовь, я в этом убеждена, никогда не бывает безответной; если бы вы только знали, что милорд вчера тихонько сказал за вашей спиной…

– Вот как, и что же он сказал, миссис Эллисон? – воскликнула Амелия.

– Он сказал, – ответила миссис Эллисон, – что еще никогда в жизни не видал такой красавицы. Ах, что толку желать напрасно, и все-таки я ничего не могу с собой поделать. О, миссис Бут, если бы вы не были замужем, я наверняка сделала бы вас самой счастливой женщиной на свете. И скажу вам от чистого сердца, что еще не встречала женщину, которая бы больше этого заслуживала.

– Я весьма вам признательна, сударыня, за столь лестное мнение обо мне, – откликнулась Амелия, – но я уже и без того считаю себя самой счастливой женщиной на свете. Наши обстоятельства, что и говорить, могли бы быть несколько более благоприятными, но, дорогая миссис Эллисон, какое богатство может перевесить счастье иметь такого мужа, как мой?

– Боюсь, дорогая сударыня, – возразила миссис Эллисон, – что при взвешивании вы далеко не беспристрастны. Я, разумеется, не отрицаю, что мистер Бут очень даже приятный джентльмен, и, упаси Боже, вовсе не собираюсь унижать его в ваших глазах, а все же я и на исповеди не могла бы удержаться и прямо сказала бы, на чьей стороне превосходство; на мой взгляд у мужчин куда больше оснований завидовать мистеру Буту, нежели у женщин – завидовать вам.

– Нет уж, увольте, я такого не потерплю, – запротестовала Амелия. – Вы утратите всю мою любовь, если хоть сколько-нибудь неуважительно отнесетесь к моему мужу. Вы просто его не знаете, миссис Эллисон, а ведь это лучший, добрейший, достойнейший из мужчин. Мне и прежде случалось замечать, что вы питаете к нему некоторое нерасположение. Право, никак не могу взять в толк, что тому причиной. Если он сказал или допустил по отношению к вам какую-нибудь неучтивость, то могу с уверенностью утверждать, что он это сделал без всякого умысла. Вследствие крайней живости характера он бывает подчас чересчур беспечным, но я убеждена, что едва ли в чьей груди билось такое бесхитростное, такое беззлобное сердце.

– Коль скоро вы воспринимаете это так всерьез, – воскликнула миссис Эллисон, – то я умолкаю. Как вы могли заподозрить меня в нерасположении к человеку, с которым я всегда была так уважительна? Уж не обессудьте, но утверждать, будто я считаю его или любого другого мужчину на свете достойным вас, – настолько кривить душой я не в силах. И уж если вы принуждаете меня к признанию, так знайте же, что женщина, в которой такая красота сочетается с таким умом и с такой добротой, могла бы, не боясь прослыть тщеславной, домогаться объятий любого из королей Европы.

– Увы, дорогая моя миссис Эллисон, – ответила Амелия, – неужели вы считаете, что счастье и корона так тесно друг с другом связаны? Сколько женщин, лежавших в объятьях королей, были глубоко несчастны! Но даже обладай я и в самом деле всеми теми достоинствами, которые вы мне приписываете, то и тогда считала бы, что все они сполна вознаграждены тем, что по милости Божьей судьба послала мне именно такого человека. И, клянусь честью, я не поменялась бы своим жребием ни с одной королевой в мире.

– Что ж, среди женщин найдется немало таких, которые охотно станут вам вторить, – сказала миссис Эллисон, – однако я никогда не забуду начало песенки мистера Конгрива; мой муж так ее любил, что постоянно напевал:

Любовь – только слабость рассудка,

Коль нет честолюбия в ней.[181]

– Нет уж, на мой вкус, любовь без выгоды – малосъедобное блюдо.

– И давно вы придерживаетесь такого мнения? – спросила Амелия, улыбаясь.

– С тех пор, как родилась, – ответила миссис Эллисон, – или, по крайней мере, сколько себя помню.

– И неужели вы так-таки ни разу не отступили от столь благородного образа мыслей? – поинтересовалась Амелия.

– Никогда за всю мою жизнь, – ответствовала та.

– Ах, миссис Эллисон, миссис Эллисон, отчего в самом деле мы всегда порицаем тех, кто неискренен, признаваясь в своих поступках, в то время как мы сами нередко стыдимся признаться в чем-то хорошем? Иные из женщин на моем месте, наверно, рассердились бы на вас за то, что вы не поверили им свою тайну, но я никогда не добиваюсь узнать более того, что другие сочли необходимым мне доверить. Поверьте, однако, я не стала бы намекать вам на то, что мне все известно, если бы не одобряла ваш выбор; напротив, я одобряю его всем сердцем. Вашему избраннику недостает хороших манер, но этому вам будет нетрудно его обучить, а что до его хороших качеств, то я сама готова за них поручиться, и нисколько не сомневаюсь, коль скоро вы сами признались мне в своем к нему расположении, что вы будете самой счастливой женщиной на свете.

– Клянусь честью, – вскричала миссис Эллисон, совершенно озадаченная, – я никак не возьму в толк, о чем это вы говорите?

– Клянусь честью, вы меня удивляете, – произнесла Амелия, – но в таком случае я умолкаю.

– Нет уж, в таком случае я желаю знать, что вы имеете в виду, – потребовала ее собеседница.

– Что же я еще могу иметь в виду, как не ваш брак с сержантом Аткинсоном?

– С сержантом Аткинсоном! – запальчиво подхватила миссис Эллисон. – Мой брак с сержантом!

– Что ж, в таком случае с мистером Аткинсоном, а потом капитаном Аткинсоном, если вам угодно, поскольку я надеюсь увидеть его в таком чине.

– Неужто вы такого мнения обо мне, – сказала миссис Эллисон, – что воображаете, будто я способна настолько унизиться? Чем я провинилась, миссис Бут, что вы так невысоко меня цените? Я и в самом деле убеждаюсь, что, как изрек Соломон,[182] «женщинам следует сторожить врата своих уст». Да мне и в голову не могло прийти, что пустячная и безобидная вольность в моем разговоре может внушить кому-нибудь мысль, будто я способна питать серьезное намерение опозорить свою семью! Смею вас заверить, сударыня, что хотя я и сдаю сейчас квартиры, однако же родилась в благородном семействе. Очень немногие из моих жильцов, я полагаю, могут со мной в этом отношении тягаться.

– Если я вас чем-нибудь обидела, сударыня, – произнесла Амелия, – то весьма об этом сожалею и прошу вас простить меня; однако помимо того, что я сама слыхала от вас, мистер Бут сообщил мне…

– О, конечно, – перебила миссис Эллисон, – мне прекрасно известно, как дружески относится ко мне мистер Бут. И я, конечно, слишком хорошего о вас мнения, чтобы подумать, будто это вам самим пришло в голову. Что и говорить, я чрезвычайно обязана мистеру Буту.

– Скажу вам больше, – прибавила Амелия, – даже и сам сержант пребывает в таком же заблуждении, ибо мистер Бут, как я уверена, только повторил мне его слова.

– Наглый прощелыга! – воскликнула миссис Эллисон. – Теперь я буду знать, что впредь подобных молодцов следует держать от себя на почтительном расстоянии. Я расскажу вам, сударыня, как все было на самом деле. Встав рано утром, я узнала, что этот малый дожидается в передней, и поскольку вы изъявили к нему некоторое расположение как к своему молочному брату… да и вообще я не могу не признать, что он весьма обходительный малый… Так вот, я отчитала свою служанку за то, что она не проводила его в маленькую комнату в глубине дома, и предложила ему после этого пройти в гостиную. Могла ли я предположить, что он примет обычную ничего не значащую любезность за поощрение?

– Позвольте, но в таком случае я хочу отдать справедливость и моему несчастному брату, – сказала Амелия. – Ведь я сама была свидетелем тому, как вы выказывали ему гораздо большее поощрение.

– Что ж, быть может, и выказывала, – сказала миссис Эллисон. – Я всегда бываю чересчур неосторожна в выражениях, но не могу же я отвечать за каждое свое слово.

Она попыталась затем переменить тон и с деланным смехом обратила все в шутку, после чего обе дамы расстались с виду в хорошем расположении духа, и Амелия занялась своими домашними обязанностями, за которыми мистер Бут и застал ее в конце предыдущей главы.

Глава 4, повествующая об одном из ряда вон выходящем происшествии

После полудня Бут вместе с Амелией и детьми отправился в Парк подышать свежим воздухом. Во время прогулки Амелия рассказала мужу о том, чем кончился ее утренний разговор с миссис Эллисон, уже известный читателю из предыдущей главы. По ее словам, их хозяйка самым решительным образом настаивала на том, что у нее и в мыслях нет выходить замуж за сержанта, и потому бедняга Аткинсон, видно, заблуждается, принимая чрезмерное легкомыслие за серьезное поощрение, Амелия очень попросила Бута никогда больше не подшучивать над миссис Эллисон на этот счет.

Выслушав все это, Бут расхохотался.

– Душа моя, – сказал он, – ты так доверчива и бесхитростна, что провести тебя ровно ничего не стоит! Ведь ты и понятия не имеешь о коварстве и лживости женщин! Я, например, знавал одну молодую особу, которая вопреки желанию отца вышла замуж за офицера из нашего полка, и вот всякий раз, когда я гулял с ней (а это случалось нередко, поскольку я дружил с ее отцом), она ни с того, ни с сего то и дело высмеивала и поносила супруга (они в то время уже состояли в браке) и крайне удивлялась и негодовала по поводу широко распространяемого слуха о том, что она способна снизойти до такого парня, между тем как она и взглянуть на него не может без насмешки и презрения. А немного спустя она оповестила общество о своем замужестве и вполне благопристойно разрешилась от бремени. Потом мы не раз встречались, но я не замечал в ней и тени смущения, хотя она, надо думать, всем сердцем ненавидит меня за все, что я от нее слышал прежде.

– Но какой же у миссис Эллисон резон скрывать этот брак, – воскликнула Амелия, – ведь ей прекрасно известно, что мы узнаем об этом, и притом немедленно.

– Откуда мне знать, с какой целью она это делает, – заметил Бут. – Иногда можно почти наверняка утверждать, что человек врет просто удовольствия ради. Но в чем я уверен, так это в том, что скорее положусь на одно только слово сержанта, чем на все речи пятидесяти миссис Эллисон, скрепленные клятвой. Во всяком случае Аткинсон не стал бы мне говорить об этом без явного с ее стороны подстрекательства, да и после всего того, чему мы сами были свидетелями, не требуется питать к нему особого доверия, чтобы принять за чистую монету все, что он рассказывает о поведении этой особы.

Амелия промолчала, и в продолжение всей чрезвычайно приятной прогулки они уже больше к этому предмету не возвращались.

Придя домой, Амелия с изумлением обнаружила, что в их отсутствие в комнате явно кто-то хозяйничал. Подарки, полученные детьми от милорда, были разбросаны по комнате, а ее собственные платья, находившиеся в комоде, были разложены на кровати.

Она тотчас же позвала наверх девочку служанку, у которой, как Амелия лишь теперь при свете свечи разглядела, было заплаканное лицо, чего она прежде, когда та открывала им дверь, совершенно не заметила из-за темноты в передней.

Служанка тут же упала перед ней на колени:

– Ради Бога, сударыня, не сердитесь на меня. Ведь я осталась в доме одна, а тут кто-то застучал в дверь, вот я ее и открыла; откуда мне было знать, что так получится. Я подумала, кто ж это может быть, как не вы или мой господин, или миссис Эллисон, но не успела я открыть дверь, как этот мошенник ворвался в дом и побежал наверх, а что он там у вас украл, я и знать не знаю. Одно только вам скажу, что я все равно не смогла бы ему помешать, такой это был ражий детина и в каждой руке держал по пистолету; если бы я стала звать на помощь, то, поверьте, он бы меня тут же убил. Уж я такого страха натерпелась, какого за всю жизнь не упомню: до сих пор никак не приду в себя. Он, я думаю, и сейчас еще где-нибудь в доме прячется, потому что я не видела, как он выходил.

Выслушав рассказ служанки, Амелия выказала некоторую тревогу, однако куда меньшую, нежели обнаружили бы в подобном случае многие другие дамы, ведь испуг, я полагаю, служит им иногда лишь поводом продемонстрировать кое-какие приличествующие данному случаю чары. Чары эти подобно тому, что мистер Аддисон[183] говорит о некоторых добродетелях, -

Бегут дневного света и таятся

В тиши, когда вокруг покой и мир.

Открыв окно, Бут позвал на помощь двух носильщиков портшеза и вместе с ними обыскал весь дом, но все было напрасно – вора уже и след простыл, хотя бедная служанка с перепугу и не заметила, когда он улизнул.

И только теперь выяснилось обстоятельство, до крайности изумившее Бута и Амелию; полагаю, что и на читателя оно произведет точно такое же впечатление: дело в том, что вор ничего с собой не унес. Он, правда, перерыл весь гардероб Бута и Амелии, однако же ничем не соблазнился.

Амелия больше удивилась, чем обрадовалась этому открытию; она еще раз допросила девочку, обещая ей полное прощение за честное признание и в то же время строго пригрозив наказать ее, если та хоть чуточку покривит душой.

– Вся эта история с грабителем, дитя мое, – сказала Амелия, – не иначе, как твоя выдумка; сюда приходил какой-то человек и ты ему показывала вещи, так что ответь мне чистосердечно, кто это был?

Служанка стояла на своем и клялась, что понятия не имеет, кто приходил; однако теперь ее рассказ несколько отличался от первоначального: например, Бут долго добивался у нее, действительно ли она видела пистолеты, и девочка в конце концов воскликнула:

– А как же иначе, сударь, он непременно должен был иметь при себе пистолеты!

Теперь она уже не утверждала, что грабитель ворвался в дом, а призналась, что тот осведомился у входа, дома ли хозяин с хозяйкой, и попросил провести его к ним в комнату. Там он сначала сказал, что намерен дождаться их возвращения; «откуда мне было знать, – причитала она, – что от этого будет такой вред, ведь у него был вид настоящего джентльмена! И я, конечно, сначала так про него и думала, пока он сидел и держался очень вежливо, но потом, когда он открыл комод и увидел вещи хозяина и хозяйки, он закричал: «Ишь ты! Это что такое?» – и сразу стал там рыться и все переворачивать верх дном, точно сумасшедший. Тогда я подумала, – про себя, конечно, подумала, – что он не иначе как разбойник, это уж точно, и потому побоялась и словечко вымолвить: ведь я знала, что миссис Эллисон и ее служанки нет дома, а где уж такой слабой девочке, как я, сладить с таким большим сильным мужчиной? И кроме того, подумала я, у него непременно должны быть при себе пистолеты, это уж точно, хотя я не могу, конечно (этого я не сделаю ни за что на свете), поклясться на Библии, будто видела их у него; но уж, ясное дело, он бы тотчас вытащил их и убил бы меня насмерть, стоило только мне отважиться сказать ему что-нибудь обидное, это уж точно.

– Понятия не имею, что все это означает, – воскликнул Бут. – Бедняжка, вне сомнения, рассказала нам все, что ей известно. Во всяком случае это уж никак не вор, ведь он решительно ничего не взял, хотя совершенно очевидно, что он держал в руках часы нашей дочурки. Будь это судебный пристав, он бы наверняка дождался нашего возвращения. Судя по рассказу девочки, это был не иначе как какой-то сумасшедший.

– Ваша правда, сударь, – подтвердила служанка. – Все так, как вы сейчас рассудили: уж если он не вор, то значит какой-то полоумный, это уж точно, потому что и видом своим и повадками очень уж он смахивал на полоумного: ведь он, я теперь вспомнила, разговаривал сам с собой и слова говорил какие-то чудные, каких я и понять не могла. Да и вид у него был ну точь-в-точь как у сумасшедших, каких я видела в Бедламе;[184] и кроме того, если бы он не был сумасшедший, то чего ради он стал бы ни с того, ни с сего раскидывать вещи куда попало? Да, и еще он что-то говорил про моего хозяина перед тем, как поднялся наверх. Я до того перепугалась, что слов его теперь не припомню, но только что-то очень плохое, это уж точно; он все повторял – дескать, я с ним еще разделаюсь – уж это он точно сказал и еще всякие нехорошие слова… да только мне их не припомнить.

– Клянусь честью, – заявил Бут, – это самое правдоподобное предположение, но только я все же не могу представить, кто бы это мог быть; среди моих знакомых вроде бы нет ни одного сумасшедшего, а между тем девочка говорит, будто он обо мне спрашивал.

Тут он опять стал допытываться у служанки, точно ли она это помнит. Поколебавшись немного, бедняжка пробормотала:

– Сказать по правде, ваша милость, я в точности ни в чем не уверена, ведь он меня до того перепугал, что у меня почти все сразу же вылетело из головы.

– Что ж, кто бы он ни был, – воскликнула Амелия, – я довольна хотя бы тем, что не случилось чего-нибудь похуже; однако пусть это послужит тебе уроком и научит тебя быть в будущем более осмотрительной. Если тебе снова придется остаться в доме одной, ни в коем случае никого больше не впускай, а сначала взгляни в окно, кто там стучится. Я обещала тебя не бранить и сдержу слово, однако же совершенно уверена, что ты сама предложила этому человеку подняться наверх в нашу комнату, а вот этого в наше отсутствие делать никак не следовало.

Бетти собиралась было что-то возразить, но Амелия прервала ее:

– И не пытайся больше оправдываться, я ненавижу обман и готова простить любой проступок, но только не ложь.

Сказать бедняжке было нечего и она принялась помогать Амелии приводить комнату в порядок, в то время как маленькая Эмили, нежно прижимая к себе часы, пролепетала, что никогда больше с ними не расстанется.

Тем собственно и окончилось это странное приключение, оставившее у Бута неприятное чувство, ибо неутоленное любопытство всегда доставляет нам немалое беспокойство; как и у любого другого на его месте, в душе у него возникли какие-то смутные опасения; чего же именно опасаться, он и сам не знал. И впрямь, страх особенно мучителен именно в тех случаях, когда нам неясно, чем он вызван: ведь разум тогда только тем и занят, что придумывает тысячу призраков и химер, куда более ужасных, нежели любая действительность, и подобно ребенку, рассказывающему всякие истории про домовых, словно бы старается сам себя запугать.

Глава 5, содержащая материи не столь уж неправдоподобные

Не успели еще навести в доме прежний порядок, как у входа раздался оглушительный стук, и человек непривычный непременно бы вообразил, будто побывавший здесь недавно умалишенный посетитель явился вновь в приступе крайнего бешенства.

Однако вместо столь нежелательного гостя в дверях показалась чрезвычайно нарядная дама; это была миссис Джеймс собственной персоной. Незамедлительным нанесением ответного визита она вознамерилась показать Амелии, как несправедливы были ее упреки в небрежении обязанностями дружбы; помимо того ускорить свой визит ее побуждало и желание поздравить свою приятельницу с благополучным исходом дуэли между полковником Батом и мистером Бутом.

Упреки миссис Бут благотворно повлияли на даму – и на этот раз в ее поведении незаметно было и следа той чопорности и церемонности, которую она напускала на себя в свой предшествующий визит. Напротив, она казалась теперь воплощением самой любезности и непринужденности и так старалась расположить к себе, что ее общество доставило Амелии живейшее удовольствие.

Во время этого визита произошел эпизод, который сам по себе, возможно, покажется кое-кому слишком уж незначительным, чтобы о нем стоило рассказывать, и все же, поскольку он произвел очень сильное впечатление на Бута, мы не считаем возможным обойти его вниманием.

Случилось так, что как раз тогда в комнате находилась и маленькая Эмили, которая, стоя неподалеку от миссис Джеймс, забавлялась своими часами; девочка все не могла нарадоваться тому, что они остались целы и невредимы после неожиданного вторжения безумца. Миссис Джеймс была очень ласкова с девочкой, попросила ее показать свои часы и призналась, что прелестнее ей еще не приходилось видеть.

Амелия не преминула воспользоваться возможностью распространить эти похвалы и на своего благодетеля. Она тотчас же сообщила миссис Джеймс имя их дарителя и произнесла целый панегирик по поводу доброты милорда и особенно его щедрости. Миссис Джеймс откликнулась:

– О, что и говорить, сударыня, милорд повсюду слывет человеком чрезвычайно щедрым… когда ему того хочется.

Эти последние слова были произнесены ею не только с особенно подчеркнутым выражением, но сопровождались также весьма загадочным взглядом, многозначительной усмешкой и усиленными взмахами веера.

Величайший поэт[185] из всех когда-либо рождавшихся на свет заметил в одной из самых совершенных своих пьес, что

Ревнивца убеждает всякий вздор,

Как доводы Священного писанья.

Вряд ли можно усомниться в том, что мистер Бут явно подпал под власть этого злейшего чудища, ибо, заслышав слова миссис Джеймс, мгновенно побледнел; оживленность его точно рукой сняло; он, казалось, внезапно лишился дара речи и не произнес больше ни единого слова вплоть до ухода миссис Джеймс.

Не успела она удалиться, как к ним поднялась миссис Эллисон. Она вошла, смеясь, и принялась на все лады подшучивать над супругами по случаю таинственного вторжения безумца, полный отчет о котором она только что получила от служанки. Осведомившись у Амелии, нет ли у нее каких-либо предположений на этот счет, и не дожидаясь ответа, она продолжала тараторить:

– Я сама склонна думать, что это был скорей всего какой-нибудь ваш поклонник; кто-то вас увидел и от любви лишился рассудка. Впрочем, я бы ничуть не удивилась, если бы та же самая участь постигла всех мужчин. Ба! Мистер Бут, с чего это вы так насупились? Стряслось что-нибудь? У вас такой скорбный вид, будто вас и в самом деле ограбили. Однако же, говоря серьезно, клянусь, это история довольно странная и, если судить по рассказу служанки, поневоле встанешь в тупик. Наверное, это был какой-то бродяга, намеревавшийся ограбить дом, вот только духу ему не хватило, но даже если и так, случай все равно из ряда вон выходящий. И что же, сударыня, неужто у вас так-таки ничего не пропало?

– Решительно ничего, – ответила Амелия. – Он даже не взял часы нашей малышки.

– Что ж, капитан, – обратилась к Буту миссис Эллисон. – Надеюсь, завтра вы лучше позаботитесь о безопасности нашего дома: мы с вашей супругой уйдем и оставим его полностью на вашем попечении. Взгляните-ка, сударыня, – прибавила она, – какой подарок сделал нам с вами милорд: это два билета на маскарад в Рэнла.[186] Вы получите такое удовольствие! Право же, в Лондоне нет лучшего развлечения!

– Разрази меня гром, сударыня, – вскричал Бут, – если моя жена сделает хоть один шаг!

При этих словах миссис Эллисон удивленно уставилась на Бута, да и Амелия не могла сдержать своего изумления, поскольку сказаны они были с необычайной горячностью. Наконец владелица дома, сделав большие глаза, воскликнула:

– То есть как это не пустите свою жену в Рэнла, сударь?

– Именно так, сударыня, – отрезал Бут, – я не позволю моей жене идти в Рэнла.

– Я не нахожу слов от удивления! – воскликнула миссис Эллисон. – Вы, конечно же, шутите?

– Нисколько, сударыня, – возразил Бут, – я говорю это самым серьезнейшим образом. И даже более того, я убежден, что Амелия и сама не захочет туда идти.

– Ну что ж, сударыня, – сказала миссис Эллисон, – вам слово, а я скажу за вашего мужа, что перечить вам он не станет.

– Надеюсь, сударыня, – заговорила Амелия самым серьезным тоном, – у меня никогда не возникнет желание идти куда бы то ни было вопреки воле мистера Бута.

– Слыхали вы такое? – возопила миссис Эллисон. – Таким речами можно испортить и лучшего из мужей! Вопреки желанию! По вашему выходит, жена должна зависеть от прихотей супруга, даже самых безрассудных?

– Простите, сударыня, – ответила Амелия, – но я не допускаю и мысли о том, что у мистера Бута могут когда-либо возникнуть безрассудные прихоти. Я весьма вам обязана за ваше предложение, но прошу вас больше о нем не упоминать: после всего сказанного мистером Бутом, если бы даже Рэнла был раем на земле, я и тогда бы отказалась туда пойти.

– Благодарю вас, моя дорогая, – воскликнул Бут. – У меня нет слов, чтобы выразить свою признательность, но я приложу все силы и постараюсь убедить вас, насколько понимаю и ценю вашу доброту ко мне.

– И все же, сударь, – запротестовала миссис Эллисон, – позвольте узнать, что за причины побуждают вас запрещать жене посещение места, которое, осмелюсь заметить, пользуется такой же почтенной репутацией, как и любое другое место увеселения в Лондоне, и посещается самым избранным обществом?

– Вы уж извините меня, добрейшая миссис Эллисон, – отозвался Бут, – но коль скоро моя жена сочла возможным уступить моему желанию, не допытываясь о моих соображениях, то мне кажется, я не обязан объяснять их никому из посторонних.

– Ну, знаете! – развела руками миссис Эллисон, – если бы мне кто-нибудь такое рассказал, сроду бы не поверила. Помилуйте, отказать жене в самом невинном развлечении и вдобавок ко всему, когда у вас даже нет предлога сослаться на то, что вам это будет стоить хотя бы фартинг?

– Любезная сударыня, – воскликнула Амелия, – довольно об этом говорить. Я так равнодушна ко всякого рода развлечениям, что достаточно одного слова человека, который мне дорог, чтобы сразу же отказаться от любого зрелища. А после всего того, что сказал мистер Бут…

– Дорогая моя, – поспешно прервал ее Бут, – прошу вас от чистого сердца: простите меня; я говорил не подумавши и сгоряча. У меня никогда и в мыслях не было подозревать вас и не будет впредь. У меня просто вырвалось, что вы никуда не пойдете, но, клянусь честью, я ничего другого не имел в виду.

– Дорогой мой, – сказала Амелия, – вам вовсе незачем извиняться. Я нисколько на вас не обижена и убеждена, что если у меня возникнет какое-нибудь желание, вы никогда мне не откажете.

– Вот и испытайте его, испытайте его, сударыня, – вмешалась миссис Эллисон, – и пусть нас рассудят все женщины Лондона, возможно ли, чтобы жена обращалась к мужу с более скромной просьбой. Вы и представить себе не можете, какое это поистине очаровательное, изысканное, восхитительное место. Сущий рай, да и только.

– И все же я прошу вас извинить меня, сударыня, – повторила Амелия, – более того, умоляю вас, не уговаривайте меня дольше, я не должна туда идти и не пойду. Позвольте мне также попросить вас отдать этот билет бедной миссис Беннет. Я уверена, что вы бы ее этим очень одолжили.

– Прошу прощения, сударыня, – ответила миссис Эллисон, – но если вы отказываетесь идти со мной, это еще не значит, что мне придется за отсутствием другой компании появиться в приличном обществе с кем попало. Я всегда рада видеть миссис Беннет у себя дома и считаю ее очень славной женщиной, но вовсе не вижу необходимости появляться на людях с особами подобного разбора.

Амелия не могла не вознегодовать, слыша такие рассуждения, и заявила, что решительно неспособна их уразуметь; и тогда миссис Эллисон, убедившись в тщетности всех попыток склонить Амелию на свою сторону, откланялась, на прощанье удостоив мистера Бута несколькими саркастическими замечаниями и еще более саркастическим взглядом.

Глава 6

Сцена, в которой поведение Амелии, возможно, покажется иным дамам совершенно необычным

Когда Бут и его жена остались одни, в комнате воцарилось на несколько минут глубокое молчание. Наконец Амелия, которой, при всей ее безупречности, ничто человеческое не было чуждо, полюбопытствовала:

– Прошу вас, дорогой мой, объясните мне, что могло вас так вывести из себя, едва только миссис Эллисон предложила мне эти билеты на маскарад?

– Лучше не спрашивать, – ответил Бут. – Я сердечно признателен вам за то, что вы с такой готовностью уступили моему желанию, однако вы обяжете меня еще больше, если не станете допытываться о моих побуждениях. В одном только вы можете не сомневаться, ваше благополучие и счастье – вот главный предмет всех моих желаний и единственная цель всех моих поступков. Это единственная причина, которая может побудить меня в чем-нибудь отказать вам или что-нибудь от вас утаить.

– Но скажите мне в таком случае, – взмолилась Амелия, – не означает ли это, что вы обращаетесь со мной словно с ребенком; как же мне не чувствовать себя после этого задетой.

– Напрасно вы обижаетесь, – заверил ее Бут, – ведь я забочусь о вас как самый преданный друг. Я хотел только скрыть от вас то, что вам, как мне кажется, было бы неприятно услышать. Это не более чем так называемая святая ложь – из дружеских побуждений.

– Мне отвратительна любая ложь, – заявила Амелия, – а эпитет «святая» нельзя прилагать к столь низменным словам. Вы, как вам известно, нередко прибегали к такого рода уловкам, но они заставляли меня только сильнее терзаться. Вам, может быть, трудно это себе представить, мой милый, как нестерпимо я жажду выяснить, что побудило вас высказаться столь странным для меня образом. И чем упорнее вы запираетесь, тем сильнее я желаю добиться истины. И кто назовет это праздным любопытством, если речь, судя по всему, идет прежде всего обо мне? Если же и теперь вы не пожелаете мне открыться, я покорюсь вашей воле и докажу этим, что хорошо понимаю, в чем состоит долг супруги, однако не смогу утаить от вас – на свете не будет женщины несчастнее меня.

– Это все равно, моя дорогая Эмили, – воскликнул Бут, – как если бы вы сказали: так и быть, не стану доискиваться правды, но, тем не менее, намерена во что бы то ни стало добраться до сути.

– Раз уж вы так заговорили, то наверняка мне все расскажете. Право же, дорогой Билли, я хочу и должна знать все.

– Что ж, коль скоро вы настаиваете, – сказал Бут, – то так тому и быть. И тогда вы, наверное, увидите: долг супруги вам известен хорошо, а вот я отнюдь не всегда способен вести себя, как подобает супругу. Одним словом, моя дорогая, вся разгадка кроется в следующем: я против того, чтобы милорд дарил вам подарки.

– Боже правый! – воскликнула Амелия с крайне изумленным видом, – значит виной всему билет на маскарад?

– Вот именно, душа моя, – горячо подхватил Бут, – ничего хуже и опаснее даже вообразить нельзя. Редко какой мужчина преподносит подобный билет даме без намерения устроить там с ней свидание. А что вы знаете о вашей спутнице? По правде говоря, с некоторых пор ее поведение мне не очень-то нравится. Я содрогаюсь при мысли, какие могли бы быть последствия, если бы вы отправились с такой женщиной в такое место, чтобы встретиться там с таким человеком. Ну вот, теперь я и признался, почему с некоторой запальчивостью отверг ее предложение, и, полагаю, мне больше нет нужды пускаться в дальнейшие объяснения.

– Конечно, сударь, вам нет в этом нужды, что и говорить, – отвечала Амелия. – Боже милостивый, ожидала ли я когда-нибудь услышать такое? Видит небо… впрочем, нет, вы сами тому свидетель, мистер Бут… совершила ли я когда-нибудь поступок, заслуживающий подобного подозрения. Сердцем я чиста и ни в чем не повинна – не только действием, но и умыслом – будь иначе, вот тогда я могла бы смириться с вашими речами.

– Как жестоко вы заблуждаетесь на мой счет! – воскликнул Бут. – Разве я когда-нибудь хоть в чем-то подозревал вас?

– И вы еще спрашиваете об этом? После всего того, что вы наговорили?

– Да поразит меня злейшая из пагуб, преследующих всякого смертного, если я хоть раз осмелился заикнуться о чем-то подобном, если я хоть раз усомнился в том, что не подлежит сомнению. Мне ли не знать о целомудренной непорочности вашей нежной души, о мой обожаемый ангел! Силки, расставленные для невинности, вот единственное, что меня страшило. Бог весть, что способен предпринять порочный и сластолюбивый человек, готовый пожертвовать всем, чем угодно, лишь бы удовлетворить свою похоть сладостным пиршеством. И если я когда-либо дерзнул хотя бы мысленно оскорбить подозрением незапятнанную чистоту твоей добродетели, пусть тогда силы ада…

– Не пугайте меня такими клятвами, – перебила Амелия. – Ах, мистер Бут, мистер Бут, да будет вам известно, что добродетель всегда служит женщине достаточной защитой. Не найдется мужа, который, усмотрев опасность в упомянутых вами силках, не поставил бы тем самым под сомнение и супружескую верность; да и почему, собственно, коль скоро вы поддались подобным мыслям, вам не заподозрить вместе со мной и любого встречного? Нет на свете большей несправедливости, если не сказать – неблагодарности, нежели возведение на милорда такого вот навета, какой вы себе позволили. Заверяю вас со всей твердостью, что при наших встречах этот человек не позволил себе ни малейшей вольности. Держался он неизменно учтиво, однако с подчеркнутой сдержанностью. Особенно во время карточной игры. Вряд ли он тогда сказал мне за весь вечер более двух-трех слов; а когда я была у него дома, то хотя он необыкновенно ласково обращался с нашими детьми, на меня он почти что не смотрел: так что женщина тщеславная наверняка бы на него обиделась. А сколько подарков он им надарил – мне же ничего. Так что билет на маскарад – это первое его подношение и от него-то вы столь любезным образом вынудили меня отказаться.

– Да все это, может быть, одно только притворство, – возразил Бут. – Я убежден, к вам он неравнодушен; да что там, у меня нет ни малейших сомнений в том, что вы не могли ему не понравиться; а ведь мой добрый друг Джеймс, прекрасно знающий светские нравы, говорил мне, что милорд из тех людей, которые, если им приглянулась какая-нибудь женщина, денег не считают: неужто вы забыли, что сказала миссис Джеймс не далее как сегодня вечером? «Милорд слывет чрезвычайно щедрым… особенно когда ему того хочется». Я никогда не забуду, с какой усмешкой она произнесла эти слова.

– А я усматриваю в них оскорбительный поклеп, – воскликнула Амелия. – Миссис Джеймс всегда была склонна дурно отзываться о людях; я уже давно считаю это главным ее недостатком. А что до полковника, то ему, полагаю, лучше оглянуться на себя самого, прежде чем выискивать недостатки у окружающих. Уверяю вас, никто из знакомых мне мужчин не бросает на меня столь нескромных взглядов; скажу вам начистоту, что во время своего последнего визита он не раз вгонял меня в краску.

– Что ж, допускаю, у полковника Джеймса есть свои недостатки, – заметил Бут. – Я отнюдь не считаю его святым, да он и сам, думаю, на безгрешность не претендует; однако какая ему была корысть – злословить милорда передо мной? И почему, собственно, я должен сомневаться в истинности его слов, когда он уверял меня, что милорд в жизни никому не оказывал благодеяний, кроме женщин, к которым он испытывал вожделение?

– В таком случае мне легко доказать его неправоту, – возразила Амелия, – вспомните только ту помощь, которую милорд вам оказал, – впредь я постараюсь о ней не заговаривать; вспомните доброту, проявленную им к нашим малюткам, и сопоставьте отзыв Джеймса с отношением милорда к племяннику и племяннице: разве их горячая любовь к дяде не лучшее свидетельство его доброты к ним? Не стану приводить сейчас все рассказы миссис Эллисон на этот счет – верю безоговорочно каждому ее слову: ей, правда, свойственно некоторое легкомыслие, но она его, надо отдать ей должное, сама за собой замечает и осуждает, однако я убеждена, это женщина в высшей степени достойная.

– Будь по-вашему, моя дорогая, – вскричал Бут, – возможно, я заблуждаюсь; от души желаю, чтобы это было именно так; но в делах подобного свойства всегда лучше быть настороже, ибо, как говорит Конгрив:

Слишком ревнивы мудрые, а дураки – беспечны.[187]

Тут Амелия разразилась слезами, и Бут, поспешив заключить ее в объятия, принялся утешать. От волнения она долго не в силах была вымолвить ни слова и, наконец, воскликнула:

– О, мистер Бут, могу ли я слышать спокойно из ваших уст слово «ревность»?

– Любимая моя, что же это такое? – заговорил Бут. – Зачем вы столь превратно истолковываете мои речи? Сколько еще мне доказывать вам, что я не вас ревную к нему, а его – к вам? Если бы вы могли заглянуть мне в душу и прочесть самые тайные мои мысли, вы не обнаружили бы там и отдаленного намека, оскорбительного для вашей чести.

– Дорогой мой, – отозвалась Амелия, – я не так заблуждаюсь относительно вас, сколько боюсь, вы сами заблуждаетесь на свой счет. Чего именно вы опасаетесь? Вы говорите не о насилии, а о силках. Не признаете ли вы тем самым, что в какой-то мере ставите под сомнение мою способность понимать и судить здраво? Неужто вы в самом деле считаете меня готовой по недостатку воли поддаться соблазну? Проникнуться расположением к мужчине, прежде чем я успею почувствовать грозящую мне опасность? Нет уж, поверьте мне, мистер Бут, женщина, склонная всерьез оправдывать подобным образом свои поступки, должна быть сущей дурой. Я не слишком высокого мнения о своей проницательности, однако все же, мне думается, обладаю ею в достаточной мере для того, чтобы ни один мужчина на свете не мог бы преследовать цели, вызывающие ваши опасения; ведь я тотчас догадалась бы об этом и как бы в таком случае поступила, надеюсь, достаточно ясно свидетельствует все мое прежнее поведение.

– Так и быть, дорогая, – воскликнул Бут, – прошу вас, не упоминайте больше об этом и, если можно, забудьте все, что я сказал. Надеюсь – нет, я уверен в том, что был неправ; простите меня, пожалуйста.

– Я действительно готова охотно простить вас, дорогой мой, – промолвила Амелия, – если только слово «прощение» применимо к той, кому вы внушили вовсе не гнев, а скорее скорбь; однако умоляю вас, изгоните навсегда из своего сердца всякие подозрения на этот счет. Надеюсь, миссис Эллисон не догадалась о настоящей причине вашего гнева, но если и догадалась, я думаю, она будет молчать. Боже милосердный, больше всего на свете я бы не хотела, чтобы это дошло до милорда. Вы потеряете тогда лучшего друга, какого только можно себе представить. Более того, я забочусь о нем самом: воображаю, как он, бедняга, огорчился бы, а ведь я должна, я не могу не испытывать уважения к такому великодушному человеку, уважения, какого, клянусь этой бесценной рукой, – прибавила Амели, взяв руку Бута и поцеловав ее, – ни один мужчина в мире не добьется, вздумав волочиться за мной.

Тут Бут привлек ее к себе и нежно обнял. Это означало их полное примирение, и Бут, размышляя о выпавшем ему счастье, выкинул из головы свои подозрения.

Глава 7, в которой содержится немало поучительного

На следующее утро Бут как обычно отправился прогуляться, Амелия же спустилась вниз к миссис Эллисон. Там ее приняли довольно любезно, однако она убедилась, что эта дама отнюдь не в восторге от поведения мистера Бута; судя по кое-каким намекам, которые та обронила во время их разговора, Амелия очень ясно почувствовала, что миссис Эллисон слишком хорошо понятна истинная причина обеспокоенности ее мужа. Нимало не обинуясь, хозяйка объявила, что вполне удостоверилась, каков из себя мистер Бут.

– К вам, сударыня, – продолжала она, – я питаю глубокое почтение, я, однако же, считаю своим долгом не вводить милорда в заблуждение: ведь он, как мне прекрасно известно, стал особенно благоволить к капитану именно после того, как я сказала ему, что лучшего мужа на свете не сыскать.

Опасения Амелии только усилились, – и тотчас по возвращении мужа она поделилась с ним своими тревогами. Волей-неволей ей пришлось вернуться к предмету их вчерашнего разговора, и тут Амелия не смогла удержаться и не упрекнуть слегка Бута за подозрения, которые, по ее словам, могут оказаться для них губительными и станут причиной утраты расположения к ним милорда.

Слова жены до крайности взволновали Бута, тем более, что как раз перед тем он получил записку от полковника Джеймса. Полковник уведомлял его о том, что стало известно об открывшейся вакансии ротного командира в том самом полку, о котором у них шла речь. Полковник встречался по этому поводу с милордом, и тот обещал употребить все свое влияние, чтобы выхлопотать эту должность для Бута.

Несчастный горько сожалел о своем вчерашнем поведении и, признав, что не иначе как сам дьявол в него тогда вселился, в заключение воскликнул: «Любимая моя, я, видно, рожден для того, чтобы вас мучить».

Видя, как страдает ее муж, Амелия ни словом больше не обмолвилась о том, что могло бы лишь усугубить его отчаяние; напротив, она по мере сил старалась утешить его.

– Дорогой мой, – сказала она, – если вы позволите мне дать вам совет, то мне кажется, все еще можно уладить. Вы, я думаю, слишком хорошо меня знаете и не заподозрите, будто мое предложение вызвано жаждой развлечений; так вот, уповая на ваше благоразумие, я прошу вас позволить мне принять предложение милорда и поехать с миссис Эллисон в маскарад. Какая разница, сколько я там пробуду: если хотите, я разлучусь с вами не более, чем на час. Ведь я могу придумать сотню предлогов, чтобы возвратиться домой, или сказать просто правду – сослаться, например, на усталость. Стоит мне только там появиться – и все уладится.

Не успела Амелия договорить, как Бут тотчас одобрил ее совет и с готовностью согласился на это предложение, однако, не удержавшись, прибавил:

– Чем меньше времени вы там проведете, тем мне будет приятней; ведь вы знаете, моя дорогая, что по своей воле я бы ни на минуту с вами не расставался.

Днем Амелия послала служанку пригласить миссис Эллисон на чашку чая, а Бут обещал жене, что постарается обратить все происшедшее накануне в шутку: веселый нрав хозяйки позволял ему питать немалые надежды на успех своей попытки.

Случилось так, что как раз в это время к ним пришла с визитом миссис Беннет и до появления миссис Эллисон провела с Бутом и Амелией почти целый час.

Бут до сих пор не питал особого расположения к этой молодой женщине и удивлялся, когда Амелия уверяла его, что общество их новой знакомой доставляет ей удовольствие. Однако в этот день он переменил свое мнение и почувствовал к ней едва ли не такую же симпатию, как и его жена. Правда, их гостья была на этот раз оживленной обычного и на щеках у нее проступил румянец, подчеркнувший красоту ее черт и скрывший обычную мертвенную бледность лица.

Но если Буту общество миссис Беннет было на сей раз приятно, то Амелии с ней было приятней, чем когда бы то ни было. Когда среди прочего речь зашла о любви, Амелия обнаружила, что суждение ее приятельницы по этому поводу полностью совпадают с ее собственными. Бут намекнул миссис Беннет, что желает ей хорошего мужа, и тут обе дамы с одинаковым пылом возражали против второго брака.

Благодаря этому разговору Бут и его жена открыли у своей гостьи достоинство, о котором прежде и не подозревали, – оно привело их обоих в восхищение. Миссис Беннет оказалась весьма образованной и в этом отношении, несомненно, превосходила бедняжку Амелию, чтение которой ограничивалось лишь английскими пьесами и стихами, помимо которых ей, я думаю, были знакомы только богословские труды великого и ученнейшего доктора Барроу[188] и исторические сочинения высокочтимого епископа Барнета.[189]

Свое мнение относительно второго замужества Амелия высказала с немалым красноречием и изрядной долей здравого смысла, но когда наступил черед миссис Беннет, она начала так:

– Я не стану входить в обсуждение вопроса относительно законности двубрачия. Наши законы безусловно допускают его, и точно такого же мнения, я думаю, придерживается наша религия. Мы говорим сейчас лишь о том, насколько это пристойно, и тут, признаюсь, я такая же горячая противница второго брака, какой была бы любая римская матрона во времена республики, когда это считалось позорным.[190] Моя собственная точка зрения, возможно, покажется довольно странной, но я, тем не менее, решительно настаиваю на том, что не вижу особой разницы между тем, имеет женщина двух мужей одновременно или в разное время; во всяком случае я твердо убеждена: сила любви к первому мужу, которая удерживала ее от измены, не позволит ей еще раз выйти замуж. У меня есть еще один довод, но мне трудно высказать его при вас, сударь; впрочем… Если у женщины не было детей в первом браке, то с ее стороны, по-моему, непростительно обрекать на бесплодие и свою вторую семью. И наоборот, если у нее есть дети от первого мужа, то давать им нового отца еще более непростительно.

– А предположим, сударыня, – прервал ее Бут с улыбкой, у нее были дети от первого брака, но она их потеряла?

– Это такой случай, – ответила та со вздохом, – который бы мне не хотелось рассматривать, хотя должна признаться, что при подобном обстоятельстве вступление во второй брак заслуживает наиболее снисходительного отношения. Однако Священное Писание, как заметил Петрарка,[191] скорее допускает второй брак, нежели одобряет его, а святой Иероним[192] говорит о нем с крайней горечью.

– Мне вспоминается, – воскликнул Бут (то ли из желания блеснуть собственной ученостью, то ли чтобы предоставить такую возможность своей собеседнице) очень мудрый закон Каронды,[193] прославленного правителя Фурий, согласно которому мужчину, женившегося вторично, смещали с любых общественных должностей: ведь едва ли разумно было предполагать, что тот, кто оказался таким глупцом в делах семейных, проявит мудрость на поприще общественном. И хотя у римлян вступать в брак вторично не возбранялось, однако в то же время и не поощрялось, и овдовевшие римлянки, отвечавшие претендентам на их руку отказом, снискивали себе тем большое уважение: их удостаивали за это, как пишет Валерий Максим,[194] Corona Pudicitae.[195] А в знатной семье Камиллов[196] за много веков не было ни одного случая подобного, как называет это Марциал,[197] прелюбодеяния:

Que toties nubit, non nubit; adultéra lege est…[198]

– Вы правы, сударь, – отозвалась миссис Беннет, – да и Вергилий тоже называет это осквернением целомудрия и заставляет Дидону[199] говорить об этом с крайним отвращением:

Sed mihi vel Tellus optem prius ima dehiscat

Vel Pater omnipotens adigat me fulmine ad umbras

Pallentes umbras Erebi, noctemque profundam,

Ante, pudor, quam te violo, aut tua jura resolvo.

Ille meos, primum qui me sibi junxit, amores,

Hie habeat semper secum, servetque Sepulchro.[200]

Она произнесла эти строки наизусть с таким страстным напряжением, что не на шутку переполошила Амелию, а Бута, который и сам довольно неплохо знал древних авторов, повергла в немалое изумление. Он не преминул выразить гостье свое восхищение ее образованностью, на что та ответила, что в этом, собственно, и заключалось все приданое, полученное ею от отца, и все вдовье наследство, оставленное ей мужем.

– И все-таки, – добавила она, – я склонна подчас думать, что получаю от этого больше радости, нежели если бы они одарили меня всем тем, что свет почитает обычно куда более ценным.

Воспользовавшись тем, как изумлен был Бут непринужденностью, с которой она процитировала наизусть латинские стихи, миссис Беннет затем весьма нелестно отозвалась о величайшей нелепости (это было ее слово) лишать женщин доступа к образованию; ведь одарены они ничуть не менее мужчин и многие из них достигли выдающихся успехов, в доказательство чего она привела мадам Дасье[201] и многих других.

И Бут, и Амелия с виду весьма сочувственно выслушали все ее рассуждения, однако позволительно все же усомниться, было ли их согласие продиктовано действительным сходством во мнениях, а не привычной деликатностью.

Глава 8, повествующая о необъяснимом поведении миссис Эллисон

Миссис Эллисон появилась под конец приведенного выше разговора. Поначалу она держалась необычайно чопорно, но как только Амелия сказала ей, что готова принять полученное ею любезное приглашение, строгая мина на ее лице стала постепенно смягчаться и вскоре она настроилась на тот же насмешливый лад, который избрал на сей раз и Бут, желая сгладить свою вчерашнюю выходку.

Беседа оживилась, и Бут сообщил миссис Эллисон о состоявшемся до ее прихода обмене мнениями, причем с чрезвычайной похвалой отозвался о взглядах миссис Беннет на брак. В ответ миссии Эллисон, оказавшаяся рьяной сторонницей противоположной точки зрения, усердно принялась потешаться над бедняжкой, объявив, что ее слова вернее всего свидетельствуют о намерении в самое ближайшее время вновь выйти замуж.

– Что касается женщин замужних, – воскликнула она, – то они, я полагаю, бывают иногда искренни в подобных заверениях, хотя чаще желают только польстить своим мужьям, но уж когда против вторых браков громко вопиют вдовы, то я готова побиться об заклад: если день свадьбы еще и не назначен, то уж будущий муж наверняка выбран.

На эти насмешки миссис Беннет почти никак не отозвалась. И то сказать, с момента появления в комнате миссис Эллисон она едва ли проронила несколько слов, и при упоминании о маскараде лицо ее помрачнело. Амелия приписывала это тому, что миссис Беннет не была приглашена вместе с нею (подобные удары нередко бывают чувствительны для человеческого самолюбия), и шепотом спросила миссис Эллисон, нельзя ли достать третий билет, но натолкнулась на решительный отказ.

Миссис Беннет пробыла у Бутов еще более часа, однако сохраняла полное молчание, и вид у нее был самый несчастный. Амелия испытывала крайнюю неловкость, придя к заключению, что угадала истинную причину неудовольствия гостьи. Она еще более утвердилась в этом своем мнении, наблюдая за миссис Беннет: та время от времени бросала на миссис Эллисон явно недружелюбные взгляды, и всякий раз, когда речь заходила о маскараде, на ее лице выражалось особенное беспокойство. Маскарад же, как на грех, служил главным предметом их беседы, потому что миссис Эллисон принялась самым подробнейшим образом описывать красоты зала и изысканность развлечения.

Как только миссис Беннет откланялась, Амелия вновь не смогла удержаться и стала просить миссис Эллисон достать еще один билет, выразив уверенность, что миссис Беннет весьма непрочь туда пойти, однако миссис Эллисон и на этот раз наотрез отказалась попросить об этом милорда.

– Знаете, сударыня, – заявила она, – если бы даже я и согласилась появиться там в обществе миссис Беннет, чего, должна вам признаться, отнюдь не намерена делать, поскольку она человек, совершенно никому неизвестный, то я очень сильно сомневаюсь, захотела ли бы она сама туда пойти, – ведь она довольно странная особа. Единственное ее удовольствие – это книги, а что касается всяких публичных развлечений, так мне нередко доводилось слышать, как она всячески их порицала.

– Отчего же в таком случае она сделалась так печальна, стоило нам заговорить о маскараде?

– Ну, тут уж не угадаешь, – ответила миссис Эллисон. – Ведь вы и прежде всегда видели ее такой же печальной. После смерти мужа на нее находят по временам приступы уныния.

– Несчастная, – воскликнула Амелия, – мне от души ее жаль! Подумать только, как она должна страдать! Признаюсь, у меня к ней какое-то странное влечение.

– Возможно, она нравилась бы вам намного меньше, если бы вы ее получше знали, – ответила миссис Эллисон. – Она, вообще-то говоря, довольно-таки капризная особа, и если вы прислушаетесь к моему мнению, то не станете поддерживать с ней слишком близкие отношения. Я знаю, вы никогда не передадите ей моих слов, так вот, она напоминает те картины, которые больше нравятся на расстоянии.

Амелия, похоже, не согласилась с собеседницей и продолжала добиваться, чтобы миссис Эллисон высказалась на сей счет с большей определенностью, но все было тщетно: та только отделывалась разного рода туманными намеками – к невыгоде миссис Беннет, а если у нее время от времени срывалась с языка излишняя резкость, то она тут же, сама себе противореча, бросала на другую чашу весов какую-нибудь незначительную похвалу. Поведение миссис Эллисон представлялось Амелии в высшей степени странным, и в итоге она никак не могла взять в толк, как же все-таки миссис Эллисон относится к миссис Беннет – дружески или враждебно.

Бут не присутствовал при этом разговоре: его как раз в это время позвали вниз, где его дожидался сержант Аткинсон, явившийся сообщить кое-какие новости. Он только что встретился с Мерфи, и тот заверил сержанта, что если Аткинсон намерен вернуть деньги, якобы одолженные им Буту, то у него очень скоро появится такая возможность, поскольку накануне предстоящей сессии в суд будет подан иск о взыскании долгов. Деньги, по словам стряпчего будут возвращены сполна, ибо ему доподлинно известно, что у капитана Бута есть кое-какие очень ценные вещи и даже дети его носят золотые часы.

Чрезвычайно обеспокоенный этим сообщением, Бут встревожился еще больше, когда сержант пересказал ему слова Мерфи, уверявшего, что наличие у Бута столь ценных вещей было подтверждено не далее как вчера. Теперь Бут больше не сомневался, что ворвавшийся к ним в дом мнимый сумасшедший был либо сам Мерфи, либо кто-то из его подручных; только теперь он вполне уяснил себе смысл происшествия: вне сомнения, целью этого визита было желание осмотреть его пожитки, дабы удостовериться, стоит ли кредиторам прибегать к помощи закона, чтобы обобрать его.

Вернувшись затем наверх, он поделился услышанным с Амелией и миссис Эллисон и не утаил возникших у него опасений относительно тайных умыслов его врагов; миссис Эллисон попыталась, однако, насмешками рассеять его страхи, назвала малодушным и заверила, что он может вполне положиться на ее адвоката:

– Коль скоро он ни о чем вас не предупредил, – сказала она, – можете совершенно успокоиться; даю вам слово, что при любой угрозе он бы непременно дал знать вам заранее. А что касается наглеца, посмевшего ворваться в вашу комнату, то, если его в самом деле послали с таким поручением, как вы предполагаете, мне остается лишь от души сожалеть о том, что меня в это время не было дома; уж я бы его, голубчика, не упустила и в целости и сохранности препроводила под охраной констебля прямехонько к судье Трэшеру. Судья, насколько мне известно, терпеть не может стряпчих: у него с ними свои счеты.

После этой ободряющей речи Бут несколько воспрянул духом, да и Амелия немного утешилась, однако на душе у них было в этот вечер слишком тревожно, чтобы искать общества. Заметив это, миссис Эллисон вскоре удалилась, предоставив несчастной паре искать облегчения во сне, этом могущественном друге обездоленных, хотя подобно другим могущественным друзьям он не всегда приходит на помощь именно тем, кто более всего в нем нуждается.

Глава 9, рассказывающая о чрезвычайно странном происшествии

Оставшись наедине, супруги вновь принялись обсуждать принесенные сержантом новости; Амелия всячески старалась скрыть охватившую ее тревогу и по возможности успокоить своего мужа. В конце концов ей все же удалось перевести разговор на другую тему, вновь обратясь к бедной миссис Беннет.

– Мне было бы горько узнать, – призналась Амелия, – что я привязалась душой к недостойной женщине, и все же я начинаю опасаться, что миссис Эллисон знает о ней больше, нежели говорит; иначе по какой причине она так избегала бы появляться с миссис Беннет на людях? Кроме того, миссис Эллисон очень не хотела знакомить меня с ней и никогда не приводила ее к нам, хотя я не раз ее об этом просила. Более того, она частенько давала мне понять, что мне не следует поддерживать это знакомство. Что вы думаете по этому поводу, дорогой? Я буду очень раскаиваться, если окажется, что я свела знакомство с дурной женщиной.

– Но, дорогая моя, – воскликнул Бут, – ведь я знаю о ней ничуть не больше вашего, а вернее сказать, гораздо меньше. Однако, как бы там ни было, я полагаю, что если миссис Эллисон известны какие-то причины, по которым ей не следовало бы знакомить миссис Беннет с вами, то она поступила весьма дурно, познакомив вас.

За такого рода беседой супруги и скоротали оставшуюся часть вечера. На следующее утро Бут проснулся рано, спустился вниз, – и там малышка Бетти вручила ему запечатанную записку, в которой содержались следующие строки:

Берегись, берегись, берегись,

В ловушку гнусную, смотри, не попадись,

Для добродетели расставленную ловко,

Под видом дружбы негодяем со сноровкой.

Бут тотчас же стал допытываться у девочки, кто принес эту записку, и услышал в ответ, что ее передал носильщик портшеза, который сразу удалился, не сказав ни слова.

Содержание записки привело Бута в крайнее замешательство, и в первую минуту он соотнес заключавшийся в ней совет с предостережением Аткинсона, однако по более серьезном размышлении не мог сколько-нибудь убедительно согласовать последние две строки этого, если его можно так назвать, поэтического послания с какой-либо угрозой со стороны закона, которой он имел основание опасаться. Никак нельзя было сказать, будто Мерфи и его шайка покушаются на его невинность или добродетель, и точно так же они не собирались причинить ему вред под какой бы то ни было видимостью расположения или дружбы.

После долгих раздумий ему в голову закралось довольно-таки странное подозрение: он решил, что его предала миссис Эллисон. С некоторых пор у Бута сложилось не слишком высокое мнение об этой почтенной особе, и теперь он начал подозревать, что ее подкупили. Ничем иным, ему казалось, нельзя объяснить столь странное вторжение в их комнаты мнимого сумасшедшего. И стоило только этой догадке возникнуть, как она тотчас стала подкрепляться все новыми доводами. Так, например, ему вспомнилось вчерашнее игривое поведение миссис Эллисон и то как она подтрунивала над его тревогой, вызванной новостями, которые принес сержант.

Все подозрения Бута были, конечно, нелепыми и не только не подтверждались поведением миссис Эллисон, но даже не согласовывались с ее нравом; однако же это было единственное объяснение, пришедшее ему тогда на ум. Мысль эта, безусловно, заслуживала порицания, однако в том, что он с такой готовностью ухватился за нее, не было, конечно же, ничего противоестественного: ведь постоянная тревога настолько мучительна, что разум всегда ищет способа избавиться от бремени путем предположений, путь даже самого сомнительного свойства, и в таких случаях неприязнь или ненависть чаще всего направляют наши подозрения.

Когда Амелия встала к завтраку, Бут дал ей прочесть полученную им записку, сказав при этом:

– Дорогая моя, вы так часто упрекали меня за скрытность, и все мои попытки что-нибудь утаить от вас были настолько безуспешны, что я решил навсегда от них отказаться.

Амелия торопливо прочла записку, которая явно ее встревожила; оборотясь затем к Буту с расстроенным видом, она сказала:

– Судьбе, видимо, доставляет удовольствие пугать нас. Что все это значит?

Затем, еще раз внимательно перечитав записку, она стала так сосредоточенно ее изучать, что Бут в конце концов воскликнул:

– Эмили, как вы можете так терпеливо перечитывать эту чушь? Таких скверных стихов, по-моему, еще никто не сочинял.

– Дорогой мой, – ответила она, – я пытаюсь вспомнить, чей это почерк; готова поклясться, что я его уже где-то видела и притом совсем недавно. – И тут же она в большом волнении воскликнула:

– Я вспомнила! Да ведь это почерк миссис Беннет! Два дня тому назад миссис Эллисон показывала мне ее письмо. Это очень необычный почерк, и я уверена, что никак не могу ошибиться.

– Но если так, – воскликнул Бут, – что же она хочет сказать последними двумя строками своего предостережения? Ведь миссис Эллисон наверняка не собирается предавать нас.

– Не знаю, что она здесь имеет в виду, – ответила Амелия. – Но я намерена выяснить это немедленно, потому что записка от нее, я в этом уверена. На наше счастье она как раз вчера сообщила мне свой адрес и чрезвычайно настойчиво упрашивала меня навестить ее. Она живет совсем рядом, и я отправлюсь к ней немедля.

Бут не предпринял ни малейшей попытки отговорить жену; оно и неудивительно: ведь его любопытство было возбуждено ничуть не меньше, и он с равным нетерпением жаждал удовлетворить его, однако умолчал об этом – и, видимо, напрасно.

Не теряя времени, Амелия оделась для прогулки и, препоручив детей заботам мужа, поспешила к дому миссис Беннет.

Ей пришлось прождать у входа почти пять минут, прежде чем кто-либо отозвался на ее стук; в конце концов в дверях появилась служанка, которая на вопрос, дома ли миссис Беннет, ответила с некоторым смущением, что не знает; «однако, сударыня, – продолжала она, – если вы скажете, как о вас доложить, я пойду и узнаю». Амелия назвала свое имя и, возвратясь после довольно длительного отсутствия, служанка уведомила ее, что миссис Беннет дома. Затем она провела Амелию в гостиную и сказала ей, что леди сейчас придет.

В этой гостиной Амелия протомилась не менее четверти часа. Она словно очутилась на это время в унизительном положении одного из тех несчастных, которые являются по утрам с визитом к знатным господам с просьбой о покровительстве или, возможно, об отсрочке уплаты долга; с теми и с другими обходятся обычно, как с нищими, но последних считают еще более докучливыми попрошайками.

Пока длилось ожидание, Амелия заметила, что ее визит вызвал в доме совершеннейший переполох: этажом выше происходила какая-то суматоха, и служанка то и дело проносилась вверх или вниз по лестнице.

Но вот в гостиной появилась наконец сама миссис Беннет. Она была в явном замешательстве, и одежда была, как выражаются женщины, накинута на нее наспех, поскольку приход Амелии застал ее, по правде говоря, в постели. Миссис Беннет сама призналась в этом своей гостье в качестве единственного оправдания того, что так долго заставила себя ждать.

Амелия с готовностью приняла это оправдание и лишь спросила с улыбкой, всегда ли она проводит таким образом свои утренние часы? При этом вопросе лицо миссис Беннет сделалось пунцовым и она сказала:

– Конечно же, нет, дорогая моя. Я встаю обычно очень рано, но вчера вечером как-то случайно слишком поздно засиделась. Поверьте, я никак не ожидала, что вы окажете мне такую честь сегодня утром.

Пристально взглянув на нее, Амелия сказала:

– Возможно ли, сударыня, чтобы вы думали, будто такая записка не вызовет у меня никакого любопытства?

С этими словами она протянула листок миссис Беннет и спросила, знаком ли ей этот почерк.

Лицо миссис Беннет свидетельствовало в эту минуту о крайнем изумлении и смятении. Если бы Амелия питала прежде даже самые слабые сомнения относительно автора записки, то поведение миссис Беннет могло бы служить достаточным доказательством справедливости ее догадки. Не дожидаясь поэтому ответа, с которым ее собеседница явно не торопилась, Амелия самым настойчивым образом заклинала ее объяснить, что означает столь необычное проявление доброжелательства: «Поскольку, – продолжала она, – я именно так расцениваю ваш поступок и убеждена, что у вас была достаточно веская причина для подобного предостережения».

– Мне, я полагаю, нет нужды говорить вам, – ответила миссис Беннет после некоторого колебания, – насколько я поражена запиской, которую вы мне сейчас показали, и, конечно же, я поражена главным образом тем, как вам удалось установить, что это мой почерк. Надеюсь, сударыня, вы не показали эта записку миссис Эллисон?

Амелия успокоила ее на этот счет, но попросила больше ни о чем ее не расспрашивать; разве имеет какое-нибудь значение, – добавила она, – каким именно образом я это установила, коль скоро это действительно ваш почерк?

– Да, почерк действительно мой, – воскликнула миссис Беннет, придя постепенно в себя, – и коль скоро вы не показали записку этой особе, то я вполне этим удовлетворена. Теперь я начинаю догадываться, как вам удалось меня разоблачить, – впрочем, это не имеет значения; я бы хотела, чтобы в моей жизни никогда не было поступков, которых я должна была бы стыдиться большего этого. Ни у кого, я думаю, нет основания обвинять меня в данном случае в преступном умысле, и, слава Богу, я никогда не буду стыдиться того, что ложное мнение света считает позорным. Показав вам мое письмо, она, пожалуй, поступила дурно, но, принимая во внимание все обстоятельства, я могу ей это простить.

– Что ж, коль скоро вы догадались, как все произошло, – сказала Амелия, – я не вижу больше причины отрицать это. Она действительно показала мне ваше письмо, но я убеждена в том, что у вас нет ни малейшей причины стыдиться его. Напротив, ваше поведение при столь печальных обстоятельствах заслуживает самой высокой похвалы, а ваша стойкость при таком тягчайшем испытании, как утрата мужа, была поистине необычайной и героической.

– Вот как, выходит миссис Эллисон все же показала вам мое письмо? – воскликнула с жаром миссис Беннет.

– Позвольте, разве вы не догадались об этом сами? – возразила Амелия. – В противном случае моя обмолвка обнаружила бы только мою низость. Надеюсь, вы не хотели воспользоваться моей неосторожностью и заставить нарушить данное мной слово. Разве вы только что не заявили с полной уверенностью, что догадались о поступке миссис Эллисон и вовсе не сердитесь на нее за это?

– Я в таком смятении, – ответила миссис Беннет, – что едва сознаю, о чем говорю; да-да, припоминаю, я действительно сказала вам это. Как бы я хотела, чтобы у меня не было больших причин сердиться на нее, нежели эта.

– Ради всего святого, – воскликнула Амелия, – выполните же, наконец, мою просьбу! Ваши слова только подогревают мое любопытство, и мои душевные муки не прекратятся, пока вы не откроете мне, что все это значит; ведь я все более и более убеждаюсь в том, что вы хотели сообщить мне что-то очень важное.

– Да, чрезвычайно важное, что и говорить, – подхватила миссис Беннет. – По крайней мере вы убедитесь, что для подобных опасений у меня были более чем веские основания. Боже милосердный, каким для меня будет счастьем, если окажется, что я содействовала вашему спасению! Я, конечно же, объясню вам, что все это значит, но, чтобы мои страхи предстали перед вами в наиболее убедительном свете, мне необходимо поведать вам всю мою историю. Хватит ли у вас, сударыня, терпения выслушать историю несчастнейшей из женщин?

Амелия заверила миссис Беннет, что будет слушать ее с величайшим вниманием, и, собравшись с силами, та начала рассказ, который изложен в седьмой книге нашей истории.

Книга седьмая

Глава 1 и притом весьма краткая, а посему не требующая никакого предисловия

Миссис Беннет заперла дверь и, усевшись напротив гостьи, собралась было приступить к рассказу, однако от волнения не могла произнести ни слова, а потом разразилась потоком слез.

– Дорогая моя, что вас так мучает? – воскликнула встревоженная Амелия, в голосе которой звучало самое неподдельное участие.

– О, миссис Бут, я вижу, что взялась за дело, с которым вряд ли сумею справиться. Вы не удивлялись бы моим терзаниям, если бы знали, что перед вами прелюбодейка и убийца.

При этих словах Амелия сделалась бледна, как смерть; заметив это, миссис Беннет собралась с силами и, несколько овладев собой, продолжала:

– Мне понятно, сударыня, насколько ужаснули вас мои слова; надеюсь, однако, вы не считаете, что я в самом прямом смысле виновна в таких преступлениях?

– Виновна! – воскликнула Амелия. – Боже сохрани!

– Не сомневаюсь, что вы по доброте своей охотнее оправдаете меня, нежели я сама. Безрассудство, чудовищное, непростительное безрассудство – вот в чем я буду до конца дней корить себя: и когда я размышляю о его роковых последствиях, никогда, никогда не смогу себя простить.

И тут миссис Беннет вновь предалась такому отчаянию, что Амелия, сама крайне растерянная, попыталась по мере сил ее успокоить и утешить: она сказала, что безрассудный поступок еще не преступление и что пагубные последствия легкомыслия делают виновника несчастной жертвой собственной неосмотрительности.

– Признаюсь, сударыня, вы в высшей степени возбудили мое любопытство, и я умоляю вас приступить, наконец, к своему рассказу.

Миссис Беннет только-только собралась было вновь начать свою повесть, как вдруг перебила сама себя:

– Мне никоим образом не хотелось бы утомлять вас описанием всей моей несчастной жизни, и я коснусь только тех ее обстоятельств, которые привели к ужасной развязке, – для вас, я думаю, не лишенной интереса; однако, право же, не знаю, с чего начать.

– Начните с чего угодно! – вскричала Амелия. – Но только прошу вас, дорогая, помните, сколь велико мое нетерпение.

– Я вполне вас понимаю, – ответила миссис Беннет, – и начну поэтому свою историю как раз с той ее части, которая непосредственно предшествует событиям, касающимся вас; иначе что в моей жизни может быть достойно вашего внимания?

– Не говорите так, сударыня! – возразила Амелия. – Уверяю вас, я уже давно подозревала, что в вашей жизни были какие-то из ряда вон выходящие события, и только ждала подходящего случая, чтобы выразить вам мое желание услышать рассказ о них. Поэтому, пожалуйста, не приводите больше никаких оправданий.

– Хорошо, сударыня, – воскликнула миссис Беннет, – но я бы все-таки не желала останавливаться на всяких мелочах, хотя, конечно, в историях, повествующих о несчастьях, особенно если речь идет о любви, многие мелкие происшествия могут показаться сущими пустяками тому, кто не изведал этой страсти; однако они очень много говорят душам, наделенным тонкой чувствительностью.

– Но, помилуйте, сударыня, – вмешалась Амелия, – все это опять-таки только вступление.

– Так и быть, сударыня, – ответила миссис Беннет, – не стану больше испытывать ваше терпение. И, собравшись с духом, миссис Беннет приступила к повествованию, начало которого изложено в следующей главе.

Возможно, читатель упрекнет миссис Беннет за то, что она начала свой рассказ так издалека и чересчур подробно говорила о событиях, не имевших к Амелии никакого касательства; по правде сказать, ей хотелось внушить благоприятное мнение, посвящая гостью в обстоятельства, при которых ее поведение было безупречным, прежде чем обнаружить более рискованные и сомнительные стороны своего характера. В этом-то, я думаю, на самом деле и состоял ее умысел, ибо злоупотреблять в такую минуту временем и терпением Амелии из простой склонности поговорить о себе было бы настолько же непростительным, насколько проявленное Амелией терпеливое участие свидетельствовало о ее безукоризненной деликатности.

Глава 2

Начало истории миссис Беннет

Я была младшей дочерью священника из Эссекса;[202] отец мой обладал такими достоинствами, что, сколько бы я ни расхваливала их в угоду любящему сердцу, действительность, оставила бы все мои ухищрения далеко позади. Он поистине был достоин своего сана, а ведь это наивысшая похвала, которой только может удостоиться человек.

На протяжении первых шестнадцати лет моей жизни я не нахожу ничего заслуживающего вашего внимания. Это был один долгий безоблачный день, и теперь при воспоминании о том времени, словно при виде спокойного моря, ни один предмет не останавливает моего взгляда. Все сливается в видение счастья и покоя.

Поэтому я должна начать свою историю с того дня, когда мне исполнилось шестнадцать лет; ведь именно в тот день я впервые узнала, что такое горе.

Помимо праздников, предписанных нашей религией, отец из года в год праздновал еще пять дней – день бракосочетания и дни рождения каждого из нас; по этому случаю он обычно приглашал кое-кого из соседей и позволял себе, как он говаривал, пускаться во все тяжкие – иными словами, выпивал пинту разбавленного пунша, что, разумеется, могло казаться излишеством для человека, который редко когда позволял себе даже кружку слабого пива.

Так вот, в тот самый злосчастный день моего рождения, когда все мы от души веселились, моя мать после обеда вышла из комнаты. Ввиду ее долгого отсутствия отец послал меня узнать, где она, но хотя я обошла весь дом и, распахнув наружную дверь, звала ее через порог, никто не откликался. Несколько встревожившись (хотя мне, конечно, и в голову не могло прийти, что случилось какое-нибудь несчастье), я поспешила к отцу, однако он, никогда не терявший присутствия духа, спокойно ответил: «Спасибо, дорогая; она вряд ли, я думаю, отлучилась куда-нибудь далеко, так что, конечно же, должна вот-вот вернуться». Прошло еще полчаса, но матери все не было, и тут уж отец и сам не мог не выразить некоторого удивления, сказав, что только очень важная причина могла задержать ее в такое время, когда в доме собрались гости. Недоумение его росло с каждой минутой, и обеспокоенное лицо достаточно красноречиво свидетельствовало о том, что происходило у него в душе. Позвав служанку, отец велел ей поискать хозяйку у прихожан, однако не стал дожидаться ее возвращения и сам, с разрешения гостей, почти тотчас же отправился следом. Теперь уж было не до веселья; наши гости вызвались сопровождать отца, и каждый старался вселить в него надежду на благополучный исход. Поиски не дали ни малейшего результата: мать исчезла бесследно, и никто ее не видел и не слышал. Отец возвратился домой в состоянии, близком к помешательству. Он не воспринимал ни советов друзей, ни их утешений и, в беспредельном отчаянии, рухнул на пол.

Мы с сестрой бросились его утешать, сами едва помня себя от горя, но тут в комнату вбежала наша старая служанка и закричала, что дурное предчувствие подсказывает ей, где следует искать хозяйку. При этих словах отец тотчас вскочил на ноги и вне себя от нетерпения воскликнул: «Где?» Дорогая миссис Бут, где мне взять силы, чтобы описать подробности сцены, от одного мучительного воспоминания о которой у меня стынет в жилах кровь. Меня охватил тогда такой ужас, что впоследствии я была уже не в состоянии отчетливо припомнить все происшедшее. Одним словом, моя мать, по доброте своей старавшаяся не слишком утруждать нашу единственную служанку, очевидно, не пожелала тревожить ее во время обеда и сама пошла с чайником к колодцу. По нашим догадкам, поскольку вода в колодце была на самом дне, мать, дотягиваясь до нее, неосторожно перегнулась через край и потеряла равновесие. Не видя чайника, несчастная старуха-служанка заподозрила неладное, и ее догадка вскоре подтвердилась самым чудовищным образом.

Что мы все пережили в эти дни, легче почувствовать, нежели передать словами.

– Как я вас понимаю! – отозвалась Амелия. – Я так живо все это представила себе, что едва не лишилась чувств; прошу вас, прикажите принести мне хотя бы стакан воды, будьте так добры.

Миссис Беннет незамедлительно призвала служанку со стаканом воды, в которую добавили несколько капель нашатырного спирта. Отпив глоток, Амелия сказала, что чувствует себя намного лучше, и миссис Беннет продолжила свой рассказ:

– Не стану долее описывать эту сцену, которая, как вижу, и без того сильно подействовала на ваше участливое сердце: поверьте, мне ничуть не легче говорить, чем вам – слушать. Добавлю только, что мой отец в этих прискорбных обстоятельствах вел себя, как приличествует философу и христианскому пастырю. На следующий день после погребения матери отец позвал меня с сестрой к себе в комнату. Все, что он сказал нам тогда, и даже его молчание свидетельствовали о нежной родительской заботе; увещевая нас безропотно сносить выпавшее на нашу долю испытание, он сказал: «Поскольку любая невзгода, даже самая страшная, постигает нас не иначе как с Божьего соизволения, чувство долга перед вашим Всемогущим Создателем должно внушить нам полную покорность Его воле. Этому учит нас не только вера, но и здравый смысл: подумайте, дорогие мои дети, насколько тщетны все наши попытки сопротивляться и насколько бесполезны все наши сетования; если бы слезы могли возвратить из могилы моего ангела, я бы весь изошел слезами, но, увы, даже заполнив ими этот проклятый колодец, мы убедимся только в тщетности нашей скорби!» Я уверена, что в точности повторяю вам слова отца, потому что они никогда не изгладятся из моей памяти. Потом отец стал утешать нас, внушая отрадную мысль, что смерть нашей матушки – утрата только для нас; ей же несчастье, которое мы оплакиваем, принесло лишь благо. «Дети мои, – воскликнул он, – ведь та, что была мне женой, а вам матерью, вкушает теперь блаженство на небесах, а потому не себялюбие ли с нашей стороны сокрушаться об ее участи и разве не жестоко по отношению к ней желать ее возвращения на землю!» Так он беседовал с нами едва ли не целый час; должна вам, правда, чистосердечно признаться, что доводы отца не оказали на нас тотчас же того благотворного воздействия, которого следовало ожидать; нельзя сказать, будто мы ушли от него сразу же нравственно преображенными после этих увещеваний, однако с каждым днем память о них все глубже врезалась нам в душу; конечно же, этому немало способствовал его собственный пример, поскольку в данном случае, как и при всех других обстоятельствах, поступки отца никогда не расходились с тем, чему он наставлял. С того дня он ни разу не упоминал имени покойной, и вскоре стал вести себя на людях с обычной своей бодростью, хотя у меня есть все основания думать, что наедине с собой он не раз горько вздыхал при воспоминаниях, которых ни философия, ни христианская вера не в силах вытравить из наших душ.

Наставления отца, подкрепленные его примером, а также сердечное участие наших друзей с помощью самого верного целителя наших горестей – Времени – вскоре почти что восстановили мое душевное равновесие, однако судьбе угодно было вновь его нарушить. Моя сестра, к которой я была горячо привязана и которая платила мне тем же, стала недомогать. Недуг посетил ее еще до того рокового события, о котором я вам только что рассказала; как раз к тому времени она почувствовала себя настолько лучше, что мы уже было надеялись на полное ее выздоровление, но душевное потрясение, вызванное свалившимся на нас горем, так повлияло на ее самочувствие, что она впала в прежнее свое болезненное состояние, с каждым днем все больше слабела и, промучившись семь месяцев, вслед за моей бедной матерью сошла в могилу.

Не стану, дорогая сударыня, утомлять вас новым описанием нашей горести, а лишь поделюсь с вами двумя наблюдениями, которые я сделала тогда, размышляя о двух постигших меня утратах. Первое из них заключается в том, что душа, испытавшая однажды жестокий удар, как это случилось со мной, утрачивает прежнюю восприимчивость ко всякому горю и никогда уже больше неспособна испытывать такую же боль. Второе же наблюдение состоит вот в чем: стрелы судьбы, как и всякие другие удары, тем для нас болезненнее, чем более внезапно они на нас обрушиваются; когда же они приближаются к нам постепенно и мы заранее их предвидим, они неспособны нанести нам глубокие раны.

В справедливости этих мыслей я убедилась, наблюдая не только за собой, но и за поведением моего отца, которому его философия именно во время этого второго несчастья помогла вполне справиться со своим горем.

Вся наша семья состояла теперь из двух человек, и отец, естественно, чрезвычайно ко мне привязался, словно весь запас нежности, который он прежде делил между нами, отныне он расточал мне одной. Об этом свидетельствовали, в частности, и слова, с которыми он постоянно обращался ко мне, называя меня своей единственной привязанностью, своей отрадой, всем своим достоянием. Он вверил моим заботам весь дом, нарек меня своей маленькой домоправительницей, и я гордилась тогда этим званием не меньше, нежели какой-нибудь министр гордится своими титулами. Однако при всем усердии, с которым я выполняла домашние обязанности, я не пренебрегала и учебными занятиями, – и вскоре добилась таких успехов, что вполне свободно владела латынью и достаточно продвинулась в изучении древнегреческого. Помнится, сударыня, я уже говорила вам, что образование было главным наследством, полученным мной от отца, который сделался моим наставником с самого моего младенчества.

Любовь этого добрейшего человека в конце концов стерла из моей памяти воспоминания о перенесенных утратах, и в течение двух лет я жила, не ведая никаких тревог; думаю, что могу считать это время по-настоящему счастливым.

Мне как раз исполнилось восемнадцать лет, когда, благодаря удачному стечению обстоятельств, мы с отцом переехали из графства Эссекс в Гемпшир,[203] где отец при содействии старого школьного приятеля получил приход, приносивший ему доход вдвое больше прежнего.

Предшественник отца в этом новом приходе умер, находясь в стесненных материальных обстоятельствах, и оставил вдову с двумя маленькими детьми на руках. Мой отец, который хотя и знал счет деньгам, был человеком щедрой души, купил всю мебель в доме священника по очень высокой цене: кое-какие приобретения и в самом деле оказались необходимыми: наше скромное жилище в Эссексе было обставлено удобно и со вкусом, однако, учитывая размеры дома, в котором отцу предстояло жить, старых вещей было явно недостаточно.

Истинной же причиной этой покупки было, я убеждена, единственно великодушие отца, о чем свидетельствовала и уплаченная им цена. Более того, из сострадания к вдове покойного священника, отец отвел ей и ее детям комнаты, которыми, как он сказал, она может распоряжаться как угодно и жить в них, сколько ей заблагорассудится.

Поскольку эта вдова была еще совсем молоденькая и, по общему мнению, довольно-таки недурна собой (хотя, по правде говоря, я была на сей счет другого мнения: она слегка косила), вы можете умозаключить, будто мой отец действовал отнюдь не из столь благородных побуждений, как я старалась это изобразить. Тут я обязана отдать ему должное, ибо все эти щедрые предложения были сделаны им еще до того, как он ее увидел, и у меня есть тем большие основания так думать, поскольку и после этого он довольно долгое время продолжал смотреть на нее с полным безразличием.

Узнав о поступке отца, я испытала немалое удовлетворение, ибо могу со скромностью, присущей древним философам, именовать себя поклонницей великодушия. Когда же я познакомилась с вдовой, то еще более одобрила поведение отца, потому что, хотя я и не разделяла мнение тех, кто считал ее совершеннейшей красавицей, однако же, готова была признать, что она в полной мере обладала способностью нравиться и пользовалась этой способностью столь успешно, с таким неутомимым усердием выказывала готовность услужить, что не прошло каких-нибудь трех месяцев, как я была совершенно очарована моей новой знакомой и прониклась к ней самым искренними дружескими чувствами.

Но если я была так очарована вдовой, то отец мой к тому времени по уши в нее влюбился. Ей удалось с помощью самых искусных ухищрений так его к себе расположить, так вскружить ему голову, что в ее отсутствие от его благодушного настроения не оставалось и следа; для него стало потребностью постоянно видеть ее.

Вдова добилась своего с такой ловкостью (о, ни одна женщина не смогла бы с ней в этом состязаться!), что сердце отца было утрачено мной, прежде чем я успела заметить надвигающуюся опасность. Это открытие, как вы легко можете догадаться, сударыня, было не из приятных. Одно слово «мачеха» повергало меня в ужас; кроме того, для меня была непереносима мысль о том, что отныне мне придется уступить часть привязанности, которая после смерти столь любимых мной матери и сестры принадлежала мне одной.

В первые минуты душевной тревоги и смятения после сделанного мной открытия я совершила поступок, противоречащий всем законам благоразумия и здравого смысла. Я высказала все свои обвинения этой молодой особе прямо в лицо, заметив, что ее умысел в отношении моего отца мало чем отличается от намерения совершить кражу и, видимо, уже не помня себя, выпалила, что ей следовало бы стыдиться мысли о браке с человеком, который годится ей не то что в отцы, а в деды, как оно почти и было на самом деле.

Вдова выказала себя при нашем разговоре законченной лицемеркой. Она притворилась крайне оскорбленной моими, как она изволила выразиться, несправедливыми подозрениями и так горячо уверяла меня в своей полной невинности, что почти заставила усомниться в том, чему мои собственные глаза и уши были свидетелями.

Мой отец повел себя намного честнее, потому что на следующий же день обрушился на меня с таким гневом, какого никогда в жизни у него не замечала, и осведомился, не собираюсь ли я ответить на его отцовскую любовь, присвоив себе право ограничивать его склонности, и прибавил еще многое другое в том же духе, после чего у меня уже не оставалось никаких сомнений насчет его новой привязанности, и я поняла, как мало у вдовы было поводов считать себя оскорбленной моими подозрениями.

До той поры, откровенно признаться, мое отрицательное отношение к этому браку было вызвано преимущественно личными мотивами, поскольку я никоим образом не была предубеждена против невесты, хотя и считала, что ни ее материальное положение, ни возраст моего отца не сулят этому союзу ничего хорошего; однако теперь я узнала кое-какие подробности, о которых, если бы в приходе не стало известно о нашей ссоре, я так бы никогда и не услышала. Одним словом, мне рассказали, что у этой милой, любезной женщины, какой я себе ее на первых порах представляла, нрав настоящей тигрицы и что, по мнению многих, она разбила сердце своего первого мужа.

Проверив эти сведения и убедившись в их правдивости, я решила, что не стану об этом умалчивать. Судьба, казалось, отнеслась ко мне на сей раз благосклонно, предоставя мне вскоре возможность застать отца одного и в добром расположении духа. Тут он впервые открыл мне свое намерение вступить в брак, сказав мне, что прежде у него были некоторые религиозные доводы против вторичной женитьбы, однако всесторонне поразмыслив над этим вопросом, он пришел к выводу, что ничего противозаконного здесь нет. Затем он клятвенно обещал мне, что второй брак никоим образом не уменьшит его любовь ко мне, и заключил свои слова самым восторженным панегириком достоинствам вдовы, уверяя, что он покорен не наружностью, а ее добродетелями.

Тогда я упала перед ним на колени и, омывая его руки слезами, обильно струившимися из моих глаз, пересказала ему все, что разузнала о вдове, и была настолько безрассудной и даже жестокой, что открыла ему имена тех, кому была обязана этими сведениями.

Отец выслушал меня без малейшего признака негодования и холодно ответил, что, если бы существовали какие-нибудь доказательства моих обвинений, он, конечно, отбросил бы всякие помышления о браке. «Однако, дитя мое, – продолжал он, – хоть я и далек от того, чтобы сомневаться в твоем правдивом пересказе всего, что тебе стало известно, но ведь, как ты прекрасно знаешь, человеческое злословие никого не щадит». При расставании он, правда, обещал проверить справедливость моих утверждений. Простите меня, дорогая сударыня, что я так подробно описываю вам события моей жизни, не имеющие к вам ни малейшего отношения.

Амелия тотчас же прервала извинения своей приятельницы: возможно, она и считала иные подробности ее рассказа не идущими к делу, но, тем не менее (в соответствии со своим воспитанием), не поскупилась на уверения, что ей действительно интересно знать все, что та сумеет вспомнить о событиях своей жизни; миссис Беннет возобновила свой рассказ, о чем повествуется в следующей главе.

Глава 3

Продолжение истории миссис Беннет

– Так вот, сударыня, – продолжала миссис Беннет, – отец, как я уже вам говорила, обещал мне непременно выяснить все обстоятельства, но у него попросту не осталось времени, чтобы выполнить свое обещание: расстались мы с ним вечером довольно поздно, а ранним утром следующего дня их с вдовой уже обвенчали.

Хотя отец и не поверил моему рассказу, но у меня было достаточно оснований полагать, что нашего разговора он отнюдь не забыл, судя по неприязни, проявленной им вскоре по отношению к лицам, на мнение которых я ссылалась.

А вслед за тем мне представилась возможность убедиться и в том, что новая жена отца прекрасно осведомлена, какого я о ней мнения. Об этом свидетельствовали не только перемена в ее обхождении со мной, но и то, что в разговоре она нередко с победным видом роняла вполне определенные намеки. Помню, как однажды она бросила отцу, когда он упомянул о своем возрасте: «Дорогой мой, надеюсь, вы проживете еще очень много лет, если, разумеется, я из жестокости не разобью вам сердце». Она произнесла эту фразу, глядя мне прямо в лицо и с усмешкой, в которой под тонким прикрытием притворной шутливости отчетливо проступала лютая злоба.

Впрочем, не стану занимать вас, сударыня, подробностями столь избитой темы, как жестокое обращение мачехи; обойду молчанием и то, что ранило меня намного больнее: мне трудно было смириться с суровым обращением отца, подпавшего под ее влияние. Достаточно будет сказать, что я с горечью наблюдала, как отец день ото дня становился ко мне все холоднее. Его улыбки сменились выражением угрюмого недовольства; вместо ласковых слов – «дитя», «дорогая» я слышала теперь просто «Молли», «эта девица», «эта особа», а иногда и более грубые выражения. Сначала меня разом превратили в ничтожество, а со временем недвусмысленно стали считать обузой, источником неприятностей.

Вот так переродился человек, о высоких нравственных качествах которого я вам рассказывала в начале моей истории; но, увы, он был теперь не волен следовать своей доброй натуре: теперь он во всем уступал и подчинялся прихотям мачехи. И в самом деле, при большой разнице в возрасте между мужем и женой младший из супругов неизбежно становится полновластным повелителем того, кто старше; ведь даже идолопоклонство и то не является столь прочной опорой неограниченной власти, нежели слепая страсть.

Хотя мачехе и удалось настолько подавить волю отца, чтобы заставить его плохо со мной обращаться, она была не в силах до конца подчинить себе его рассудок: он прекрасно отдавал себе отчет в том, что обращается со мной несправедливо, и сознание своей неправоты преисполнило его ненавистью ко мне. Раздраженность по отношению ко мне он проявлял поминутно, и, клянусь вам, ни единого повода, кроме только что названного, у него не было, – но, как я убедилась на собственном опыте, причина в таких случаях соразмерна следствию.

Я находилась в самом ужасном положении: жестокость отца надрывала мне сердце; он вбежал однажды ко мне в комнату с искаженным от гнева лицом – таким я еще никогда его не видела – и, обрушив на меня град упреков за непочтительность по отношению к нему и его достойной супруге, велел мне уложить вещи и без промедления покинуть его дом; при этом отец вручил мне письмо, из которого, по его словам, я должна была узнать, где мне найти пристанище; далее он прибавил, что приглашение, он уверен, вовсе не явится для меня неожиданностью – я сама того добивалась. Уходя, он заявил, что не намерен больше терпеть в своем доме соглядатаев.

Письмо было от родной сестры отца; прежде чем ознакомить вас с его содержанием, я коротко обрисую вам характер этой женщины, отличавшейся некоторыми странностями. Ее внешность нельзя было счесть особенно привлекательной: тетушка моя была очень высокая, очень худая и очень некрасивая. Не заблуждаясь, по-видимому, насчет собственной наружности, она сделала предметом тщеславного поклонения свой ум, где, как известно, нет зеркала, и, следовательно, мы можем тешить свое самолюбие, обнаруживая у себя какие угодно красоты. Это, конечно, весьма ободряющее обстоятельство, но все же, согласно моим наблюдениям, дорогая миссис Бут, лишь очень немногие женщины ищут подобного утешения внутри и не прежде, чем их вынудит к этом окончательная утрата надежды отыскать какую-либо пищу для своего тщеславия снаружи. Да что там говорить, любая представительница нашего пола, я убеждена в этом, хочет прежде всего быть красивой.

Тут обе дамы с улыбкой поглядели в зеркало.

– Однако моя тетка, – продолжала миссис Беннет, – отчаявшись снискать восхищение по поводу своей наружности, решила сосредоточить все усилия на совершенствовании своих умственных достоинств и преуспела в этом настолько, что в свои пятьдесят лет, а она к тому времени достигла как раз этого возраста, от души презирала большую часть людей обоего пола: женщин – за то, что все они идиотки, а мужчин – за то, что они без ума от этих идиоток. Это словечко, да еще словечко «бестолочь» буквально не сходили с ее языка, и она, не скупясь, награждала им всех своих знакомых подряд.

За два года нашей жизни на новом месте тетушка провела в доме моего отца всего один день – примерно за месяц до его второй женитьбы. Перед самым отъездом она, улучив подходящий момент, шепнула мне на ухо несколько нелестных слов о вдове, которую назвала смазливой идиоткой и выразила удивление, как это ее братец может находиться под одной крышей с такой особой; о том, что вскорости воспоследовало, обе мы даже и не подозревали.

Тетушка впервые со дня свадьбы удостоила отца письмом, и написано оно было в таком тоне, что с моей стороны было бы несправедливо винить отца за то, что он почувствовал себя оскорбленным: слова «идиот» и «бестолочь» обильно расточались в этом письме как по адресу отца, так и по адресу его жены. Но, вероятно, более всего задела отца та часть письма, где речь шла обо мне: всячески расхвалив мою ученость и заявив, что он недостоин такой дочери, тетушка рассматривала его брак как поступок не только в высшей степени неблагоразумный для него самого, но как и явную несправедливость по отношению ко мне. Особенно мне запомнилась в этом письме одна фраза: «Ваша дочь, – писала тетушка, – оказалась по вашей милости под началом у женщины, которая по своему разумению, единственному ценному дару природы, принадлежит к самому низшему разряду среди всей породы смазливых идиоток». Наговорив еще немало другого в том же духе, тетушка в заключение предлагала мне поселиться у нее.

Могу чистосердечно вам признаться, что по прочтении письма я полностью простила отцу все его подозрения насчет того, что я жаловалась тетке на его дурное обращение со мной; мне это и в голову не приходило, но у отца было достаточно оснований подозревать обратное.

Хотя я никогда не питала к тетушке особой привязанности, да и она, конечно же, даже не пыталась меня к себе расположить, я прямо-таки обрадовалась ее неожиданному приглашению. Сказать по правде, я чувствовала себя в отцовском доме до того несчастной, что для меня любая перемена могла быть только к лучшему.

Однако я никак не могла примириться с мыслью, что отец сохранит предубеждение против меня, тогда как я ни в коей мере этого не заслуживала. Я пробовала рассеять его подозрения относительно моих предполагаемых жалоб тетке, клятвенно заверяя его, что ни в чем неповинна, но мои слезы, клятвы, мольбы – все было тщетно. Мачеха, разумеется, не преминула выступить в роли моей защитницы, однако ее лицемерие было слишком очевидно; она, собственно, и не думала притворяться, будто искренне желает удачи в моих просьбах; напротив, она не в силах была скрыть испытываемую ею безмерную радость.

Делать было нечего, сударыня, и на следующий день я покинула отцовский дом; после долгого путешествия в сорок миль, во время которого мне ни разу не пришлось отдохнуть или перекусить: ведь горе утоляет голод не хуже обычной пищи, а горя у меня было с избытком, так что мысль об еде мне и в голову не приходила. Утомительная дорога, душевные муки и голод сделали свое дело, я была так разбита и подавлена, что, когда мне помогли слезть с лошади, я тотчас упала без чувств в объятья человека, снявшего меня с седла. Тетушка была до крайности удивлена, увидев меня в столь плачевном состоянии, с глазами, опухшими от непрерывных слез, однако письмо отца, которое я передала ей, едва только пришла в себя, вполне, мне кажется, все ей разъяснило.

При чтении его на ее лице то и дело появлялась презрительная или негодующая улыбка; она не преминула тут же объявить брата бестолочью, после чего, обратясь ко мне со всей приветливостью, на какую только была способна (поскольку не слишком-то отличалась этим свойством), объявила: «Молли, дорогая моя, успокойтесь, пожалуйста, ведь вы находитесь теперь в доме друга… в доме человека, у которого достаточно ума, чтобы догадаться, кто причиной ваших несчастий, и можете не сомневаться, что я очень скоро заставлю кое-кого устыдиться своей глупости». Столь ласковый прием несколько меня ободрил, тем более что тетушка обещала всенепременно доказать отцу, насколько он был несправедлив, обвиняя меня в кляузничестве. С этого момента между ними началась настоящая эпистолярная война, следствием которой явилась не только их непримиримая ненависть друг к другу, но и еще более укрепившееся предубеждение отца против меня. Это в конце концов сослужило мне плохую службу и в глазах тетушки: она, как и отец, стала видеть во мне причину их распри, хотя в действительности разлад был делом рук моей мачехи, которая сразу же догадалась, какие чувства испытывает к ней ее золовка, и еще задолго до моего отъезда настроила против нее моего отца; что же касается чувств, питаемых тетушкой к моему отцу, то они уже давно год от года становились все более прохладными, ибо он, по ее мнению, не отдавал должного ее уму.

Я прожила у тетушки уже с полгода, когда мы узнали, что моя мачеха родила мальчика и что отец не может этому нарадоваться; однако ему недолго довелось наслаждаться родительским счастьем; месяц спустя до нас дошла весть о его кончине.

Как ни был отец несправедлив ко мне в конце жизни, я от всей души горевала о своей утрате. Его любовь и доброта ко мне в дни моего детства и отрочества невольно приходили на память: множество нахлынувших сладких и печальных воспоминаний бесследно смыли недавние обиды, которым я находила теперь всевозможные объяснения и извиняющие обстоятельства.

Быть может, вам это покажется удивительным, но и тетушка стала вскоре отзываться о моем отце с большим сочувствием. Она говорила, что прежде он был довольно неглупым человеком, хотя его страсть к низкой женщине в значительной мере помрачила его рассудок, а как-то однажды, будучи чем-то раздражена против меня, имела жестокость заметить мимоходом, что, если бы не я, она бы никогда не поссорилась с братом.

До последнего своего дня отец посылал весьма значительную сумму на мое содержание: щедрость слишком укоренилась в его натуре, – и новая супруга не в силах была подавить в нем это чувство, однако в одном ей все-таки удалось преуспеть, ибо, хотя отец оставил после смерти более двух тысяч фунтов, мне он выделил из них только сто, с тем чтобы, как он выразился в своем завещании, я могла приискать себе какое-нибудь занятие, если мне угодно будет за таковое приняться.

До сего времени тетушка ко мне благоволила, однако теперь ее отношение ко мне стало меняться. Воспользовавшись вскоре случаем, она дала мне понять, что ей не по средствам содержать меня, и поскольку прокормиться на проценты от оставленных мне отцом денег я не могу, то мне уже давно пора подумать о том, чтобы начать самостоятельную жизнь. При этом она добавила, что ничего глупее пожелания, чтобы я приискала себе какое-нибудь занятие, ее братец не мог и придумать: ведь я совершенно ни к чему не приучена, да и оставленная мне сумма слишком ничтожна, чтобы с ее помощью я могла найти себе сколько-нибудь приличное занятие; в итоге она выразила желание поскорее отправить меня к кому-нибудь в услужение и притом безотлагательно.

Совет тетушки был, возможно, вполне справедлив, и я ответила ей, что готова поступить так, как она мне велит, но что сейчас я очень скверно себя чувствую и прошу поэтому позволить мне остаться у нее до тех пор, пока я не получу причитающуюся мне долю наследства, а мне должны были выплатить ее только через год после смерти отца; я пообещала сразу же возместить все расходы на мое содержание, – на это предложение тетушка с готовностью согласилась.

А теперь, сударыня, – сказал миссис Беннет со вздохом, – мне предстоит рассказать вам о событиях, непосредственно приведших к тому ужасному несчастью в моей жизни, по причине которого я и осмелилась побеспокоить вас, – и вот сейчас так долго испытываю ваше терпение.

Как ни хотелось Амелии поскорее узнать суть дела, она любезно поспешила успокоить миссис Беннет, и та продолжала свой рассказ, как об этом повествуется в следующей главе.

Глава 4

Продолжение истории миссис Беннет

Обязанности викария в приходе, где жила моя тетка, исполнял молодой человек лет двадцати четырех. Еще ребенком он остался сиротой без всяких средств к существованию, однако его дядя, добрейшей души человек, взял на себя расходы по его обучению в школе и университете. Поскольку предполагалось, что молодой человек примет впоследствии духовный сан, дядя, имевший двух дочерей и не слишком большое состояние, заранее уплатил необходимую сумму, чтобы приход, приносивший около двухсот фунтов в год, достался впоследствии племяннику.[204] Священнику этого прихода не исполнилось тогда и шестидесяти, и он, казалось, отличался крепким здоровьем, но неожиданно умер как раз после уплаты названных денег и задолго до того как его будущий преемник мог принять духовный сан,[205] так что приход, сужденный племяннику, дяде пришлось до времени передать другому священнику.

Не успев еще достичь того возраста, когда он мог быть рукоположен в священники, молодой человек потерял, к несчастью, своего дядю и единственного друга, который, считая, что он уже достаточно позаботился о своем племяннике, заплатив за приход, не видел необходимости выделить ему что-нибудь по завещанию; посему дядюшка распорядился разделить все свое состояние поровну между обеими дочерьми, которых, впрочем, будучи уже на смертном одре, просил помогать кузену деньгами, дабы тот в состоянии был продолжать обучение в университете до принятия им духовного сана.

Но, поскольку в завещании эта просьба никак не оговаривалась, обе девицы, получившие по две тысячи каждая, сочли возможным пренебречь последней волей отца; обе они очень цепко держались за свои деньги и к тому же ненавидели своего кузена за проявленную к нему отцом щедрость, а посему дали ему понять, что он уже и без того достаточно их ограбил.

Бедный молодой человек оказался в чрезвычайно затруднительном положении; ведь ему предстояло еще более года проучиться в университете, а между тем у него не было решительно никаких средств, чтобы как-то просуществовать это время.

В эти бедственные для него дни он встретил приятеля, по доброте сердечной одолжившего ему двадцать фунтов и взявшего взамен только долговую расписку на сумму в сорок фунтов, которые тот должен был выплатить в течение года после получения прихода – точнее, в течение года после принятия духовного сана.

И вот с этой-то крохотной суммой, добытой с таким трудом, бедняга ухитрился преодолеть все препятствия, пока не достиг надлежащего возраста, чтобы принять сан дьякона. Он обратился тогда к священнику, которому его дядя временно передал приход на упоминавшихся выше условиях, с просьбой подтвердить его право быть рукоположенным,[206] но, к крайнему его изумлению и унижению, тот ответил решительным отказом.

Юноша был, однако, подавлен не столько постигшим его в первые минуты разочарованием, сколько тем выводом, который он неизбежно должен был сделать: он не мог теперь надеяться на то, что человек, проявивший сугубое жестокосердие и отказавшийся подтвердить его право, соблаговолит вернуть ему выгодное место; и действительно, в самом скором времени сей достойный пастырь сказал ему без обиняков, что он слишком высоко ценит благодеяния, оказанные ему дядей молодого человека, чтобы поступиться ими ради кого бы то ни было; мало того, он еще прикинулся, будто испытывает угрызения совести, и сказал, что если он и давал какие-нибудь необдуманные обещания, которые сам теперь уже и не помнит, то они были безнравственные и не имеют теперь никакой силы; он же рассматривает себя как человека, связанного с этим приходом словно узами брака, расторгнуть которые было бы с его стороны таким же грехом, как бросить жену.

Бедному молодому человеку не оставалось ничего иного, как пуститься в поиски другого места, где он мог бы быть рукоположен, и в конце концов ему предоставил такую возможность священник прихода, в котором жила моя тетка.

Очень скоро между ними завязалось довольно близкое знакомство, поскольку тетушка моя весьма благосклонно относилась к духовным лицам и нередко повторяла, что в сельской глуши только с этими людьми можно о чем-нибудь побеседовать.

Впервые они встретились на крестинах, где тетушка была крестной матерью. Она тут же не преминула выставить напоказ все свои скудные познания, чтобы пленить ими мистера Беннета (вы, я думаю, сударыня, уже успели догадаться, что его звали именно так), и, прощаясь с ним, настоятельно приглашала его к себе в гости.

Во время крестин мы с мистером Беннетом не перемолвились ни единым словом, однако наши глаза отнюдь не оставались праздными. Вот тогда-то, сударыня, я впервые почувствовала приятное смущение, которое, право, не знаю, как и описать. Мной овладело какое-то беспокойство, от которого, впрочем, не хотелось избавиться. Я жаждала остаться наедине с собой и все же страшилась предстоящей разлуки. Я не в силах была отвести глаз от человека, приводившего меня в смятение, внушавшего мне одновременно и страх, и любовь. Впрочем, стоит ли мне пытаться описать свое состояние женщине, которая, я уверена, и сама испытала некогда то же самое?

Амелия улыбнулась, и миссис Беннет продолжала:

– Ах, миссис Бут, если бы вы только могли увидеть того, о ком я сейчас вам рассказываю, вы бы не осуждали мою столь внезапно вспыхнувшую любовь! Нет, я, конечно, встречала его и раньше, но тогда я впервые услышала музыку его голоса. Поверьте, ничего пленительнее на свете я не слышала.

Мистер Беннет навестил тетушку на следующий же день. Она разумеется, приписала эту почтительную поспешность могущественным чарам своего ума и решила не упустить не единой возможности, дабы укрепить его в том лестном мнении о ней, которое было лишь плодом ее воображения. Эти старания делали из нее сущее посмешище, поскольку она несла какую-то невероятную галиматью.

Мистер Беннет, как я впоследствии убедилась, воспринимал изрекаемый тетушкой вздор точно так же, как и я, но, будучи человеком чрезвычайно разумным и благовоспитанным, он так ловко скрывал свое истинное мнение от нас обеих, что я почти готова была на него рассердиться; однако моя тетка была от него в полном восторге и объявила, что очарована его умом, хотя на самом-то деле он говорил очень мало; восхищение тетушки он снискал участливым вниманием, а мою любовь – пристальными взглядами.

В продолжение первых двух визитов мистера Беннета я не проронила ни единого слова; однако в третий раз, когда между ним и тетушкой возник какой-то спор, мистер Беннет пожелал услышать по этому поводу мое мнение. Я приняла его сторону, как и должна была сделать по справедливости, и в подтверждение привела латинскую цитату. Моя тетка сделалась при этом пунцовой и, не скрывая крайнего презрения к моим словам, объявила, что весьма удивлена, как такой образованный человек, как мистер Беннет, находит возможным справляться о мнении какой-то глупой девчонки. «Может ли она, – негодующе вопрошала тетушка, – быть судьей между нами?» В ответ мистер Беннет весьма благосклонно отозвался о высказанном мной суждении, что привело мою тетку прямо-таки в ярость: она уже не могла удержаться от прямых оскорблений по моему адресу и, назвав меня самоуверенной идиоткой, разбранила моего отца за преподанные им мне уроки латыни, вследствие которых я возомнила о себе невесть что и решила, будто умнее тех, кто во сто крат образованнее меня. Затем она принялась поносить древние языки, объявив их совершенно бесполезными, и под конец изрекла, что ею прочитано все заслуживающее быть прочитанным, хотя она, слава Богу, и не знает никаких языков, кроме своего родного.

К концу визита мистеру Беннету удалось вполне, и притом без особого труда, восстановить свои прежние отношения с моей теткой, однако с того дня она прониклась ко мне злобной ненавистью, которую мне с тех пор так и не удалось смягчить.

С самых первых дней моего пребывания в ее доме моя образованность вызывала у тетки крайнее неодобрение. Сказать по правде, она мне просто в этом завидовала. Я давно почувствовала эту зависть и делала все от меня зависящее, чтобы умерить ее, тщательно избегая произносить в ее присутствии хотя бы одно латинское слово, и никогда ей ни в чем не перечила; просто я считала ее слишком невежественной, чтобы снисходить до спора с ней. Таким поведением мне удалось добиться мира, и мы довольно сносно уживались друг с другом, однако, когда мистер Беннет одобрительно отозвался о моем суждении, она, так кичившаяся своей ученостью, была настолько оскорблена, что не в силах была мне простить, Вечером того же дня тетушка жестоко меня отчитала и напомнила, что мне давно пора пойти к кому-нибудь в. услужение; это было сказано таким суровым тоном, что выглядело почти равносильно намерению выставить меня за дверь; при этом она язвительно советовала держать свою латынь при себе, – ибо что может быть бесполезней и никчемней подобных познаний, а тем более для той, кому уготована участь служанки: ведь это только людей смешить.

Во время следующего визита мистера Беннета мне не дозволено было присутствовать при их беседе. Этот визит длился намного меньше всех предшествующих: откланявшись, наш гость оставил мою тетку в таком скверном настроении, в каком мне еще не доводилось ее видеть. Она не преминула тут же выместить всю свою досаду на мне, попрекая меня ученостью, зазнайством и бедностью, напоминая, скольким я ей обязана, и настаивая на том, чтобы я немедленно приискала себе какое-нибудь место. Все ее попреки вызывали у меня только радость: ведь они служили подтверждением того, что мистер Беннет благоприятно отзывался обо мне, а я готова была заплатить за его доброе слово едва ли не любую цену.

Впрочем, я едва ли отважилась бы на столь рискованные заключения, не будь у меня кое-каких оснований считать, что на мою долю не выпало несчастье любить без ответа; хотя мистер Беннет очень редко когда обращался ко мне прямо (просто не имея такой возможности), однако его глаза все же открыли моим кое-какие тайны, и они отнюдь не были мне неприятны.

И все же почти месяц меня не покидало чувство тревоги: я то утешала себя мыслью, что душа мистера Беннета охвачена таким же чувством, как и моя, то страшилась, что мои желания внушают мне ложные надежды; кроме того, я не испытывала ни малейшего сомнения в том, что моя тетка является моей соперницей; разве может хоть одна женщина, думалось мне, устоять перед чарами, покорившими меня. Мистер Беннет и в самом деле был очаровательный молодой человек, миссис Бут. Я должна… должна отдать дань его памяти. О, милосердный Боже, зачем, зачем я его встретила? За что мне суждены были такие несчастья?

Тут рассказчица разразилась рыданиями и какое-то время не в силах была говорить; Амелия же пыталась по мере сил утешить ее и выразила живейшее сочувствие сердечному горю приятельницы.

Совладав в конце концов с собой, миссис Беннет продолжала свое повествование, как оно изложено в следующей главе.

Глава 5

Продолжение истории миссис Беннет

– Не могу припомнить, на чем я остановилась… Ах, да, я, кажется, говорила вам о том, что считала тетушку своей соперницей; я испытывала к ней отвращение, сильнее которого едва ли возможно себе представить, и хотя это покажется вам странным, но она теперь с каждым днем держалась со мной все более и более любезно, однако, несмотря на это, моя ненависть к ней все усиливалась, поскольку я приписывала ее любезность сознанию одержанной надо мной победы; мне казалось, она уверена в том, что сердце, по которому я так пламенно томилась, всецело в ее власти.

Представьте же мое удивление, когда в один прекрасный день тетушка со всей возможной для нее обходительностью (поскольку ее лицо нельзя было счесть особенно приятным) осведомилась, нравится ли мне мистер Беннет? Ее вопрос, как вы догадываетесь, сударыня, поверг меня в немалое смущение, тотчас замеченное тетушкой, – и, не дожидаясь моего ответа, она заявила, что вполне уже удовлетворена, поскольку даже без особой проницательности мои мысли можно прочесть у меня на лице. «Что ж, дитя мое, я уже давно это подозревала и, полагаю, вам приятно будет узнать, что ваш возлюбленный, как я вчера убедилась, также питает к вам нежные чувства». Подобная новость, должна вам признаться, оказалась свыше моих сил, и я просила тетушку не добавлять больше ни слова. «Отчего же, дитя мое? – отозвалась тетушка. – Я обязана выложить вам все, как есть, в противном случае я не исполнила бы свой дружеский долг. Мистер Беннет, не сомневаюсь, питает к вам страсть, однако страсть такого рода, я полагаю, вам не следует поощрять. Позвольте быть с вами откровенной: я боюсь, что ему нравится только ваша внешность. Но ведь такого рода любовь, дитя мое, не способна принести то благоразумное счастье, к которому должна стремиться здравомыслящая женщина». Одним словом, я наслушалась всякого вздора насчет благоразумного счастья и здравомыслящих женщин, а под конец тетушка принялась меня уверять, будто по самом пристальном рассмотрении ей не удалось обнаружить, что мистер Беннет придерживается столь же высокого мнения и о моих умственных способностях, относительно которых она соблаговолила сделать мне немало похвал, перемежая их, однако, разного рода саркастическими замечаниями по поводу моей учености.

Надеюсь все же, сударыня, – обратилась миссис Беннет к Амелии, – вы не настолько низкого мнения о моей сообразительности, чтобы думать, будто у меня хватило глупости почувствовать себя задетой таким мнением мистера Беннета: ведь я сразу сообразила, что за ним скрывается. Его изобретательность не могла не привести меня в восторг: ведь он отыскал, вероятно, единственный способ примирить мою тетку с его явно неравнодушным отношением ко мне.

После этого мне уже недолго оставалось подкреплять свои надежды такими догадками. Вскоре мистер Беннет нашел возможность открыть мне свою страсть. Он говорил так решительно и в то же время так деликатно, его слова были исполнены такого пыла и такой нежности, что его любовь, подобно потоку, сметала на своем пути все преграды, и мне даже неловко признаться, как быстро ему удалось склонить меня к… к… одним словом, к тому, чтобы признаться ему начистоту.

Позже, когда мы сошлись теснее, мистер Беннет подробно описал мне, о чем он беседовал с моей теткой наедине. Для него не составило особого труда убедиться, что та более всего кичилась своими умственными способностями и ненавидела меня за образованность, которой завидовала. Страстно влюбившись в меня с первого взгляда и помышляя только о том, как упасть к моим ногам, мистер Беннет видел лучшее средство снискать благорасположение моей тетки в том, чтобы на все лады расхваливать мою красоту, то есть достоинство, на которое та уже давно не притязала, и всячески умалять мои умственные способности, о скудости которых он сокрушался, доходя почти до смешного. Причину моего скудоумия он усматривал в чрезмерной образованности; он даже высказал придуманную им для этого случая сентенцию, которая пришлась тетушке настолько по вкусу, что она сочла уместным ее присвоить, и впоследствии я не однажды слышала эту сентенцию из ее собственных уст. Ученость, заявил мистер Беннет, оказывает такое же действие на рассудок, как крепкий напиток – на организм; они отнимают у нас силу и природный огонь. Своей лестью он настолько обморочил мою тетку, что она поддакивала любым словам собеседника, не испытывая ни малейшего сомнения в его искренности; вот так тщеславие неизбежно подрывает твердыни нашего ума и делает нас уязвимыми для вражеских вылазок.

Вы, сударыня, без труда поверите, что я охотно простила мистеру Беннету все сказанное обо мне: я хорошо понимала, зачем он так говорит, и знала наверняка, насколько его речи не соответствуют его истинным мыслям. Однако я не могла быть в той же мере довольна моей теткой; она стала вести себя со мной так, будто я и в самом деле непроходимо глупа. Ее презрение, должна вам признаться, немного задевало мое самолюбие и, когда мы оставались вдвоем с мистером Беннетом, я, не в силах сдержаться, нередко выражала свое негодование, он же неизменно вознаграждал меня за это, делая самодовольство тетушки мишенью своего остроумия, которое было ему в высшей степени свойственно.

Однако именно это имело для нас самые роковые последствия; как-то однажды, когда мы потешались над тетушкой, уединившись в увитой зеленью садовой беседке, она незаметно подкралась туда и подслушала наш разговор. Как бы мне хотелось, моя дорогая, чтобы вы понимали латынь: я могла бы тогда привести вам латинскую фразу, в которой описывается ярость тигрицы, потерявшей своего детеныша.[207] Ни у одного из английский поэтов, насколько мне известно, не найти ничего равного по силе выражения, да и мне, конечно, такое не по силам. Тетушка ворвалась к нам в беседку – и, широко разинув рот, изрыгнула на бедного мистера Беннета едва ли не все оскорбления, какие только существуют на том единственном языке, который она понимала: затем она выгнала нас обоих из дома, крикнув мне вслед, что мое тряпье она пришлет позже и чтобы я не смела больше переступать порог ее дома.

Посудите сами, сударыня, в каком бедственном положении мы очутились. Ведь я тогда еще не получила скромной суммы, завещанной мне отцом; что же касается мистера Беннета, то у него не было за душой и пяти фунтов.

При таких обстоятельствах человеку, любимому мной без памяти, не стоило особого труда убедить меня принять предложение, которое я, разумеется, считала чрезвычайно с его стороны великодушным; шаг мистера Беннета был вызван заботой о моем добром имени, и никакого другого объяснения, мне неприятного, не имел. Короче говоря, спустя два дня мы стали мужем и женой.

Мистер Беннет признался мне, что он теперь счастливейший из мужчин, я же искренне ответила ему, что на свете нет женщины, которой бы я позавидовала. Увы, как мало я тогда знала или подозревала, какую цену мне придется заплатить за все мои радости! Брак по любви – это, конечно, сущий рай, но столь полное счастье для смертных, наверное, – запретный плод, ибо, вкусив его однажды, нам приходится потом оплакивать утраченное до конца своих дней.

Первые испытания в совместной жизни обрушились на нас благодаря тетке. Крайне тягостно было жить под самым носом у столь близкой родственницы, которая не только не признавала нас, но изо всех сил упорно старалась нам досадить и даже сколотить против нас целую партию в приходе; людей грубых и невежественных всегда легко натравить против тех, кто выше их по своему положению и в то же время беднее их. Все это вынудило мистера Беннета искать случая поменяться местом с каким-нибудь викарием из другого прихода, а вскоре после приезда священника он еще более утвердился в этом своем намерении. Дело в том, что владелец прихода имел обыкновение проводить здесь три месяца в году, оставляя за собой часть комнат приходского дома, который был достаточно просторен для двух небольших семей, оказавшихся тогда под одной крышей. Столовались мы вместе и поначалу льстили себя надеждой извлечь из этого обстоятельства некоторую выгоду, так что мистер Беннет уже раздумывал, не повременить ли ему с отъездом. Но эти золотые мечты быстро развеялись: сколько ни старались мы угодить священнику, вскоре пришлось убедиться, что это невозможно. Если сказать коротко, другого такого брюзги свет не видывал. Из-за этого своего нрава он, несмотря на всю доброту и благочестивость, был совершенно невыносим – и все его достоинства были тут бессильны. Если завтрак не подавался точно в положенное время, если мясо было переварено или чуть-чуть недоварено, одним словом, если что-нибудь хоть самую малость было ему не по вкусу, этого было достаточно, чтобы он на целый день погрузился в мрачное расположение духа: поэтому доброе настроение посещало его весьма редко; ведь Фортуне, по-видимому, доставляет особое удовольствие идти наперекор натурам, которым обычная человеческая жизнь с ее многочисленными трудностями и неожиданными осложнениями совершенно не соответствует.

Теперь мистер Беннет бесповоротно решил покинуть приход, и я желала этого ничуть не меньше; однако, когда он попытался найти викария, который согласился бы поменяться с ним местом, оказалось, что это намного труднее, нежели он предполагал: нрав нашего священника был слишком хорошо известен среди окрестного духовенства, и всех страшила мысль о том, чтобы проводить хотя бы три месяца в году под его началом.

После долгих бесплодных поисков мистер Беннет счел за лучшее перебраться в Лондон – это огромное торжище любых занятий, как церковных, так и мирских. Этот план пришелся ему чрезвычайно по душе, и он решил без дальнейших отлагательств расстаться со своим священником, что и сделал по возможности наиболее деликатным образом; во время его прощальной проповеди не было такого человека в церкви, который бы не прослезился, за исключением немногих недоброжелателей, которым моей тетке, остававшейся по-прежнему непреклонной, удалось внушить беспричинную ненависть к нам.

Первую ночь по прибытии в Лондон мы провели в той гостинице, у которой высадились из почтовой кареты, а на следующий день рано утром муж отправился по делам и вскоре возвратился с хорошими новостями: ему удалось узнать о свободном месте викария; кроме того, он снял нам квартиру по соседству с одним достойным вельможей, по его словам, его однокашником по колледжу; далее он добавил, что располагает возможностью занять сумму, отказанную мне по завещанию, и притом под весьма умеренные проценты.

Этому последнему обстоятельству я была особенно рада; мы уже разменяли свою последнюю гинею, не говоря уже о том, что священник одолжил моему мужу десять фунтов, чтобы он расплатился с должниками в приходе: крайняя раздражительность соседствовала в нем с великодушием и другими прекрасными качествами – и, узнав его поближе, я очень сокрушалась, (не только за себя, но и за него самого) – уж очень он был неуживчивого нрава.

В тот же день мы покинули гостиницу и переехали в наше новое, для меня, по словам мужа, безопасное жилище; затем он с полной уверенностью в успехе, пошел хлопотать насчет денег, полагавшихся мне по завещанию.

Вернулся он, окрыленный успехом, поскольку человек, к которому он обратился, изъявил согласие выплатить требуемую сумму авансом, как только будут наведены необходимые справки и составлены соответствующие документы.

На это понадобилось, однако, так много времени, что за неимением средств мы очутились в прямо-таки бедственном положении и нужде; мне пришлось даже прибегнуть к самому тягостному средству – заложить одно из моих платьев.

Мистер Беннет между тем нашел, наконец, место в одном из лондонских приходов и, казалось, наши дела приняли благоприятный оборот, но вот однажды утром он возвратился домой явно чем-то подавленный, бледный, как смерть, и попросил меня раздобыть ему хотя бы каплю спиртного, поскольку почувствовал неожиданно полный упадок сил.

Я ужасно перепугалась, но тотчас опрометью бросилась вниз и выпросила у хозяйки немного рома; до того дня мистер Беннет к спиртному даже не притрагивался. Придя в себя, он стал меня успокаивать и уверять, что совершенно здоров, а причина его внезапной слабости – случившаяся с ним неприятность, от которой он уже вполне оправился.

Он рассказал мне все, что с ним произошло. Дело в том, что мистер Беннет постоянно откладывал свой визит к лорду, своему однокашнику по университету, о котором я уже упоминала и с которым мы теперь жили по соседству, дожидаясь того дня, когда он сумеет одеться подобающим такому случаю образом. И вот теперь, купив себе новую рясу, шляпу и парик, он пошел засвидетельствовать свое уважение старому знакомому, который в годы их совместного учения не раз прибегал к его помощи, пользовался его услугами и обещал в будущем воздать ему за это сторицей.

Мистер Беннет не без труда добился, чтобы его провели в переднюю милорда. Здесь он прождал, или вернее сказать, протомился более часа, прежде чем ему удалось увидеть милорда, да и произошло это благодаря чистой случайности: муж остановил хозяина, когда тот направлялся к выходу, где его ожидала карета. Памятуя об их прежней близости, мистер Беннет, не чинясь, хотя и с подобающим почтением, подошел к нему с намерением поздороваться, однако милорд, оборвав его на полуслове, высокомерно бросил ему, что не имеет удовольствия быть с ним знакомым.

– Возможно ли, милорд, – пораженно заметил мой муж, – чтобы вы так быстро забыли своего старого знакомого Тома Беннета?

– Ах, так это вы, мистер Беннет? – протянул милорд без особого воодушевления. – Вы уж извините мою забывчивость. Весьма рад вас видеть, однако прошу меня простить, поскольку я сейчас чрезвычайно спешу.

С этими словами милорд повернулся и без дальнейших церемоний, даже не пригласив зайти в другой раз, направился к выходу. Столь холодный прием со стороны человека, к которому мой муж питал искренние дружеские чувства и от которого у него было немало оснований ожидать не менее теплой ответной привязанности, и поверг беднягу в уже описанное мной ужасное состояние.

Хотя этот случай не повлек за собой никаких существенных последствий, я все же должна была упомянуть о нем, потому что из всех несчастий, когда-либо выпавших на долю моего мужа, это событие потрясло его более всех других. Едва ли есть надобность пускаться в рассуждения по этому поводу – тем более перед такой хрупкой натурой, как вы, сударыня; увы, подобное поведение встречается чуть не на каждом шагу и, тем не менее, нельзя не считать его жестоким, низким и глубоко противным истинному благородству.

Стремясь помочь мужу избавиться от тягостных переживаний, вызванных вероломством друга, я уговорила его ходить со мной в театр, что мы и делали каждый вечер чуть не две недели кряду; он всерьез пристрастился к этому развлечению и отнюдь не считал его неподобающим для служителя церкви; и то сказать: было бы совсем неплохо, если бы у тех непреклонных особ, которые не преминули бы осудить его за это, не водилось бы за душой куда более тяжких прегрешений.

Целых три месяца мы жили, признаться, в свое удовольствие; быть может, даже слишком в свое удовольствие, учитывая все наши обстоятельства; хотя развлечения, которые мы себе позволяли и были самыми скромными, однако же они ввели нас в немалые расходы. Если вы, сударыня, примете в соображение, что место викария приносило мужу менее сорока фунтов в год, а также то, что после уплаты долга священнику из прежнего прихода и еще моей тетке (с присовокуплением судебных издержек, ибо она решила взыскать с меня деньги посредством тяжбы), от полученной мной по завещанию суммы осталось меньше семидесяти фунтов, то вы едва ли удивитесь тому, что расходы на развлечения, одежду и повседневные нужды истощили почти всю нашу наличность.

Что и говорить, мы вели себя в ту пору довольно-таки неблагоразумно, и вы, без сомнения, ожидаете от меня на сей счет каких-то оправданий, но мне, право же, нечего вам возразить. Однако как раз в то время произошли два события, которые заставили мистера Беннета не на шутку призадуматься: во-первых, я вот-вот должна была родить, а во-вторых, мы получили письмо из Оксфорда с требованием возвратить сорок фунтов, о которых я уже упоминала. Ожидаемое прибавление семейства послужило для мужа предлогом, чтобы добиться отсрочки платежа: он пообещал возвратить через два месяца половину долга и добился таким способом снисхождения.

Вскоре у меня родился сын, и хотя это событие должно было, в сущности, еще более нас озаботить, мы были так этим счастливы, что едва ли когда рождение богатого наследника вызывало большую радость: вот насколько мы были беззаботны и как мало задумывались над теми неисчислимыми бедами и несчастьями, на которые обрекли человеческое существо – и притом столь для нас дорогое. Обычно крестины – в любой семье – день праздничного ликования, однако, если бы мы хорошенько поразмыслили над участью несчастного младенца, виновника торжества, как мало было бы тогда даже у самых восторженных и жизнерадостных родителей поводов для веселья.

Хотя зрение наше было слишком слабым, чтобы заглянуть в будущее, однако ради нашего ребенка мы не могли закрывать глаза на опасности, угрожавшие нам непосредственно. По истечении двух месяцев Беннет получил второе письмо из Оксфорда; написанное в чрезвычайно категорическом тоне, оно содержало угрозу без всякого промедления вчинить иск. Мы были до крайности этим встревожены, и мужу посоветовали во избежание ареста укрыться на время в границах вольностей королевского двора.

А теперь, сударыня, я перехожу к тому событию, за которым последовали все мои несчастья.

Тут миссис Беннет прервала свой рассказ, утерла слезы – и, извинившись перед Амелией за то, что оставляет гостью одну, поспешно выбежала из комнаты: ей необходимо было подкрепить свои силы лекарством, чтобы обрести возможность рассказать то, о чем пойдет речь в следующей главе.

Глава 6

Продолжение истории миссис Беннет

Возвратясь к своей гостье и еще раз извинившись перед ней, миссис Беннет продолжила свой рассказ:

– Мы съехали с нашей квартиры и поселились на втором этаже того самого дома, где теперь живете вы: так нам посоветовала наша прежняя хозяйка, хорошо знавшая владелицу нашего нового пристанища: достаточно сказать, что мы все вместе ходили в театр. Мы не стали мешкать с переездом (воистину нас вела злая судьба) и были весьма любезно приняты миссис Эллисон (как только мой язык выговаривает это ненавистное имя?); радушие, впрочем, не мешало ей в первые две недели нашего у нее пребывания являться утром каждого понедельника за квартирной платой; так уж, судя по всему, повелось в этих кварталах: ведь здесь живут преимущественно должники, а посему на доверие тут рассчитывать не приходится.

Мистер Беннет, благодаря исключительной доброте своего приходского священника, чрезвычайно ему сочувствовавшего, все же сохранил за собой место викария, хотя и мог выполнять свои обязанности только по воскресеньям. Однако ему приходилась по временам нанимать за свой счет человека, который бы выполнял его обязанности во время богослужения по другим дням, так что мы были крайне стеснены в средствах; между тем жалкие крохи, оставшиеся от моего наследства, были уже почти истрачены, и мы с горечью предвидели, что нас ожидают еще более тяжкие времена.

Представьте же, сколько отрадным должно было показаться бедному мистеру Беннету поведение миссис Эллисон: когда он в очередной раз принес ей квартирную плату, хозяйка с благосклонной улыбкой, заметила, что ему вовсе незачем обременять себя такой пунктуальностью. И вообще, прибавила она, если понедельник не слишком удобный день для расчетов, то деньги можно приносить, когда ему заблагорассудится. «Сказать по правде, – продолжала миссис Эллисон, – у меня никогда еще не бывало таких приятных жильцов; я убеждена, мистер Беннет, что вы человек очень достойный и к тому же очень счастливый: ведь у вас прелестнейшая жена и прелестнейший ребенок». Именно такими словами, дорогая сударыня, ей угодно было воспользоваться; обращалась она со мной с неизменным дружелюбием, – и поскольку я не могла усмотреть каких-либо корыстных целей, скрывающихся за этими излияниями, то легко принимала их за чистую монету.

В этом же доме проживал… ах, миссис Бут, кровь стынет у меня в жилах, и то же самое почувствуете вы, услышав названное мой имя… Да, в этом доме жил тогда милорд… да-да, тот самый, милорд, которого я впоследствии видела в вашем обществе. Как уверяла меня миссис Эллисон, милорд будто бы был совершенно очарован моим маленьким Чарли.[208] Насколько же я была глупа и ослеплена собственной любовью, если вообразила, будто ребенок, которому не исполнилось и трех месяцев, способен вызвать восторг у кого-нибудь еще кроме родителей и тем более у человека молодого и легкомысленного! Но если я была настолько глупа, чтобы обманываться на сей счет, то каким порочным должен был быть негодяй, вовлекший меня в обман, прибегнувший к ухищрениям и употребивший столько усилий, столько невероятных усилий, дабы уловить меня в силки! Он старательно разыгрывал из себя заботливую няньку, носил моего малыша на руках, баюкал его, целовал, уверял меня, что малютка – вылитый его племянник, сын его любимой сестры, и наговорил о нем столько ласковых слов, что хотя я и без того была без ума от своего мальчика и души в нем не чаяла, однако милорд в своих безудержных похвалах его совершенствам явно превзошел даже меня.

При мне, впрочем, милорд (возможно, приличия ради) не решался заходить так далеко, как это делала в своих рассказах о нем миссис Эллисон. Увидя, какое впечатление произвели на меня все его уловки, она при каждом удобном случае расписывала мне его многочисленные добродетели и в особенности его необычайную привязанность к детям сестры; не обошлось тут и без кое-каких намеков, заронивших во мне наивные и совершенно беспочвенные надежды на то, какой неожиданный оборот может приобрести его любовь к моему Чарли.

Когда с помощью этих приемов, на первый взгляд таких незатейливых, а на самом деле изощреннейших, милорду удалось снискать с моей стороны уважение, выходившее с моей стороны, по-видимому, за рамки обычного, он избрал наивернейший способ укрепить мою приязнь к нему. Этот способ заключался в изъявлении самой горячей симпатии к моему мужу; ведь по отношению ко мне милорд, уверяю вас, никогда не преступал границ общепринятой почтительности и, надеюсь, вы не сомневаетесь, что при малейшей допущенной им бестактности, я тотчас бы испугалась и обратилась в бегство. Несчастная, я объясняла все знаки внимания, какие милорд оказывал моему мужу достоинствами последнего, а всю любовь, которую он изливал на моего сына, прелестью младенца, безрассудно полагая, будто посторонние смотрят на них моими глазами и чувствуют моим сердцем. Мне и в голову не приходило, что именно я сама была, к несчастью, причиной столь исключительной доброты милорда и вместе с тем предполагаемым вознаграждением за нее.

Однажды вечером, когда мы с миссис Эллисон сидели за чаем у камина в комнате милорда (она всегда без малейшего стеснения позволяла себе в его отсутствие такую вольность) и мой Чарли, которому минуло тогда уже полгода, сидел у нее на коленях, совершенно случайно (так я тогда без тени сомнения думала) в комнату вошел милорд. Я смутилась и хотела было уйти, однако милорд сказал, что если он стал причиной беспокойства гостьи миссис Эллисон, то скорее предпочтет удалиться сам. Склонив меня таким образом остаться, милорд тотчас взял моего малыша на руки и стал поить его чаем с немалым ущербом для своего богато расшитого наряда, ибо разодет он был необычайно пышно и, надобно признать, был на редкость хорош собой. Поведение милорда в тот вечер чрезвычайно возвысило его в моем мнении. Сердечность, любезный нрав, снисходительность и прочие подкупающие свойства мнились мне и в той нежности, которую он проявлял к моему ребенку, и в том, что он, казалось, ничуть не дорожил своим роскошным нарядом, который так ему шел; право же, более красивого и благородного мужчину я в жизни не встречала, хотя эти его качества нисколько не влияли на мою к нему благосклонность.

Как раз в это время мой муж возвратился из церкви (дело было в воскресенье), и милорд настоял на том, чтобы он к нам присоединился. Милорд встретил мужа в высшей степени любезно, всячески подчеркивая уважение, которым, по его словам, он проникся к мистеру Беннету, будучи наслышан от миссис Эллисон о его достоинствах. Затем он упомянул о приходе, несправедливо отнятом у мужа, о чем, как выяснилось, он узнал от той же миссис Эллисон, и заявил, что, по его мнению, будет не так уж трудно добиться восстановления справедливости при содействии епископа, с которым он состоит в близкой дружбе и к которому не преминет незамедлительно обратиться. Милорд решил заняться этим на следующий же день и пригласил нас обоих к себе на обед, чтобы тогда же уведомить нас об успехе своего ходатайства.

Далее милорд упросил мужа остаться с ним поужинать, словно меня при этом вовсе и не было, однако миссис Эллисон дала понять, что нельзя разлучать мужа с женой и что она останется вместе со мной. Столь приятному предложению я не могла противиться и, выйдя ненадолго, чтобы уложить ребенка в постель, вернулась; все вместе мы провели самый восхитительный вечер; было не так-то легко решить, кого из нас двоих – мистера Беннета или меня – больше очаровали милорд и миссис Эллисон; во всяком случае, поверите ли, мы с мужем потом до утра не сомкнули глаз, обсуждая великодушие милорда и чрезвычайную доброту и любезность миссис Эллисон.

На следующий день за обедом милорд уведомил нас о том, что уговорил епископа написать письмо священнику того прихода, который предназначался мистеру Беннету; он присовокупил также, что ему удалось вызвать у епископа живейшее сочувствие к нашему делу и потому он нимало не сомневается в успехе. Мы с мужем воспрянули духом, и после обеда мистер Беннет по просьбе миссис Эллисон, поддержанной и милордом, рассказал им нашу историю со дня нашего первого знакомства. Милорд, казалось, был явно взволнован некоторыми трогательными сценами, и так как никто на свете неспособен был тоньше чувствовать, чем мой муж, то никто не мог бы и лучше описать их. Когда мистер Беннет кончил свой рассказ, милорд попросил прощения за то, что намерен упомянуть об одном обстоятельстве, которое особенно его заботит, поскольку именно оно нарушило безмятежное счастье, каким мы наслаждались на нашей прежней квартире. «С моей стороны было бы низко, – продолжал он, – радоваться затруднению, благодаря которому мне посчастливилось свести знакомство с самыми приятными на свете людьми, однако именно это затруднение поставило под угрозу ваше благополучие. Обстоятельство, которое я имею в виду, – это ваш долг в Оксфорде; скажите, пожалуйста, в каком положении находится сейчас это дело? Я решил принять меры, чтобы оно никогда впредь не омрачало вашего спокойствия…» При этих словах мой бедный муж не мог сдержать слез и в порыве благодарности воскликнул: «Милорд, я покорен вашим великодушием. Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, то наша с женой благодарность станет вскоре несостоятельным должником». Муж откровенно описал милорду все подробности и получил в ответ заверения, что ему больше незачем тревожиться. И вновь мистер Беннет не в силах был сдержать излияния сердечной признательности, однако милорд тут же прервал его словами: «Если вы кому-нибудь и обязаны, то вашему маленькому Чарли, ибо удовольствие, доставляемое мне его невинными улыбками, неизмеримо дороже ничтожной суммы вашего долга». Да, я совсем забыла вам сказать, что, когда после обеда я, извинившись, попыталась уйти к ребенку, милорд решительно этому воспротивился и распорядился принести Чарли к нам. Он тотчас взял его к себе на колени и принялся угощать фруктами, принесенными на десерт. Одним словом, труднее выслушать, нежели пересказать бессчетные проявления любви, которые милорд выказывал моему ребенку. Он дарил ему всевозможные игрушки и в том числе коралл,[209] стоимостью по меньшей мере в три фунта, когда же мистер Беннет вследствие простуды почти три недели не выходил из комнаты, милорд навещал малютку каждый день (во всяком случае поводом для визитов служил ребенок), и редкое из посещений не сопровождалось каким-нибудь подарком малышу.

Здесь, миссис Бут, я не могу не поделиться с вами теми сомнениями, которые нередко возникали у меня в душе с тех пор, как я вновь обрела самообладание в такой мере, что оказалась в состоянии задуматься над отвратительными ловушками, расставленными с целью погубить мою честь. Что и говорить, все уловки милорда были, вне всякого сомнения, крайне постыдными и бесчеловечными, однако я так и не могу решить, чего в них было больше – искусного коварства или глупости; если его коварство было, надобно признать, необычайно осмотрительным и изощренным, то и его глупость, мне кажется, если хорошенько вдуматься, выглядит не менее удивительной; ведь если отвлечься от размышлений о жестокости и преступности всей этой затеи, какую невыгодную для себя сделку совершает человек, домогающийся столь ничтожного удовольствия столь дорогой ценой!

Едва ли не месяц наши отношения с милордом были настолько непринужденными, как если бы мы состояли с ним в родстве; как-то раз милорд предложил мужу самому поехать в свой приход и добиться там осуществления своих законных прав, поскольку епископ, по его словам, получил от тамошнего священника неудовлетворительный ответ; было написано второе, более настойчивое письмо, доводы которого милорд обещал нам подкрепить своим собственным, с тем чтобы мой муж взял его с собой. Мистер Беннет с большой благодарностью принял это предложение, и было решено, что он выедет на следующий же день. Ему предстояло проделать около семидесяти миль.

Едва только мы распрощались, как ко мне в комнату явилась миссис Эллисон и стала меня утешать, хотя мне предстояло провести одной лишь несколько дней и целью поездки мистера Беннета было заложить прочную основу семейного благополучия до конца наших дней, однако же я с трудом нашла в себе силы снести эту первую с ним разлуку. Намерения миссис Эллисон я сочла тогда в высшей степени добрыми и дружескими, но средства, к которым она при этом прибегла, совершенно не достигли своей цели и даже, напротив, показались мне крайне неуместными. Вместо того, чтобы успокоить мою тревогу, – а это всегда в таких случаях служит самым верным лекарством, – она подняла меня на смех и начала в непривычно развязном тоне крайне насмешливо рассуждать о супружеской любви.

Я дала ей понять, что мне неприятно слушать такого рода рассуждения, однако она тут же сумела так повернуть разговор, что все ею сказанное приобрело вполне пристойный смысл. Когда миссис Эллисон удалось привести меня в хорошее расположение духа, она обратилась ко мне с предложением, которое я поначалу отвергла, но в конце концов к моему несчастью, к ужасному для меня несчастью, все же дала себя переубедить. Меня приглашали на маскарад в Рэнла, о билетах милорд уже позаботился.

При этих словах Амелия сделалась бледна, как смерть, и поспешно попросила свою приятельницу дать ей воды или хотя бы глоток воздуха, потому что ей стало немного не по себе. Миссис Беннет тотчас бросилась открывать окно и принесла гостье стакан воды, чем уберегла ее от обморока; взглянув затем на нее с выражением живейшего сочувствия, она воскликнула:

– Дорогая сударыня, я не удивляюсь тому, что упоминание об этом роковом маскараде так взволновало вас, ведь и вам, я твердо в том убеждена, была уготована такая же гибель и в том же самом месте; опасаясь этого, я и отправила вам сегодня утром мое письмо и по той же причине я так долго испытываю сейчас ваше терпение.

В ответ Амелия со словами горячей благодарности нежно обняла собеседницу и, уверяя, что уже вполне восстановила свои силы, попросила ее продолжить рассказ. Поскольку наши читатели тоже, возможно, непрочь восстановить свои силы, мы, пожалуй, здесь и закончим эту главу.

Глава 7

Дальнейшее продолжение истории

– Миссис Эллисон в конце концов все же удалось уговорить меня пойти вместе с ней в маскарад, – продолжила миссис Беннет. – Привлекательность зала, разнообразие нарядов и новизна зрелища привели меня, должна вам признаться, в немалый восторг, и воображение мое было возбуждено до крайности. Поскольку мне и в голову не приходило заподозрить что-нибудь дурное, то я забыла всякую осторожность и всей душой отдалась веселью. Правда, сердце мое было совершенно невинно, но и беззащитно, опьянено неразумными желаниями и податливо для любого искушения. О разного рода пустяках, приключившихся с нами в первые два часа, не стоит и упоминать. А потом к нам присоединился милорд, который весь остальной вечер от меня не отходил, и мы не один раз с ним танцевали.

– Едва ли, я думаю, есть надобность говорить вам, сударыня, насколько занимателен его разговор. Как бы мне хотелось с чистой совестью уверить вас, что его речи не доставили мне удовольствия или что у меня было право слушать их с удовольствием. Однако я не стану ничего от вас скрывать. Именно тогда я начала понимать, что он ко мне явно неравнодушен, но к тому времени он уже внушал мне слишком прочное уважение к себе, чтобы это открытие могло меня неприятно поразить. Что ж, так и быть, откроюсь вам чистосердечно: я была в восторге оттого, что догадалась о его чувстве, и была непрочь считать, что он пылал ко мне любовью с самого начала, а старания милорда так долго утаивать свое чувство от меня были, как мне казалось, вызваны благоговением перед моей добродетелью и уважением к моей рассудительности. И в то же время, поверьте, сударыня, в своих желаниях я никогда не переступала границ дозволенного. Я была очарована деликатностью его чувства и при тогдашнем своем безрассудном легкомыслии вообразила, будто могла бы даже позволить себе чуть-чуть поощрить такого человека, ничем при этом не рискуя, что я могла бы в одно и то же время потворствовать своему тщеславию и интересам, не совершая ничего недостойного.

Я знаю, что миссис Бут осудит подобные мысли, я и сама осуждаю их не меньше, ибо твердо убеждена теперь: стоит только женщине сдать пусть самый незначительный форпост своей добродетели, как в ту же минуту она обрекает на гибель всю крепость.

Когда мы почти в два часа ночи возвратились домой, то увидели, что стол изящно накрыт и подан легкий ужин. Меня пригласили поужинать, и я не отказалась, не смогла отказаться. Однако кое-какие подозрения меня все же тревожили, и я дала себе множество зароков, один из которых был не пить ни капли сверх моей обычной нормы, что составляло никак не более полупинты слабого пунша.

Я строго отмерила выпитое, однако напиток, без сомнения, обманным образом подменили: еще до того, как я встала из-за стола, голова у меня пошла кругом. Чем этот негодяй напоил меня, я так и не знаю, но помимо явного опьянения, напиток оказал на меня действие, которое я не берусь описать.

И здесь, сударыня, я должна опустить занавес над дальнейшими событиями этой роковой ночи. Достаточно сказать, что меня постигло ужасное бесчестье… и, поверьте, оно было нанесено мне против моей воли; я едва ли сознавала, что со мной происходит, и только наутро этот негодяй открыто признался мне в содеянном.

Вот я и довела свою историю до самого ужасного момента и могла бы счесть себя счастливицей, если бы это был лишь момент в моей жизни, однако мне суждены были еще худшие бедствия; прежде чем рассказать о них, я должна упомянуть об одном весьма примечательном обстоятельстве, которое сделалось мне тогда известным и свидетельствовало о том, что во всем случившемся со мной не было ничего случайного и что я пала жертвой долго вынашиваемого и тщательно продуманного умысла.

Вы, возможно, помните, сударыня, что мы поселились у миссис Эллисон по рекомендации одной особы, у которой до этого снимали квартиру. Так вот, эта женщина была, судя по всему, сводней милорда и еще раньше обратила на меня его внимание.

И это еще не все: знайте же, сударыня, что этот негодяй, этот лорд признался мне в то утро, что впервые увидел меня на галерее во время исполнения оратории; билет предложила бывшая моя хозяйка, сама получившая его, вне всякого сомнения, от милорда. Там-то я и увидела впервые этого гнусного притворщика, который изменил свое обличье, надев на себя кафтан из грубой шерсти и прицепив к щеке пластырь.

При этих словах Амелия воскликнула: «Боже, смилуйся надо мной!» – и откинулась на спинку кресла. Миссис Беннет тотчас приняла необходимые меры, чтобы привести ее в чувство, и Амелия рассказала ей, что и она впервые встретила того же самого человека в том же самом месте и точно так же изменившего свою внешность.

– О, миссис Беннет, – воскликнула она, – сколь многим я вам обязана! Какими словами, какой благодарностью, какими поступками могу я выразить свою признательность вам! Я считаю вас и всегда буду считать своей спасительницей, удержавшей меня на краю пропасти, где меня ожидало бы точно такое же бесчестье, о котором вы так великодушно, так отзывчиво, так благородно не устыдились рассказать, дабы уберечь меня от опасности.

Сопоставив впечатления от первой встречи с незнакомцем, обе женщины убедились, что милорд вел себя с ними совершенно одинаково: беседуя с Амелией, он прибегал к словам и жестам, уже испробованным прежде на несчастной миссис Беннет. Может показаться странным, что ни та, ни другая не узнали его впоследствии, – и, тем не менее, это было так. Однако если мы примем в соображение, что милорд, изменив свою внешность, пробыл с ними совсем недолго и что ни миссис Беннет, ни Амелия, как следовало предположить, не испытывали особого интереса к новому знакомству, будучи увлечены концертом, то ничего удивительного, я полагаю, усмотреть здесь нельзя. Амелия, впрочем, заметила, что отчетливо припоминает теперь и голос незнакомца и его наружность и нисколько не сомневается, что это был не кто иной, как милорд. Только тут ее осенило, почему он не явился с визитом на следующий день, как обещал, – ведь она решительно объявила тогда миссис Эллисон, что не намерена с ним встречаться. И уж тут Амелия никак не могла удержаться от крайне язвительных замечаний по адресу названной дамы, хитрости и порочности которой сам сатана мог бы позавидовать.

Теперь, когда дело разъяснилось, миссис Беннет стала поздравлять Амелию, а та, в свой черед, с необычайной сердечностью – выражать ей свою признательность. Мы, однако же, не будем заполнять страницу взаимными излияниями обеих дам, а возвратимся вместо этого к истории миссис Беннет, продолжение которое читатель найдет в следующей главе.

Глава 8

Продолжение истории

– Едва милорд удалился, – возобновила свой рассказ миссис Беннет, – ко мне пришла миссис Эллисон. Узнав о случившемся, она повела себя так, что без труда поколебала мою уверенность в ее виновности и очень скоро совершенно обелила себя в моих глазах. Она исступленно бранила милорда, клялась, что не потерпит более ни минуты его присутствия в своем доме и отныне никогда с ним не заговорит. Одним словом, ни одна даже самая добродетельная женщина на свете не могла бы выказать большего презрения и негодования к совратителю.

Угрозу отказать милорду от дома миссис Эллисон побожилась осуществить без малейшего промедления, однако немного погодя, словно опамятовавшись, она сказала: «Впрочем, решайте сами, дитя мое, ведь я забочусь о ваших же интересах: не вызовет ли подобная мера подозрения у вашего мужа?» Я ответила, что это меня нисколько не заботит, что я сама намерена рассказать ему обо всем, как только его увижу, что я ненавижу себя и не дорожу теперь больше ни своей жизнью, ни чем бы то ни было на свете.

Но миссис Эллисон сумела успокоить меня и убедить в полном отсутствии вины с моей стороны, а против такого довода устоять трудно. Короче говоря, ей удалось переложить в моих глазах всю ответственность на милорда и склонить к тому, чтобы скрыть происшедшее от мистера Беннета.

Целый день я не выходила из своей комнаты и никого, кроме миссис Эллисон, не видела, стыдясь взглянуть кому-нибудь в лицо. На мое счастье, милорд уехал в деревню, не попытавшись встретиться со мной, иначе при его появлении, я, наверное бы, сошла с ума.

На следующий день я сообщила миссис Эллисон, что съеду от нее в ту же минуту, как только милорд возвратится в Лондон, но не из-за нее (я и в самом деле не считала ее соучастницей), а из-за милорда, с которым твердо намерена никогда больше, насколько это будет в моей власти, не сталкиваться. Она ответила, что если причина только в этом, то мне нет никакой надобности переезжать, поскольку милорд сам съехал от нее нынче утром, видимо, рассерженный обвинениями, с которыми она обрушилась на него накануне.

Это еще более укрепило мое мнение о ее непричастности, и с того дня вплоть до нашего с вами знакомства, сударыня, она не совершила ничего такого, что заставило бы меня в этом усомниться. Напротив, миссис Эллисон оказала мне немало услуг, и, в частности, благодаря ее ходатайству я получаю от милорда сто пятьдесят фунтов в год; ей нельзя отказать в великодушии и добросердечии, хотя недавние события и убедили меня в том, что она была причиной моей гибели и пыталась и вас заманить в ту же самую ловушку.

Возвратимся, однако, к моей печальной истории. Мистер Беннет вернулся точно в обещанный день, и я не в силах описать, в каком душевном смятении я его встретила. Очевидно, только усталость с дороги и досада, вызванная напрасной поездкой, помешали ему заметить мое состояние, слишком, как я опасалась, бросавшееся в глаза.

Все его надежды оказались тщетными: никакого письма от епископа приходский священник не получал, а о послании милорда он отозвался с самой презрительной усмешкой. Впрочем, несмотря на усталость, мистер Беннет, даже не присев с дороги, осведомился, дома ли милорд, желая немедля засвидетельствовать ему свое почтение. Несчастному и в голову не могло прийти, что милорд, как я потом узнала, морочил его своими росказнями насчет епископа, и еще менее того он мог заподозрить, что ему нанесли тяжкое оскорбление. Но милорда – этого негодяя – не было тогда в Лондоне, и потому с изъявлениями благодарности мужу пришлось повременить.

Мистер Беннет возвратился в Лондон поздно вечером в субботу; это не помешало ему на следующий же день приступить к своим церковным обязанностям, однако я под разными предлогами осталась дома. Это был первый отказ, который я себе позволила за всю нашу совместную жизнь, но я чувствовала себя настолько недостойной, что присутствие мужа, прежде приносившее мне столько радости, стало теперь моей мукой. Я не хочу сказать, что сам вид его был мне ненавистен, но должна сознаться: мне было стыдно, да, стыдно, и страшно смотреть ему в лицо. Меня преследовало, сама не знаю, какое чувство, – хотелось бы надеяться, что его нельзя назвать чувством вины.

– Нет-нет, это не так! – воскликнула Амелия.

– Мой муж, – продолжала миссис Беннет, – заметил мое недовольство и приписал его своей неудачной поездке. Я радовалась такому самообольщению, и все же стоит мне только вспомнить, какие муки причиняли мне его попытки меня утешить, и становится ясно, сколь жестоко я за свое падение расплачиваюсь. О, дорогая миссис Бут, из двух преданно любящих счастлив как раз обманутый, а уж кто поистине жалок, так это обманувший!

Целую неделю я провела в этом мучительном состоянии, ужаснее которого, кажется, не испытывала за всю свою жизнь, стараясь поддержать заблуждение мужа и не обнаружить своих страданий, однако у меня были основания опасаться, что это продлится недолго: уже в субботу вечером я заметила перемену в его отношении ко мне. Ложась спать, мистер Беннет был явно не в духе и в постели молча отвернулся от меня; на мои попытки добиться от него хотя бы одного ласкового слова он отвечал мне с нескрываемым раздражением.

Мы провели тревожную ночь без сна, а утром в воскресенье мистер Беннет очень рано встал и спустился вниз. Я ждала его к завтраку, но вскоре узнала от служанки, что он ушел из дома, когда еще не было и семи часов. Все это, как вы сами понимаете, сударыня, очень меня встревожило. Я поняла, что он узнал ужасную тайну, но только не могла догадаться как. Еще немного и я бы сошла с ума. Я то собиралась бежать от оскорбленного супруга, то готова была наложить на себя руки.

Весь день я не находила себе места. Мистер Беннет возвратился вечером. О, Господи, достанет ли мне сил описать то, что потом произошло? Нет, это невозможно! Рассказ надорвет мне сердце. Мистер Беннет вошел в комнату бледный, как полотно, губы у него дрожали, а налитые кровью глаза были похожи на раскаленные угли и, казалось, вот-вот вылезут из орбит. «Молли, – вскричал он, бросившись в кресло, – как вы себя чувствуете?» «Боже милосердный, что случилось? – поспешно отозвалась я. – Должна сознаться, что я не совсем здорова». «Ага, должны сознаться, – воскликнул он, вскочив с кресла. – Лживое чудовище, вы меня предали, уничтожили, вы погубили своего мужа!» И тут совершенно обезумев, он схватил лежавшую на столе увесистую книгу и, не помня себя от бешенства, метнул ее мне в голову с такой силой, что я тут же упала навзничь. Он бросился ко мне, заключил в объятья, поцеловал с исступленной нежностью и стал испытующе вглядываться мне в лицо, проливая при этом потоки слез, а потом в крайней ярости снова швырнул меня на пол и стал пинать и топтать ногами. Наверно, он хотел меня убить и, по-видимому, счел меня мертвой.

По-видимому, я несколько минут пролежала на полу без сознания, а, придя в себя, увидела мужа, лежащего рядом со мной лицом вниз в луже крови. Он решил, очевидно, что я рассталась с жизнью, и изо всех сил ударился головой о стоящий в комнате комод, нанеся себе ужасную рану.

Могу чистосердечно признаться, что ни в малейшей мере не была возмущена поступком мужа, я считала, что заслужила подобное обращение, хотя, конечно, смутно представляла себе, что он из-за меня претерпел. Я стала умолять его успокоиться и своими слабыми руками пыталась поднять его. Вырвавшись из моих объятий, он вскочил и, бросившись в кресло, исступленно выкрикнул: «Оставьте меня, Молли, прошу вас, оставьте меня! Я не хочу убить вас!» И тут он, не обинуясь, открыл мне… О, миссис Бут, неужели вы сами не догадываетесь?… Подлый развратник наградил меня скверной болезнью, а я заразила своего мужа. О, Господи, зачем я дожила до такого ужаса? Я не хочу, я до сих пор не могу с этим смириться! Я не могу себе этого простить. Сам Всевышний не простит меня!

От безмерного горя речь миссис Беннет сделалась невнятной, она забилась в припадке, так что испуганная Амелия стала громко звать на помощь. На ее крики прибежала служанка и, увидя хозяйку, которая корчилась в судорогах, тотчас завопила, что она умерла. Неожиданно в комнате появился представитель сильного пола – им оказался наш честный сержант, выражение лица которого свидетельствовало яснее ясного, что отважный воин даже более других перепуган случившимся.

Если подобного рода сцены читателю не в новинку, то он прекрасно знает, что в положенное время миссис Беннет сумела вновь обрести дар речи, коим воспользовалась прежде всего для того, чтобы выразить свое удивление по поводу присутствия сержанта, и недоуменно осведомилась, кто он такой.

Служанка, вообразив, что ее госпожа все еще находится в беспамятстве, ответила:

– Храни вас Бог, сударыня, да ведь это же мой господин. Силы небесные, видать рассудок совсем у моей хозяйки помутился, коли она даже вас, сударь, не узнает!

О чем в эту минуту думал Аткинсон, сказать не берусь; Замечу лишь, что выражение его лица было в этот момент не слишком глубокомысленным. Он дважды пытался было взять миссис Беннет за руку, но та поспешно ее вырывала и, поднявшись с кресла, объявила, что чувствует себя уже вполне сносно, а затем попросила Аткинсона и служанку удалиться. Те тотчас повиновались, причем у сержанта был при этом такой вид, словно он нуждался в утешении едва ли не более дамы, для помощи которой его призвали.

Существует прекрасное правило: либо доверять человеку всецело, либо вовсе ему не доверять, ибо тайну может нередко без всякого злого умысла выболтать тот, кто посвящен в нее лишь наполовину. Одно несомненно, что слова служанки породили в душе Амелии определенного свойства подозрения, которые отнюдь не были рассеяны поведением сержанта; проницательные читатели могут точно так же сделать на сей счет кое-какие предположения, в противном случае им придется повременить, пока мы сами ему в надлежащее время этого не растолкуем. А теперь мы возвратимся к истории миссис Беннет; после многочисленных извинений рассказчица перешла к материям, о коих речь пойдет в следующей главе.

Глава 9

Окончание истории миссис Беннет

– Вполне осознав, какой позор я навлекла на своего мужа, я упала к его ногам и, обнимая его колени, которые я омывала слезами, стала заклинать его терпеливо меня выслушать. Я сказала, что, если мои признания его не удовлетворят, я готова пасть жертвой его гнева. Я уверяла его и притом от чистого сердца, что, если он вздумает тотчас же собственными руками со мной расправиться, я страшилась бы только губительных последствий свершенной кары для него самого.

Немного успокоившись, мистер Беннет согласился выслушать меня до конца. И тогда я чистосердечно поведала ему обо всем случившемся. Он слушал меня с глубоким вниманием, а потом, тяжело вздохнув, воскликнул: «О, Молли, я верю каждому вашему слову. Вас склонили к этому обманом; вы неспособны на такую низость, на такую жестокость и неблагодарность». Возможно ли описать перемену, которая вдруг произошла с мужем? Он был так ласков, так нежен, так сокрушался о своем недавнем обращении со мной… Я не в силах говорить об этом… у меня снова начнется приступ… вы уж извините меня.

Амелия попросила собеседницу не касаться того, что вызывает у нее столь сильное волнение, и миссис Беннет продолжала:

– Мой муж, в отличие от меня нисколько не сомневавшийся в виновности миссис Эллисон, заявил, что ни на час не задержится в ее доме. Перед тем как отправиться на поиски нового семейного пристанища, он вручил мне все наличные деньги для расчета с хозяйкой, а на тот случай, если сумма окажется недостаточной, собрал всю нашу одежду, с тем чтобы я могла оставить ее в залог; уходя, он торжественно предупредил меня, что, если ему доведется столкнуться с миссис Эллисон, лицом к лицу, он за себя поручиться не может.

Навряд ли можно описать словами поведение этой изворотливой особы, до того была она со мной обходительна и великодушна. Она сказала, что гнев моего мужа ей вполне понятен и что ничего другого нельзя было и ожидать; конечно же, все на свете должны ее осудить… собственный дом стал ей теперь ненавистен почти так же как и нам, а к своему кузену она, если это только возможно, испытывает еще большее отвращение. Одежду нашу, разумеется, можно оставить на месте, но завтра же утром она непременно нам ее пришлет; она не допускает и мысли о том, чтобы присвоить чужое, а возврата ничтожного долга она согласна ждать сколько угодно; все же миссис Эллисон следует отдать должное: при всех своих пороках она не лишена и некоторой доброты.

– Да, что и говорить, не лишена некоторой доброты! – воскликнула в негодовании Амелия.

– Не успели мы как следует обосноваться на новом месте, – продолжала миссис Беннет, – как муж стал жаловаться, что у него внутри что-то болит. Он высказал опасение, что в порыве ярости, видимо, надорвал свои внутренности. Что касается скверной заразы (мне непереносимо даже вспоминать об этом), то после искусного врачевания от нее вскоре не осталось и следа, однако недуг, точивший мужа изнутри, не поддавался никаким лекарствам, становился все более мучительным и ни на минуту его не отпускал, пока не свел в могилу.

Ах, миссис Бут, знай я наверняка, что я тому причиной, пусть без всякого с моей стороны умысла, я бы этого никогда не пережила; однако хирург, проведший вскрытие, уверял меня, что мистер Беннет умер от образовавшегося в сердце полипа,[210] а то, что случилось со мной, ни в коей мере не могло послужить причиной его смерти.

Как бы там ни было, я рассказала вам сущую правду. Впервые мистер Беннет пожаловался мне, что чувствует в груди какую-то боль, дня два спустя после нашего переезда и не переставал жаловаться на нее до самого последнего дня; вероятно, это и могло навести мужа на мысль, что он умирает вследствие какой-то другой причины, однако хирург, человек известный необычайной ученостью, всегда без малейших колебаний заверял меня в противоположном, и его мнение – единственное, что служило мне утешением.

– Я стала вдовой месяца через три после нашего переезда от миссис Эллисон, о которой я была тогда совсем другого мнения, нежели теперь, и оказалась в положении, ужаснее которого вообразить невозможно. Впрочем, ведь вам, сударыня, это известно из моего письма, которое она вам показала. Что и говорить, миссис Эллисон сделала тогда для меня столько, сколько я могла ожидать лишь от самых верных друзей. Она помогла мне деньгами и тем самым уберегла от беды, которой в противном случае мне бы не миновать.

Доброта миссис Эллисон в ту бедственную для меня пору побудила меня вновь переехать к ней. Да и, собственно, с какой стати я должна была отказаться от великодушного предложения, которое сулило мне столько удобств? Здесь я и провела со своим крошкой почти в полном уединении целых три месяца, не видясь ни с кем, кроме самой миссис Эллисон. Наконец, она принесла мне от милорда документ, из которого явствовало, что он назначает мне сто пятьдесят фунтов в год на прожитие; по словам миссис Эллисон это было сделано по ее настоянию, и я верю, что это так и было. Вот тогда, насколько мне помнится, я впервые со времени моего возвращения к ней, услышала от нее это ненавистное мне имя. И тогда же она уговорила меня (уверяю вас, что не без труда) позволить ему скрепить эту запись печатью в моем присутствии.

Не стану описывать нашу встречу… Это выше моих сил: я нередко потом удивлялась, как у меня хватило решимости ее выдержать. О самом милорде скажу лишь, что если он на самом деле и не испытывал угрызений совести, тогда едва ли кто другой сумел бы изобразить раскаяние лучше, чем он.

Помимо негодования у меня была еще одна причина противиться встрече с ним, а именно – страх. Я опасалась (и, разумеется, не без оснований), что деньги, которые он мне назначил, были скорее взяткой, нежели возмещением ущерба, и что за этим последуют новые посягательства на мою невинность; однако мои опасения на сей счет оказались, к счастью, напрасными; ни тогда, ни впоследствии я больше ни разу не подвергалась ни малейшим домогательствам подобного свойства. У меня действительно не было больше поводов заподозрить, что милорд еще не оставил таких намерений.

Боже милосердный! Что же тогда такое эти мужчины? И что эта за страсть, если ее возбуждает лишь новизна и подстрекает сопротивление и если она остывает в то самое мгновение, когда нас уже не требуется завоевывать?

– Благодарю вас, сударыня, – воскликнула Амелия, – за то, что вы меня успокоили; я трепетала от страха, думая о последствиях вашей второй встречи с таким человеком и при таких обстоятельствах.

– Поверьте, сударыня, мне ничто не угрожало, – возразила миссис Беннет. – Я вполне могла, как считаю, положиться на собственную твердость, а кроме того, к тому времени я узнала в Сент Эдмундсбери от джентльмена, хорошо знавшего милорда и находившегося в полном неведении относительно моей беды, что характер этого вельможи отличается крайним непостоянством и что редкая из его бесчисленных возлюбленных удостаивалась повторной милости.

– Теперь, сударыня, рассказ мой подошел к концу: я не стану больше испытывать ваше терпение; следует только добавить, что я долго недомогала и лишь недавно, благодарение Богу, поправилась; но как забыть о самом тяжком из выпавших на мою долю несчастий – утрате моего бедного Чарли.

Голос миссис Беннет дрогнул и она разрыдалась.

Амелия некоторое время безмолвствовала, предоставив собеседнице возможность облегчить свои чувства, а затем излила не нее щедрую благодарность за поведанную историю, за повод, ее к тому побудивший и, прежде всего, за исполненное доброжелательности предупреждение, полученное от нее утром.

– Да, сударыня, – воскликнула миссис Беннет, – недавние мои наблюдения привели меня к выводу, что вас обрекли в жертву порочным прихотям милорда и что миссис Эллисон, содействовавшая (в чем я теперь нисколько не сомневаюсь) моей гибели, точно таким же образом намеревалась предать и вас. Как только я увидели милорда в вашей комнате, у меня тотчас возникли определенные подозрения, и я высказала их миссис Эллисон прямо в лицо, и чем настойчивей она меня разубеждала, тем более ее поведение укрепило уверенность в моей правоте; я не раз собиралась переговорить с вами, но не решалась, однако, когда вчера вечером речь зашла о маскараде, я поняла, что медлить больше нельзя. Вот почему я и послала вам сегодня утром свою записку и рада тому, что вам удалось разгадать, кто ее написал: ведь беседа с вами позволила мне облегчить душу и ясно показать, насколько я недостойна вашей дружбы, столь для меня драгоценной.

Глава 10, завершающая седьмую книгу

Амелия не преминула откликнуться на последнее признание миссис Беннет уверениями, что и сама питает к ней те же чувства. Она призналась, что с первой же минуты их знакомства испытывала сильнейшее желание подружиться с ней и что теперь, выслушав ее рассказ, прониклась к ней еще большей симпатией.

– Полноте, сударыня, вы чересчур сурово себя казните; – убеждала подругу Амелия. – По моему мнению, те, кто посмеет вас осудить, попросту лицемеры. В моих же глазах, уверяю вас, вы достойны глубочайшего сострадания, и я всегда буду считать вас безвинной несчастной жертвой.

Амелия собиралась уже удалиться, но миссис Беннет так настойчиво уговаривала ее остаться позавтракать с ней, что гостья в конце концов уступила; она так долго в этот день постилась, ее нежной отзывчивой душе пришлось пережить за это время столько разнообразнейших чувств, что голос природы побудил ее уступить и принять предложение миссис Беннет.

Пока служанка накрывала на стол, Амелия не без доли лукавства осведомилась у миссис Беннет, не квартирует ли по соседству с ней сержант Аткинсон? При этом вопрос ее приятельница залилась густой краской, растерянно переспросила имя сержанта и пришла в такое замешательство, что Амелии не требовалось дальнейшего подтверждения своих догадок. Она, однако же, не стала делиться ими вслух, а пустилась вместо того в рассуждения относительно достоинств сержанта; она не преминула отметить, что тот был сегодня до крайности встревожен, когда стал свидетелем случившегося с миссис Беннет припадка, а в завершение выразила уверенность, что сержант был бы самым лучшим мужем на свете, ибо отличается такой сердечной добротой и учтивостью, какие нечасто можно встретить среди мужчин, а у людей его звания и того реже.

– А почему бы и не среди людей его звания? – возразила миссис Беннет. – Выходит, миссис Бут, что мы почему-то отказываемся воздать должное людям более низкого звания. Я, конечно, не отрицаю значения и преимуществ образования, но если мы поразмыслим над тем, насколько нелепо то образование, которое в большинстве своем получают люди, занимающие высокое положение в обществе, и как мало их наставляют на путь добродетели, то тогда мы вряд ли сохраним надежду встретить сердце, облагороженное образованием. А в какой ничтожной мере так называемое благородное воспитание содействует совершенствованию разума! Мне самой, например, доводилось подмечать у людей простых доброту и проницательность, какие далеко не всегда свойственны знатным особам. А теперь давайте сравним вашего сержанта и лорда, о котором сегодня шла речь, – на чью сторону склонит чашу весов беспристрастный судья?

– Сколь чудовищно поэтому, – подхватила Амелия, – мнение тех, кто рассматривает брак с человеком, стоящим ниже на общественной лестнице, как нечто позорное!

– Самый что ни на есть вздорный и несуразный взгляд, – с горячностью откликнулась миссис Беннет, – противоречащий справедливости, здравому смыслу и человечности, – но особенно несовместимый с религией, которая учит нас не ведать никаких различий между людьми и считать всех ближних своими братьями! Из всех видов человеческой гордыни нет ничего более чуждого христианству, нежели гордость своим положением, и, в сущности, нет ничего более презренного. Воистину, таким людям следует обратить свое презрение против самих себя; для меня презреннее всех те, кто презирает других.

– Поверьте, – подхватила Амелия, – вы высказываете мои собственные мысли. Даю вам слово, что я не устыдилась бы стать женой честного человека, каково бы ни было его положение в обществе. Да если бы я принадлежала к куда более высокому кругу, то и тогда не считала бы унизительным назвать нашего честного сержанта своим мужем.

– Что ж, после такого признания, – воскликнула миссис Беннет, – вы, несомненно, не будете оскорблены одной тайной, которую я собираюсь вам поверить.

– Конечно, дорогая моя, – ответила с улыбкой Амелия, – я признаться, удивлена тем, что вы так долго ее от меня скрывали, особенно после стольких с моей стороны намеков.

– Право же, сударыня, простите, – продолжала миссис Беннет, – но я что-то не припомню ничего подобного; да, вы, возможно, даже не догадываетесь, что именно я собираюсь вам сообщить. Тайна эта состоит в том, что ни одну женщину никто не любил так искренно и так пылко, как вы были любимы сержантом.

– Я любима сержантом… Я? – воскликнула в изумлении Амелия.

– Наберитесь терпения, моя дорогая, и я все вам объясню. Хотя это для вас, как я вижу, неожиданность, но я, тем не менее, говорю вам сущую правду; конечно, вы вряд ли могли ожидать, что скажу вам об этом именно я, тем более с таким добрым к вам чувством, но я хочу откровенно признаться вам в том, что… Впрочем, есть ли необходимость признаваться… ведь вы, я знаю, и без того уже догадываетесь, в чем дело? Скажите мне откровенно, неужто вы не догадываетесь?

– Конечно, догадываюсь, – ответила Амелия, – и надеюсь, что догадка моя верна: мистер Аткинсон – ваш супруг.

– Да, он в самом деле мой супруг, – воскликнула миссис Беннет, – и ваше одобрение безмерно меня радует. Впрочем, говоря по совести, вы непременно должны были одобрить мой выбор, поскольку именно вы во всех отношениях содействовали тому, что я решилась на этот шаг. То, что вы о нем рассказывали, чрезвычайно расположило меня в его пользу, однако еще более сержант покорил меня тем, как он говорил о вас. Одним словом, я убедилась, что он всегда питал к вам такую преданную, искреннюю, благородную и возвышенную любовь, на которую, как я заключила, способен лишь тот, кто и сам обладает истинным благородством, добротой, скромностью, отвагой, нежностью, – одним словом, лучшими человеческими достоинствами. Простите меня, дорогая, но я не знала покоя, пока сама не стала предметом такого чувства.

– Неужели вы в самом деле думаете, – заметила с улыбкой Амелия, – что я когда-нибудь прощу вам, что вы отняли у меня такого поклонника? Ну, а если предположить, что за вашей шуткой скрывается истина, то неужели вы в самом деле полагаете, будто вам удалось подавить такое чувство?

– О, нет, милейшая миссис Бут, – возразила миссис Беннет. – Я лишь надеюсь, что мне удалось направить его в другое русло: поверьте, нет более распространенного заблуждения, нежели считать, будто мужчина, влюбленный в одну женщину, не в силах полюбить другую. Напротив, мужчина, способный любить женщину на расстоянии, полюбит еще пламенней ту, которая с ним рядом. Правда, я слыхала, как один из самых преданных на свете мужей признался в присутствии жены, что всегда пылко преклонялся перед некоей принцессой. Но ведь такого рода чувства обитают лишь в очень влюбчивых и утонченных душах и пищей им служат собственные утонченные переживания, а более существенная пища, с достаточной долей всяких тонкостей в придачу, остается все-таки жене.

Тут подали чай, и миссис Беннет, или, если вам угодно, миссис Аткинсон, предложила пригласить хозяина дома, чему Амелия, однако же, воспротивилась. Она сказала, что будет рада повидаться с ним в любое другое время, но сейчас слишком торопится, поскольку уже три часа разлучена с теми, кто ей дороже всего на свете. Не успев, однако, допить чашку чая, Амелия переменила свое решение и пожелала увидеться с мистером Аткинсоном, заметив, что ей не хотелось бы разлучать мужа с женой.

Служанка ответила, что хозяина сейчас нет дома, но не успела она договорить, как раздался сильный стук в дверь и сержант опрометью вбежал в комнату, бледный и запыхавшийся. Обратясь к Амелии, он вскричал:

– Очень сожалею, дорогая госпожа, что должен сообщить вам дурную весть, но капитан Бут…

– Что! Капитан Бут! – воскликнула Амелия, выронив из рук чашку. – С ним что-то случилось?

– Не пугайтесь, дорогая моя госпожа, – заторопился сержант. – Он, слава Богу, в добром здравии; но случилось несчастье…

– С моими детьми! Что с ними? Они здоровы?

– Да нет же, и они в добром здравии, – ответил сержант. – Прошу вас, сударыня, не пугайтесь. Я надеюсь, что все обойдется… мистера Бута арестовали, но я надеюсь, что сумею вскорости вызволить его из их проклятых лап.

– Где же он? – воскликнула Амелия. – Я сейчас же пойду к нему.

– Он просил вас не приходить, – возразил сержант. – Я уже послал к нему его стряпчего и тотчас сам к нему пойду вместе с миссис Эллисон; но только прошу вашу милость ради него и ради самих себя не ходить к нему сейчас.

– Миссис Эллисон! А причем тут миссис Эллисон? – воскликнула Амелия. – Нет, в таком случае я должна там быть и непременно отправлюсь сию же минуту.

Но тут в разговор вмешалась миссис Аткинсон и стала просить Амелию не волноваться так сильно, но успокоиться и пойти домой к детям и вызвалась сама ее проводить. В утешение она попыталась внушить Амелии, что никакая непосредственная опасность капитану сейчас не угрожает и что она сможет навестить мужа, когда пожелает; она попросила Амелию позволить сержанту возвратиться к мистеру Бету вместе с миссис Эллисон, сказав, что та может оказаться небесполезной, и присовокупив, что при некоторых обстоятельствах весьма мудро и нисколько не зазорно пользоваться услугами даже безнравственных особ.

– Но кто же, – воскликнула Амелия, собравшись немного с мыслями, – совершил этот злодейский поступок?

– Мне стыдно назвать имя этого человека, – замялся сержант. – Ведь я всегда был о нем совсем иного мнения; если бы мои собственные глаза и уши не были тому свидетелями, я никогда не смог бы этому поверить. Человека, который все это натворил, зовут доктор Гаррисон.

– Доктор Гаррисон! – воскликнула Амелия. – Что ж, в таком случае на земле больше не осталось доброты. Отныне я никому на свете не смогу довериться.

Сержант напомнил ей, что он должен, не мешкая, бежать к капитану, и если миссис Бут намерена возвратиться домой, то он охотно ее проводит. Но Амелии отнюдь не хотелось встречаться в такую минуту с миссис Эллисон, – и после некоторого размышления она решила остаться на месте, а миссис Аткинсон изъявила согласие пойти за детьми и привести их сюда, тем более что жили они совсем рядом.

На том и порешили, после чего сержант тотчас исчез; Амелия же пребывала в таком смятении, что совершенно забыла поздравить его с женитьбой.

Книга восьмая

Глава 1, которой начинается эта восьмая книга

Нам придется теперь возвратиться вспять к тем обстоятельствам, которые привели к несчастью, упоминавшемуся в конце предыдущей книги.

Отправясь утром с визитом, Амелия оставила детей на попечение мужа. Исполнением этих приятных обязанностей он и был занят примерно около часа; и вот когда он лежал, растянувшись на полу, а его малыши ползали и играли тут же возле него, кто-то изо всей силы стал колотить в дверь, и вбежавший лакей сообщил Буту, что его жена неожиданно почувствовала себя дурно и что ее отнесли в лавку детских игрушек миссис Ченивик[211]1.

Услышав тревожную весть, Бут тотчас вскочил на ноги и, оставя детей, поднявших при известии о болезни их матери отчаянный рев, под присмотром служанки, со всех ног бросился к указанному месту – вернее сказать в указанном направлении, поскольку на половине пути какой-то джентльмен, преградив ему дорогу, осведомился:

– Куда это вы так спешите, капитан?

– Кто бы вы ни были, приятель, не задавайте мне сейчас никаких вопросов.

– Вы уж меня извините, капитан, – ответствовал джентльмен, – но только у меня есть к вашей милости небольшое дело… одним словом, капитан, у меня в кармане лежит предписание взять вашу милость под стражу на основании иска, вчиненного неким доктором Гаррисоном.

– Так вы, стало быть, судебный пристав? – спросил Бут.

– Судебный исполнитель,[212] с вашего позволения, – ответил тот.

– Что ж, сударь, в таком случае пререкаться с вами бесполезно, – воскликнул Бут, – но, прошу вас, позвольте мне только зайти на минуту в лавку миссис Ченивикс… Клянусь честью, я последую за вами потом, куда вам будет угодно; видите ли, там находится моя жена… с ней случился какой-то ужасный приступ.

– Ну, если дело только в этом, – ответствовал судебный пристав, – то вам решительно не о чем беспокоиться. Ваша жена, я надеюсь, пребывает в добром здравии: уверяю вас, здесь ее нет. Вы уж простите меня, капитан, но это только небольшая военная хитрость. Bolus and virtus, quis in a hostess equirit.[213]

– Сударь, – воскликнул Бут, – я в восхищении от вашей учености и готов чуть не расцеловать вас за то, что вы только что мне сообщили. Ну, куда же прикажете мне теперь с вами идти?

– А куда хотите, сударь, куда вашей милости заблагорассудится, – отозвался судебный пристав.

– Что ж, в таком случае отправимся, пожалуй, в кофейню Брауна, – предложил арестованный.

– Нет, – возразил судебный пристав, – вот это уж не пойдет; ведь она расположена в пределах вольностей королевского двора.

– Ну, в таком случае в ближайшую таверну, – предложил Бут.

– Нет-нет, только не в таверну, – упорствовал блюститель закона, – это место ненадежное, а уж кому как не вам, капитан, знать, что ваша милость – петушок осторожный; я за вами вот уже три месяца как охочусь. Так что, сударь, уж не обессудьте, придется вам отправиться ко мне домой.

– Со всем моим удовольствием, – ответил Бут, – если только это где-нибудь поблизости.

– Нет, это не совсем рядом, – пояснил пристав, – мой дом находится, к сожалению, в Грейз-инн-Лейн,[214] но там уж, что называется, рукой подать.

С этими словами он крикнул карету и попросил арестованного сесть в нее.

Бут безропотно подчинился; впрочем, если бы он даже и вздумал сопротивляться, то ему пришлось бы тотчас убедиться в тщетности таких попыток, поскольку у пристава, как оказалось, было под рукой несколько помощников, двое из них уселись в карете вместе со своим начальником. Будучи человеком благожелательным и в какой-то мере философом, Бут держался в высшей степени дружелюбно по отношению к своим спутникам, которые тоже вели себя, по их разумению, весьма любезно, то есть не награждали ни зуботычинами, ни плевками.

Но как ни старался Бут настроить себя на шутливый лад, он на самом деле завидовал каждому поденщику, проходившему мимо по улице. Прелести свободы помимо воли завладели его воображением, и он не в силах был отогнать мысль о том, насколько самый несчастный бедняк, который может безвозбранно вернуться к своем скромному очагу и семье, счастливее его, насильственно, хотя и на законном основании, разлученного со своей женой и детьми. При мысли о том, каково им теперь, в особенности его Амелии, у Бута мучительно и горько стеснялось сердце.

В конце концов они подъехали к дому пристава, и Бута ввели в комнату, где уже находилось несколько человек. Он попросил поместить его отдельно, и тогда пристав препроводил его наверх в помещение, окна которого были надежно забраны решеткой, однако всяких других украшений комната была лишена, так что выражение «голые стены» представлялось здесь как нельзя более уместным: кирпичи были едва замазаны тонким слоем штукатурки, во многих местах отвалившейся.

Пристав тут же потребовал, чтобы Бут оплатил проезд в наемной карете, за который, согласно подсчету пристава, с него будто бы причиталось два шиллинга – то есть вдвое больше обычной стоимости. Затем пристав осведомился, не желает ли Бут выпить пунша, и, получив на это отрицательный ответ, заметил:

– Нет, так нет, как вам угодно, сударь. Я вовсе не собираюсь заставлять вас пить, если у вас нет желания; но вам, конечно, известно, какой у нас порядок: тут полным-полно арестантов, и я не могу предоставить джентльмену отдельную комнату задаром.

Бут тотчас понял его намек – надобно признать, весьма откровенный – и сказал приставу, что готов уплатить положенную сумму, но дело в том, что если он и позволяет себе когда-нибудь выпить, то не иначе как за едой.

– Ну, что касается еды, сударь, – воскликнул пристав, – тут уж как вашей милости будет угодно. Я никогда не позволю себе принуждать к чему-либо джентльмена, попавшего в беду; напротив того, я желаю вам благополучно выбраться из нее. Вашей милости не за что на меня обижаться: я не только выполняю свой долг, такая уж у меня обязанность; и если у вас в самом деле нет желания выпить рюмочку, скажите тогда, что вам угодно скушать на обед.

Делать было нечего, и Бут уступил, попросив приготовить ему какое-нибудь мясное блюдо, присовокупив, что он был бы непрочь распить с приставом после обеда бутылку вина. Он добавил также, что будет весьма признателен, если его снабдят пером, чернилами, бумагой и дадут посыльного; все это было тотчас ему предоставлено и сопровождалось уверениями пристава, что посыльного можно отрядить куда угодно. На прощание пристав вновь повторил, что несчастья Бута чрезвычайно его огорчают и он от души желает ему от них избавиться.

Не успел посыльный уйти с письмом, как к Буту явился посетитель, и кто это мог быть еще, как не верный Аткинсон? Солдат-гвардеец из его же роты, знавший Бута еще с тех пор, как тот служил в Гибралтаре, оказался случайным свидетелем его ареста и услыхал адрес, по которому пристав велел кучеру ехать. Этот солдат, по счастью, тут же встретил Аткинсона и рассказал ему о случившемся.

При появлении сержанта лицо Бута тотчас озарилось выражением радости. Едва ли надобно описывать сердечность их встречи. Как читатель уже знает со слов самого Аткинсона, его вскоре послали к стряпчему и миссис Эллинсон.

Бут был чрезвычайно опечален тем, что уже успел отправить письмо жене. Он считал, что было бы куда лучше, если бы она узнала обо всем от сержанта. Бут попросил его сделать все от него зависящее, чтобы успокоить Амелию, убедить ее, что он чувствует себя превосходно и надеется на лучшее, а также всячески умерить тревогу, которую она, несомненно, испытает, читая его письмо.

Однако, как уже известно читателю, Амелия именно от Аткинсона впервые узнала об аресте мужа. Посыльный же явился с письмом только час спустя. И не медлительность посыльного была тому причиной, а множество других поручений, которые ему надлежало выполнить еще до вручения письма: как ни уверял Бута пристав, будто он от души желает ему избавиться от всех его затруднений, но велел, однако же, посыльному, находившемуся у него в услужении, наведаться прежде еще к двум или трем судебным приставам и еще к такому же числу стряпчих, чтобы узнать, нет ли и у них каких-нибудь судебных исков, которые можно было бы предъявить его арестанту.

Читатель, вероятно, сделает отсюда вывод, что пристав лишь притворялся доброжелателем бедняги Бута, а на самом деле желал ему зла, но в действительности это было не так; он хотел лишь собрать воедино все долговые обязательства, если таковые отыщутся, ибо слыл в своем деле человеком вполне добропорядочным и исполнительным; он испытывал к узникам не больше злобы, чем мясник к своим жертвам, и так же как этот последний, взяв в руки нож, озабочен лишь тем, как бы ловчее нарезать тушу кусками, так и пристав, передавая посыльному свои поручения, помышлял лишь о том, чтобы не упустить случая вырезать из своей жертвы кусок посолиднее за освобождение под залог. Соображения о жизни или свободе человека ни тому, ни другому и в голову не приходят.

Глава 2, повествующая о товарищах Бута по несчастью

Прежде чем возвратиться к Амелии, читателю придется провести еще некоторое время с мистером Бутом в доме предварительного заключения судебного пристава Бондема, любезно уведомившего своего арестанта, что тот волен пользоваться любыми удобствами его заведения, как и все прочие содержащиеся в нем джентльмены.

Бут полюбопытствовал, кто они такие.

– Один из них, сударь, – ответствовал Бондем, – весьма известный сочинитель, или, как они его называют, писатель; он находится под арестом вот уже пять недель по причине иска, предъявленного одним книготорговцем примерно на одиннадцать фунтов; но он, однако же, надеется через день-другой выйти на волю, потому что уже насочинял на сумму своего долга. Он сейчас пишет не то для пяти, не то для шести книготорговцев сразу, и уж если как следует возьмется за дело, то может иногда за один день заработать шиллингов пятнадцать. У него, говорят, очень бойкое перо, но только он непрочь побездельничать. В иные дни часов пять попишет – и баста, но иногда бывает, сам тому свидетель, и больше шестнадцати кряду спины не разогнет.

– Вот как! – воскликнул Бут. – И каковы же плоды его трудов? Что именно он сочиняет?

– Да что хотите, – ответил Бондем. – То за всякие там исторические труды примется, что печатают отдельными выпусками,[215] или за всякие там стихи да еще поэмы, – так, что ли, они у вас называются? А то еще новости для всяких там ваших газет придумывает.

– Да, что и говорить, он и впрямь, я вижу, человек необыкновенный. Как же ему удается, сидя здесь, узнавать новости?

– Так он их сам придумывает, точно так же, как и всякие там парламентские речи для ваших журналов.[216] Он иногда их нам читает за стаканом пунша. Можете мне поверить, у него это так ловко получается, что все равно, как если бы ты сам присутствовал на заседании парламента… все насчет свободы и всяких там прав и английского государственного устройства. Что до меня, то я на сей счет помалкиваю, потому что вовсе не собираюсь совать свою голову в петлю, но, поверьте, он ясно мне доказал, что все у нас не так, как надо. Но что до меня, то я, конечно, всей душой за свободу.

– Но как же это согласуется с вашей должностью? – изумился Бут. – А я считал, мой друг, что вы как раз тем и живете, что лишаете людей свободы.

– Так ведь тут совсем другое дело, – воскликнул пристав, – ведь я этим занимаюсь волей закона; такие у меня обязанности. Как ни крути, а каждый обязан платить свои долги, иначе всему бы пришел конец.

Тогда Бут попросил пристава высказать свое мнение касательно свободы, на что тот после некоторого колебания воскликнул:

– О, это замечательная вещь, это превосходная вещь, как и наши английские законы!

Бут позволил себе тогда заметить, что, насколько ему известно, согласно прежним английским законам человека нельзя арестовать за долги, на что пристав ответил, что тогда были, наверно, очень скверные времена; «да и в самом деле, – продолжал он, – если человек не может на законном основании и по справедливости арестовать другого за долги, то что может быть хуже этого? И кроме того, сударь, вы, должно быть, ошибаетесь, потому что слыхано ли такое дело? Разве английское государственное устройство это не есть свобода? Так вот, и разве наше государственное устройство, если так можно выразиться… и разве не благодаря нашему государственному устройству, то есть, иначе говоря, благодаря закону и свободе и всякому такому прочему…

Увидя, что несчастный пристав совсем запутался в своих рассуждениях, Бут, сжалившись над ним, заявил, что тот прекрасно растолковал ему суть дела, и попросил рассказать ему о других джентльменах, его товарищах по несчастью; в ответ на это Бондем сказал ему, что у одного из его арестантов нет ни гроша за душой.

– Он, правда, называет себя джентльменом, – продолжал Бондем, – но, верьте слову, ничего благородного я за ним не замечал. За всю неделю, что он здесь у меня, он выпил вина не больше полбутылки. Если в ближайшие два дня он не найдет поручителя, который внес бы за него залог, я спроважу его в Ньюгейт; только вряд ли у него что получится; все считают, что он человек конченый. Дела у него пошли вкривь и вкось, он понес большие убытки и потерял все, а у него жена и семеро душ детей. На днях это семейство в полном составе пожаловало сюда и давай все реветь, что было мочи. Такую шайку нищих я, пожалуй, еще ни разу не видал; мне было даже как-то неловко видеть такой сброд у себя в доме. Брайдуэлл – вот единственное подходящее для них место. Во всяком случае, такому человеку, как вы, сударь, он, по моему мнению, не компания. Но у меня тут есть еще один арестант: вот он, смею думать, очень вам понравится. Вот уж кто действительно джентльмен так джентльмен – в полном смысле этого слова. И деньги тратит, как подобает истинному джентльмену. Он всего лишь три дня как угодил сюда, но, боюсь, что долго здесь не задержится. Поговаривают, правда, будто он игрок, но какое, собственно, мне, да и любому другому, до этого дело, если только человек ведет себя как джентльмен? Я всегда предпочитаю судить о людях по собственному впечатлению; так вот он, по моему мнению, может составить компанию самым нашим знатным лордам, потому что прекрасно одет и денег у него хоть отбавляй. Он угодил сюда не за долги, а по предписанию судьи за оскорбление действием, потому что констебли доставляют задержанных сюда.

Разглагольствования пристава были прерваны приходом стряпчего, которого верный Аткинсон, не теряя даром ни минуты, разыскал и послал на помощь своему попавшему в беду другу. Но прежде чем продолжить рассказ о капитане Буте, мы возвратимся к несчастной Амелии, о дальнейших злоключениях которой, если принять во внимание, при каких обстоятельствах мы ее оставили, добросердечный читатель желает, возможно, узнать с таким же нетерпением.

Глава 3, повествующая о несколько необычном поведении миссис Эллисон

Когда сержант ушел с намерением проводить миссис Эллисон к капитану, миссис Аткинсон, как читатель, наверно, помнит, отправилась вместе с мужем, чтобы привести к Амелии ее детей.

Увидя детей, Амелия, и без того встревоженная свалившейся на ее мужа бедой, еще больше опечалилась.

– Господи милосердный, – воскликнула она, – что ожидает, что станется теперь с этими несчастными, ни в чем не повинными малютками? И зачем только я родила их на свет, если им суждены лишь несчастья и невзгоды?

С этими словами она изо всех сил прижала детей к груди и залилась слезами.

В ответ на этот возглас отчаяния дети тоже тотчас расплакались. Мальчик, который был постарше и отличался куда большей смышленостью, решил, что отчаяние матери вызвано ее болезнью, о чем он слышал сегодня утром.

Узнав об опасениях ребенка, Амелия поспешила успокоить его, сказав, что она вполне здорова; тогда малыш ответил, что он очень рад выздоровлению. Амелия возразила ему на это, что она и раньше не чувствовала никакого недомогания. И тут простодушное дитя воскликнуло:

– Как же тогда людям не стыдно так обманывать? Ведь высокий дядя прибежал и сказал папе, будто вам сделалось очень плохо в лавке какой-то миссис, и папа вскочил и бросился бежать так быстро, что я боялся, как бы он не расшибся по дороге в лавку.

– Ах, негодяи, – воскликнула миссис Аткинсон, – вот, оказывается, на какую хитрость они пустились, чтобы заманить в ловушку вашего мужа!

– Заманить в ловушку? – повторил ребенок. – Как, разве кто-то заманил нашего папу в ловушку? Не может быть, чтобы этот нехороший лживый человек мог заманить папу в ловушку.

Амелия попросила миссис Аткинсон как-нибудь успокоить детей: услышанное надломило ее силы. Упав в кресло, она, уже не сдерживаясь более, дала волю своему отчаянию, чрезмерному для ее слабого здоровья.

Я не в состоянии описать словами последовавшую затем сцену, а посему мне остается только воззвать к сердцам читателей. Повиснув на шее матери, дети тщетно пытались утешить ее, в то время как миссис Аткинсон столь же безуспешно старалась успокоить их самих, шепча им, что все будет хорошо и что их отец скоро вновь будет с ними.

В конце концов благодаря увещеваниям миссис Аткинсон, а отчасти из-за тревоги о детях, но, возможно, более всего оттого, что слезы принесли ей облегчение, к Амелии вновь в какой-то мере возвратилось самообладание.

После этой горестной сцены и вплоть до той минуты, когда в дверях появилась вернувшаяся из арестного дома миссис Эллисон, ничего заслуживающего внимания здесь больше не произошло, а излишне растягивать сцены, рисующие человеческое горе, – задача для писателя чересчур тягостная; к тому же только читатели самого мрачного нрава будут ему благодарны за его труды.

Наконец, как мы уже сказали, появилась миссис Эллисон. Она вошла в комнату с веселым выражением лица, в данных обстоятельствах едва ли уместным. Усевшись в кресле, она сказала Амелии, что капитан чувствует себя прекрасно, держится молодцом и настоятельно просит жену тоже не падать духом.

– Полноте, сударыня, – продолжала миссис Эллисон, – зачем же так отчаиваться? Надеюсь, нам вскоре удастся избавить вашего мужа от всех затруднений. Он, правда, задолжал несколько больше, нежели я предполагала, однако можно найти способ вызволить его оттуда. Нельзя, конечно, не признать, что он вел себя несколько опрометчиво, когда, зная, чем это ему грозит, позволил себе уйти за пределы вольностей двора. Но, что теперь об этом толковать, – сделанного не поправишь. Конечно, послушайся он моего совета, этого бы не произошло, но ведь мужчины, как известно, всегда с норовом.

– Право же, это невыносимо! – воскликнула Амелия. – Можно ли спокойно слушать, как лучшего в мире человека осуждают за любовь ко мне?

– Будь по-вашему, не стану больше его осуждать, – ответила миссис Эллисон. – Уж поверьте, все, что я предлагаю, вызвано одним лишь желанием помочь ему, и если вы сделаете ради этого столько же, то он недолго пробудет под арестом.

– Если я сделаю столько же! – воскликнула Амелия. – Господи, да есть ли на свете такое средство, к которому бы я…

– Так вот, к вашему сведению такое средство на свете существует, – перебила ее миссис Эллисон, – и притом нисколько не затруднительное, и все-таки даю голову на отсечение, что, когда я скажу, в чем оно состоит, вы тотчас испугаетесь. Впрочем, вы ведь женщина достаточно рассудительная, так что я сама не пойму, почему мне кажется, что вы именно так себя поведете; ведь у вас, без сомнения, слишком много здравого смысла, чтобы воображать, будто вы своими стенаниями вызволите мужа из тюрьмы. Вы ведь и так уже, я вижу, почти выплакали свои глаза, а проку от этого пока что никакого. Между тем вы могли бы добиться желаемого куда более приятным способом, нежели жалобами и слезами.

– Что вы хотите сказать? – воскликнула Амелия. – Признаюсь, я не в силах догадаться, что вы имеете в виду.

– Что ж, прежде чем узнаете, сударыня, – ответила миссис Эллисон, – я считаю своим долгом уведомить вас, если это вам еще не известно, что сумма предъявленных ко взысканию с капитана исков достигает почти пятисот фунтов. Я бы охотно за него поручилась, но для таких денег одного моего поручительства будет недостаточно. А посему, вам следует, сударыня, хорошенько взвесить, насколько велика надежда, что вам удастся его оттуда вытащить, если только, разумеется, вы не предпочитаете, как, возможно, и поступили бы некоторые жены, чтобы он томился в тюрьме до конца своих дней.

При этих словах Амелия вновь залилась слезами, и весь ее облик свидетельствовал об искреннем безутешном горе.

– Ну вот, полюбуйтесь, опять вы за свое! – воскликнула миссис Эллисон. – Сударыня, пока вы предаетесь столь неумеренному горю, способны ли вы внять голосу рассудка? Я знаю, что совершаю непростительную глупость, принимая так близко к сердцу чужие дела. Мне также отлично известно, что я берусь за крайне неблагодарное дело, но я так люблю вас, дорогая миссис Бут, что не в силах видеть, как вы мучаетесь, и я вам помогу, если вы только послушаетесь меня. Но, прошу вас, настройтесь на более спокойный лад, и я даю вам слово, что в ближайшие два дня ваш муж будет на свободе. Послушайте, дитя мое, постарайтесь только вести себя как подобает решительной женщине и, несмотря на все случившееся, приходите вечером туда, куда вы обещали. Мне, по крайней мере, известен человек, который может и жаждет вам услужить.

Последнюю фразу миссис Эллисон произнесла шепотом, чтобы миссис Аткинсон, которая была в это время занята детьми, не могла ее услышать, однако Амелия ответила ей громко:

– Где же это я, как вы уверяете, обещала сегодня быть?

– Нет, нет, если вы об этом забыли, – вскричала миссис Эллисон, – я напомню вам об этом как-нибудь позже, а сейчас не возвратиться ли вам лучше домой? Служанка уже, должно быть, приготовила обед – не пообедаете ли со мной?

– Я и слушать не хочу ни о каких обедах, – воскликнула Амелия, – потому что и так уже сыта по горло.

– Как вам угодно, – уступила миссис Эллисон, – но, дорогая моя, позвольте мне хотя бы проводить вас домой. Мне бы не хотелось, – продолжала она шепотом, – говорить с вами кое о каких вещах в присутствии посторонних.

– А у меня, сударыня, нет от этой женщины решительно никаких тайн, – ответила Амелия. – Я всегда буду бесконечно ей обязана за те тайны, которые она мне поверила.

– Сударыня, – промолвила миссис Эллисон, – я вовсе не собираюсь препятствовать вашим обязательствам, напротив, я весьма рада тому, что вы столь многим обязаны этой даме и от души желала бы, чтобы и все прочие точно так же не забывали чем и кому они обязаны. Надеюсь, я не упустила не единой возможности выказать миссис Бут свою обязательность, как не упускала ее и в отношении других людей.

– Если под этими другими людьми вы, сударыня, имеете в виду меня, – воскликнула миссис Аткинсон, – то, признаюсь, я искренне верю, что вы намеревались обязать нас обеих услугой одного и того же свойства, и мне приятно сознавать, что благодаря мне эта дама не так сильно вам обязана, как я.

– Право, я что-то не могу взять в толк, сударыня, – вскричала миссис Эллисон, – на что вы, собственно говоря, намекаете? Уж не вознамерились ли вы, сударыня, в самом деле, меня оскорбить?

– Я вознамерилась, сударыня, если это только в моих силах, защитить невинность и добродетель, – твердо сказала миссис Аткинсон. – Не сомневаюсь, что только стремление любой ценой обречь их гибели могло побудить вас именно сейчас напомнить миссис Бут о данном ею обещании.

– От кого другого, но от вас, сударыня, я уж никак не ожидала подобного тона, – воскликнула миссис Аткинсон. – Да расскажи мне кто-нибудь другой о такой неблагодарности, я бы никогда этому не поверила.

– А ваше бесстыдство, – продолжала миссис Аткинсон, – вообще превосходит, мне кажется, всякое вероятие. Впрочем, стоит женщинам только однажды отбросить свойственную их полу скромность, как их наглость уже не знает преград.

– Вот уж никогда бы не поверила, – вскричала миссис Эллисон, – что человеческая природа способна на такое. Неужели это говорит женщина, которую я кормила, одевала, поддерживала? Да ведь если вы сейчас не нуждаетесь в самом насущно необходимом, то единственно благодаря моей доброте и заступничеству.

– Да, все это правда, – отозвалась миссис Аткинсон, – но ко всем этим благодеяниям следует еще прибавить билет на маскарад. Могла ли я представить, сударыня, что у вас хватит смелости в моем присутствии уговаривать другую женщину пойти на свидание в то же самое место и с тем же самым человеком? Впрочем, прошу прощения, вы не такая уж смелая, как можно было подумать. Ведь вы все же старались, чтобы я ничего не узнала об этом свидании, и ваш умысел стал мне известен лишь по счастливой случайности; видимо, все же существуют ангелы-хранители, оберегающие невинность и добродетель, хотя могу свидетельствовать – я на своем опыте убедилась, – что они не всегда бывают так бдительны.

– Вы даже не стоите того, чтобы отвечать вам, – сказала миссис Эллисон, – и я ни минуты не останусь больше в одной с вами комнате. Так что вам, миссис Бут, придется сделать выбор: либо вы, сударыня, пойдете со мной, либо предпочтете остаться в обществе этой особы.

– Ну, если так, сударыня, – ответила миссис Бут, – то мне нет надобности слишком долго над этим размышлять, – я предпочитаю остаться здесь.

Тогда, бросив на обеих женщин негодующий взгляд и произнеся краткую, но изобилующую оскорбительными выпадами тираду по адресу миссис Аткинсон, содержавшую, впрочем, и косвенные намеки на неблагодарность бедной Амелии, миссис Эллисон устремилась прочь из этого дома и поспешила в свое обиталище в таком душевном состоянии, в какое Фортуна никогда, я полагаю, не ввергает человека невинного.

И в самом деле, любому читателю, который возьмет на себя труд сравнить положение, в котором находились тогда Амелия и миссис Эллисон, станет очевидно, как много у нищеты преимуществ по сравнению с пороком. Первую судьба, казалось, преследовала со всей той злобой, на какую только способна. Она подвергала Амелию самым мучительным испытаниям и в довершение всего насильственно вырвала ее из объятий мужа – главной ее отрады; и тем не менее, ее горе, сколь ни было оно мучительным, все же не терзало ее острой болью, и многое служило ей при этом утешением. Как ни тяжело было положение Амелии, оно все же не было совершенно безысходным, ибо едва ли какие-нибудь жизненные обстоятельства можно счесть таковыми. Находчивость и трудолюбие, удача и друзья нередко помогают выбраться из самых бедственных обстоятельств, сменяя их благоденствием. Вот на это Амелия собственно и уповала в жизни, а незапятнанная добродетель и невинность служили ей надежнейшей порукой блаженства на небесах. Тогда как душа миссис Эллисон была вся охвачена бешенством и смятением; гнев, месть, страх и гордыня, словно разъяренные фурии, впились в ее мозг и терзали грудь разочарованием и стыдом. Утрата доброго имени, обычно невозвратимая, – такова была грозившая ей участь, а затем и неизбежное следствие этого – утрата друзей; все на этом свете представлялось ей ужасным и безотрадным, а нескончаемые муки, ожидавшие ее на том, довершали эту мрачную перспективу.

А посему, достойный мой читатель, утешайся тем, что, как бы скудно ни дарила тебя судьба всякими благами, обладание самым ценным из них – невинностью – всегда в твоей власти, и хотя Фортуна вольна обрушить на тебя испытания, она не в силах без твоего на то согласия сделать тебя полностью и безвозвратно несчастным.

Глава 4, содержащая, помимо прочих материй, рассказ о примерном поведении полковника Джеймса

Как только миссис Эллисон удалилась, миссис Аткинсон принялась было, как только могла, утешать и успокаивать Амелию, но та сразу же ее прервала:

– Дорогая моя, если бы вы знали, как мне стыдно, что я позволила себе так предаться своему горю, не подумав, чего это будет стоить вам. Единственное, что может хоть немного оправдать меня, это неожиданность всего случившегося; будь у меня время призвать на помощь всю свою решимость, тогда, я надеюсь, вы увидели бы, что я гораздо более способна владеть собой. Я знаю, сударыня, что вследствие своей непростительной несдержанности повинна во многих прегрешениях. Во-первых, я прегрешила против воли и желания Всевышнего, ибо все, что случается с людьми, происходит не иначе, как с Его соизволения; во-вторых, сударыня, если только возможно усугубить такую вину, я поступила против законов дружбы и приличия, свалив частично бремя моего горя на ваши плечи, и, наконец, я согрешила против здравого смысла, который должен был подсказать мне, что, вместо безвольных, горьких жалоб на свои несчастья, следует собрать все свои душевные силы, чтобы преодолеть их. Я потрясена собственным безрассудством; я решила оставить детей под вашим присмотром и, не медля ни минуты, пойти к мужу. Ведь я могу его утешить. Я могу ему помочь, могу облегчить его участь. Для меня больше нет на свете ничего такого, что я сочла бы для себя непосильным.

Миссис Аткинсон отнеслась к словам приятельницы с полным пониманием и одобрением, за вычетом того, что она сказала о себе, и в ее мнении об Амелии, высказанном чрезвычайно учтиво, заключалась, на мой взгляд, немалая доля истины; что же до решения Амелии тотчас отправиться к мужу, то миссис Аткинсон попыталась ее отговорить и просила ее, по крайней мере, повременить хотя бы до возвращения сержанта. Затем она напомнила Амелии, что уже пять часов вечера, а между тем за весь день та выпила лишь стакан чая, а посему миссис Аткинсон предложила приготовить ей на обед цыпленка или что-нибудь другое, что ей более всего по вкусу.

Поблагодарив свою приятельницу, Амелия сказала, что миссис Аткинсон может подать к столу все, что ей угодно, а она охотно составит ей компанию, «но, если я ничего не буду есть, – продолжала она, – не подумайте ничего дурного: причиной тому будет лишь отсутствие аппетита, потому что, поверьте, мне сейчас все одинаково безразлично. Беспокоюсь я только о моих несчастных малютках – ведь они не привыкли так долго поститься. Одному Богу известно, какая участь им теперь уготована».

Призвав Амелию не терять надежды на лучшее, миссис Аткинсон велела служанке позаботиться о детях.

В это время неожиданно явился лакей от миссис Джеймс, вручивший Амелии записку от полковника, просившего капитана Бута и его жену пожаловать к ним послезавтра на обед. Амелия была поначалу несколько этим смущена, но, поразмыслив немного, отправила миссис Джеймс письмо, в котором кратко сообщила ей обо всем случившемся.

А вскоре после этого честный сержант, который за весь этот день едва ли присел отдохнуть, принес Амелии небольшое письмо от мужа, клятвенно ее уверявшего, что он бодр и чувствует себя прекрасно; он настоятельно просит ее лишь об одном – побольше заботиться о себе; если только она выполнит его просьбу, тогда, он верит, настанет скоро день, когда они будут счастливы. Бут намекал также, что надеется на помощь милорда, обещанием которой ему, видимо, морочила голову миссис Эллисон, и эти последние строки отравили Амелии всю радость от предыдущих.

Только было Амелия, сержант и его жена сели подкрепить свои силы холодной закуской: дамы – холодным цыпленком, а сержант – двумя фунтами холодной говядины, принесенной из ближайшей таверны, как раздался сильнейший стук в дверь и в комнату вошел полковник Джеймс. После обычных при встрече приветствий полковник сообщил Амелии, что ее письмо было принесено миссис Джеймс в то время, когда они обедали, и как только жена показала письмо ему, он тотчас встал из-за стола, попросил у гостей прощения и, наняв портшез, направился сюда. Слова полковника были исполнены живейшего участия, он умолял Амелию не тревожиться, ибо не пожалеет усилий, только бы помочь ее мужу. В заключение он сказал, что его жена просила передать Амелии приглашение переехать к ним, и стал самым настойчивым образом убеждать ее согласиться.

Амелия от всей души поблагодарила полковника за участие и все его любезные предложения, однако просила не настаивать на ее переезде к ним. Она сослалась на то, что не может оставить детей, а равным образом не допускает и мысли о том, чтобы своим переездом доставить им столько хлопот; и хотя полковник всячески убеждал ее, что миссис Джеймс будет в такой же мере чрезвычайно рада ее детям, как и ей самой, и даже стал ее умолять, но Амелия упорно стояла на своем.

На самом деле Амелия так привязалась к миссис Аткинсон, что не могла и подумать о том, чтобы лишиться ее общества и поддержки в такую трудную для себя минуту, ни тем более предпочесть ей общество миссис Джеймс, к которой она в последнее время испытывала немалую неприязнь.

Убедившись в тщетности своих попыток уговорить Амелию принять его приглашение, полковник в конце концов перестал на этом настаивать. Тогда он вынул банковый билет на сумму в пятьдесят фунтов со словами:

– Надеюсь, сударыня, вы меня не осудите, если я скажу, что ваш отказ переехать в мой дом объясняю не обидой и гневом на меня, а неприязнью к моей жене, которую, что и говорить, не назовешь самой милой из женщин (не всем мужчинам, – прибавил он со вздохом, – везет так, как капитану Буту). А посему, прошу вас, окажите мне честь, приняв этот пустяк; мой долг настоять на этом, чтобы по возможности облегчить ваше пребывание здесь… Надеюсь, сударыня, вы не откажете мне в таком счастье.

С этими словами он вложил банковый билет ей в руку, присовокупив, что за честь дотронуться до нее стоит заплатить сумму в сто раз большую.

– Полковник Джеймс, – воскликнула Амелия, вся вспыхнув, – я право, не знаю, как мне поступить и что мне сказать вам, настолько я смущена вашей добротой. Могу ли я, зная, сколь многим мистер Бут уже обязан вашему великодушию, согласиться с тем, чтобы вы увеличивали новыми благодеяниями тот долг, который мы и без того никогда не сумеем возместить?

Полковник тут же ее прервал, сказав, что она заблуждается относительно того, кто из них кому обязан, потому что если дарить высочайшее счастье – это значит обязывать, то тогда именно он обязан ей за согласие принять его помощь.

– И поверьте, сударыня, – продолжал он, – если эта ничтожная сумма или даже значительно большая хоть сколько-нибудь облегчит ваше положение, я почту себя счастливейшим из людей, коль скоро мог ее предоставить, а вас, сударыня, – моей величайшей благодетельницей за то, что вы согласились ее принять.

Амелии не оставалось ничего другого, как положить банковый билет в карман. В ходе дальнейшей беседы с обеих сторон было произнесено немало любезных слов, но особенно следует отметить то, что в то время как у Амелии имя мужа почти не сходило с языка, полковник ни разу о нем и не заикнулся; Амелия, казалось, хотела, насколько это возможно, представить дело так, что все благодеяния полковника совершены ради ее мужа, а он чрезвычайно деликатно пытался внушить ей, что главной и даже единственной целью всех его действий было ее счастье.

В первые минуты после появления полковника Амелия нисколько не сомневалась в том, что он намерен тотчас же пойти к ее мужу, поэтому не сумела скрыть своего изумления, когда он намекнул, что собирается проведать Бута лишь следующим утром. Заметив это, полковник сказал:

– Впрочем, как бы это ни было для меня сегодня неудобно, но ради того, чтобы сделать вам приятное, я, если это вам угодно, готов пойти к нему хоть сегодня вечером.

– Мой муж, конечно, не допустил бы и мысли о том, чтобы подвергать вас какому-нибудь неудобству ради своего удовольствия, – ответила на это Амелия, – но коль скоро вы готовы на это ради меня, то с моей стороны будет простительно сказать, что я ничего так не желаю, как доставить ему столь огромную радость, которую, я знаю, он испытает при встрече с таким другом, как вы.

– В таком случае, сударыня, – воскликнул полковник, – ради того, чтобы доказать вам, что я ничего так не желаю на свете, как доставить вам удовольствие, я отправлюсь к нему тотчас же.

Амелия вспомнила в эту минуту о сержанте и сказала полковнику, что в этом же доме живет его старый знакомый, сержант, служивший с ним еще в Гибралтаре, который и проводит его к мужу. Она тут же попросила позвать сержанта, и тот пришел засвидетельствовать свое почтение полковнику, который, конечно же, его узнал. Поскольку Амелия старалась как могла поторопить их, они не стали мешкать с уходом.

Как только они ушли, к Амелии возвратилась миссис Аткинсон, которой она и рассказала о проявленной только что полковником щедрости; ее сердце было настолько переполнено благодарностью, что она не в силах была сдержать своих чувств. Заодно она рассказала также и всю историю их знакомства и то, как дружески полковник относился всегда к ее мужу и во время их службы за границей, и здесь, в Англии, и в заключение объявила, что считает его самым великодушным человеком на свете.

Миссис Аткинсон согласилась с мнением Амелии и сказала, как радостно ей сознавать, что еще существуют такие люди. А потом они сели пить чай вместе с детьми, и на сей раз темой их беседы было не злословие, а похвалы, и предметом этих похвал бы не кто иной, как полковник Джеймс, причем обе дамы, казалось, соревновались друг с другом в восхищении его добротой.

Глава 5

Рассуждения касательно сочинителей

Оставя Амелию в самом отрадном положении, на какое только можно было надеяться, после того как самая жестокая нужда отступила, а сердце преисполнилось самых радужных надежд на дружеское участие полковника, мы возвратимся теперь к Буту, удостоившемуся после ухода стряпчего визита того великого сочинителя, который с таким респектом упоминался в нашей второй главе.

Бут (как читатель, возможно, соблаговолит припомнить) был весьма изрядно знаком с писателями древности; хотя его отец и предназначал сына для воинского поприща, но отнюдь не считал, что тот должен вследствие этого вырасти невеждой. Отец Бута, судя по всему, не разделял мнения, будто некоторые познания в латыни или греческом непременно сделают его сына педантом или трусом. Памятуя, видимо, также о том, что солдатская жизнь – это обычно жизнь праздная, он мог считать, что в свободные часы офицеру, чей полк стоит на летних квартирах где-нибудь в провинции, будет не менее полезно посидеть над книгой, нежели слоняться по улицам, убивать время в кофейнях, напиваться в таверне или трудить мозги над тем, как бы совратить и сбить с пути побольше простодушных и невежественных деревенских девиц.

Итак, Бута можно было вполне считать (по крайней мере для своего времени) человеком образованным, а посему он решил побеседовать с упомянутым выше сочинителем на литературные темы.

– Судя по всему, сударь, – начал он, – самым величайшим юмористом из всех, кто подвизался в этой области, является, по единодушному мнению критиков, доктор Свифт.[217] И я действительно согласен с тем, что он обладал самым восхитительным талантом для такого рода сочинений; так что если Рабле[218] и был его учителем, то это, я считаю, лишь доказывает справедливость греческой пословицы, согласно которой ученик нередко превосходит своего учителя. Что же касается Сервантеса,[219] то мне кажется, что у нас нет каких-нибудь оснований сравнивать их, ибо хотя Поуп и хвалит Свифта за то, что он принимает серьезную мину, как Сервантес, однако…

– Да, да, я помню эти строки! – воскликнул сочинитель, -

В каком бы облике ты не явил пример:

Декан, Суконщик, Бикерстаф иль Гулливер,

Сервантеса ль серьезный примешь вид,

Иль хохотом Рабле твоя строка звучит…[220]

– Вы угадали, сударь, я имел в виду именно эти строки, – подхватил Бут, – но, хотя я и согласен с тем, что доктор снисходил иногда до подражания Рабле, я что-то не припомню в его сочинениях ни единого места, свидетельствующего о попытке следовать за Сервантесом. Был, однако, один автор, писавший в точно такой же манере, как и Свифт, и вот как раз его, я убежден, он изучал более всех других… вы, надо полагать, догадываетесь, что я имею в виду Лукиана.[221] Вот за кем Свифт, по моему убеждению, следовал, но только следовал на почтительном расстоянии, как, по правде сказать, и все прочие писатели, творившие в том же роде, потому что никому еще пока, я считаю, не удалось стать с Лукианом вровень. Поэтому я, конечно, полностью согласен с мистером Мойлом,[222] когда он в своем «Рассуждении о веке Филопатриса» называет его «несравненным Лукианом»; и он, я думаю, останется несравненным до тех пор, пока будет существовать язык, на котором он писал. Какой неподражаемый образчик юмора его «Петух»![223]

– Ну, как же, я прекрасно это помню, – воскликнул сочинитель, – его история про петуха и быка действительно очень хороша.

При этих словах Бут с изумлением воззрился на сочинителя и осведомился, о каком быке он ведет речь.

– Сказать по чести, я это не очень хорошо помню. Ведь сколько времени прошло с тех пор, как я это читал. Но когда-то я изучил Лукиана вдоль и поперек, правда, это было еще в школе, а с тех пор редко когда его перечитывал. К слову сказать, сударь, – продолжал он, – а какого вы мнения о его «Фарсалии?» Ведь перевод мистера Роу[224] в самом деле хорош, не правда ли?

– Мы, похоже, говорим с вами о разных писателях, – ответил на это Бут. – «Фарсалия», которую перевел мистер Роу, написана Луканом, а я говорил о Лукиане, греческом писателе, который, по моему мнению, величайший юморист из всех когда-либо писавших в этом роде.

– Еще бы, – воскликнул сочинитель, – какое в этом может быть сомнение! Вы совершенно правы – отличный писатель! Переводы его сочинений были бы, мне кажется, нарасхват!

– Не берусь это утверждать, – ответил Бут, – скажу лишь, что Лукиану в хорошем переводе цены бы не было. Мне как-то попался один перевод, изданный мистером Драйденом, но выполненный другими,[225] и притом, надо заметить, из рук вон плохо: они во многих местах исказили смысл Лукиана и ни в одном не сохранили дух оригинала.

– Очень жаль, – заметил сочинитель. – А скажите, сударь, существует ли хороший французский перевод?

Бут ответил, что он этого не знает, но очень на сей счет сомневается, потому что ему еще ни разу не доводилось видеть хороший перевод с греческого на этот язык.

– По правде сказать, – продолжал он, – мне сдается, что французские переводчики пользуются обычно не оригиналом, а только лишь латинским переводом,[226] а эти последние, насколько я могу судить по тем немногим греческим авторам, которых я читал на латыни, выполнены отвратительно. Поскольку английские переводчики пользуются большей частью именно французскими переводами, то нетрудно себе представить, насколько эти копии с плохих копий способны сохранить дух оригинала.

– Черт возьми, я вижу, вас не проведешь! – воскликнул сочинитель. – Как хорошо, что книгопродавцы не отличаются вашей догадливостью. Однако разве положение может быть иным, если принять во внимание, сколько они нам платят за страницу? Ведь греческий язык, согласитесь, сударь, куда как труден, и очень мало кто из пишущей братии способен читать на нем без хорошего словаря. К тому же, сударь, если бы мы стали тратить время на то, чтобы доискиваться истинного смысла каждого слова, то джентльмену не удалось бы заработать таким образом даже на хлеб и сыр. Разумеется, если бы нам платили, как мистеру Поупу за его Гомера,[227] вот тогда было бы совсем другое дело… Не правда ли, сударь, вот уж действительно самый лучший на свете перевод?

– Если говорить начистоту, – возразил Бут, – то я считаю, что хотя это, без сомнения, возвышенный пересказ и в своем роде прекрасная поэма, однако уж никак не перевод. К примеру, в самом начале Поуп не передал подлинной силы автора. В первых пяти строках Гомер обращается к музе, а в конце пятой строки приводит объяснение:

Διός δ έτελείετο βουλή.[228]

Ведь если эти события, – продолжал Бут, – произошли по воле Юпитера, тогда их истинные причины, как он предполагает, известны одним только богам. Переводчик же не обратил на это никакого внимания, как будто этого слова там вообще нет.

– Весьма возможно, что вы правы, – ответил сочинитель, – но я очень уж давно не читывал оригинала. Вероятно, Поуп в данном случае следовал за французским переводом. Я еще, помню, обратил внимание на то, что в примечаниях он то и дело ссылается на мадам Дасье и мосье Евстафия,[229]

К этому времени Бут получил уже достаточно ясное представление о познаниях своего собеседника в древнегреческой словесности; не пытаясь поэтому наставлять его на путь истинный, Бут заговорил о латинских авторах:

– Поскольку вы, сударь, упомянули в разговоре перевод «Фарсалии», сделанный мистером Роу, – сказал он, – я хотел спросить, помните ли вы, как он передал вот это место в характеристике Катона?

…Venerisque huic maximus usus

Progenies; urbi Pater est, urbique Maritus.[230]

Боюсь, что смысл этих строк понимают обычно неправильно.

– Признаюсь, сударь, я этого места не помню, – замялся сочинитель. – А как вы сами считаете, какой здесь заключен смысл?

– Сдается мне, сударь, – заметил Бут, – что в этих словах: Urbi Pater est, urbique Maritus – Катон представлен как отец и муж города Рима.

– Совершенно справедливо, сударь, – согласился сочинитель, – и это поистине прекрасно. Не только отец своей родины, но еще и ее муж; в самом деле, до чего возвышенно!

– Простите, сударь, – перебил Бут, – но я-то как раз считаю, что у Лукана здесь совсем другой смысл. Если вы соблаговолите вдуматься в контекст, то увидите, что, похвалив Катона за умеренность в еде и одежде, автор переходит к любовным утехам, которые, как говорит поэт, Катон позволял себе главным образом для продолжения рода, и тут он добавляет: Urbi Pater est, urbique Maritus; то есть, что Катон становился отцом и мужем только для блага родного города.[231]

– Готов поклясться, что вы тут совершенно правы, – воскликнул сочинитель, – я как-то, признаться, над этим не задумывался. Так получается намного лучше, чем в переводе. Urbis Pater est… и как там еще дальше?… ах, да… Urbis Maritus. Тут вы, сударь, без сомнения, правы.

Теперь Бут, надо полагать, уже вполне удостоверился в том, сколь глубокими познаниями обладал сочинитель, но ему, однако, же хотелось еще немного его испытать. Бут спросил поэтому собеседника, какого он мнения о Лукане в целом и к писателям какого ранга его причисляет.

Такой вопрос привел сочинителя в некоторое замешательство; чуть поколебавшись, он ответил:

– Я считаю, сударь, что он, несомненно, превосходный писатель и замечательный поэт.

– Полностью разделяю ваше мнение, – согласился Бут, – однако к какому именно рангу писателей вы бы его причислили? За каким поэтом вы бы его поместили?

– Дайте подумать, – произнес сочинитель. – К какому рангу писателей я его причисляю? За каким поэтом я бы его поместил? В самом деле, за каким, гм… Ну, а вы сами, сударь, где бы его поместили?

– Что ж, – воскликнул Бут, – хотя Лукана никоим образом нельзя поместить в одном ряду с поэтами такого ранга, как Гомер, Вергилий или Мильтон, но для меня совершенно ясно, что он первый среди писателей второго ранга, таких, как Стаций[232] или Силий Италик,[233] которых он и превосходит; и хотя, конечно, я признаю, что у каждого из них есть свои достоинства, но все же эпическая поэма была недоступна дарованию любого из них. Признаться, мне часто приходило на ум, что если бы Стаций, например, ограничил себя той же областью, что и Овидий или Клавдиан, он больше бы преуспел, потому что его «Сады», на мой взгляд, намного лучше его «Фиваиды».

– Сдается, что и у меня сложилось прежде такое же мнение, – сказал сочинитель.

– По какой же причине вы его потом переменили? – осведомился Бут.

– А я его потом и не менял, – ответил сочинитель, – просто, сказать вам начистоту, у меня сейчас насчет таких материй вообще нет никакого мнения. Я не очень утруждаю свои мозги поэзией, ведь в наше время такие труды совсем не поощряются. Прежде бывало, конечно, что я сочинял иногда одно-два стихотворения для журналов, но больше заниматься этим не намерен: затраченное на поэзию время совсем не окупается. Для книготорговцев страница есть страница, а уж что там на этой странице – стихи или проза – им все равно, хотя джентльмену вовсе не все равно, над чем трудиться, точно так же, как портному – над кафтаном простым или отделанным дорогим шитьем. Ведь рифма – дело нелегкое, рифма – вещь неподатливая. Не раз бывало, что над иным куплетом корпишь больше, чем над речью представителя оппозиции в парламенте, а ведь с каким восхищением ее потом перечитывают по всему королевству.

– Весьма обязан вам за то, что вы открыли мне глаза, – воскликнул Бут, – ведь я, признаться, до сего дня об этом даже и не подозревал. Я пребывал на сей счет в полном неведении и думал, что публикуемые в газетах речи и в самом деле написаны самими ораторами.

– Так вот, знайте же теперь, что некоторые из них и могу сказать, не хвастаясь, самые лучшие, – вскричал сочинитель, – вышли из-под моего пера! Впрочем, судя по всему, я скоро брошу это занятие, если только мне не станут платить больше, чем сейчас. По правде говоря, единственная отрасль в нашем деле, на которую еще стоит сейчас тратить силы, – это сочинение романов. Подобного рода товар пользуется в последнее время на рынке таким успехом, что книготорговец редко когда опасается на нем прогадать. А ведь что может быть легче, нежели сочинять романы: их можно строчить почти с такой же быстротой, с какой вы умеете водить пером по бумаге, а если вы еще малость сдобрите это сплетней и оскорбительными намеками по адресу людей, пользующихся ныне известностью, тогда успех вам наверняка обеспечен.

– Клянусь, сударь, – воскликнул Бут, – беседа с вами оказалась для меня в высшей степени поучительной. Мне и в голову не приходило, что в писательском ремесле все так поставлено на деловую ногу, как вы это мне сейчас объяснили. Похоже на то, что изделия пера и чернил, того гляди, станут у нас в Англии самым ходким товаром.

– Увы, сударь, – ответил сочинитель, – этого добра теперь больше, чем надо. Рынок сейчас переполнен книгами. Заслуги на этом поприще не находят себе ни поддержки, ни покровительства. Вот уже пять лет, как я обиваю пороги и хлопочу о подписке на мой новый перевод «Метаморфоз» Овидия с пояснительными, историческими и критическими комментариями, и за это время едва набрал каких-нибудь пятьсот желающих.

Упоминание об этом переводе несколько озадачило Бута – и не только потому, что минутой ранее его собеседник утверждал, что намерен распроститься с благозвучными музами, но также еще и потому, что, судя по впечатлениям, вынесенным им из предшествующего разговора, он едва ли мог ожидать, что услышит о желании собеседника переводить кого-нибудь из латинских поэтов. Бут решил поэтому еще немного расспросить бойкого щелкопера и вскоре полностью убедился в том, что его собеседник имеет точно такое же представление об Овидии, как и о Лукане.

А в завершение сочинитель извлек из кармана целую пачку листков, призывающих подписаться на его опус, а также квитанций и, обращаясь к Буту, сказал:

– Хотя место, в котором мы с вами, сударь, находимся, не слишком-то подходит для того, чтобы обращаться к вам с такого рода просьбами, а все же, быть может, вы не откажетесь помочь мне, положив в свой карман несколько этих листков.

Бут только начал было извиняться, как в камере появились сопровождаемые судебным приставом полковник Джеймс и сержант Аткинсон.

Для человека, попавшего в беду, а тем более очутившегося в положении Бута, неожиданное появление любимого друга – ни с чем несравнимая радость не только потому, что оно пробуждает у несчастного надежду на облегчение его участи, но просто как свидетельство искренней дружбы, едва ли допускающее хотя бы тень сомнения или подозрений. Подобный поступок друга вознаграждает нас за все повседневные невзгоды и страдания, и нам следует считать себя в выигрыше, получив такую возможность удостовериться в том, что мы обладаем одним из самых ценных человеческих достояний.

При виде полковника Бут до того обрадовался, что выронил листки с предложениями о подписке, которые сочинитель ухитрился таки сунуть ему в руки, и разразился потоком самой пылкой благодарности своему другу, который держался чрезвычайно достойно и произнес все, что приличествует произнести в подобном случае.

По правде сказать, полковник, судя по всему, не был так растроган дружеской встречей, как Бут или сержант, чьи глаза невольно увлажнились во время этой сцены. Хотя полковник несомненно отличался щедростью, однако чувствительность была отнюдь не свойственна его натуре. Душа полковника была выкована из того твердого материала, из которого в прежние времена Природа выковывала стоиков, а посему горести любого из людей не могли произвести на нее особого впечатления. Если для человека с таким характером не слишком много значит опасность, – он готов драться за того, кого называет своим другом, а если для него мало что значат деньги, то он охотно поделится ими, но на такого друга никогда нельзя полностью положиться, ибо достаточно только вторгнуться в его душу какой-нибудь страсти, как дружба тотчас отступает на второй план и улетучивается. Человек же по натуре своей отзывчивый, которого чужие несчастья действительно трогают, будет стараться облегчить их ради самого себя, и в такой душе дружба будет часто одерживать верх над любой другой страстью.

Однако поведение полковника, какими бы побуждениями это не объяснялось, было и впрямь любезным; во всяком случае таким оно показалось сочинителю, который, улучив удобный момент, изъявил Джеймсу свое восхищение в чрезвычайно цветистых выражениях, чему читатель едва ли удивится, припомнив, что тот набил руку на составлении парламентских речей, как едва ли удивится и тому, что вскоре, решив не упускать такую благоприятную возможность, сочинитель сунул полковнику предложение о подписке, держа в то же время наготове и квитанцию.

Полковник, взяв и то, и другое, дал сочинителю взамен гинею, за что тот, отвесив полковнику низкий поклон, весьма церемонно откланялся, сказав напоследок:

– Полагаю, джентльмены, что вам есть о чем поговорить наедине; позвольте, сударь, пожелать вам как можно скорее выбраться отсюда, а также поздравить вас с тем, что у вас такой знатный, такой благородный и такой щедрый друг.

Глава 6, напоминающая скорее сатиру, нежели панегирик

Полковник все же полюбопытствовал у Бута, как зовут джентльмена, который так легко и искусно выманил у него, или, выражаясь грубее, нагрел его на целую гинею. Бут ответил, что не знает его имени, но знает только, что другого такого бесстыжего и невежественного пройдоху ему еще не доводилось встречать и что, если верить россказням этого писаки, он создал самые удивительные творения литературы нынешнего века.

– Быть может, – продолжал Бут, – мне не пристало осуждать вас за щедрость, но только я убежден, что у этого малого решительно нет ни достоинств, ни дарований, и вы подписались на самую невежественную галиматью из всего, что когда-либо печаталось.

– А меня нисколько не занимает, что он там собирается печатать, – воскликнул полковник. – Не приведи меня Бог читать хотя бы половину того вздора, на который я подписываюсь.

– А не задумывались ли вы над тем, – сказал Бут, – что, поощряя без всякого разбора всех подвизающихся на этом поприще, вы на самом-то деле наносите обществу вред? Содействие подпискам на труды подобных невежд приводит к тому, что публика начинает испытывать пресыщение и отказывается помогать людям, действительно того заслуживающим; и в то же время вы споспешествуете тому, что мир все более наводняется не только откровенной дребеденью, но также и всякого рода пасквилями, пошлостью и непристойностями, которыми так изобилует литература нынешнего века и с помощью которых орда бездарных писак пытается возместить отсутствие таланта.

– Фуй, – воскликнул полковник, – да мне нет до этого никакого дела! Даровитый он или бездарный – по мне так все одно; а вот у меня есть один знакомый, притом человек чрезвычайно остроумный, так он даже считает, что чем больше в книге вздора, тем лучше, потому что ему тогда наверняка будет над чем посмеяться.

– Прошу прощения, сударь, – вмешался сержант, обратясь к Буту, – но я бы попросил вашу милость хоть немного поразмыслить о собственных делах, тем более что час уже поздний.

– А ведь сержант прав, – согласился полковник. – Что вы намерены предпринять?

– Право же, полковник, я совершенно не представляю себе, что мне делать. Мое положение кажется мне настолько безнадежным, что я по мере сил стараюсь о нем не задумываться. Если бы от этого страдал лишь я один, то мне кажется, что я мог бы отнестись ко всему довольно философски, но стоит мне только подумать о тех, кому предстоит разделить со мной мою участь… о моих любимых малютках и лучшей, достойнейшей и благороднейшей из женщин… Простите меня, мой дорогой друг, но эти чувства выше моих сил, я становлюсь от них малодушным, как женщина; они доводят меня до отчаяния, до безумия.

Полковник посоветовал Буту взять себя в руки и сказал, что отчаянием делу не поможешь и потерянных денег не вернешь.

– Я же со своей стороны, дорогой Бут, – продолжал он, – готов, как вам, должно быть, прекрасно известно, услужить вам всем, чем только могу.

Бут с жаром ответил на это, что у него и в мыслях не было рассчитывать на какие-нибудь новые милости полковника, потому-то он и решил не сообщать ему ничего о своих несчастьях.

– О, нет, дорогой друг, – воскликнул он, – я и без того уже слишком многим вам обязан! – и тут последовал новый поток благодарности, пока полковник не остановил Бута и не попросил назвать сумму долга или долгов, из-за которых тот угодил в столь ужасное место.

Бут ответил, что точную цифру назвать он не может, но боится, что долг превышает четыреста фунтов.

– Вы должны только триста фунтов, сударь, – воскликнул сержант, – и если сумеете раздобыть триста фунтов, то сейчас же окажетесь на свободе.

Не уловив подлинного смысла слов великодушного сержанта (боюсь его не понял и читатель), Бут ответил, что тот заблуждается; при подсчете долгов оказалось, что сумма превышает четыреста фунтов; более того, если судить по предъявленным ко взысканию искам, которые показал ему пристав, то получится даже еще большая сумма.

– Должны ли триста или четыреста, не имеет никакого значения, – воскликнул полковник, – вам необходимо позаботиться сейчас лишь об одном – внести залог, а потом у вас будет время испытать своих друзей: я думаю, что вы могли бы получить роту где-нибудь за границей, а я ссудил бы вас для этого деньгами в счет половины вашего будущего жалованья; пока же я охотно готов стать одним из ваших поручителей.

Пока Бут изливал свою благодарность за проявленное к нему участие, сержант побежал вниз за судебным приставом, с которым вскоре и возвратился.

Услыхав, что полковник изъявил готовность поручиться за его узника, пристав весьма угрюмо заметил:

– Предположим, сударь, что так, ну, а кто будет вторым поручителем? Вам, я полагаю, известно, что их должно быть двое; и, кроме того, мне надобно время, чтобы разузнать о них.

– Полагаю, сударь, обо мне известно, – ответил на это полковник, – что я достаточно состоятельный человек, чтобы поручиться и за значительно большую сумму, нежели вы намерены взыскать с этого джентльмена, но если по вашим правилам требуются два поручителя, то этим вторым будет сержант.

– А я, сударь, не имею чести знать ни вас, ни сержанта, – отрезал Бондем, – так что если вам угодно поручиться за этого джентльмена, то я должен сначала навести о вас справку.

– Что ж, для того, чтобы разузнать обо мне, вам не понадобится слишком много времени, – сказал полковник, – я могу хоть сейчас послать за несколькими судейскими, которые, полагаю, вам известны, и они рассеют ваши сомнения; примите, однако же, во внимание, что час уже поздний.

– Вот именно, сударь, – ответил Бондем, – сейчас уже слишком поздно, чтобы взять капитана на поруки.

– Что вы имеете в виду, говоря «слишком поздно»? – вскричал полковник.

– Я имею в виду, сударь, что должен прежде справиться на сей счет в канцелярии шерифа, которая сейчас закрыта, потому что, если даже за вашего капитана поручится сам лорд-мэр и все олдермены, я и тогда не выпущу его, пока не справлюсь в канцелярии шерифа.

– То есть, как это, сударь! – воскликнул полковник. – Выходит, английский закон так мало заботится о свободе подданного, что позволяет таким молодчикам, как вы, держать человека под стражей за долги, даже когда он может представить бесспорное поручительство?

– Только попрошу вас без молодчиков, – ответил пристав. – Я такой же молодчик, как и вы, хотя вы и прицепили к своей шляпе эту ленту.

– Да знаете ли вы, с кем разговариваете? – вмешался сержант. – Известно ли вам, что вы разговариваете с полковником?

– А что мне полковник? – воскликнул пристав. – Да у меня совсем недавно сидел здесь один такой полковник.

– И он тоже был член парламента? – воскликнул сержант.

– А что, разве этот джентльмен – член парламента? Ну, а если даже и так, то что же я ему такого плохого сказал? Я ничего плохого не хотел ему сказать, так что если их милость чем-нибудь обижена, прошу прощения; уж кому другому, а их милости должно быть известно, что все судебные предписания об аресте, сколько бы их там ни было, даются лишь с ведома шерифа, а я держу ответ перед ним. Капитан, я думаю, не может сказать, что я был с ним хоть сколько-нибудь неучтив. Надеюсь, и вы, достойнейший джентльмен, – воскликнул он, обращаясь к полковнику, – не истолковали моих слов превратно и не подумали, будто это какая-нибудь дерзость с моей стороны или что-нибудь в этом роде. Я ведь и в самом деле, как справедливо изволил заметить этот джентльмен, понятия не имел, с кем говорю; однако, насколько я понимаю, ничего неучтивого я не сказал и, надеюсь, ничем не оскорбил вас.

Полковник, против всякого ожидания, тут же сменил гнев на милость и сказал приставу, что коль скоро освобождение Бута нынче вечером противоречит судебным правилам, то он вынужден с этим согласиться. Обратясь после этого к своему приятелю, он стал внушать ему, что необходимо быть спокойным, терпеливым, примириться с мыслью провести одну ночь под этим кровом, и обещал завтра же утром опять его навестить.

Бут ответил, что если бы речь шла только о нем, то его мало бы заботило, где ему придется заночевать.

– Ведь нам с вами, дорогой друг, случалось проводить ночь в куда худших обстоятельствах, нежели мне предстоит сейчас. Меня мучает только мысль о моей бедной Амелии; ведь она, я знаю, будет страдать из-за моего отсутствия, и я испытываю от этого невыразимую боль. Если бы я только был уверен, что у нее хоть сколько-нибудь спокойно на душе, я безропотно снес бы даже оковы и темницу.

– Ну, а вот о ней вам вовсе незачем тревожиться, – сказал полковник. – Я сам сейчас ее навещу, хотя и зван в совсем другое место, и убежден, что мне удастся рассеять все ее опасения.

Бут обнял своего друга, заливаясь слезами, свидетельствовавшими о его признательности полковнику за его доброту. Выразить владевшие им чувства словами он был сейчас не в силах: благодарность в сочетании с другими охватившими его переживаниями привели Бута в такое состояние, что он задыхался от слез и не мог произнести ни единого звука.

После непродолжительного прощания, во время которого не произошло ничего особо примечательного, полковник пожелал своему другу спокойной ночи и, оставив с ним сержанта, поспешил обратно к Амелии.

Глава 7, заслуживающая очень внимательного прочтения

Полковник застал Амелию в большом унынии; с нею сидела миссис Аткинсон. Он вошел в комнату с сияющим лицом и заверил Амелию, что ее муж чувствует себя превосходно и, как он надеется, завтра снова будет с ней.

При этом известии Амелия несколько воспрянула духом и осыпала полковника всевозможными изъявлениями благодарности за его, как ей угодно было выразиться, беспримерную дружбу. Однако она все же не могла удержаться от вздоха при мысли о томящемся в заточении муже и призналась, что эта ночь покажется ей самой длинной за всю ее жизнь.

– Присутствующая здесь дама, сударыня, – воскликнул полковник, – должна попытаться сделать ее короче. А я, если вы только позволите, присоединюсь к ее усилиям.

Произнеся в утешение еще несколько ободряющих слов, полковник предпринял попытку повернуть разговор в более веселое русло.

– Мне предстояло провести этот вечер в Рэнла в обществе людей, которые мне не по душе, так что ничего приятного меня сегодня не ожидало. Я бесконечно признателен вам, дорогая миссис Бут, за то, что благодаря вам проведу его с бесконечно большим для себя удовольствием!

– В самом деле, полковник, – отозвалась Амелия, – я убеждена, что человеку, придерживающемуся столь достойного образа мыслей, как вы, исполнение благороднейших дружеских обязанностей должно доставлять гораздо большую отраду, нежели удовольствия, которые можно испытать в любом из самых веселых мест развлечения.

– Клянусь честью, сударыня, – сказал полковник, – вы сейчас более чем справедливы ко мне. Я теперь, да и всегда, был в высшей степени равнодушен к таким удовольствиям. Они, на мой взгляд, едва ли заслуживают подобного названия, или во всяком случае чрезвычайно мало заслуживают. По мне, благороднейшая дружба – вот неизменный источник благороднейших удовольствий.

Тут и Амелия пустилась в пространные рассуждения о дружбе, в ходе которых она несколько раз откровенно дала понять, что именно полковник является героем ее повести.

Полковник находил все ее суждения в высшей степени справедливыми; когда же становилось слишком очевидно, что ее комплименты относятся к нему самому, он принимал их с почтительным поклоном. Потом и он в свой черед попробовал свои силы в такого же рода рассуждениях и при этом нашел способ расплатиться с Амелией за все ее похвалы той же самой монетой. И хотя он делал это с наивозможной деликатностью, а все же проницательный наблюдатель имел бы основания заподозрить, что полковник отказался от вечера в маскараде главным образом ради Амелии.

Весь вечер они провели, рассуждая об этих материях, и, хотя время было уже позднее, полковник ни разу даже не предпринял попытки покинуть свое кресло, и только когда пробил час ночи, он, похоже, понял, что, следуя правилам приличия, ему давно пора откланяться.

Как только он ушел, миссис Аткинсон сказала миссис Бут:

– Если не ошибаюсь, сударыня, вы говорили мне нынче утром, что полковник женат.

Амелия подтвердила ее слова.

– И, помнится, вы еще сказали, сударыня, – продолжала миссис Аткинсон, – что вы знакомы с его женой.

Амелия ответила, что познакомилась с миссис Джеймс за границей и была тогда очень с ней дружна.

– Молода ли она и хороша ли собой? – спросила миссис Аткинсон. – Одним словом, прошу вас, скажите, это брак по любви или по расчету?

Амелия ответила, что со стороны полковника это был, по-видимому, брак по любви, потому что у его жены то ли вовсе не было никакого приданого, то ли очень скромное.

– Очень приятно это слышать, – сказала миссис Аткинсон, – потому что полковник, я в этом уверена, кое в кого влюблен. Мне никогда еще, пожалуй, не доводилось созерцать более прельстительное изображение любви, нежели то, которое ему угодно было представить нам под видом дружбы. Я, конечно, читала об Оресте и Пиладе,[234] Дамоне и Финтии[235] и других великих примерах дружбы в древности; более того, я иногда льщу себя мыслью, что и сама способна на верную дружбу, но что касается того прекрасного, нежного, сердечного, деликатного чувства, которое полковнику угодно было описать, то на такой картине, я убеждена, должны быть изображены он и она.

– Дорогая моя, клянусь, вы заблуждаетесь! – воскликнула Амелия. – Никакие описания не могут превзойти те дружеские чувства, которые полковник и мой муж всегда испытывали друг к другу. Да разве то, как он вел себя сегодня, не убеждает вас?

– Разумеется, его сегодняшнее поведение характеризует его с самой лучшей стороны, – сказала миссис Аткинсон, – и все же, судя по тому, что он говорил здесь весь вечер… Дорогая сударыня, вы уж простите меня: быть может, я захожу чересчур далеко в своих наблюдениях и, возможно, покажусь вам даже дерзкой…

– Полноте извиняться, – воскликнула Амелия, – как вы можете говорить со мной так? Неужто вы думаете, что я ожидаю от вас церемонной вежливости? Прошу вас, говорите мне все, что вы думаете, без всякого смущения.

– Так вот, разве вы не заметили, что он не раз повторял слова «самая прекрасная женщина на свете»? И разве он не прибегал к выражениям, уместным разве что лишь в устах самого Орундата?[236] Если не ошибаюсь, он выразился примерно в том духе, что будь он Александром Македонским, то почел бы для себя более славным подвигом утереть слезу с прекрасных глаз Статиры,[237] нежели завоевать пятьдесят городов.

– Неужели он так сказал? – воскликнула Амелия. – Я помню, что он действительно говорил нечто подобное, но мои мысли были настолько заняты мужем, что я как-то не обратила на это внимания. Но что он, по-вашему, подразумевал, говоря это? Надеюсь, вы не считаете, что он в меня влюблен?

– Я надеюсь, что он и сам так не считает, – ответила миссис Аткинсон, – хотя когда он упомянул о прекрасных глазах Статиры, то устремил при этом взгляд прямо на вас с таким печально-нежным выражением, какого я никогда прежде не видела.

Амелия собиралась было что-то на это ответить, но тут в комнату вошел сержант, и она тотчас кинулась расспрашивать его о муже; на все, о чем ей не терпелось узнать, она получила настолько утешительные ответы, что не могла сдержать своей радости. Ее мысли были до такой степени поглощены новостями, что, даже ни разу не вспомнив о предмете предшествующего разговора, она, попрощавшись с сержантом и его женой, легла в постель, в которой уже спали ее дети, в комнате, отведенной им миссис Аткинсон; пожелаем ей спокойной ночи.

Глава 8, содержащая серьезные материи

В то время как невинность и радужные надежды, несмотря на все козни судьбы, смежили глаза милой Амелии в ее скромной постели, полковник всю ночь провел без сна на своем пуховом ложе; его ум словно был поражен приступом перемежающейся лихорадки – он то воспламенялся огнем желаний, то вновь застывал в холодном отчаянии.

Как сказано у одного нашего поэта, бывает такое время, «когда завистливость и похоть спят[238]». Это, я полагаю, случается, когда они пресытились тем, чего больше всего жаждали, но если та или другая испытывает голод, тогда

Ни мак, ни мандрагора,

Ни все дремотные настои мира

Уж не вернут тебе тот сладкий сон.[239]

К несчастью, полковника терзали тогда оба эти демона. Его разговор с Амелией накануне вечером не прошел для него бесследно. Множество услышанных от Амелии ласковых слов, множество ласковых взглядов, которыми она наградила его как человека, которого считала другом и спасителем своего мужа, совершенно покорили его сердце. Таким образом, та самая любовь, которую Амелия питала к полковнику как к человеку, принесшему ее маленькой семье спасение и счастье, вселила в него желание низвергнуть их всех в самую глубокую пучину бедствий и нищеты; чистосердечно улыбаясь мнимому другу своего мужа, она тем самым превращала этого друга в его злейшего врага.

Дружба, будь начеку, – женщины близость

Скорый конец неизбежно тебе предвещает.

Эти строки принадлежат Ванбру,[240] и заключенная в них мысль лучше их поэтических достоинств. Сказать по правде, точно так же как красивая жена бывает причиной дружбы притворной, она же нередко разрушает настоящую.

Итак, совсем нетрудно догадаться, кто был предметом сластолюбия полковника, но куда труднее обнаружить, кто был предметом его зависти. Ведь Природа и Фортуна, казалось, соперничали друг с другом в стараниях одарить полковника. Первая наделила его привлекательной наружностью, способностями, здоровьем, которыми он превосходил большинство мужчин. Вторая наделила его положением в обществе и богатством, не поскупившись на щедроты. Кому же в таком случае должен был этот счастливец завидовать? И тут, дабы честолюбие не увлекло читателей на ложные поиски в дворцах вельмож, мы сразу же направим его в Грейз-Инн Лейн, где на ложе нищеты в нищей комнатушке он увидит нищего разоренного лейтенанта, оказавшегося в самом бедственном положении, обремененного тяжкими долгами и без единого пенни в кармане. Именно он и никто другой был предметом зависти полковника. Но почему? Да потому, что этот несчастный обладал любовью бедной маленькой овечки, и все принадлежащие полковнику и покорные его прихотям тучные стада не могли удержать его от ненасытного желания завладеть ею. И, право же, сравнение с овечкой[241] не кажется здесь неуместным, ибо к чему сводилось, в сущности, желание полковника, как не к тому, чтобы обречь бедную овечку на заклание, дабы насладиться недолгим пиршеством, купленным ценой ее окончательной гибели, и вырвать ее из рук того, кто, как она была уверена, берег бы ее и лелеял до конца своих дней.

Единственным утешением для обуреваемого страстью полковника служило то, что Амелия и Бут сейчас разлучены, а более всего страшило его, что они могут вновь соединиться. Вот почему он принялся строить разные планы и был теперь настолько далек от стремления вызволить своего друга из-под ареста, что даже стал размышлять о том, каким способом продлить заключение Бута, пока не отыщется средство услать его как можно дальше от Амелии, а уж тогда, в чем полковник Джеймс не сомневался, он добьется-таки своего.

Эти размышления полковника прервал слуга, доложивший, что некий сержант Аткинсон желает с ним переговорить. Полковник велел тотчас пригласить сержанта к нему и тот сообщил, что если полковнику угодно будет сейчас пойти, чтобы стать поручителем за мистера Бута, то с ним вместе пойдет еще один домовладелец, поручительство которого не может быть отвергнуто. С этим человеком сержант договорился сегодня утром и, заручившись согласием миссис Аткинсон, передал ему обязательство возместить возможные убытки.

Вопреки ожиданиям Аткинсона полковник, судя по всему, не был особенно обрадован этой новостью. Напротив того, вместо ясного ответа на предложение Аткинсона, он начал так:

– Помнится, мистер Бут говорил мне, что вы, сержант, доводитесь его жене молочным братом, не так ли? Она поистине очаровательна и бесконечно жаль, что такой женщине суждено было очутиться в столь ужасном положении. Нет ничего безрассуднее, когда младшие армейские офицеры позволяют себе жениться, разве только если им попадется женщина с очень большим приданым. В противном случае какой другой удел, кроме всякого рода несчастий и нищеты, ожидает их жен и детей?

– Ах, сударь, – воскликнул сержант, – теперь уже слишком поздно об этом толковать. Что и говорить, моя госпожа могла выйти замуж за любого из самых знатных джентльменов в нашем графстве, ведь во всем королевстве немного сыщется женщин лучше и красивей ее, а если бы родственники обошлись с ней справедливо, то она получила бы к тому же и очень большое приданое. Да что там, она достойна руки самого могущественного короля на свете, и будь я самым могущественным королем на свете, я считал бы себя счастливцем, имея такую жену. Но ей суждено было полюбить лейтенанта, а уж, конечно, без любви в браке не может быть никакого счастья.

– Послушайте, сержант, – сказал полковник, – вы прекрасно знаете, что мы с лейтенантом друзья. Полагаю, я доказал это на деле.

– Конечно, ваша милость, – подтвердил сержант, – и, насколько я знаю, доказали это не раз.

– И тем не менее, я очень зол на Бута, чертовски зол за его безрассудство и особенно потому, что страдает из-за этого такая достойная женщина.

– О, она, конечно, женщина в высшей степени достойная! – воскликнул сержант. – Бедная дорогая моя госпожа! Ведь я, если вашей милости угодно, знаю ее с самого младенчества и могу поручиться, что другой такой участливой и добросердечной души не сыщется во всей Англии. Я всегда любил ее, как родную сестру. Да и она сама часто называла меня братом, а я считал это для себя большей честью, чем если бы меня величали генералом.

– Какая жалость, – заметил полковник, – что столь достойной женщине приходится терпеть такую нужду из-за безрассудства мужа! Хоть я ему и друг, а все же не могу не сказать, что он вел себя по меньшей мере неблагоразумно! Разве он не мог прожить на свое половинное жалованье? Как же нужно было себя вести, чтобы влезть в такие непомерные долги?

– Конечно, хотелось бы, чтобы он вел себя осмотрительней, – воскликнул сержант, – однако надеюсь, это все же послужит ему предостережением.

– Как можно быть в этом уверенным и какие у меня для этого основания? – воскликнул полковник. – Расточительность – порок, от которого не так-то просто излечиться. Я много об этом думал, мистер сержант, и по зрелом размышлении пришел к выводу, что и для Бута, и для его несчастной жены будет лучше, если он еще немного помучается.

– Конечно, вы, ваша милость, рассуждаете справедливо, – ответил сержант, – а все-таки, вы уж простите меня, сударь, если я что скажу не так; надеюсь, вы примете в соображение, каково сейчас его несчастной жене. Ведь она страдает не меньше лейтенанта, а может даже и больше; уж я ее настолько хорошо знаю, что готов поручиться – пока он будет под арестом, у нее не будет ни одной спокойной минуты.

– Я знаю женщин получше вас, сержант, – воскликнул полковник, – они иногда привязываются к своим мужьям, как дети к кормилице, но и тех, и других следует отнимать от груди. Вы, сержант, насколько мне известно, человек не только смелый, но рассудительный, в противном случае я не стал бы говорить с вами так откровенно; кроме того, я уже давно питаю к вам расположение и хочу вам услужить, но только задам вам прежде вот какой вопрос: к кому из них вы больше привязаны – к мистеру Буту или его жене?

– Разумеется, сударь, – сказал сержант, – я обязан больше любить свою госпожу. Но я очень привязан и к лейтенанту, хотя бы потому что его, я знаю, так любит моя госпожа; и потом – он всегда был очень добр ко мне; конечно, в меру своих возможностей. Ведь вы, ваша милость, сами знаете, что возможности у лейтенанта невелики; однако при любых обстоятельствах он вел себя как настоящий друг.

– Что ж, вы совершенно справедливо изволили заметить, – воскликнул полковник, – что возможности у лейтенанта невелики; а вот я могу сделать для вас намного больше и, вот увидите, сделаю. Позвольте только задать вам еще один вопрос: вчера вечером, когда я был у миссис Бут, там была еще одна дама – кто она такая?

– Дама, сударь? – повторил сержант и густо при этом покраснел.

– Да, дама, та женщина, которая вчера вечером ужинала с нами, – воскликнул полковник. – Для квартирной хозяйки у нее, пожалуй, слишком благородный вид.

От этого комплимента по адресу его жены сержант еще более зарделся и уже собирался было сказать, что эта дама – миссис Аткинсон, когда услышал от полковника следующее:

– Признаться, никогда в жизни я не встречал еще такую противную, пронырливую, притворно-скромную с… дочь; я бы, кажется, много дал, только бы узнать, кто она такая.

– Откуда же мне знать, сударь, – воскликнул сержант в крайнем смущении. – Я ровным счетом ничего о ней не знаю.

– Я хочу, чтобы вы о ней порасспросили, – сказал полковник, – и сообщили мне ее имя, ну, и, конечно, кто она такая; меня разбирает странное любопытство, приходите сегодня вечером ровно в семь.

– А разве ваша милость не собирается навестить нынче утром лейтенанта? – спросил Аткинсон.

– У меня нет сейчас такой возможности, – ответил полковник. – У меня другие обязательства. К тому же, куда особенно торопиться? Если люди позволяют себе сумасбродство, они должны расплачиваться за последствия. Приходите ко мне в семь и подробно разузнайте все, что сумеете, насчет этой гнусной шлюхи, о которой я только что говорил: я решил во что бы то ни стало докопаться, кто она такая. Так что удачного вам утра, сержант, и не сомневайтесь, что при первой же возможности я что-нибудь для вас сделаю.

Хотя некоторые читатели, возможно, и сочтут сержанта достойным той откровенности, которую позволил себе с ним полковник, но все же этот надменный офицер едва ли решился бы снизойти до такой фамильярности с человеком столь неравного с ним положения, если бы кое в чем не рассчитывал на него. По правде говоря, полковник начал питать надежду на то, что сержант поможет ему осуществить его намерения относительно Амелии, или, иными словами, превратится в сводника; такого рода услуги полковнику оказывали люди и более высокого положения, чем Аткинсон; кроме того, полковник имел возможность прекрасно его вознаградить, а посему нисколько не опасался отказа… Сам сержант, конечно, нисколько не был в том повинен, ведь он никогда не давал ни малейшего повода для такого мнения о себе, однако полковник составил это мнение, основываясь на знании собственного сердца. А оно внушало ему, что если он сам способен из низменных побуждений совратить жену друга, то почему бы, внушало ему сердце, он не может надеяться на то, что и другой человек из других низменных побуждений, не решится на такую измену дружбе, оказывая ему помощь? Ведь очень немногие люди, я думаю, придерживаются лучшего мнения о других, нежели о себе, и они весьма неохотно допускают существование какой-либо добродетели, если не находят следов ее в собственной душе; вот по какой причине чрезвычайно трудно, я заметил, убедить мошенника в том, что вы честный человек; какие бы убедительные доказательства вы ни приводили, вы никогда не преуспеете в своих попытках, если только мошенник не придет при этом к утешительному заключению, что тот, кто и в самом деле оказался честным, оказался в то же время и дураком.

Глава 9 и прелюбопытная, из которой любопытный читатель может сделать различные умозаключения

Сержант ушел от полковника в крайне удрученном состоянии, в котором мы, однако же, вынуждены будем его на время оставить, чтобы возвратиться к Амелии; как только она в это утро проснулась, она сразу попросила миссис Аткинсон пойти уплатить за их прежнюю квартиру и принести оттуда всю одежду и кое-что из других вещей.

Однако надежный посыльный вскоре возвратился, не выполнив поручения, потому что миссис Эллисон заперла все комнаты и рано утром ушла из дома, а куда именно, служанка не знала.

Потом обе дамы вместе с детьми Амелии сели завтракать, после чего Амелия объявила, что намерена сейчас же нанять карету и поехать проведать мужа. Миссис Аткинсон тотчас одобрила это намерение и вызвалась сопровождать ее туда. По правде говоря, это было и в самом деле, на мой взгляд, довольно здравое решение, а то, что Буту крайне претила мысль увидеть жену в доме судебного пристава, то это, пожалуй, следует счесть скорее чрезмерной щепетильностью и стеснительностью.

Обе дамы были уже одеты и собирались послать за каретой, когда внизу раздался сильный стук в дверь и, минуту спустя, служанка доложила о приезде миссис Джеймс.

Амелия была изрядно раздосадована этим визитом: из-за него откладывалась долгожданная встреча с мужем, чего она жаждала с таким нетерпением. Не сомневаясь в том, что визит будет кратким, она решила принять гостью со всей любезностью, на которую только была способна.

На сей раз поведение миссис Джеймс настолько не соответствовало тому облику чопорной особы, в котором она недавно предстала перед Амелией, что это могло бы поразить кого угодно из тех, кто знает, что под личиной любой светской дамы, в которой все лишь игра и притворство, скрывается ее истинный характер, в соответствии с которым (когда ее истинная природа берет верх) она себя и ведет. Поэтому самые что ни на есть светские дамы способны с необычайным пылом и неистовством иногда любить, а иногда злобствовать в зависимости от природных склонностей, хотя и то, и другое в равной мере несовместимо с искусственной личиной светской дамы.

Так вот, миссис Джеймс была в глубине души очень доброй женщиной: узнав о постигшей Амелию беде, она была искренне этим опечалена. Стоило только полковнику сказать ей о своем намерении предложить Амелии поселиться у них в доме, как миссис Джеймс тотчас же с этим согласилась; когда утром за завтраком он сказал ей, что Амелия затрудняется принять их приглашение, миссис Джеймс с необычайной готовностью вызвалась сама поехать, чтобы убедить свою приятельницу согласиться на их предложение.

Теперь она добивалась этого с такой горячностью, что Амелия, не слишком умевшая настаивать на своем, с большим трудом устояла перед ее натиском; и действительно – единственным доводом, склонившим ее к отказу, была привязанность к миссис Аткинсон, и тут она ни за что не хотела уступить; миссис Джеймс в конце концов удовольствовалась обещанием, что как только их дела будут улажены, Амелия вместе с мужем и всем семейством навестят ее и некоторое время погостят у нее в поместье, куда миссис Джеймс собиралась вскоре уехать.

Заручившись этим обещанием, миссис Джеймс после многочисленных изъявлений дружеских чувств откланялась; сев в карету, она (вновь преобразившись в светскую даму) отправилась на аукцион, чтобы встретиться со своими знакомыми.

Как только она удалились, к Амелии вновь пришла миссис Аткинсон, покинувшая комнату при появлении гостьи, и Амелия рассказала ей, с какой целью приезжала к ней эта дама.

– Скажите, пожалуйста, сударыня, – осведомилась миссис Аткинсон, – а что, этот полковник и его жена действительно живут, как говорится, душа в душу?

– Если вас интересует очень ли они друг друга любят, – сказала Амелия, – то я должна вам ответить, что вряд ли.

– Мне говорили, – сказала миссис Аткинсон, – что есть женщины, которые занимаются сводничеством для собственных мужей, – а мужья в свою очередь оказывают им такие же услуги.

– Какой стыд! – воскликнула Амелия. – Надеюсь, это лишь досужая выдумка! Вы, дорогая, слишком уж строго судите о людях.

– Называйте это, как вам угодно, – ответила миссис Аткинсон, – но я говорю так из любви к вам и из боязни, что вам грозит опасность. Вы ведь сами знаете пословицу: обжегшись на молоке, дуешь на воду; а если у такого обжегшегося хоть сколько-нибудь доброе сердце, он будет страшиться не только за себя, но и за других, чтобы и они не обожглись. Так вот, если вы позволите мне сказать откровенно, я считаю, что в доме полковника вы не будете в безопасности.

– Я не могу считать ваши опасения неискренними, – ответила Амелия, – и должна быть вам благодарна за них, но я убеждена, что вы совершенно заблуждаетесь. Я считаю полковника Джеймса самым великодушным и лучшим из людей. Он был другом и притом прекрасным другом моего мужа еще задолго до моего знакомства с полковником и оказал мистеру Буту тысячу добрых услуг. А что вы скажете, например, о его вчерашнем поведении?

– Мне бы хотелось, – воскликнула миссис Аткинсон, – чтобы его сегодняшнее поведение было таким же как вчера. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что берусь сейчас за самую неприятную но, однако же, и самую необходимую из всех дружеских обязанностей. А посему считаю своим долгом рассказать вам о разговоре, имевшем место не далее как сегодня утром между полковником и мистером Аткинсоном, ибо хотя это причинит вам боль, но вы должны по многим причинам знать об этом.

И тут она рассказала все, о чем мы повествовали в предшествующей главе и о чем она сама узнала от сержанта в то время, когда Амелия принимала миссис Джеймс. И точно так же как сержант, излагая ей суть сказанного полковником, несколько сгустил краски, так и она в свой черед чуть подправила услышанное ею от сержанта. Никто из этих славных людей, возможно, не хотел преувеличивать какие бы то ни было обстоятельства, но таково уж, мне кажется, неизбежное следствие всех сообщений. Можно, конечно, предположить, что миссис Аткинсон вряд ли была склонна рассматривать все касающееся полковника Джеймса в самом благоприятном свете, поскольку сержант, руководствуясь больше честностью, нежели благоразумием, намекнул жене, что полковник отзывался о ней не слишком любезно и назвал ее противной и пронырливой…; насчет притворно-скромной с… дочери сержант, правда, предпочел умолчать, поскольку это, возможно, уже свыше того, что может снести любой Иов[242] в юбке. Сержант, однако же, постарался возместить эти выражения некоторыми другими, тоже не слишком приятными для женского уха.

Во всяком случае Амелия заключила из слов миссис Аткинсон, что полковник в беседе с сержантом чрезвычайно оскорбительно отозвался о Буте и наотрез отказался быть за него поручителем. Выслушав этот рассказ, Амелия сделалась бледна и неподвижна, как статуя. В конце концов она воскликнула:

– Если это правда, то и я, и моя семья, все мы погибли! Тогда у нас не осталось больше ни утешения, ни надежды, ни друга. Я не могу не верить вам. Я знаю, вы не стали бы меня обманывать. Да и в самом деле, зачем бы вам вводить меня в заблуждение? Но что же тогда могло послужить причиной такой перемены со вчерашнего вечера? Что я такого сказала или сделала, что могло оскорбить полковника?

– Ах, мне кажется, вы скорее сказали и сделали слишком много такого, что могло доставить ему удовольствие, – ответила миссис Аткинсон. – И между прочим он нисколько на вас не в обиде. Напротив того, о вас он говорил одни только любезности.

– Но в чем же мог тогда провиниться перед ним мой любимый? – спросила Амелия. – Ведь со вчерашнего вечера он с полковником даже и не виделся. Не иначе как какой-нибудь негодяй настроил его против моего мужа; мистер Бут уже однажды подозревал, что кто-то его оговорил. Какой-нибудь безжалостный мерзавец наклеветал на него!

– Вы уж простите меня, дорогая сударыня, – сказала миссис Аткинсон, – но я думаю, что человек, повредивший капитану в глазах его друга, – это самое достойное и прелестное создание… да, да, не удивляйтесь; человек, которого я имею в виду, это вы сами; ах, в любом другом деле вы, я уверена, не были бы столь недогадливы, но в этом случае благодарность, скромность, смирение, все ваши добродетели лишают вас проницательности,

Mortales hebetant visus,[243] —

как сказано у Вергилия. Да чего же еще на свете он может более желать, как не того, чтобы вы жили у него в доме, в то время как ваш муж будет под арестом в другом? И все, что он говорил и делал вчера, и (что убеждает меня еще больше, нежели и то, и другое) все, что вчера вечером выражали его взгляды, очень согласуется с этими его желаниями.

– Милосердный Боже, – воскликнула Амелия, – от ваших слов у меня кровь стынет в жилах! Одна мысль об этом повергает меня в смертельный ужас; я не в силах, не должна, я не стану думать об этом. Но ведь это пока не более, чем убеждение. Упаси Бог, чтобы я укрепилась в этом убеждении! Неужто он в самом деле оскорбил моего мужа? Возможно ли? Оскорбить бедного, несчастного, многострадального человека; притесняемого, разоренного, отторгнутого от своих детей, от своей несчастной жены; самого честного, достойного, благородного, нежного, любящего, самого лучшего…

И тут она предалась своему горю с таким отчаянием, какое невозможно описать.

В то время как миссис Аткинсон делала все, что в ее силах, пытаясь успокоить Амелию, раздался неистовый стук в дверь и в комнату поспешно вбежал сержант, доставивший Амелии снадобье, от которого она тотчас почувствовала себя лучше. Какого рода было это снадобье, мы в надлежащее время уведомим читателя, а до тех пор ему придется умерить свое любопытство; что же касается джентльменов – завсегдатаев Уайта, то им тем самым предоставляется возможность держать пари – были ли это пилюли от Уорда[244] или порошок доктора Джеймса.[245]

Но прежде чем завершить эту главу и возвратиться в дом судебного пристава, мы считаем себя обязанным по мере сил отвести от нашей героини обвинения в недостаточной сообразительности, которые кое-кто из наших проницательных читателей может взвести на нее с куда большей строгостью, нежели это сделала миссис Аткинсон.

Я почитаю поэтому своим долгом уведомить всех таких читателей, что если невинность может нередко проглядеть расставленную ей западню и угодить в нее, тогда как порок ее предвидит и обходит, то это происходит вовсе не потому, что первая более слепа. Истина заключается в том, что для порока почти невозможно не обнаружить все расставленные на его пути ловушки по той простой причине, что он сам только тем и занят, что рыскает по всем углам, дабы расставить эти ловушки для других. Между тем невинность, которая ни о чем таком и не помышляет, шествует по жизни бесстрашно и беззаботно, а посему может запросто попасть в расставленные для нее силки. То есть, говоря откровенно, без иносказаний и словесных ухищрений, невинность частенько обманывают не по недостатку у нее благоразумия, а по недостатку подозрительности. Опять-таки, мы часто дивимся глупости одураченного, в то время как нам следовало бы скорее изумляться поразительной порочности предателя. Одним словом, многие невинные люди обязаны своей гибелью только тому единственному обстоятельству, что степень подлости, с которой им пришлось столкнуться, представляется просто невероятной любому человеку, если он сам не подлец.

Глава 10, содержащая немало глубоких философских загадок

Бут, вдоволь насладившийся обществом сочинителя, предпочел на следующий день скоротать время с каким-нибудь другим собеседником. Да и сочинитель не слишком жаждал продолжить вчерашний разговор, ибо, не питая более надежд выудить что-нибудь из кармана Бута, он не менее ясно понимал, что этот диалог не сулит особой поживы его тщеславию; дело в том, что хотя этот человечишко не отличался ни добродетелью, ни умом, ни образованностью, ни происхождением, однако тщеславия у него было хоть отбавляй. Эта страсть была в нем так сильна и делала его настолько слепым к собственным недостаткам, что тот, кто не льстил ему или не давал ему денег, вызывал у него ненависть. Одним словом, он притязал на довольно странную привилегию: либо вымогать у всех своих знакомых похвалы, либо выуживать из их карманов пенсы, весьма щедро расплачиваясь льстивыми панегириками.

Неудивительно поэтому, что для человека такого склада, как Бут, вполне достаточно было одной-единственной беседы с подобным субъектом. А посему он решил на этот раз свести знакомство с тем джентльменом, о котором мистер Бондем так уничижительно вчера отозвался. Иначе говоря, у Бута составилось такое мнение о судебном приставе, что его слова служили наилучшей рекомендацией именно тогда, когда он менее всего этого хотел. Сколь ни был в данном случае недоброжелателен сделанный приставом вывод, пристав честно признался, что основывал он свой приговор единственно на бедности заключенного, а она, я полагаю, достойному уму никогда не кажется предосудительной; к тому же, какой низменной натурой должен обладать тот, кто, находясь в положении мистера Бута, способен сторониться и презирать другого человека, на том лишь основании, что он – бедняк.

Разговор, вполне естественно, начался с того, что новый знакомец и Бут рассказали друг другу как оба они очутились здесь, после чего собеседник Бута, взглянув на него с глубокой приязнью, выразил ему свое искреннее сочувствие, на что Бут с благодарностью ответил:

– У вас, должно быть, очень отзывчивое сердце и вы очень добрый человек, если, находясь в описанном вами отчаянном положении, способны сочувствовать другим.

– Мои дела, – отозвался джентльмен, – и в самом деле очень плохи, и все же есть одно обстоятельство, вследствие которого вы кажетесь мне более достойным жалости, нежели я сам, и заключается оно вот в чем: ведь вам по молодости лет несчастье в новинку, тогда как я столько лет состоял в учениках у нищеты, что могу теперь считаться в этом деле настоящим мастером. По правде говоря, я считаю, что привычка учит людей сносить душевное бремя точно так же, как она приучает их плечи не гнуться под бременем тяжкой ноши. Без привычки и опыта даже самые крепкие духом и телом люди начинают сгибаться под тяготами, которые привычка может сделать вполне сносными, и даже ничтожными.

– Что ж, – воскликнул Бут, – в таком уподоблении есть большая доля истины; полагаю, я и сам имел случай убедиться в его справедливости, потому что несчастья, вопреки вашему впечатлению, мне отнюдь не в новинку. И возможно, что именно благодаря привычке, о которой вы говорили, я хоть отчасти в состоянии переносить свои нынешние беды как подобает мужчине.

Джентльмен выслушал последние слова с улыбкой и воскликнул:

– Да вы, я вижу, капитан, не иначе как молодой философ.

– Я полагаю, – воскликнул Бут, – что могу хотя бы скромно притязать на ту философию, которую постигаешь среди жизненных невзгод, а вы, сударь, судя по всему, считаете, что это и есть одна из лучших школ философии.

– Я только считаю, сударь, – ответил джентльмен, – что в дни невзгод мы более склонны к серьезному размышлению, чем в те периоды жизни, когда заняты делами или гоняемся за удовольствиями и когда у нас нет ни досуга, ни склонности вникать в самую суть вещей. Так вот, есть два соображения, давно занимавшие мои мысли и необычайно поддерживавшие меня в самые горестные дни. Первое из них – быстротечность нашей жизни, даже если человек и достигает самого преклонного возраста; недаром мудрейшие из людей уподобляли ее мгновенью. Один римский поэт уподобляет ее ристанию,[246] а другой – еще более мимолетнему всплеску набежавшей волны.[247]

Второе соображение – непрочность нашего существования. Ведь как ни коротки пределы нашей жизни, мы далеко не уверены в том, что нам суждено достичь этих пределов. Наш жизненный путь может прерваться через день, через час, через минуту. Чего же стоит столь неопределенное, столь непрочное существование? И это соображение, даже если мы мало с ним считаемся, в значительной мере уравнивает людей разных судеб и жизненных обстоятельств и не дает ни одному человеку права торжествовать, как бы ни был счастлив его удел, или роптать, как бы ни был он горестен. Если бы даже самые приверженные земным благам люди взглянули на это в том же свете, в каком они рассматривают все другие вещи, они очень скоро почувствовали бы и признали справедливость подобного образа мыслей; ибо кто из них стал бы так дорожить имуществом, которого они могут в одно мгновение лишиться, и разве не сочли бы они тогда безумцем того, кто считает себя богатым, владея столь ненадежным достоянием? Таков, сударь, источник, из которого я черпаю свою философию. Благодаря ей я научился смотреть на все то, что почитается благами жизни, равно как и на все то, чего страшатся, как великих бедствий, с полным равнодушием, и точно так же как я не возгоржусь, став обладателем первых, так и не буду чересчур удручен, претерпевая последние. Разве актер, которому выпало на долю играть главную роль, почитается более счастливым, нежели тот, кто играет самую незаметную? А ведь любая пьеса может идти двадцать вечеров подряд и, следовательно, пережить нас; однако жизнь, даже в лучшем случае, это всего лишь драма чуть большей продолжительности, и то, чем мы заняты на больших житейских подмостках, ненамного серьезнее того, что нам представляют на сцене королевского театра. Но несчастья и трагические развязки, даже будучи представлены здесь на театре, способны нас взволновать. Самые мудрые люди способны, поддавшись иллюзии, переживать несчастья, изображенные в трагедии, хотя они и знают, что это не более чем вымысел, а дети нередко заливаются слезами, принимая все за чистую правду. Что же тогда удивляться, если трагические происшествия нашей жизни, которые, на мой взгляд, ненамного серьезнее театральных, волнуют нас несколько больше? И в чем же тогда заключается лекарство, как не в упомянутой мной философии, которая, став когда-нибудь в результате длительных размышлений привычной потребностью, учит нас знать всему подлинную цену и сразу излечивает нас от необузданных желаний и малодушных опасений, чрезмерных восторгов и сокрушений по поводу всего, что так недолговечно и может не продлиться и мгновенья?

– Вы удивительно хорошо выразили свои мысли, – воскликнул Бут, – и я полностью признаю их справедливость; но сколь бы истинными они ни казались в теории, я все же сомневаюсь в их применении на практике. И причина такого расхождения между ними заключается в том, что мысли наши рождены разумом, а поступки – сердцем:

Video mehora, proboque;

Détériora sequor.[248]

Что, казалось бы, более несходно, нежели оценка явлений жизни человеком умным и глупым, но так как их поступками движет преобладающая в них страсть, то оба они нередко ведут себя одинаково. Какое в этом случае утешение может принести ваша философия корыстолюбцу, которого лишили его богатства, или честолюбцу, утратившему свою власть, пылкому влюбленному, которого разлучили с любимой, или нежному мужу, которого оторвали от жены? Неужели вы в самом деле считаете, что какие-то размышления о быстротечности жизни способны помочь их горю? Разве сама эта быстротечность не является для них одним из худших несчастий? И коль скоро зло, которое они претерпевают, состоит в том, что их лишают на время того, что они любят, разве их удел не покажется им вследствие этого еще более жестоким и разве они не станут его еще сильнее оплакивать, коль скоро их лишили какой-то доли тех радостей, которые и без того так кратки и даны им на столь неопределенный срок?

– Позвольте в таком случае, сударь, – сказал джентльмен, – внести некоторые уточнения. Ведь я разумею под философией не просто понимание того, что есть добро, и что есть зло, но, как это сказано у Аристотеля, стойкость и привычку,[249] а они, как я совершенно согласен с ним и стоиками, способны превозмочь любые удары судьбы.

Он собирался было продолжить свое рассуждение, но тут в комнату вошел судебный пристав и, угрюмо пожелав обоим доброго утра, осведомился у философа, приготовился ли тот к переезду в Ньюгейт, поскольку он обязан препроводить его туда сегодня же после обеда.

Несчастный философ был, судя по всему, глубоко потрясен этой новостью:

– Надеюсь, вы позволите мне здесь остаться, – воскликнул он, – если не до получения ответа на мое ходатайство, то хотя бы совсем ненадолго. Но особенно прошу вас не отправлять меня туда сегодня, потому что вечером сюда должны прийти моя жена и дети.

– А какое мне, собственно, дело до вашей жены и детей? – возразил пристав.

– Да не желаю я видеть здесь ничьих жен и детей. Терпеть не могу таких посетителей.

– Умоляю вас, – сказал философ, – дайте мне хотя бы еще один день. Я буду вам за это чрезвычайно обязан, если же вы обманете мои надежды, это будет для меня самым жестоким на свете ударом.

– Меня не заботят ваши надежды, – продолжал пристав, – я должен заботиться о себе и о своем семействе. Я хотел бы лучше знать, кто мне заплатит за ваше пребывание здесь по сегодняшний день? Ведь я не могу себе позволить содержать арестантов за свой счет.

– Да ведь я и не имел в виду жить здесь за ваш счет, – воскликнул философ.

– Как раз сегодня утром моя жена постарается достать деньги, и я надеюсь, что когда она придет, я смогу сполна с вами рассчитаться. Однако мы собирались вместе поужинать сегодня вечером у вас в доме, так что если вы переведете меня сейчас в Ньюгейт, вы нанесете нам обоим жестокий удар, и я буду самым несчастным человеком на свете.

– Ну, зачем же так, – проговорил пристав, – что до меня, то никакой жестокости против вас я не замышлял и, поверьте, не хуже всякого другого умею уважить джентльмена. К примеру, если люди расплачиваются перед тем, как уйти отсюда и тратят свои деньги как подобает джентльменам, тогда, уверяю вас, не было такого случая с тех пор, как я состою в этой должности, чтобы кто-нибудь мог обвинить меня в неучтивости. Так что если у вас желание нынче вечером повеселиться, то уж кто-кто, а я не стану вам мешать. Готов поручиться, что ужин, который вам здесь подадут, будет не хуже, чем в любой из лондонских таверн.

– Раз уж мистер Бондем так любезен, – сказал философ, – надеюсь, капитан, вы окажете мне честь и отужинаете с нами. Уверяю вас, если мне будет суждено когда-нибудь выбраться отсюда, я буду гордиться тем, что имею честь называться вашим знакомым.

– Разумеется, сударь, – подтвердил Бут, – ваше приглашение – это честь, которую я всегда готов буду принять, но вот относительно сегодняшнего вечера должен сказать вам, что надеюсь провести его в другом месте.

– Обещаю вам, сударь, – ответил его собеседник, – что буду от души рад вашему освобождению, хотя сам я от этого только проиграю.

– Что ж, коль скоро речь зашла об этом, – сказал с ухмылкой Бондем, – то полагаю, капитан, вы вполне можете принять приглашение джентльмена, нисколько не опасаясь нарушить свое обещание, ибо я очень сильно сомневаюсь в том, что мы с вами сегодня расстанемся.

– Прошу прощения, мой дорогой друг, – возразил Бут, – но я с минуты на минуту ожидаю, что меня придут взять на поруки.

– Видите ли, сударь, – продолжал Бондем, – мне неприятно видеть, когда джентльмен заблуждается. Дело в том, что на поручительство сержанта я полагаться не стану, а что касается полковника, то я самолично виделся с ним не далее как нынче утром (поскольку можете не сомневаться, что я был бы рад сделать для джентльмена все, что в моих силах), и он сказал мне, что у него нет никакой возможности прийти сюда сегодня, да и, кроме того, почему, собственно, мне не сказать вам все напрямик? Так вот, у шерифа насчет вас имеется еще кое-что.

– Что вы подразумеваете под этим «кое-что»?

– Я хочу сказать, что насчет вас имеется еще одно судебное предписание, составленное на основании иска, вчиненного миссис Эллисон, той самой почтенной женщиной, что была здесь вчера; и еще, что приходивший с ней стряпчий уж никак не на вашей стороне. Другие должностные лица не стали бы вам об этом говорить, но я предпочитаю уважить джентльмена, если он ведет себя, как ему подобает. А уж джентльменов, состоящих на воинской службе, я люблю тем паче; я ведь и сам однажды чуть было не пошел служить, да вот только нынешняя моя должность мне больше по душе. Ну, полно, капитан, не стоит из-за этого падать духом; что вы скажете насчет стакана белого вина или глоточка пунша для аппетита?

– Я, кажется, уже говорил вам, сударь, – ответил Бут с некоторым раздражением, – что не имею привычки пить с утра.

– Надеюсь, сударь, я ничем вас не обидел, – осведомился пристав, – и надеюсь, не выказал вам какой-нибудь неучтивости? У меня нет привычки заставлять джентльмена заказывать себе в моем доме спиртное, если ему это не по вкусу, и я вовсе не собираюсь кого-либо задерживать здесь, если у человека другие намерения. Ньюгейт – вот самое подходящее место для любого должника, который не может внести залог. Мне очень даже хорошо известно, что такое настоящее обхождение, и я никогда не позволю себе ничего не подобающего джентльмену. Однако мне бы хотелось вам напомнить, что двадцать четыре часа, которые вы здесь можете находиться согласно постановлению парламента, уже почти истекли, так что сейчас вам самое время подумать насчет того, чтобы перебраться отсюда в тюрьму. А что касается поручительства, то я не советовал бы вам чересчур на сей счет обольщаться: насколько мне известно, против вас ожидаются и другие обвинения. Да и, кроме того, предъявленная ко взысканию с вас сумма очень уж велика, так что мне надобно поместить вас в более надежном месте. А ведь мой дом – никакая не тюрьма, хоть я и держу здесь должников какое-то время. Само собой разумеется, если джентльмен и в самом деле джентльмен, то я из-за одного-двух дней не стану мелочиться, но у меня, капитан, хороший нюх на всякое дохлое дело, и я редко когда ошибаюсь: уж если я отправляю кого в Ньюгейт, значит нюхом чувствую – дело дохлое.

– Я не понимаю этих ваших выражений, – воскликнул Бут, – но во всяком случае я не думал, что вы так разобидитесь на меня за то, что я отказался выпить утром.

– Разобижусь на вас, сударь! – подхватил пристав. – Да кто вам это сказал? Уж не думаете ли вы, сударь, что если мне хочется пропустить стаканчик вина, то я должен просить об этом своих арестантов? Да я, черт возьми, покажу вам сейчас, сударь, что плевать хотел на ваши слова. Да если уж на то пошло, стоит мне захотеть, так я сам могу угостить вас стаканом вина, какого не сыщешь во всей Англии, – тут он вытащил из кармана целую пригоршню гиней. – Видите, сударь, ведь это все мои собственные; я никому не должен ни единого шиллинга. Я не какой-нибудь там нищий или должник. Я состою на службе у короля, точно так же, как и вы, и могу тратить гинею за гинеей в свое удовольствие.

– Послушай, мошенник, – закричал Бут, схватив пристава за шиворот, – как ты смеешь так нагло обращаться со мной? Разве закон дает тебе право оскорблять меня, если я попал в беду?

С этими словами он как следует встряхнул пристава и оттолкнул его от себя.

– Ах, вот вы как, сударь! – возопил пристав. – Прекрасно, я покажу под присягой, что вы употребили против меня силу и пытались отсюда бежать! Если такое обращение с должностными лицами будет сходить с рук, тогда у нас не останется больше ни закона, ни правосудия. Мне, конечно, с вами в силе не тягаться, но у меня есть внизу такие, что сумеют с вами справиться.

Тут он подбежал к дверям и позвал на помощь двух подозрительного вида молодцов, своих помощников, которым, лишь только они появились, приказал схватить Бута и тотчас препроводить его в Ньюгейт; при этом он уснащал свою речь потоком брани, воспроизводить которую в нашем рассказе мы считаем ниже своего достоинства.

Бут предупредил этих гнусных молодчиков, чтобы они к нему не приближались, тем более что он не собирается оказывать сопротивление, а приставу сказал, что тот может отправить его куда угодно, если только посмеет.

– А вот я вам сейчас покажу, посмею ли я, – закричал пристав и, вновь приказав своим подручным схватить арестованного, объявил им:

– Он употребил против меня силу и пытался отсюда бежать. Я не могу допустить, чтобы такой прощелыга разгуливал на свободе. Нечего сказать, хорош джентльмен! Да уж, для таких джентльменов Ньюгейт самое подходящее место; вот уж у кого самое дохлое дело из всех, кого я туда отправлял.

Оба помощника тотчас же дюжими ручищами схватили Бута, и пристав уже было направился к выходу, чтобы распорядиться насчет кареты, как вдруг в одно мгновенье вся сцена переменилась самым неожиданным образом, потому что в комнату вбежал, запыхавшись, сержант и, увидя, что два каких-то подозрительного вида субъекта столь грубо обращаются с его другом капитаном, тут же, ни о чем не спрашивая, устремился к нему на помощь и с такой силой приветствовал одного из подручных пристава своим кулаком, что тот растянулся на полу во весь рост.

Увидя, что его правая рука благодаря этому высвободилась, Бут, не желая оставаться праздным наблюдателем или быть целиком обязанным сержанту своим освобождением от обоих негодяев, последовал показанному ему другом примеру и мощным ударом уложил рядом с приятелем и другого подручного.

– Побег! Побег! – завопил пристав, на что сержант ответил, что никто не собирается бежать.

– Капитану вовсе нет никакой нужды бежать, – сказал он. – Сюда идут его друзья, которые более достойным способом вызволят его отсюда.

Пристав с жаром поклялся во что бы то ни стало препроводить Бута в Ньюгейт, назло всем его друзьям, сколько бы их сюда не явилось.

– Отправите его в Ньюгейт? – переспросил в крайнем негодовании сержант. – Попробуйте только до него дотронуться, и я вышибу все зубы из вашей гнусной пасти!

Обратясь после этого к Буту, он воскликнул:

– Не пройдет и минуты, сударь, как они будут здесь: моя госпожа тоже хотела сюда прийти, и нам стоило немалого труда отговорить ее; она сейчас дома и пребывает в добром здравии, ждет вас не дождется, и я надеюсь, что не далее как через полчаса вы с ней увидитесь.

В этот момент в комнате появились три джентльмена: это были стряпчий, затем тот человек, которого сержант уговорил прийти сегодня утром, чтобы вместе с полковником Джеймсом выступить в качестве поручителя за капитана Бута и, наконец, не кто иной, как доктор Гаррисон собственной персоной.

Лишь только пристав увидел стряпчего, с которым был хорошо знаком, и двух других, которых не знал, как сразу же, как говорится, пошел на попятный и велел двум своим помощникам, успевшим к этому времени подняться с пола, убраться из комнаты.

– Не правда ли, капитан, – заметил доктор Гаррисон, – когда мы с вами последний раз виделись, никто из нас, я полагаю, не ожидал, что наша следующая встреча произойдет в таком месте.

– Да, что и говорить, доктор, – откликнулся Бут, – я никак не мог ожидать, чтобы спровадивший меня джентльмен оказал мне такую честь.

– Как прикажете вас понимать, сударь, – вопросил священник. – Вас, надо полагать, спровадил сюда тот человек, которому вы задолжали. Смею думать, что это самое обычное место, куда кредиторы спроваживают своих должников. Однако вам следует более удивляться тому, что тот же самый джентльмен, который вас сюда спровадил, пришел и вызволять вас отсюда. Мистер Мэрфи, прошу вас, выполните все необходимые формальности.

Стряпчий тотчас осведомился у пристава, сколько исков Буту предъявлено ко взысканию и тот ответил, что за капитаном числится пять исков, не считая того, который вчинил доктор Гаррисон и в котором как раз значится самая крупная сумма. Надлежащие обязательства поручителей были уже заранее приготовлены и священник вместе со знакомым сержанта тут же их подписали, а пристав по настоянию стряпчего не стал более препятствовать освобождению Бута под залог.

Бут, само собой разумеется, произнес по такому случаю прекрасную речь в честь священника, исполненную восхищения столь исключительно дружеским поступком; мы, однако же, не считаем необходимым докучать ею читателю; дело было таким образом благополучно улажено, и вся компания собралась уже уходить, но тут пристав, подойдя к Буту, сказал, что капитан, как он надеется, не забыл причитающегося с него дара вежливости.

– Вы, я полагаю, хотели сказать, – воскликнул Бут, – невежливости; если за грубость полагается какое-то вознаграждение, то вы, признаюсь, вполне его заслужили.

– Я уверен, сударь, – воскликнул пристав, – что вел себя по отношению к вашей милости самым что ни на есть уважительным образом; никто, я уверен, не может упрекнуть меня в том, что я был когда-нибудь груб с джентльменом. Уж кто-кто, а я знаю, какое обхождение подобает джентльмену; а ведь вы, однако же, не станете отрицать, что двух моих помощников только что сбили с ног, и посему не сомневаюсь, что как истинный джентльмен вы им что-нибудь дадите на стаканчик.

Бут собрался было произнести гневную отповедь, но тут вмешался стряпчий, прошептал ему на ухо, что так уж повелось и что должностному лицу делают в таких случаях какое-нибудь подношение, а посему с его стороны будет благоразумно уступить.

– Если бы этот малый вел себя со мной с подобающей учтивостью, – отрезал Бут, – я бы без всяких возражений подчинился этому выгодному для него гнусному обычаю, однако я принял за правило никогда не вознаграждать человека за то, что он был со мной груб, и поэтому он не разживется у меня ни единым фартингом.

– Что ж, прекрасно, сударь, – отозвался пристав, – нечего сказать, хорошо вы меня отблагодарили за мою доброту; но, если вы еще когда-нибудь сюда попадаете, я уж позабочусь о том, чтобы вас так быстро на поруки не взяли.

Когда Бут коротко изложил доктору Гаррисону суть дела и спросил его мнение на сей счет, тот ответил, что капитан совершенно прав. Доктор добавил, что из всех видов вымогательства, которым эти молодчики подвергают попавших к ним неимущих, именно это – самое отвратительное; но вознаграждать их, когда они к тому же ведут себя так грубо, значило бы подавать еще более пагубный пример.

– Мне кажется, – продолжал он, – что пристав заслуживает изрядного нагоняя за только что высказанное им обещание; надеюсь, он прихвастнул и на самом деле у него нет такой власти. Да, что и говорить, мы поистине справедливо и с полным основанием гордимся нашей свободой, коль скоро наши права зависят от прихоти таких молодчиков, как он.

– Ну, это не совсем так, – воскликнул стряпчий, – просто таков уж обычай, что при освобождении заключенный дает им какой-нибудь презент или вознаграждение, которое они и называют даром вежливости и привыкли считать, что это им с каком-то смысле положено, хотя на самом-то деле у них такого права нет.

– Да найдется ли такой человек, – вскричал доктор Гаррисон, – который после всего того, что капитан нам здесь рассказал, осмелится утверждать, что пристав вел себя, как положено, а если бы даже так оно и было, следует ли его награждать за то, что он ведет себя, как подобает человеку и христианину? Остается лишь пожалеть о том, что вместо обычая подкармливать их за счет кармана бедняков и обездоленных (если только они не позволяют себе чрезмерно грубого обращения), не существует закона и судебной практики, сурово наказывающего их, когда они себе это позволяют. Что до настоящего случая, я не только против того, чтобы поощрять пристава подачками, но даже считаю, что если существует какой-либо способ наказать его за грубость, то буду от души рад возможности прибегнуть к нему: ведь поведение тех, кто является одним из неизбежных общественных зол, требует особенно строгого надзора. Служебные обязанности этих людей распространяются большей частью на тех несчастных, которые сами не могут за себя постоять; а между тем выполнять эти обязанности чаще всего берутся наихудшие из людей.

Приставу не оставалось теперь ничего другого, как удалиться, что он и сделал, бормоча, что в другой раз он будет лучше знать, как ему поступить, а вскоре после этого Бут со своими друзьями покинули его дом; следует лишь добавить, что при выходе их поджидал знакомец Бута – сочинитель, который, отведя доктора Гаррисона в сторонку, сунул ему в руку расписку в получении денег, которую доктор тотчас возвратил ему, сказав, что не имеет привычки подписываться, не зная ни содержания книги, ни автора; однако если джентльмен соблаговолит прийти к нему домой, он охотно по мере сил окажет содействие его таланту.

Сочинитель тут же записал имя священника, его адрес и отвесил ему так много поклонов, как если бы ему удалось выудить полгинеи, за которою он охотился.

А мистер Бут тем временем попрощался с арестантом-философом и ушел вместе со своими друзьями.

Книга девятая

Глава 1, в которой повествование возвращается вспять

Прежде чем продолжить наш рассказ мы считаем уместным возвратиться немного назад, дабы объяснить недавнее поведение доктора Гаррисона; каким бы непоследовательным оно не казалось, его, если глубже вникнуть в причины, вполне можно согласовать со всеми правилами совершеннейшего благоразумия, равно как и высшей добродетели.

Мы уже видели, в каком свете поведение Бута было представлено священнику во время его пребывания за границей. Разумеется отзывы о капитане, поступавшие как от викария, так и от жившего по соседству с Бутом джентльмена, были куда более резкими и неблагоприятными, нежели доктор Гаррисон счел необходимым изложить в письме самому обвиняемому. Однако его оценка поведения Бута явствовала из этого письма со всей очевидностью. Тем не менее, он решил все же повременить с приговором до своего возвращения в Англию и, хотя порицал Бута, все же не хотел осудить его, не удостоверясь во всем своими глазами.

По возвращении в свой приход, пастор убедился, что многие свидетели подтверждали обвинения, звучавшие в письмах к нему за границу; самой суровой была жена викария, прежняя приятельница Амелии, даже и теперь прикидывавшаяся ее подругой. Всякий раз она начинала с одного и того же предисловия: «Мне очень грустно об этом говорить, но меня побуждает к тому дружеский долг; вас следует поставить в известность обо всем для их собственной же пользы». И не было случая, чтобы после такого вступления она удержалась от какой-нибудь отвратительной клеветы и злобных нападок.

Неудача, постигшая Бута в деревне, была в значительной мере следствием невезения (хотя, возможно, также в некоторой степени и неблагоразумия), однако связанные с ней подробности были представлены доктору в чрезвычайно недоброжелательном свете; кроме того, по всей округе по адресу Бута распространялись грубые и возмутительные небылицы, которые просто-напросто измышлялись его врагами и местом действия которых, поскольку Бут покинул эти места, служил Лондон.

Наслушавшись всяческой клеветы, доктор приехал в Лондон, будучи уже достаточно предубежден против Бута и, узнав адрес Бута, отправился к нему с визитом. Таким образом, неизвестный, посетивший квартиру Бута в то время как сам он гулял с Амелией в Парке, был, разумеется, не кто иной, как доктор Гаррисон, и именно по поводу его визита, как читателю, возможно, угодно будет припомнить, строилось столько странных и самых неожиданных предположений.

Здесь священник увидел маленькие золотые часы и все те милые безделушки, которые были подарены детям щедрым милордом и которые, как он заключил из ответов невежественной и недалекой девочки-служанки, были, без сомнения, куплены на днях Амелией.

Такой вывод настолько совпадал с представлениями о мотовстве Бута, о котором доктор Гаррисон наслышался в деревне, что от твердо уверовал в то, что и муж, и жена – тщеславные и глупые люди, не заслуживающие ни малейшего снисхождения. Конечно, трудно было поверить, чтобы два разумных существа были способны на такое сумасбродство, однако увиденное священником – при всей чудовищности и нелепости – явно свидетельствовало против них.

Доктор Гаррисон покинул их супружеский кров разъяренный своим мнимым открытием и, к несчастью для Бута, условился в тот же самый вечер поужинать с тем джентльменом, у которого Бут арендовал в деревне ферму. Случилось так, что речь зашла и о бедном капитане; это дало обоим повод обменяться мнениями на сей счет; рассказ священника о его недавнем визите в дом Бута до того разгневал джентльмена, которому Бут тоже остался должен, что он поклялся на следующее же утро вчинить против него иск и упрятать должника в тюрьму живым или мертвым; в конце концов он убедил и своего собеседника последовать его примеру. Они тотчас же послали за мистером Мэрфи, в присутствии которого доктор Гаррисон вновь описал все, что видел на квартире Бута, в качестве основания для возбуждения иска, о чем стряпчий, как мы уже знаем, проговорился Аткинсону.

Но стоило только священнику услыхать о том, что Бут арестован, как его начала преследовать мысль о горестном положении его жены и детей. Ведь дети, которых их отец обрек на нищету, ни в чем не повинны; что же касается самой Амелии, то хотя доктор Гаррисон и считал, что обладает неопровержимыми доказательствами ее чрезвычайно предосудительного легкомыслия, но все же его прежнее дружеское расположение и привязанность к ней заставляли священника искать для нее различные оправдания, и в итоге он, отбросив едва ли не все подозрения относительно Амелии, возложил всю тяжесть вины на супруга.

В таком расположении духа доктор Гаррисон решил посетить Амелию вторично, но неподалеку от дома миссис Эллисон его встретил сержант, который тотчас не преминул ему представиться. Узнав своего прежнего слугу, священник отправился с ним в кофейню, где получил от него такой отчет о Буте и его семье, что попросил сержанта немедленно проводить его к Амелии; новый приход доктора Гаррисона и послужил тем целительным снадобьем, о, котором мы упоминали в конце девятой главы предшествующей книги.

Тогда же священник получил вполне удовлетворившее его объяснение относительно увиденных им накануне безделушек, которые вызвали у него такое неудовольствие и из-за которых на голову бедного Бута обрушилось столько бедствий. Амелии удалось также в какой-то мере рассеять недоумение священника по поводу всего того, что он слышал о поведении ее мужа в провинции; она заверила доктора Гаррисона своей честью, что Бут сумел бы убедительно ответить на каждое обвинение относительно его поступков и что такой беспристрастный и добросердечный человек, как священник, без сомнения, полностью оправдал бы его и счел без вины пострадавшим неудачником, который заслуживает скорее сочувствия, но никак не гнева или враждебного к себе отношения.

Достойный священнослужитель отнюдь не стремился отыскивать доказательства, дающие ему основания осудить капитана или оправдать собственные карательные меры; напротив, он от всей души радовался всему что свидетельствовало в пользу его друга и с готовностью внимал словам Амелии. Священника побуждала к этому не только давняя к ней привязанность и доверие, но и сострадание к ее нынешнему положению, хуже которого невозможно было себе представить, ибо он застал ее в минуту крайнего отчаяния с двумя плачущими малютками, приникшими к своей несчастной матери. Человеческая природа едва ли может предстать перед благожелательным сердцем в более трагическом виде, и такое зрелище служит для очевидца куда более веским поводом для горя и слез, нежели если бы ему довелось увидеть всех когда-либо опустошавших сей мир героев, повешенными на одной веревке.

Доктор Гаррисон, как и следовало ожидать, проникся этим зрелищем. Первым делом он попытался утешить этих несчастных и настолько в этом преуспел, что Амелия почувствовала в себе достаточно сил, чтобы дать ему необходимые разъяснения, о коих мы уже упоминали, после чего он объявил ей, что сейчас же пойдет и освободит ее мужа, а как именно все это произошло, мы уже рассказали выше.

Глава 2, в которой повествование устремляется вперед

А теперь возвратимся к тому моменту нашего повествования, на котором мы остановились в конце предыдущей книги.

Как только капитан и его друзья подъехали к дому, в котором жил сержант Аткинсон, Бут стремглав бросился наверх к своей Амелии; я не стану пытаться описать их встречу. Одно несомненно: едва ли когда бывало более нежное и радостное свидание. Позволю себе лишь заметить, что как ни редки эти краткие прекрасные мгновенья, доступные только истинно возвышенным душам, они в действительности намного драгоценнее самых длительных наслаждений, которые могут выпасть на долю душ низменных.

В то время как Бут и его жена услаждали свои сердца проявлениями самой упоительной взаимной нежности, доктор Гаррисон был всецело увлечен игрой с малышами. Когда мальчуган очень уж расшалился, священник сказал ему:

– Если ты не будешь слушаться, я опять уведу от тебя твоего папу.

– Опять, сударь! – воскликнул ребенок. – Так это, значит, вы в прошлый раз увели его от нас?

– Допустим, что так, – ответил священник, – неужели ты не простил бы мне этого?

– Да, я простил бы вас, – воскликнул ребенок, – ведь христианин должен прощать всех, но я бы вас до конца жизни ненавидел.

Ответ мальчика пришелся священнику настолько по душе, что обняв его, он крепко его расцеловал. Как раз в это время в комнату вошли Бут и его жена, и священник спросил, кто из них наставлял сына в вере. Бут ответил, что вся заслуга, как он должен признать, принадлежит Амелии.

– А я скорее склонен был считать мальчика учеником своего отца, – заявил священник, – поскольку он производит впечатление истинно воинствующего христианина и исповедует ненависть к врагу с подобающей долей милосердия.

– Как же это, Билли? – воскликнула Амелия, – по-моему, я тебя этому никак не учила.

– Так ведь я, мама, не сказал, что буду ненавидеть моих врагов, – отвечал мальчик, – я только сказал, что буду ненавидеть папиных врагов, а уж в этом, мама, по-моему, нет ничего дурного; да я уверен, что в этом нет ничего дурного, потому что тысячу раз слыхал, как ты сама говорила это.

Священник улыбнулся ребенку и, потрепав его по подбородку, пояснил, что не следует питать ненависть к кому бы то ни было; и тут миссис Аткинсон, занимавшаяся приготовлением обеда, попросила всех подняться наверх и сесть за стол.

Бут, как и доктор Гаррисон, только теперь узнал о женитьбе сержанта, с чем оба они от всей души его поздравили.

Миссис Аткинсон, смущенная несколько больше, чем если бы ей довелось стать супругой полковника, сказала:

– Если я и поступила опрометчиво, то виной тому миссис Бут, ведь это она содействовала нашему браку; да, мистер Аткинсон, вы чрезвычайно обязаны ей за самые восхищенные отзывы о вас.

– Надеюсь, он докажет, что достоин этого, – сказал священник, – и если военная служба не испортила такого славного малого, то, полагаю, я могу за него поручиться.

В то время как наше небольшое общество наслаждалось беседой, как всегда бывает при встрече людей, испытывающих друг к другу искреннее расположение, явился посетитель, чей приход, похоже, обрадовал отнюдь не каждого из присутствующих. Это был не кто иной, как полковник Джеймс, который с веселым видом войдя в комнату направился прямо к Буту и, обняв его, выразил чрезвычайное удовольствие по поводу того, что застал его именно здесь; затем полковник извинился за то, что не навестил Бута сегодня утром, что, как он объяснил, было для него совершенно невозможно; ему лишь с огромным трудом удалось отложить некоторые крайне важные дела, чтобы оказать Буту обещанную помощь хотя бы днем. «Однако я чрезвычайно рад тому, – воскликнул он, обращаясь к Буту, – что в моем присутствии не оказалось надобности».

Бут был в высшей степени удовлетворен этими дружескими излияниями и не преминул воздать полковнику столько благодарности, сколько тот бы и в самом деле заслужил, если бы выполнил свои обещания; однако обе дамы отнюдь не разделяли его чувств. Что же касается сержанта, то он незаметно ускользнул из комнаты, едва только полковник здесь появился, причем не из свойственной ему от природы застенчивости, которую мы уже имели случай отметить, а, конечно же, из-за того, что произошло утром этого дня; даже сам вид полковника сделался ему теперь ненавистен из-за обиды как за жену, так и за друга.

Священник же, напротив, основываясь на прежних восторженных отзывах Амелии и ее мужа о великодушии и дружелюбии полковника, составил о нем настолько благоприятное мнение, что был весьма рад с ним встретиться и при первой же возможности прямо заявил об этом:

– Полковник, – сказал священник, – я не имел прежде удовольствия быть вам представленным, но давно желал познакомиться с джентльменом, о котором слышал так много лестного от некоторых лиц, здесь присутствующих.

Полковник должным образом откликнулся на комплимент священника, и вскоре между ними завязалась непринужденная беседа; доктор Гаррисон менее всего был склонен чваниться и полагал, что странная сдержанность, свойственная нашим соотечественникам в общении, если они недостаточно друг с другом знакомы, противоречит званию христианина.

Обе дамы вскоре покинули комнату, полковник же не слишком задержался с визитом, в продолжение которого беседа шла на самые обыкновенные темы, не заслуживающие подробного пересказа. Прощаясь, полковник пригласил Бута с супругой, а также священника отобедать у него завтра.

Надобно отдать полковнику Джеймсу должное – он выказал большое самообладание и проявил немалое присутствие духа: ведь если уж говорить начистоту, его визит предназначался одной Амелии, и он никак не ожидал, а возможно, и менее всего желал застать дома самого капитана. Поэтому необычайную радость, которую он с такой быстротой изобразил на лице, неожиданно увидя своего друга, следует приписать тому благородному искусству, которое можно постичь лишь в тех превосходных школах, именуемых в некоторых странах Европы двором. Пройдя там выучку, люди приобретают способность по своему желанию так же свободно менять выражение лица, как и наряды, и с такой же легкостью облекаться в личину дружелюбия, с какой они натягивают на плечи богато расшитый камзол.

Когда полковник и священник ушли, Бут сообщил Амелии о полученном им приглашении. Пораженная этой новостью, она обнаружила столь очевидные признаки замешательства и тревоги, что это никоим образом не ускользнуло бы от внимания Бута, если бы в душе его шевельнулось хотя бы слабое подозрение и подсказало ему, куда следует обратить взгляд; ведь подозрительность – это, без сомнения, могучее увеличительное стекло, которое помогает нам отчетливо разглядеть почти все, что происходит в чужих душах; если же к нему совсем не прибегать, – нет ничего более пораженного слепотой, нежели человеческая природа.

Оправившись от первого смятения, Амелия ответила:

– Дорогой мой, я буду обедать с вами в любом месте, куда вы прикажете мне приехать.

– Вы меня очень этим обяжете, душа моя, – воскликнул Бут, – а соблюдать покорность вам будет совсем нетрудно: все мои приказания сводятся к тому, чтобы вы следовали своим склонностям.

– Мои склонности, – проговорила Амелия, – могут показаться вам чересчур сумасбродными и стесняющими вас, потому что мне всегда хочется быть с вами и вашими детьми, да разве что иногда с одним-двумя из наших друзей.

– Но, дорогая моя, – перебил ее Бут, – побывав в многолюдной компании, мы тем более потом способны насладиться обществом друг друга, оставшись наедине, а на этот раз мы особенно приятно проведем время – ведь с нами будет обедать доктор Гаррисон.

– Надеюсь, дорогой, что вам и впрямь будет там приятно, – отозвалась Амелия, – но мне, признаюсь, доставило бы больше радости провести несколько дней с вами и детьми и никого больше не видеть, кроме, пожалуй, миссис Аткинсон, к которой я чрезвычайно привязалась и которая нисколько не была бы нам помехой. Но коль скоро вы обещали, делать нечего, придется мне тогда снести это испытание.

– Дитя мое, – воскликнул Бут, – если бы я мог предвидеть, что это будет вам хоть сколько-нибудь неприятно, я бы отказался; впрочем, я догадываюсь, кто вызывает у вас неприязнь.

– Неприязнь! – воскликнула Амелия. – Я не питаю в душе никакой неприязни.

– Ну, ну, полноте же, – возразил Бут, – будьте со мной откровенны, ведь мне известно, к кому вы испытываете неприязнь, хотя и не желаете в том признаться.

– Боже милосердный! – воскликнула Амелия в испуге. – Что вы имеете в виду, какую там еще неприязнь?

– А то, что вам неприятно общество миссис Джеймс, – выпалил Бут; – должен признаться, что в последнее время она вела себя с вами не так, как вы заслуживаете, но вам не следует обращать на это внимание ради ее мужа, которому мы с вами оба столь многим обязаны, – ради этого достойнейшего, честнейшего, великодушнейшего в мире человека; такого преданного друга ни у кого еще не было.

Амелия питала совсем иные опасения, и она было заподозрила, что муж догадался о них, поэтому она несказанно обрадовалась, увидя, что он идет по ложному следу. Она решила поэтому укрепить заблуждение Бута и признала его догадку справедливой; но, прибавила она, удовольствие, которое ей доставит мысль, что она уступила желанию мужа, с лихвой возместит какие угодно огорчения, и тут же, торопясь завершить этот разговор, объявила ему о своем согласии.

В действительности же бедной Амелии предстояло теперь самое тягостное испытание, ибо она считала необходимым во что бы то ни стало скрыть от мужа подозрения, возникшие у нее насчет полковника. Ведь она достаточно хорошо знала нрав Бута, равно как и нрав его друга или скорее врага (на языке, принятом в свете, эти слова часто являются синонимами), поэтому у нее были самые веские основания опасаться рокового исхода в случае, если бы и у ее мужа возникли по поводу Джеймса те же мысли, которые неотступно преследовали ее и не давали покоя.

И так как Амелия знала, что малейшая с ее стороны нелюбезность или малейшая сдержанность по отношению к Джеймсу, который столь явным образом оказывал Буту и ей величайшие услуги, могут навести мужа именно на такие мысли, она очутилась перед самым ужасным выбором, какой только может возникнуть перед добродетельной женщиной, поскольку ее вынужденная любезность может иногда дать немалые преимущества отъявленному волоките, а нередко принести ему и наивысший триумф.

Одним словом, ради того, чтобы у ее мужа не возникло и тени подозрения, Амелия вынуждена была вести себя так, что это могло, она отдавала себе отчет, поощрить домогательства полковника, – положение, требующее, возможно, не меньше благоразумия и такта, нежели любое другое, в котором могут проявиться героические свойства женского характера.

Глава 3

Беседа между доктором Гаррисоном и другими гостями

На следующий день Бут и его жена встретились со священником на званом обеде у полковника Джеймса, где присутствовал также и полковник Бат.

В продолжении всего обеда, или, вернее, до того момента, как дамы встали из-за стола, ничего примечательного не произошло. Однако все это время полковник вел себя так, что Амелия, прекрасно понимавшая все оттенки его слов, испытывала чувство неловкости, хотя эти оттенки были слишком тонкими и неуловимыми, чтобы их мог подметить кто-либо еще из присутствующих.

Когда дамы удалились, а это произошло, как только Амелии удалось уговорить миссис Джеймс перейти в гостиную, полковник Бат, достаточно оживившийся после выпитого за обедом шампанского, принялся выставлять напоказ свое благородство.

– Послушайте, юный джентльмен, – обратился он к Буту, – мой зять рассказал мне, что какие-то негодяи позволили себе недавно бесцеремонно с вами обойтись; я, конечно, не сомневаюсь, что вы с ними сполна за это разочтетесь.

Бут ответил, что не понимает, о чем идет речь.

– Что ж, мне придется в таком случае высказаться без обиняков, – воскликнул полковник. – Я слыхал, что вы были под арестом; полагаю, вам известно, какого рода удовлетворение должен в таком случае потребовать человек чести.

– Прошу вас, сударь, – заметил священник, – не следует больше упоминать об этом. Я убежден, что капитану не потребуется давать кому бы то ни было удовлетворения, пока он способен его дать.

– Я что-то не пойму, сударь, – насторожился полковник, – что вы подразумеваете под словом «способен»?

Священник ответил, что этот вопрос слишком деликатного свойства, чтобы его следовало далее обсуждать.

– Дайте мне руку, – вскричал полковник, – теперь я вижу, что вы человек чести, хотя и носите рясу. Это и в самом деле, как вы сказали, вопрос деликатного свойства. Что и говорить, нет ничего деликатнее чести мужчины. Лопни моя печенка, если бы какой-нибудь человек… я хотел сказать, какой-нибудь джентльмен… посмел меня арестовать, вы можете не сомневаться – я перерезал бы ему глотку, – это так же верно, как…

– Позвольте, сударь, – сказал священник, – вы, стало быть, возместили бы одно нарушение закона другим, еще более тяжким, уплатили бы свои долги, совершив убийство?

– Причем тут закон, если спор идет между джентльменами? У человека чести закон пребывает там, где висит его шпага. И разве месть в ответ на оскорбление позволяет считать джентльмена повинным в убийстве? и можно ли нанести более тяжкое оскорбление мужчине, нежели подвергнув его аресту? Я убежден, что тот, кто позволяет себя арестовать, способен снести и пощечину.

При этих словах полковник напустил на себя чрезвычайно свирепый вид, а священник воззрился на него, изумленный таким умозаключением; но тут Бут, хорошо знавший, что оспаривать излюбленную причуду полковника бесполезно, стал исподволь превращать дело в шутку: незаметно подмигнув священнику, он заявил, что, без сомнения, бывают случаи, когда за подобное оскорбление следует непременно отомстить, однако бывает и так, что никакая месть невозможна.

– Ну, взять, например, такой случай, когда мужчину подвергли аресту из-за женщины.

– По-моему, и без того ясно, что я не имел в виду такой случай, – воскликнул полковник, – и вы прекрасно это понимаете.

– Чтобы одним разом положить конец нашему спору, – сказал священник, – должен вас уведомить, сударь, что джентльмен был арестован на основании именно моего иска.

– И вы себе такое позволили, сударь? – возмутился полковник. – Что же, мне нечего тогда больше добавить. Что женщины, что церковнослужители – одного поля ягода. На долгополых господ законы чести не распространяются.

– Вот уж никак не могу вас поблагодарить за такое исключение, сударь, – откликнулся священник, – и если честь и дуэлянтство[250] это, судя по вашим словам, для вас понятия тождественные, то я полагаю, что есть священнослужители, которые, защищая свою веру, родину или друзей, – а это, за исключением прямой самозащиты, единственный оправданный повод для того, чтобы обнажить оружие, – способны драться столь же храбро, как и вы, полковник, и притом не получая за это жалованья.

– Вы, сударь, принадлежите к привилегированному сословию, – произнес полковник с чувством собственного достоинства, – а посему я позволяю вам говорить все, что вам заблагорассудится. Я почитаю ваш сан, и вы никоим образом не можете меня оскорбить.

– А я и не собираюсь вас оскорблять, полковник, – отозвался священник, – но вижу, что наше сословие чрезвычайно вам обязано, поскольку вы признаетесь в таком глубоком уважении к нам и при этом нисколько не почитаете нашего Учителя.

– Какого еще Учителя, сударь? – осведомился полковник.

– Того самого, – ответил священник, – который ясно запретил перерезать людям глотки, к чему вы обнаруживаете столь сильную склонность.

– Ох, ваш покорный слуга, сударь, – ответствовал полковник, – теперь я вижу, куда вы клоните, однако вам не удастся меня убедить, будто религия требует, чтобы я был трусом.

– Я не меньше вас ненавижу и презираю это слово, – воскликнул священник, – однако у вас, полковник, ложное представление о трусости. Кем же были в таком случае все греки и римляне; неужели все они были трусами? А между тем доводилось ли вам когда-нибудь слышать, чтобы у них было распространено то бессмысленное убийство, которое мы называем дуэлью.

– Разумеется, доводилось, и не раз, – подтвердил полковник. – О чем же тогда еще идет речь в Гомере мистера Поупа, как не о дуэлях? Разве этот, как там его имя, ну, словом, один из Агамемнонов[251] – не дрался с этим жалким негодяем Парисом? А Диомед… с этим… как там его зовут? И Гектор с… опять забыл его имя, ну, одним словом, с закадычным другом Ахилла;[252] а потом и с самим Ахиллом тоже? Да что там, возьмите Драйденова Вергилия,[253] ведь там почти нет ничего другого кроме драк?

– Вы, я вижу, полковник, человек завидной учености, – заметил священник, – однако…

– Благодарю вас, вы очень любезны, – сказал полковник. – Нет, сударь, я не претендую на ученость, но кое-что читал и не стыжусь в этом признаться.

– Однако уверены ли вы, полковник, – продолжал священник, что вы не допустили здесь небольшую ошибку, поскольку я склонен думать, что и мистер Поуп, и мистер Драйден (правда, я не могу сказать, что прочел когда-нибудь хотя бы одно слово в их сочинениях) повествуют о войнах между народами, а не о дуэлях между отдельными людьми; я не припомню ни одного подобного примера во всей греческой или римской истории. Одним словом, дуэли – это более поздний обычай, введенный варварскими народами уже во времена христианства, хотя он и является прямым и дерзким вызовом законам христианства и, следовательно, для нас куда более греховен, нежели это было бы для язычников.

– Выпейте-ка лучше немного, доктор, – воскликнул полковник, – и давайте переменим тему, потому что мы с вами, я вижу, никогда на этот счет не договоримся. Вы ведь церковнослужитель, и я не рассчитываю на то, что вы будете говорить откровенно.

– Надеюсь, мы с вами оба принадлежим все же к одной церкви, – вставил священник.

– Я принадлежу к англиканской церкви, сударь, – ответил полковник, – и готов защищать ее до последней капли крови.

– С вашей стороны весьма великодушно, полковник, – воскликнул священник, – что вы готовы так ревностно защищать религию, которая вас неизбежно осудит.

– Вам очень повезло, доктор, вскричал полковник, – что вы носите рясу, ибо, клянусь честью мужчины, если бы кто-нибудь другой посмел сказать мне то, что вы сейчас произнесли, я бы заставил его проглотить эти слова; да, будь я проклят, и с моей шпагой в придачу.

Бут начал опасаться, как бы этот спор не стал слишком жарким, поскольку честь полковника вместе с выпитым шампанским могли бы увлечь его так далеко, что он забыл бы о подобающем уважении к одеянию священника, которое он только что неоднократно провозглашал на словах. Он счел поэтому за лучшее вмешаться в их спор и сказал, что полковник совершенно прав, предлагая переменить тему, так как принять вызов на дуэль – значит нарушить законы христианского учения, а отказаться от них – значит нарушить законы чести.

– И вы должны признать, доктор, – добавил он, – что это очень тяжкое требование, поскольку человек должен заплатить за это своей честью; и особенно для солдата, который теряет в таком случае в придачу еще и средство к существованию.[254]

– Ну как, сударь, – сказал полковник с торжествующим видом, – что вы на это скажете?

– А то и скажу, – ответил священник, – что быть осужденным навеки небесами куда тяжелее.

– Возможно, что и так, – отозвался полковник, – но, несмотря на все это, будь я проклят, если стерплю оскорбление от кого бы то ни было на свете. И, тем не менее, я считаю себя истинным христианином, не хуже всякого другого. Я держусь правила: никогда не наносить оскорбление и никогда не сносить его; я считаю, что это правило истинного христианина, и ни один человек никогда не убедит меня в противном.

– Вот и прекрасно, сударь, – заключил священник, – коль скоро вы так решили, надеюсь, ни один человек не осмелится вас оскорбить.

– Весьма вам обязан за вашу надежду, сударь, – воскликнул полковник, ухмыльнувшись, – но если кто-нибудь все же на это осмелится, он будет весьма вам обязан, если вы одолжите ему свою рясу, потому что, клянусь честью мужчины, никто из тех, на ком нет юбки, не отважится меня оскорбить.

На протяжении всего этого спора полковник Джеймс не принимал в нем никакого участия. Сказать по правде, его мысли были заняты совсем другим, а чем именно, читателю будет, конечно, нетрудно догадаться. Очнувшись, однако, от своих мечтаний, и услыхав несколько последних фраз, он обратился к своему шурину и спросил его, с какой стати он затеял обсуждение этой темы с доктором Гаррисоном, джентльменом духовного звания?

– Признаюсь, брат, я поступил опрометчиво, – воскликнул полковник, – и прошу у доктора прощения; сам не знаю, как это вышло; ведь кому другому, а уж вам хорошо известно, что у меня нет привычки распространяться о таких вещах. Это обычно любимое занятие трусов. Полагаю, мне нет необходимости болтать языком, доказывая, что я не из этой породы. Я достаточно доказал это на поле брани. Полагаю, ни один человек не посмеет это отрицать; полагаю, я могу с полным основанием сказать, что ни один человек не отважится отрицать, что я исполнил свой долг.

Полковник и далее продолжал доказывать, что его храбрость не является ни темой его рассуждений, ни предметом его тщеславия, но тут вошедший слуга доложил, что чай подан и дамы просят мужчин присоединиться к ним; полковник Джеймс незамедлительно исполнил эту просьбу, а остальные последовали его примеру.

Но поскольку беседа за чайным столом, чрезвычайно приятная для ее участников, может навести на читателя скуку, мы, пожалуй, на этом и завершим данную главу.

Глава 4, содержащая беседу Бута с Амелией

Ранним утром следующего дня Бут отправился на назначенное накануне свидание с полковником Джеймсом; он возвратился от него в том душевном состоянии, которое великий знаток человеческих страстей[255] изобразил у Андромахи, когда он говорит нам, что она плакала и улыбалась одновременно.[256]

Амелия тотчас заметила его смятение, в котором противоположные чувства радости и горя пытались друг друга превозмочь, и спросила, что тому причиной, на что Бут ответил следующим образом:

– Дорогая моя, – сказал он, – я никоим образом не собирался скрывать от вас, о чем мы сегодня утром говорили с полковником, от которого я ушел прямо-таки подавленный, если можно так выразиться, его благодеяниями. Ни у кого еще, без сомнения, не было такого друга, ибо никогда еще не бывало на свете другого, такого же благородного, великодушного сердца… Я не в силах сдержать охватившего меня порыва благодарности; поверьте, в самом деле не в силах. – Тут он умолк на минуту, вытер глаза, а потом продолжал. – Вы хорошо знаете, дорогая, какая печальная будущность открывалась перед нами еще только вчера, какая бездонная пропасть разверзлась передо мной, и ужасная мысль о том, что я обрек на нищету мою Амелию и ее детей, приводила меня в полное отчаяние. Хотя благодаря доброте доктора Гаррисона я снова теперь на свободе, но долги по-прежнему тяготят меня, и даже если этот достойный человек имеет намерение простить мне свою долю (а это самое большее, на что я могут надеяться), все равно едва ли стоит распространяться о том, в каком положении я окажусь. Как же мне тогда оценить по достоинству и какими словами описать вам великодушие полковника? О, дорогая моя Амелия, он в одно мгновение рассеял всю печаль, избавил от охватившего мою душу отчаяния и наполнил ее самыми пылкими надеждами на то, что я смогу обеспечить вас и моих дорогих детей всем необходимым. Во-первых, полковник готов ссудить меня необходимой суммой денег, чтобы я мог выплатить все мои долги и притом с условием, что я должен буду возвратить ему эти деньги только после того, как сам стану полковником и получу под свое начало полк, и не раньше этого. Во-вторых, он сегодня же утром пошел хлопотать о том, чтобы меня назначили на вакантную должность командира роты, которая находится в Вест-Индии, и так как он намерен употребить для этого все свое влияние, то ни он, ни я нисколько не сомневаемся в успехе. А теперь, дорогая, пришло время сказать вам о третьем его предложении, которое хотя и должно, возможно, доставить мне наибольшую радость, но, такова уж, признаюсь, слабость моей натуры, разрывает мне сердце. Я не в силах это произнести, потому что и вам, я знаю, будет так же больно, хотя вы способны, как мне известно, если того требуют обстоятельства, проявить твердость духа, подобающую мужчине. Но вы, я уверен, не станете противиться, какие бы вы не испытывали страдания, давая на это согласие. О, дорогая Амелия! Я буду страдать не меньше вас, но все-таки решился на это. Одному Богу известно, что пришлось перечувствовать моему бедному сердцу после того, как полковник сделал мне такое предложение. Только любовь к вам могла вынудить меня согласиться на это. Подумайте, в каком мы с вами сейчас находимся положении; подумайте о наших детях, об этих бедных малютках, чье будущее благополучие поставлено сейчас на карту, и тогда это укрепит вашу решимость. Только ради вас и ради них я согласился принять предложение, которое, когда полковник мне его высказал, заставило меня сначала содрогнуться. Если ему удалось убедить меня принять такое решение, к которому, как я считал, никто на свете не мог бы меня склонить, то лишь потому, что я думал о вашем благе. О, дорогая моя Амелия, позвольте мне умолять вас отказаться от меня ради блага наших детей, как я обещал полковнику отказаться от вас ради их и вашего собственного блага. Если вы отвергнете эти условия, тогда нам все равно не спастись, потому что полковник решительно на этом настаивает. Рассудите поэтому сами, любовь моя, что как бы они ни были суровы, необходимость побуждает нас покориться. Я понимаю, как должна расценивать такое предложение женщина, которая любит так, как вы, и все-таки сколько можно привести примеров, когда женщины из точно таких же побуждений покорялись такой же необходимости!

– Что вы хотите сказать, мистер Бут? – воскликнула Амелия, вся трепеща.

– Неужели я должен вам еще что-то объяснять? – ответил Бут вопросом на вопрос. – Разве я не сказал, что должен отказаться от своей Амелии?

– Отказаться от меня? – переспросила Амелия.

– Только на время вот что я имел в виду, – продолжал Бут, – возможно, совсем ненадолго. Полковник сам позаботится о том, чтобы срок оказался коротким… ведь я знаю, какое у него доброе сердце, как ни велика будет моя радость оттого, что я вновь обрел вас, не исключено, что он будет еще больше радоваться тому, что возвратил вас в мои объятья. А до тех пор он будет не только отцом моим детям, но и мужем для вас.

– Мне мужем! – проронила Амелия,

– Да, моя дорогая; ласковым, любящим, нежным, преданным мужем. Если бы я не был так твердо в этом уверен, неужели моя Амелия думает, что меня можно было бы уговорить покинуть ее? Нет, моя Амелия, он единственный человек, который мог меня уговорить; но я знаю, что его дом, его кошелек, его защита – все это будет в вашем распоряжении. А что до неприязни, которую вы почувствовали к его жене, путь это вас нисколько не смущает; полковник, я в этом уверен, не потерпит, чтобы она оскорбляла вас; да и, кроме того, она для этого слишком хорошо воспитана, так что как бы она в душе вас ни ненавидела, она по крайней мере будет вести себя с вами вежливо.

Скажу вам больше, приглашение последовало не от полковника, а от его супруги, и я убежден, что они оба будут относиться к вам в высшей степени дружелюбно; он, я уверен, – вполне искренне как к жене друга, оставленной на его попечении, а она – вследствие своей благовоспитанности будет не только с виду, но и на деле выказывать вам истинную благожелательность.

– Наконец-то я уразумела вас, мой дорогой, – произнесла Амелия (по мере того как она слушала Бута, отдельные фразы пробуждали в ней самые диковинные предположения), – и я выскажу вам свое решение в двух словах… я исполню супружеский долг, а долг жены состоит в том, чтобы быть с мужем, куда бы он ни отправился.

Бут пытался было ее переубедить, но все было тщетно. Амелия, правда, спокойно выслушивала все его доводы – даже те, которые были ей крайне неприятны (в особенности, когда он неумеренно превозносил необычайную доброту и бескорыстное великодушие своего друга), однако ее решение оставалось непреклонным, и она так твердо противилась всем его резонам, что Бута можно было бы почти извинить, если бы он истолковал это как простое упрямство.

В самый разгар их спора явился доктор Гаррисон; выслушав доводы обеих сторон, он выразил свое мнение такими словами:

– Дорогие мои дети, я всегда считал вмешательство в разногласия между мужем и женой делом чрезвычайно щекотливым, но поскольку вы оба так горячо настаиваете на том, чтобы я рассудил ваш спор, то постараюсь, насколько это в моих силах, высказать вам мое мнение. Так вот, во-первых, что может быть разумнее желания жены не разлучаться со своим мужем? Ведь это, как справедливо заметило мое любимое дитя, не более как желание исполнить свой долг, и я нисколько не сомневаюсь, что именно по одной этой весьма важной причине она на этом настаивает. И что вы сами можете на это возразить? Разве может любовь быть врагом себе самой? И может ли муж, любящий свою жену, согласиться на долгую разлуку с ней, что бы ни служило тому причиной?

– Дорогой доктор, вы говорите, как ангел, – сказала Амелия. – Я уверена, что если бы муж любил меня так же нежно, как я его, он бы ни за что на свете на это не согласился.

– Простите, дитя мое, – воскликнул священник, – но существуют причины, которые не только оправдывали бы его готовность разлучиться с вами, но даже побуждали бы его (коль скоро он действительно хоть сколько-нибудь вас любит и руководствуется здравым смыслом) сделать такой выбор. Если бы, к примеру, это было необходимо для вашего блага или для блага ваших детей, то он был бы недостоин называться мужчиной, равно как и мужем, прояви он хоть минутную нерешительность. Более того, я убежден, что в этом случае вы сами отстаивали бы то, чему сейчас противитесь. Сдается мне поэтому, что я напрасно встревожился по поводу обещания полковника выхлопотать ему должность лишь при том условии, что муж оставит вас здесь; ведь мне известно, дорогое дитя, вы слишком добры, разумны и решительны, чтобы ради любого временного удовлетворения своих чувств пожертвовать устойчивым благополучием всей семьи.

– Видите, дорогая! – вскричал Бут. – Я знал, как доктор к этому отнесется. Да, я уверен, что любой мудрый человек в Англии сказал бы то же самое.

– Молодой человек, – сказал священник, – не оскорбляйте меня лестными словами, которых я не заслуживаю.

– Дорогой доктор, неужели я вас оскорбил! – воскликнул Бут.

– Да, дорогой, – ответил священник, – вы искусно дали понять, что и я, выходит, человек мудрый, а ведь мне, судя по тому, как люди понимают это слово, следует его стыдиться, и мне служит утешением лишь то, что никто не может по справедливости обвинить меня в излишней мудрости. Ведь, берясь вам что-то советовать, я только что явил вам пример, подтверждающий противоположное.

– Надеюсь, сударь, – воскликнул Бут, – вы ошибаетесь.

– Нет, сударь, не ошибаюсь, – ответил священник. – Если я дам вам свой совет, то выйдет, что либо вы ни под каким видом не должны уезжать, либо, напротив, моя горлинка должна ехать с вами.

– Вы совершенно правы, доктор, – вмешалась Амелия.

– О чем я весьма сожалею, – заметил священник, – ибо тогда, поверьте, получается, что неправы вы.

– Вот уж поистине! – проговорила Амелия. – Да если бы вы услышали все мои доводы, то признали бы их достаточно вескими.

– Весьма возможно, – согласился священник. – Сознание собственной неправоты служит для некоторых женщин весьма веским доводом для того, чтобы продолжать стоять на своем.

– Нет-нет, доктор, – воскликнула Амелия, – вы никогда меня в этом не убедите. Невозможно поверить, чтобы человек совершал какой-то поступок именно потому, что считает его ложным.

– Весьма вам обязан, дорогое дитя, – отозвался священник, – за то, что вы ясно сказали – пытаться переубедить вас – напрасный труд. Ваш муж никогда бы не назвал меня еще раз мудрым человеком, если бы я после этого все же предпринял такую попытку.

– Увы, мне не остается ничего другого, как предоставить вам придерживаться собственного мнения.

– Это весьма с вашей стороны любезно, – заметил священник. – В самом деле, это было бы слишком жестоко, если бы в стране, где церковь позволяет другим думать все, что им заблагорассудится, люди и сами не могли бы позволить себе такую вольность. И все же, сколько ни безрассудной представляется способность управлять чужими мыслями, я открою вам, каким образом вы можете управлять моими, когда вам только это вздумается.

– Каким образом, скажите ради Бога? – полюбопытствовала Амелия. – Я буду считать такую способность очень ценным даром.

– Что ж, извольте! – воскликнул священник. – Всякий раз, когда вы будете себя вести, как подобает умной женщине, вы заставите меня считать вас таковой; когда же вам будет угодно вести себя так, как вы изволите сейчас, я буду принужден независимо от своей воли думать о вас иначе.

– Поверьте, дорогой доктор, – вставил Бут, – я убежден, что Амелия никогда не совершит поступка, вследствие которого она могла бы утратить ваше доброе мнение. Подумайте о предстоящих ей жестоких испытаниях и вы тогда более снисходительно отнесетесь к тому, что она так противится дать свое согласие. Сказать по правде, когда я заглядываю себе в душу, то вижу, что обязан ей куда больше, чем может показаться на первый взгляд, ибо, принуждая меня отыскивать доводы, чтобы убедить ее, она тем самым помогает мне справиться с собой. Разумеется, если бы она выказала большую решимость, то я в таком случае, неизбежно выказал бы меньшую.

– Выходит, вы считаете необходимым, – сказал священник, – чтобы в любой супружеской паре кто-то из двоих непременно был дураком. Завидная твердость духа, что и говорить; у вас поистине немало оснований гордиться собой, когда вы решаетесь расстаться с женой на несколько месяцев, чтобы обеспечить ее и детей необходимыми средствами к существованию. Оставляя ее под кровом и покровительством друга, вы внушаете веру в старинные предания о дружбе и оказываете честь человеческой природе. Однако, во имя всего святого, уж не думаете ли вы оба, что заключили между собой союз, который будет длиться вечно? Как же тогда вы перенесете ту разлуку, которая раньше или позже, а возможно, что в очень недалеком будущем, должна выпасть на долю одного из вас? Разве вы забыли, что вы оба смертны? Что касается христианской веры, то вы, я вижу, отказались от всяких притязаний на нее, поскольку для меня не подлежит никакому сомнению, что вы настолько уповаете сердцем на счастье, которым наслаждаетесь вдвоем здесь, на земле, что ни один из вас даже и не задумывается о жизни грядущей.

При этих словах Амелия расплакалась, и Бут попросил доктора Гаррисона не развивать далее эту тему. Священник, правда, и не нуждался в таком предостережении, потому что как ни резок он был на словах, сердце его было наделено чувствительностью, какая редко встречается среди людей, чему я не мог приискать никакого другого объяснения кроме того, что истинная доброта тоже встречается не часто, а я твердо убежден – доброта овладевает человеческой душой лишь при том условии, что ей в такой же мере сопутствует и отзывчивость.

Так закончился этот разговор; все последующее (до той минуты, когда священник предложил Буту прогуляться вместе с ним в Парке) не представляет для читателей особого интереса.

Глава 5, повествующая о разговоре Амелии с доктором Гаррисоном и его последствиях

Оставшись одна, Амелия погрузилась в глубокое раздумье о своем положении; она видела, что ей будет очень трудно противиться настояниям мужа, поддерживаемым авторитетом священника; тем более, что она прекрасно отдавала себе отчет в том, сколь безрассудными должны были казаться ее доводы всякому, кто не подозревал истинных причин ее упорства. С другой стороны, она была полна решимости, невзирая на последствия, твердо стоять на своем и отказаться принять приглашение полковника.

Когда она, казалось, перебрала в уме все, что можно было предпринять и совершенно извела и измучила себя тщетными попытками найти какой-нибудь выход, ее вдруг осенила мысль, которая тотчас принесли ей некоторое успокоение. Эта мысль заключалась в том, чтобы поверить свои опасения священнику и рассказать ему все без утайки. Такое решение показалось ей теперь настолько здравым, что она удивилась, как она не подумала об этом раньше, но таково уж свойство отчаяния – оно ослепляет нас и лишает способности видеть спасительное средство, сколь бы оно ни было доступно и очевидно.

Утвердившись в этом решении, она написала священнику короткую записку, в которой уведомляла его, что ей необходимо сообщить ему нечто чрезвычайно важное, однако это непременно должно остаться тайной от ее мужа; она также просила его постараться увидеться с ней возможно скорее.

Получив эту записку днем, доктор Гаррисон без промедления откликнулся на просьбу Амелии; он застал ее за чаем в обществе мужа и миссис Аткинсон и, подсев к столу, присоединился к ним.

Вскоре после того, как был убран чайный стол, миссис Аткинсон вышла из комнаты, и тогда священник сказал, обращаясь к Буту:

– Полагаю, капитан, вы преисполнены подобающего послушания, которое надлежит выказывать церкви, хотя наше духовенство не часто требует этого от своей паствы. Тем не менее, иногда бывает уместно использовать нашу власть, дабы напомнить мирянам об их долге. А посему должен сказать вам, что у меня есть к вашей жене личное дело, и я ожидаю, что вы без промедления оставите нас вдвоем.

– Клянусь, доктор, – ответил Бут, – я твердо убежден, что ни один католический духовник не провозгласил бы свою волю и желание с большей торжественностью и достоинством, и поэтому никому из них не выказывалось и столь незамедлительное послушание.

Бут тотчас же вышел из комнаты, попросив священника вновь позвать его как только тот переговорит с Амелией об интересующем его деле.

– Как видите, сударыня, – сказал священник, обратясь к Амелии, когда они остались вдвоем, – я выполнил ваш приказ и готов выслушать важную тайну, о которой вы мне писали.

И тут Амелия рассказала своему другу все, что ей было известно о полковнике Джеймсе, все, что она видела и слышала, и все, о чем она подозревала. Добрая душа – священник был, судя по всему, настолько потрясен всем услышанным, что пребывал некоторое время в молчаливом изумлении. Увидя это, Амелия спросила:

– Чем вы так поражены, сударь? Неужели подлость так редко встречается?

– Конечно, нет, дитя мое, – проговорил священник, – но я потрясен тем, как искусно она скрыта под столь добродетельной личиной. Кроме того, признаться вам откровенно, тут, видимо, задето и мое тщеславие, – меня так ловко обвели вокруг пальца. Я и в самом деле испытывал к этому человеку чрезвычайное уважение: помимо восхищенных отзывов о нем вашего мужа и многочисленных свидетельств, которые служат к его чести, он обладает еще и самой привлекательной и располагающей наружностью, какую я когда-либо встречал. А ведь недаром говорится, что красивое лицо – это рекомендательное письмо.[257] О, Природа, Природа, почему ты так бесчестна, что то и дело посылаешь миру людей с такими лживыми рекомендациями?

– Ах, дорогой доктор, – воскликнула Амелия, – я становлюсь от этого сама не своя: ведь выходит, что едва ли не все люди в душе своей негодяи и подлецы.

– Стыдитесь, дитя мое! – укорил ее священник. – Не следует делать вывод, столь порочащий Создателя. Человеческая природа по сути своей далека от порочности, она с избытком наделена отзывчивостью, милосердием и состраданием, она жаждет одобрения и почестей и остерегается позора и бесчестья. Однако дурное воспитание, дурные привычки и обычаи развращают нашу природу, а безрассудство влечет ее к пороку. Мирские правители, а также, боюсь, и духовенство повинны в падении нравов. Вместо того, чтобы всеми имеющимися в их распоряжении средствами противодействовать пороку, они слишком уж склонны смотреть на него сквозь пальцы. Взять, к примеру, тяжкий грех прелюбодеяния; приняло ли правительство какой-нибудь закон, карающий его?[258] стремится ли духовный пастырь наставить на путь истинный нарушающих его? И, с другой стороны, наносит ли особенно закоренелая приверженность этому пороку хоть какой-нибудь ущерб карьере или репутации повинного в нем человека в обществе? Преграждает ли это ему путь к более высоким государственным должностям, я чуть было не сказал – церковным? Кладет ли это какое-нибудь пятно на его герб, служит ли препятствием для получения почестей? Разве такого человека не встречаешь каждый день в обществе самых знатных женщин или в кабинетах самых влиятельных особ и даже за столом епископов? Что же тогда удивительного в том, что общество в целом относится к этому чудовищному преступлению как к поводу для шутки, и что люди не противятся искушению своего ненасытного аппетита, коль скоро его удовлетворению потворствует закон и оправданием ему служит укоренившийся обычай? Я убежден, что даже в характере этого самого полковника заложены и добрые задатки, потому что он проявлял дружелюбие и щедрость к вашему мужу еще до того как стал помышлять о посягательстве на вашу добродетель; в истинно христианском обществе, к каковому наше, мне кажется, приближается не более, чем любая провинция в Турции, этот же самый полковник, вне всякого сомнения, был бы достойным и полезным гражданином.

– Дорогой мистер Гаррисон, – воскликнула Амелия, – вы поистине самый мудрый и самый лучший человек на свете…

– Ни слова о моей мудрости, прошу вас, – перебил ее доктор. – У меня нет ее и в помине… и я нисколько не искушен в хрематистике,[259] как это называет мой старый приятель. Я понятия не имею, как раздобыть хотя бы шиллинг и как удержать его в кармане, когда он у меня завелся.

– Но зато вы постигли человеческую природу до самой ее сути, – ответила Амелия, – и ваш разум – это поистине кладезь древней и современной премудрости.

– Хотя вы и льстивая маленькая плутовка, – воскликнул пастор, – но я все равно вас люблю и, в доказательство отвечу вам такой же лестью и скажу, что вы поступили в высшей степени благоразумно, скрыв все это от мужа. Однако вы поставили меня теперь в затруднительное положение: ведь я обещал вновь пообедать с этим господином завтра, и из-за вас мне теперь невозможно будет сдержать свое слово.

– Нет-нет, дорогой мистер Гаррисон, – воскликнула Амелия, – ради всего святого, будьте осторожны! Ведь если вы проявите к полковнику хоть какое-нибудь неуважение, мой муж может что-то заподозрить… особенно после нашего разговора наедине.

– Не тревожьтесь, дитя мое. Я не дам для этого капитану Буту ни малейшего повода. А для большей уверенности в том, что это не произойдет, на некоторое время отлучусь. Ведь не думаете же вы, надеюсь, что после всего услышанного я совершенно изменю самому себе и стану изображать приязнь к человеку, способному на такую низость. Кроме того, я не давал полковнику твердого обещания прийти к нему и неизвестно удалось бы мне встретиться с ним, даже если бы я не узнал от вас ничего. Дело в том, что я со дня на день ожидаю старого друга; он живет в двадцати милях от Лондона и придет сюда пешком, чтобы увидеться со мной; я непременно должен с ним встретиться: он очень беден и может подумать, что я именно по этой причине не питаю к нему должного почтения.

– Ах, сударь, – воскликнула Амелия, – как мне после этого не восхищаться вами и не любить вас за вашу доброту!

– Восхищаться мной? – переспросил священник. – Да стоит мне только захотеть и я могу мигом излечить вас от этого.

– Уверена, сударь, – сказала Амелия, – что вам это не по силам.

– Да стоило бы мне только убедить вас, – продолжал священник, – что я не считаю вас красивой, как тотчас бы испарилась вся ваша уверенность в моей доброте. Признайтесь откровенно, разве я не прав?

– Возможно, но у меня были бы тогда основания считать, что у вас не все в порядке со зрением, – ответила Амелия, – и, возможно, это даже более откровенное признание, нежели вы могли от меня ожидать. Но прошу вас, сударь, будьте серьезным и посоветуйте, как мне поступить? Подумайте о том, какую трудную роль мне предстоит сыграть; ведь я уверена, что после всего, что вам теперь стало известно, вы не допустите, чтобы я очутилась под одной крышей с полковником.

– Что за вопрос, конечно, нет, – заявил священник. – Пока у меня есть дом, в котором я могу предоставить вам убежище.

– Но как переубедить моего мужа, – настаивала Амелия, – не дав ему ни малейшего повода догадаться об истинной причине? Я трепещу при мысли о возможных последствиях.

– Давайте отложим это на завтра – утро вечера мудренее, а утром я снова с вами повидаюсь. Тем временем вы не тревожьтесь и не принимайте это так близко к сердцу.

– Хорошо, сударь, – ответила Амелия, – я теперь полностью полагаюсь на вас.

– Мне огорчительно это слышать, – воскликнул священник. – Разве ваша добродетель не служит вам надежной опорой, на которую вы можете полагаться с куда большей уверенностью? Тем не менее, я сделаю все, что в моих силах, дабы помочь вам, а сейчас мы, если вам угодно, позовем вашего мужа: клянусь, он выказал истинно католическое послушание. Да, а где сейчас честный сержант и его жена? Мне очень по душе, как вы оба ведете себя с этим достойным малым в противоположность принятым в свете обычаям: ведь вместо того чтобы, как предписывают нам заповеди нашей веры, считать друг друга братьями, нас приучают относиться к тем, чье общественное или имущественное положение в какой-то степени уступают нашему, как к существам низшей породы.

Вскоре после этого в комнату возвратился Бут, а вместе с ним и сержант с миссис Аткинсон; обе пары провели этот вечер как нельзя более приятно и весело; лучшего собеседника, чем доктор Гаррисон, трудно было себе представить; все, что он говорил, было настолько проникнуто духом доброжелательности, бодрости и шутливости, что невозможно было не поддаться его обаянию.

Глава 6, содержащая, быть может, самое удивительное происшествие, о коем когда-либо повествовала история

Бут успел уже тем временем рассказать сержанту о необычайной доброте полковника Джеймса и о том, какие радужные надежды он в связи с этим возлагает на помощь друга. Сержант, конечно, не преминул втайне поделиться услышанным со своей женой. Едва ли есть необходимость намекать читателю, к какому умозаключению она на сей счет пришла. Само собой разумеется, она, не задумываясь, недвусмысленно дала понять мужу, что полковник явно вознамерился посягнуть на честь Амелии.

Эта мысль не давала бедному сержанту покоя; он долго не мог из-за нее уснуть ночью, и потом навязчивая идея преследовала его во сне ужасными кошмарами, в которых ему представлялось, будто полковник стоит с обнаженной шпагой в руке у кровати Амелии и угрожает тотчас заколоть ее, если она не уступит его желаниям. И тут сержант, не выдержав, приподнялся во сне на постели и, схватив жену за горло, закричал:

– Сейчас же убери шпагу, негодяй, и убирайся прочь отсюда, не то, клянусь, черт побери, я проткну тебя насквозь.

От столь грубого обращения миссис Аткинсон, естественно, тотчас проснулась и, увидя воинственную позу мужа, а также почувствовав, что он стиснул ей руками шею, она испустила дикий вопль и тут же лишилась чувств.

Ее вопль разбудил самого Аткинсона; вмиг сообразив, что он смертельно перепугал жену, сержант опрометью вскочил с постели, схватил бутылку с водой и стал щедро обрызгивать супругу, – но все было тщетно: она не произносила ни звука и не подавала никаких признаков жизни. Тогда сержант принялся во все горло звать на помощь; услыхав его вопли, Бут, чья комната находилась этажом ниже, как раз под спальней Аткинсонов, прыгнул из постели и, схватив зажженную свечу, бросился наверх. Выхватив у него свечу, сержант устремился к кровати и тут его глазам предстало зрелище, от которого он едва не лишился рассудка. Постель была вся залита кровью, и его жена лежала посреди кровавой лужи. Увидев это, сержант, не помня себя от ужаса, завопил:

– Боже, смилуйся надо мной, я убил свою жену! Я заколол ее! Я заколол ее!

– Что все это значит? – спросил Бут.

– Ах, сударь, – воскликнул сержант, – мне приснилось, будто я вызволял вашу жену из рук полковника Джеймса и, вот видите, убил при этом свою несчастную жену.

С этими словами он повалился на постель рядом с миссис Аткинсон, обнял ее и зарыдал как человек, обезумевший от отчаяния.

К этому времени и Амелия, едва успевшая набросить на себя халат, прибежала сюда на крики и увидела сержанта и его жену, лежащих на кровати, и Бута, стоящего рядом и застывшего, как изваяние. Она была так потрясена, что не сразу сумела совладать с собой, – уж очень душераздирающую и ужасную картину представляла эта кровавая постель.

Амелия послала Бута поскорее привести служанку, чтобы та ей помогла, но еще до того, как он возвратился, миссис Аткинсон стала приходить в себя и вскоре к невыразимой радости сержанта обнаружилось, что никакой раны у нее нет: чувствительный к запахам нос Амелии[260] обнаружил вскоре то, что не уловило более грубое обоняние сержанта, к тому же до смерти перепугавшегося; оказалось, что красная жидкость, который была испачкана вся постель, хотя и может иногда течь в жилах прелестной женщины, была, однако же, не тем, что строго говоря, называют кровью, а вишневой наливкой, бутылку которой миссис Аткинсон всегда держала под рукой в своей комнате на случай немедленной надобности, поскольку в дни своих бедствий она привыкла прибегать к такого рода утешению. Вот эту бутылку бедняга сержант второпях принял за бутылку воды, когда стал отхаживать свою жену. Таким образом, все вскоре окончилось вполне благополучно и без всяких неприятных последствий, если не считать испачканное белье. Амелия и Бут возвратились к себе в комнату, а миссис Аткинсон пришлось встать с постели, чтобы переменить простыни.

Это происшествие тем бы и закончилось, не оставя никакого следа, если бы слова, сорвавшиеся с языка сержанта в минуту, когда он сам себя не помнил, не произвели на Бута некоторое впечатление; во всяком случае они вызвали в его душе любопытство, и, пробудясь на следующее утро, он послал за сержантом и попросил его рассказать более подробно о том, что ему приснилось, коль скоро речь шла и об Амелии.

Сержант поначалу явно не имел особой охоты выполнять эту просьбу и всячески пытался отговориться. Но это только подстегнуло любопытство Бута и он сказал:

– Уж как хочешь, а я намерен выслушать все до конца. Подумай, дурень ты этакий, неужели ты считаешь меня настолько слабодушным, что меня испугает твой сон, даже самый кошмарный?

– Ну, что тут сказать, сударь, – воскликнул сержант, – ведь сны иногда сбываются. Один мой сон, хорошо помню – как раз насчет вашей чести – и вправду исполнился; это было, когда вы еще только ухаживали за моей молодой госпожой; так вот, мне приснилось, будто вы на ней женились; а ведь это было еще в то время, когда ни я сам, ни кто-нибудь другой в округе и не думал, что вы сумеете ее заполучить. Но что касается вчерашнего сна, то уж тут Господь не допустит, чтобы он когда-нибудь сбылся.

– Так что же тебе все-таки приснилось? – упорствовал Бут. – Я непременно хочу знать.

– Конечно, – сударь, что и говорить, – замялся сержант, – я не смею вам отказать; надеюсь, однако, что вы сразу же выбросите мои слова из головы. Ну, так вот, сударь, мне снилось, что вы уехали в Вест-Индию, а госпожу оставили здесь на попечении полковника Джеймса, и мне приснилось, будто полковник подошел к постели госпожи с намерением совершить над ней насилие и, обнажив шпагу, стал грозить, что тотчас же заколет ее, если она не уступит его вожделению. Как уж я сам там очутился – понятия не имею, но только мне снилось, будто я схватил его за горло и поклялся прикончить, если он тотчас же не уберется из комнаты. Тут я проснулся и вот, собственно, и весь мой сон. Я никогда в жизни не обращал на сны никакого внимания… но и то сказать, у меня еще ни разу не бывало, чтобы все представлялось мне с такой ясностью. Казалось, это и впрямь происходит на самом деле. На шее у моей жены наверняка остались следы моих пальцев. А ведь я и за сто фунтов не позволил бы себе такое обращение с ней.

– Вот уж поистине странный сон, – проговорил Бут, – и объяснить его не так просто, как твой давний сон про мою женитьбу; не зря же сказано у Шекспира: «Ведь сны основаны на том, что ранее на ум нам приходило».[261] Но ведь совершенно невероятно, чтобы тебе могло прийти такое.

– Как бы там ни было, сударь, – отвечал сержант, – но ведь в вашей власти предупредить всякую возможность того, чтобы такой сон сбылся: для этого достаточно лишь не оставлять госпожу под присмотром полковника; если вы принуждены расстаться с ней, так ведь есть и другие места, где она будет в полной безопасности, и поскольку моя жена говорила мне, что и самой госпоже опека полковника очень не по душе, уж не знаю, по какой причине, так надеюсь, вы, сударь, выполните ее желание.

– Вот теперь я припоминаю, – произнес Бут, – что миссис Аткинсон случалось ронять неодобрительные замечания по адресу полковника. Уж не обидел ли он ее чем-нибудь?

– То-то и оно, что обидел, сударь, – отозвался сержант, – он позволил себе сказать о ней такое, чего она уж никак не заслуживала и за что, не будь он настолько старше меня по чину, я бы отрезал ему уши. Да что там моя жена, – ведь он способен отзываться дурно о ком угодно, не только о ней.

– Да знаешь ли ты, Аткинсон, – воскликнул Бут очень внушительным тоном,

– что ты говорить о самом близком моем друге?

– Ну, что ж, если уже выкладывать начистоту, – возразил сержант, – то я вовсе так не считаю. Если бы полковник и в самом деле был вашим другом, я бы относился к нему гораздо лучше.

– В таком случае, изволь объясниться, я настаиваю на этом, – воскликнул Бут. – Я слишком хорошего мнения о тебе, Аткинсон, чтобы считать тебя способным говорить подобные вещи без достаточного на то основания… Я желаю знать всю правду.

– Я уж и сам не рад тому, что у меня нечаянно сорвалось с языка это слово. Поверьте, я никак этого не хотел, у меня это вышло нечаянно, а вы, сударь, сразу ухватились за мою обмолвку.

– Еще бы, Аткинсон, – настаивал Бут, – ведь ты меня чрезвычайно встревожил, и я должен теперь получить от тебя необходимые объяснения.

– В таком случае, сударь, – сказал сержант, – поклянитесь прежде своей честью, а не то пусть меня разрежут на тысячу кусков, если я скажу хоть одно слово.

– В чем же я, собственно, должен поклясться? – спросил Бут.

– А в том, что вы не затаите после того, что я скажу, обиды на полковника, – выпалил Аткинсон.

– Затаю обиду! Хорошо, даю слово чести, – воскликнул Бут.

Тем не менее, сержант заставил его еще несколько раз подтвердить свое обещание и только после этого рассказал о своем недавнем разговоре с полковником, притом лишь о той его части, которая касалась самого Бута, полностью умолчав о том, что относилось непосредственно к Амелии.

– Аткинсон, – воскликнул Бут, – я не могу на тебя сердиться: ты, я знаю, любишь меня и я многим тебе обязан, но ты поступил дурно, осудив полковника за его суждение обо мне. Ведь я заслужил от него порицание – оно продиктовано дружеским ко мне отношением.

– Но с его стороны, сударь, было не очень красиво говорить все это мне, простому сержанту, да еще в такое для вас время.

– Я не желаю больше об этом слушать, – отрезал Бут. – Можешь быть уверен, что ты единственный человек, которому я могу это простить, да и то при условии, что ты никогда больше даже не заикнешься о чем-либо подобном. Этот идиотский сон, я вижу, совсем сбил тебя с толку.

– Извольте не беспокоиться, сударь, с этим все покончено, – заверил сержант. – Я знаю свое место и знаю, кому должен повиноваться; но прошу вас, сударь, сделайте одолжение, не обмолвитесь ни единым словом о том, что я вам сейчас рассказал, моей госпоже: ведь она, я знаю, никогда бы мне этого не простила, ни за что бы не простила, – я это знаю по рассказам жены. И, кроме того, сударь, не стоит напоминать об этом миссис Аткинсон: она и так все это знает, и даже намного больше этого.

Бут не замедлил отпустить сержанта, попросив его напоследок держать язык за зубами, и тут же направился к жене, которой и пересказал сон Аткинсона.

Амелия сделалась бледна, как снег, и у нее начался такой нервный озноб, что и Буту, заметившему происходящее с ней, тотчас же передалось ее состояние.

– Дорогая моя, – произнес он, впившись в нее исступленным взглядом, – здесь, без сомнения, кроется нечто большее, нежели мне известно. Какой-то дурацкий сон не мог бы так сильно вас встревожить. Я прошу, умоляю вас, сказать мне… действительно ли полковник Джеймс когда-нибудь…

При одном упоминании имени полковника Амелия упала на колени и стала умолять мужа не пугать ее.

– Но что же я такого сказал, любовь моя, – воскликнул Бут, – что могло вас так испугать?

– Ничего особенного, дорогой мой, – отвечала Амелия, – но эта ужасная сцена, которую я увидела нынче ночью, до того меня потрясла, что даже нелепый сон, над которым в другое время я бы только посмеялась, и тот бросил меня в дрожь. Обещайте мне только, что вы не оставите меня здесь одну, и я совершенно успокоюсь.

– Вы можете быть совершенно спокойны, – заверил ее Бут, – ведь я никогда ни в чем вам не откажу. Однако же успокойте и вы меня. Я должен знать, заметили ли вы в поведении полковника Джеймса что-нибудь такое, что было вам неприятно?

– Зачем вам питать такие подозрения? – вскричала Амелия.

– Вы заставляете меня испытывать смертельные муки! – не уступал Бут. – Но, клянусь Всевышним, я все равно узнаю правду. Еще раз спрашиваю – позволил ли он себе какой-нибудь поступок или слово, которые были вам не по душе?

– Дорогой мой, – взмолилась Амелия, – как вам могло прийти в голову, что мне будет неприятен человек, который вам близкий друг? Подумайте только, сколь многим вы ему обязаны, и это сразу же легко разрешит ваши сомнения. Вы, видимо, считаете, что мое нежелание жить у него в доме, свидетельствует о моей к нему неприязни? Нет, дорогой мой, сделай он для вас даже в тысячу раз больше, чем сейчас… будь он не человеком, но ангелом, я бы все равно не рассталась с моим Билли. Ведь это так больно, дорогой мой, это такое несчастье… быть оставленной вами.

Бут пылко обнял ее, не в силах сдержать своего восторга, и, глядя на нее с невыразимой нежностью, воскликнул:

– Клянусь душой, я недостоин вас! Какой же я глупец… и все-таки вы не можете меня осуждать. Если жалкий скупец с такими предосторожностями припрятывает подальше свои бесполезные сокровища… если он не знает покоя, оберегая их… если при одной мысли, что кому-то может достаться хоть самая малая их доля, душа его содрогается от ужаса… О, Амелия, каково же тогда приходится мне, какими опасениями я должен терзаться, когда я охраняю такой поистине драгоценный, не сравнимый ни с какими богатствами алмаз!

– Я не могу с полной искренностью возвратить вам этот комплимент, – вскричала Амелия. – И у меня тоже есть свое сокровище – и я до того скупа, что никто никакими силами не отнимет его у меня.

– Мне стыдно собственной глупости, – продолжал Бут. – Но причиной всему необычайная любовь к вам. Более того, вы сами этому виной. Зачем вы пытаетесь что-то скрыть от меня? Неужели вы думаете, что я затаил бы обиду на моего друга, за то что он справедливо осудил мое поведение?

– О каком осуждении вы говорите, любовь моя? – воскликнула Амелия.

– Так ведь сержант все мне рассказал, – ответил Бут, – и даже более того, добавил, что и вы обо всем этом знаете. Бедняжка, вы не можете вынести, когда кто-нибудь отзывается обо мне неодобрительно, даже если эти упреки совершенно справедливы и исходят от самого близкого друга. Как видите, дорогая, я догадался, чем вас так разобидел полковник, вам не удалось это скрыть от меня. Я люблю, я обожаю вас за это, и уж, конечно же, я не простил бы ни одного неуважительного отзыва о вас. Но, впрочем, зачем я сравниваю столь несхожие вещи? То, что полковник сказал обо мне – это справедливо и по заслугам, тогда как любая тень, брошенная на мою Амелию, – не может быть ничем иным, как гнусной ложью и клеветой.

Амелия, отличавшаяся необычайной проницательностью, тут же догадалась, что именно произошло и в какой мере ее муж знал правду о полковнике Джеймсе. Она решила поэтому утвердить мужа в его заблуждении и принялась сурово осуждать полковника за речи, обращенные к сержанту, а Бут, в свой черед, старался по мере сил убедить ее сменить гнев на милость; тем, собственно, и завершилась эта история, чуть было не приведшая Бута к открытию, которое, если бы и не повлекло за собой трагических последствий, так страшивших Амелию, то доставило бы ему величайшие муки.

Глава 7, в которой автор выказывает немалую осведомленность в той глубокомысленной науке, которая именуется знанием лондонских нравов

Как раз в это время к Амелии приехала с утренним визитом миссис Джеймс. Она вошла в комнату, оживленная, как обычно, и после краткого предисловия сказала, обратясь к Буту, что поспорила из-за него с мужем.

– Никак не могу взять в толк, зачем он решил отправить вас Бог весть куда. Я настаивала на том, чтобы он выхлопотал вам что-нибудь поближе к дому; будет крайне несправедливо, если ему откажут. Уж не вознамерились ли мы не вознаграждать подлинные заслуги и раздавать все хорошие должности тем, кто их недостоин? А ведь целые полчища жалких фанфаронов расхаживают с самодовольным видом по улицам Лондона в красных мундирах!

В ответ на это Бут низко поклонился и скромно заметил, что гостья явно преувеличивает его заслуги.

– Не разубеждайте меня, – возразила она, – я достаточно наслышана от своего брата, а уж он в таких делах судья беспристрастный и его, я уверена, никак нельзя заподозрить в лести. Ведь он, как и я, ваш друг, и мы не оставим мистера Джеймса в покое до тех пор, пока он не выхлопочет вам должность в Англии.

Бут вновь поклонился и начал было что-то говорить, но миссис Джеймс тут же прервала его:

– Нет-нет, и слышать не желаю никаких благодарностей и вежливых речей; если я могу оказать вам какую-нибудь услугу, то считаю, что выполняю тем только свой дружеский долг по отношению к моей дорогой миссис Бут.

Амелия, которая давно уже к этому времени забыла о своей неприязни, возникшей у нее после первой встречи с миссис Джеймс в Лондоне, решила, что той движет чувство справедливости, и посему, проникшись к ней прежним дружеским расположением, стала горячо благодарить приятельницу за такое участие к ним. Она сказала миссис Джеймс, что, если ее содействие окажется успешным, она будет вечно ей обязана, ибо мысль о необходимости вновь разлучиться с мужем ужасно ее мучает.

– Не могу удержаться от того, чтобы не сказать вам, – добавила она, – что мистер Бут и в самом деле отличился на службе: ведь он получил два очень тяжелых ранения, одно из которых едва не стоило ему жизни; одним словом, я убеждена, что если бы его справедливые притязания были поддержаны каким-нибудь влиятельным лицом, то он несомненно добился бы успеха.

– Такое влияние, если только мой муж действительно им в какой-то мере пользуется, будет употреблено, ручаюсь вам, – воскликнула миссис Джеймс. – Ему нет сейчас надобности добиваться каких-нибудь милостей ни для себя, ни, насколько мне известно, для кого-либо из своих друзей; да и уж, конечно, дарование человеку того, что ему полагается по праву, едва ли можно счесть за милость. Так что, дорогая моя Амелия, будьте опять такой же веселой, как прежде. Боже мой, я прекрасно помню, что из нас двоих именно вы были самой веселой. Но вы почему-то вздумали запереть себя в четырех стенах и предаваться унынию; ведь вы решительно нигде не появляетесь. Как хотите, но вы поедете сейчас со мной к леди Бетти Кастлтон.

– Дорогая моя, вы уж извините меня, – ответила Амелия, – но ведь я незнакома с леди Бетти.

– Вы не знаете леди Бетти? Возможно ли? Впрочем, это не имеет никакого значения, я вас ей представлю. У нее по утрам бывают приемы; ну, это, конечно, не в полном смысле приемы, а так… лишь для узкого круга гостей… всего только четыре-пять карточных столов. Идемте же, возьмите свой плащ с капюшоном; нет-нет, вы непременно со мной поедете. Бут, и вы тоже поедете с нами. Хотя вы и едете с женой, но вы будете находиться под покровительством другой женщины.

– Подумать только, – воскликнула Амелия, – какая вы сегодня словоохотливая.

– Да, у меня нынче утром приподнятое настроение, – подтвердила миссис Джеймс, – вчера вечером я выиграла четыре роббера подряд, несколько раз держала пари и почти все время выигрывала. Мне сейчас везет, и мы устроим так, чтобы быть с вами партнерами. Ну, идемте же.

– Надеюсь, дорогая, вы не откажете миссис Джеймс, – сказал Бут.

– Но ведь я еще почти не видела сегодня детей, – ответила Амелия, – и, кроме того, я смертельно ненавижу карты.

– Ненавидите карты! – воскликнула миссис Джеймс. – Возможно ли? Что за глупость! Да я бы и дня не прожила без них… мне кажется, что я просто не могла бы без этого существовать. Представьте только, что у вас на руках оказалось сразу все четыре онёра,[262] что может быть на свете восхитительнее такого зрелища? разве только что три натуральных туза при игре в брэг?[263] Неужели вы и вправду питаете отвращение к картам?

– Если подумать, – проговорила Амелия, – то я получаю от карт иногда и немалое удовольствие… глядя, как мои малыши строят из них домики. Особенно мой мальчуган до того в этом искусен, что, бывает, строит дом из целой колоды.

– Как хотите, Бут, – заявила миссис Джеймс, – но ваша дражайшая половина удивительно изменилась с тех пор, как я с ней познакомилась; впрочем, она всегда будет прелестным созданием.

– Клянусь вам, дорогая моя, – заверила Амелия собеседницу, – что и вы за это время чрезвычайно переменились; но я не сомневаюсь, что еще увижу вас вновь переменившейся, когда у вас будет столько же детей, сколько и у меня.

– Детей! – воскликнула миссис Джеймс. – Одна мысль об этом приводит меня в содрогание. Как вы можете завидовать единственному обстоятельству, которое делает для меня брак переносимым?

– Дорогая, право же, – ответила Амелия, – вы обижаете меня: поверьте, нет такой замужней женщины, счастью которой я бы завидовала.

При этих словах супруги обменялись друг с другом такими взглядами, что случись при этом быть человеку понимающему, жеманство миссис Джеймс показалось бы ему в высшей степени жалким и заслуживающим скорее сочувствия. Да и вид у нее был при этом довольно-таки глуповатый.

Уступив все же горячим настояниям своего мужа, Амелия переоделась, чтобы поехать вместе со своей приятельницей, однако проведала прежде своих детей, которых не раз нежно расцеловала, и только после этого, препоручив их заботам миссис Аткинсон, вместе с мужем отправилась в карете миссис Джеймс на утренний раут, посещение которого не доставило бы удовольствия лишь немногим из моих читателей, обладающих утонченным вкусом.

Обе дамы и Бут вошли в помещение, заполненное карточными столами, наподобие комнат в Бате и Тенбридже.[264] Миссис Джеймс тотчас представила своих друзей леди Бетти, встретившей их весьма любезно и сразу же усадившей Бута и миссис Джеймс за партию в вист; что же касается Амелии, то она упорно отказывалась принять в игре участие, и поскольку партию можно было составить и без нее, ей было дозволено просто посидеть рядом.

И как раз в этот момент кто бы вы думали появился, как не тот самый благородный лорд, коего мы уже не раз имели случай почтительно упоминать в нашей истории? Он направился прямо к Амелии и заговорил с ней таким исполненным уверенности тоном, словно не имел ни малейшего представления о том, что может быть ей почему-либо неприятен, хотя читатель едва ли способен предположить, будто миссис Эллисон что-нибудь скрыла от него.

Амелия, однако была не столь забывчива. Она очень холодно поклонилась вошедшему, едва снизошла до ответа на все его любезности и воспользовалась первой же возможностью, чтобы отодвинуть свое кресло, а потом и вовсе отойти подальше.

Одним словом, она вела себя так, что милорд ясно понял бесполезность каких бы то ни было дальнейших домогательств. Вместо того, чтобы последовать за ней, он предпочел поэтому вступить в беседу с другой дамой, хотя все же не мог удержаться и то и дело поглядывал в сторону Амелии.

Фортуна, которая, судя по всему, и вообще-то не была чересчур расположена к Буту, не выказала ему особых знаков своей милости и за картами. Он проиграл два полных роббера, что обошлось ему в пять гиней, после чего Амелия, обеспокоенная к тому же присутствием лорда, шепотом попросила его возвратиться домой, на что он тут же ответил согласием.

Что касается Бута, то с ним, я полагаю, ничего примечательного здесь больше не произошло, если не считать возобновления знакомства с одним офицером, которого он знал еще в дни своей службы за границей и который оказался в числе тех, кто составил ему партию в вист.

Этого джентльмена, с которым читатель в дальнейшем познакомится поближе, звали Трент. Он служил прежде в том же полку, что и Бут, и они были в те времена довольно друг с другом близки. Капитан Трент выразил необычайную радость по поводу встречи со своим собратом офицером, и оба они обещали друг другу обменяться визитами.

События, происшедшие накануне ночью и утром, совершенно выбили Амелию из колеи, и в суете, вызванной поспешным отъездом вместе с миссис Джеймс, она совсем забыла о том, что условилась накануне встретиться с доктором Гаррисоном. Когда по возвращении домой служанка рассказала ей о посещении доктора и о том, как он рассердился, не застав хозяйку, она была крайне этим смущена и попросила мужа пойти к священнику и попросить у него извинения.

Но дабы читатель не почувствовал такой же досады на священника, какую он сам позволил себе выразить по отношению к Амелии, мы считаем необходимым дать на сей счет некоторые разъяснения. Так вот, на самом деле ему и в голову не пришло хоть сколько-нибудь рассердиться на Амелию. Напротив, когда девочка служанка ответила ему, что хозяйки нет дома, священник чрезвычайно добродушно промолвил:

– Как нет дома? Скажи тогда своей хозяйке, что она легкомысленная вертихвостка и что я больше не приду к ней, пока она сама за мной не пришлет.

И вот эту-то фразу несмышленая девчонка, превратно поняв одни слова и наполовину забыв остальные, истолковала по-своему: священник будто бы вышел из себя, произнес несколько нехороших слов и объявил, что никогда больше не увидится с Амелией.

Глава 8, в которой появляются незнакомые читателю персонажи

Придя к доктору Гаррисону, Бут застал у него гостя – его приятеля священника, явившегося вместе с сыном, лишь недавно принявшим духовный сан; их-то обоих доктору и пришлось на время оставить, чтобы повидать Амелию в условленное время.

После сделанного нами в конце предыдущей главы пояснения нет никакой необходимости подробно останавливаться на извинениях, принесенных Бутом, или на том, как в свойственной ему манере ответил на них доктор.

– Ваша жена, – заявил он, – тщеславная плутовка, если думает, что достойна моего гнева; однако скажите ей: я и сам достаточно тщеславен, а посему считаю, что для моего гнева необходим куда более значительный повод. И все-таки передайте ей, что я намерен наказать ее за легкомыслие, ибо решил, в том случае, если вы уедете за границу, увезти ее с собой в деревню, там я заставлю ее нести покаяние до самого вашего возвращения.

– Дорогой сударь, – сказал Бут, – если вы говорите это всерьез, я, право, не знаю как и благодарить вас.

– Можете мне поверить, шутить я отнюдь не расположен, – воскликнул священник, – но благодарить меня вовсе незачем, тем более, если вы не знаете как.

– Сударь, – спросил Бут, – а не проявлю ли я тем самым неуважение к пригласившему нас полковнику? Ведь вы знаете, сколь многим я ему обязан.

– Не говорите мне о полковнике, – запротестовал священник, – прежде всего подобает служить церкви. Кроме того, сударь, у меня есть преимущество в правах и по отношению к вам самим: ведь не кто иной, как вы, похитили у меня мою маленькую овечку, ибо ее первой любовью был именно я.

– Что ж, сударь, – отвечал Бут, – если уж мне суждено такое несчастье, что я вынужден буду ее на кого-нибудь оставить, пусть тогда Амелия сама решает; впрочем, нетрудно будет, я думаю, предугадать, на кого падет ее выбор, поскольку из всех мужчин, после мужа, никто не пользуется у нее такой благосклонностью, как доктор Гаррисон.

– Если вы так считаете, – воскликнул доктор, – тогда ведите ее сюда пообедать с нами; как бы там ни было, а я настолько примерный христианин, что люблю тех, кто любит меня… Старый друг, я покажу вам мою дочь, потому что действительно ею горжусь… а вы, капитан Бут, если пожелаете, можете заодно прихватить с собой и моих внуков.

Произнеся в ответ несколько благодарственных слов, Бут ушел, чтобы выполнить пожелание священника. Как только он удалился, пожилой джентльмен спросил у доктора:

– Дорогой друг, откуда это у вас, скажите на милость, взялась дочь? Ведь вы, насколько мне известно, никогда не были женаты?

– И что из того? – откликнулся доктор. – Слыхали ли вы, к примеру, чтобы папа римский был женат? А ведь у некоторых из пап, я полагаю, были, тем не менее, сыновья и дочери; надеюсь, однако, что присутствующий здесь молодой джентльмен все же отпустит мне сей грех, не налагая на меня епитимью.

– У меня еще нет такой власти, – ответил молодой церковнослужитель, – ведь я рукоположен еще только в дьяконы.

– Ах, вон оно что, – воскликнул доктор Гаррисон, – ну что ж, в таком случае я отпущу себе этот грех сам. Да будет вам, дорогой друг, известно, что эта молодая женщина была дочерью моей соседки, которая уже умерла; надеюсь, Господь простил ей ее прегрешения, потому что она была очень виновата перед своим ребенком. Ее отец был моим близким знакомым и другом; более достойного человека на свете, мне кажется, еще не бывало. Он умер неожиданно, оставя детей малолетними, и, возможно, лишь неожиданность его кончины была причиной того, что он не вверил их моему попечению. И все же я сам взял в какой-то мере эту заботу на себя, в особенности о той, которую я называю своей дочерью. И то сказать, по мере того как она подрастала, в ней обнаруживалось столько прекрасных свойств души, что не надо было вспоминать о достоинствах ее отца, дабы проникнуться расположением к ней. Поэтому, когда я говорю, что не знаю существа прекраснее ее, то лишь воздаю ей должное, не более того. У нее ласковый нрав, благородная душа и открытое сердце… одним словом, характер у нее истинно христианский. Я могу с полным основанием называть ее божьей избранницей, чуждой какого бы то ни было вероломства.[265]

– Позвольте тогда поздравить вас с дочкой, – отозвался старый джентльмен, – ибо для такого человека, как вы, найти объект, достойный благоволения, это, полагаю, означает найти истинное сокровище.

– Да, – подтвердил доктор, – это поистине счастье.

– Ведь для людей вашего душевного склада, – добавил его собеседник, – величайшая трудность в том и состоит, чтобы отыскать того, кто достоин их доброты; ибо для души благородной нет ничего досаднее, нежели убедиться в том, что она сеяла семена добрых дел на почве, которая не может порождать иных плодов, кроме неблагодарности.

– Еще бы, – воскликнул доктор, – я прекрасно помню слова Фокилида:[266]

Μή κακόν εΰέρξης· σπείρειν ίσον έστ έvί πόντω.[267]

Но он рассуждает скорее как философ, нежели как христианин. Мне куда более по душе мысль, высказанная французским писателем, несомненно одним из лучших, кого я когда-либо читал; он порицает людей, жалующихся на то, что им часто платили злом за самые большие благодеяния.[268] Истинный христианин не может быть разочарован, если он не получил заслуженную им награду на этом свете; ведь это все равно как если бы поденщик вздумал жаловаться на то, что ему не заплатили за труды в середине дня.[269]

– Я, конечно, готов признать, – ответил гость, – что если рассматривать это с такой точки зрения…

– А с какой же еще точки зрения мы должны на это смотреть, – перебил его доктор. – Разве мы, подобно Агриппе,[270] только отчасти христиане? Или христианство лишь отвлеченная теория, а не руководство в нашей повседневной жизни?

– Руководство, вне всякого сомнения; вне всякого сомнения, руководство, – воскликнул гость. – Ваш пример мог, конечно, уже давно убедить меня в том, что мы должны делать добро всем.

– Простите меня, отец, – вмешался в разговор молодой церковнослужитель, – но это скорее соответствует языческому, а не христианскому вероучению. Гомер, насколько я помню, изображает некоего Аксила,[271] о котором он говорит, что тот

– Φίλος δ ήν άνθρωποισι

Πάντας γάρ φιλέεσκεν[272]

Однако Платон, который более всех других приблизился к христианскому вероучению, осуждал подобную точку зрения как нечестивую; так, по крайней мере, говорит Евстафий[273] в своем фолио на странице 474.

– Да-да, я прекрасно это помню, – подтвердил доктор Гаррисон, – и то же самое говорит нам Варне[274] в своих комментариях к этому месту, но если вы помните его комментарий так же хорошо, как процитировали Евстафия, то могли бы присовокупить и суждение мистера Драйдена[275] в поддержку этих строк Гомера: он говорит, что ни у кого из латинских авторов он не обнаружил такого восхитительного примера столь всеобъемлющего человеколюбия. Вы могли бы также напомнить нам благородную мысль, которой мистер Варне заканчивает свой комментарий и которую он почерпнул из пятой главы Евангелия от Матфея.

– δς καΐ φάος ήελί,οιο

Μίγδ άγαθοΐσι κακοΐσί τ έπ άνδράσιν άξανατέλλει[276]

Вот почему мне представляется, что такое отношение Аксила к людям подобает скорее христианину, а не язычнику, ибо Гомер не мог заимствовать его ни у кого из своих языческих богов. Кому же мы в таком случае подражаем, проявляя благожелательность ко всем людям без изъятия?

– У вас поразительная память! – воскликнул пожилой джентльмен. – Тебе, сынок, и впрямь не следует состязаться в таких вещах с доктором.

– Я не стану спешить со своим мнением, – воскликнул его сын. – Во всяком случае мне известно, как истолковывает эти строки святого Матфея мистер Пул[277]… он говорит, что это означает только «собирать на их голову горящие угли».[278] И как нам, скажите пожалуйста, понимать тогда строки, непосредственно предшествующие тем, что вы процитировали… «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас?»[279]

– Вам, мой юный джентльмен, я полагаю, известно, – сказал доктор, – как обыкновенно истолковывают эти слова. Упомянутый вами комментатор, мне кажется, говорит нам, что здесь не следует понимать любовь в буквальном смысле, в значении душевной снисходительности; вы можете ненавидеть своих врагов, как врагов Господних, и стремиться должным образом отомстить им во славу Его, да и ради себя стремиться умеренно взыскать с них; но только вам следует в таком случае любить их такой любовью, которая совместима с такими вещами… то есть, выражаясь яснее, вы должны любить их и ненавидеть, благословлять и проклинать, творить им благо и зло.

– Превосходно! Восхитительно! – воскликнул пожилой джентльмен. – У вас неподражаемый дар обращать разговор в шутку.

– Что до меня, – заметил его сын, – то я не одобряю шуток, когда речь идет о столь серьезных предметах.

– И я, разумеется, тоже, – согласился доктор, – а посему я изложу вам свое мнение как можно более серьезно. Эти два стиха,[280] взятые вместе, содержат весьма определенную заповедь, выраженную самыми ясными словами и подкрепленную красноречивейшим примером поведения Всевышнего, и, наконец, следование это заповеди великодушно вознаграждается тем, что, как сказано там же: «…дабы вы могли быть детьми…»[281] и так далее. Ни один человек, понимающий, что значит любить, благословлять и творить добро, не может превратно истолковать смысл этих строк. Однако, если они все же нуждаются в каком-то пояснении, то его можно в достаточной мере найти в том же Священном Писании. Итак, «если враг твой голоден, накорми его, если жаждет – напои его; не воздавай злом за зло или ругательством на ругательство; напротив – благословляй».[282] И эти слова, конечно же, не нуждаются в пояснениях тех людей, которые, будучи не в силах склонить свои души к покорности заповедям Писания, пытаются перетолковать Писание в соответствии со своими склонностями.

– Как благородно и справедливо замечено! – воскликнул пожилой джентльмен. – Что и говорить, мой друг, вы чрезвычайно проникновенно истолковали этот текст.

– Но если смысл этих слов именно таков, – возразил юноша, – тогда должен наступить конец всякому закону и справедливости, потому что я не представляю себе, как после этого любой человек может преследовать врага по суду.

– Прошу прощения, сударь, – воскликнул доктор, – разумеется, никто не может и не должен преследовать обидчика просто как врага или из жажды мести, но как нарушителя законов своей страны – не только может, но и обязан.[283] Когда должностные лица или служители правосудия наказывают преступников, разве ими движет жажда мести? По какой еще причине они (по крайней мере в обычных случаях) заботятся о том, чтобы подвергнуть виновных наказанию, если не во исполнение служебного долга? Так почему тогда частное лицо не может передать обидчика в руки правосудия из тех же похвальных побуждений? Любого рода месть, конечно же, строго возбраняется, а посему – точно так же как мы не должны осуществлять ее собственноручно – мы не должны использовать закон в качестве орудия личной злобы и мучить друг друга враждебностью и злопамятностью. И разве столь уж затруднительно подчиняться этим мудрым, великодушным и благородным заповедям? Если месть и в самом деле самый лакомый кусочек (как угодно было назвать ее некоему церковнослужителю,[284] что не слишком-то служит к его чести) из всех, какие дьявол когда-либо ронял в рот грешника, то надобно все же признать, что угощение обходится нам нередко по меньшей мере слишком дорого. Это лакомство, если оно действительно является таковым, достается нам ценой больших тревог, затруднений и опасности. Как ни приятно смаковать его, после него неизбежно остается некоторый горький привкус; посему его можно назвать лакомством лишь отчасти, ибо даже при самом алчном аппетите наступает вскоре пресыщение, и неуемное стремление к нему очень скоро оборачивается отвращением и раскаянием. Я допускаю, что внешне оно кажется в какой-то мере соблазнительным, но оно подобно прекрасному цвету некоторых ядовитых зелий, от коих, сколь они не притягательны для нашего взора, забота о своем благополучии все же велит нам воздерживаться. И для такого рода воздержания нет нужды в каком-либо божественном повелении, а достаточно одного благоразумия, примерам чему у греческих и латинских писателей несть числа. Может ли поэтому христианин не испытывать стыда оттого, что для него в камень преткновения превратилась заповедь, которая не только согласуется с его мирскими интересами, но и диктуется столь благородным мотивом.

Эти мысли Гаррисона привели пожилого джентльмена в неописуемый восторг, и после многочисленных комплиментов, высказанных по этому поводу, он сказал, обратясь к сыну, что тот получил сейчас возможность постичь за один день больше, нежели в университете за целый год.

Сын ответил, что услышанная им точка зрения в целом весьма интересна и что с большей частью сказанного он вполне согласен, «однако, – продолжал он, – я считаю необходимым сделать некоторые разграничения…», но тут его разграничения были прерваны возвращением Бута с Амелией и детьми.

Глава 9

Сцена остроумия и юмора в современном вкусе

После обеда пожилой джентльмен предложил отправиться на прогулку в сады Воксхолла,[285] о которых он очень много наслышан, однако ни разу там не бывал.

Доктор охотно согласился с предложением своего друга и послал нанять две кареты, в которых могла бы поместиться вся компания. Однако, когда слуга уже ушел, Бут пояснил, что ехать сейчас было бы слишком рано.

– Вот как, – сказал доктор, – ну, что ж, в таком случае мы посетим сначала самое великое и возвышенное зрелище на свете.

Услыхав это, дети тотчас навострили уши, а все остальные никак не могли взять в толк, что именно он имеет в виду; Амелия же спросила, на какое зрелище он может повезти их в такое время дня.

– Представьте себе, – сказал доктор, – что я собираюсь повезти вас ко двору.

– В пять часов пополудни! – воскликнул Бут.

– Да! Предположим, что я пользуюсь достаточным влиянием, дабы представить вас самому королю.

– Вы, конечно, шутите, сударь, – воскликнула Амелия.

– А вот и нет, я говорю совершенно серьезно, – ответил доктор. – Я представлю вас тому, перед кем величайший из земных повелителей во много раз ничтожнее, чем самая презренная тварь в сравнении с ним самим. И какое другое зрелище может в глазах мыслящего существа сравниться с ним? Если бы вкус людей не был столь непоправимо испорчен, где бы тогда суетный человек обретал благородство и где бы любовь к удовольствиям могла найти наиболее достойное удовлетворение, как не на богослужении? Каким восторгом должна наполнять нашу душу мысль о том, что мы допущены предстать перед самым высоким нашим повелителем! Жалкие дворы королей открыты для немногих, да и для тех лишь в определенное время, но каждому из нас и в какое угодно время не возбраняется предстать перед этим славным и милосердным властелином.

Священник продолжал развивать эту мысль, когда возвратившийся слуга доложил, что кареты поданы, и тогда вся кампания с живейшей готовностью последовала за доктором, который повез их в Сент-Джеймскую церковь.[286]

Когда служба окончилась и они вновь сели в кареты, Амелия поблагодарила доктора за то, что он представил богослужение в столь возвышенном свете, уверяя его, что никогда в жизни она не молилась с таким воодушевлением, как сегодня, и что благотворное воздействие урока, который он ей сегодня преподал, она будет испытывать до конца своих дней.

Тем временем кареты подъехали к берегу Темзы, где вся компания пересела в лодку и поехала в сторону Воксхолла.

Необычайная красота и изысканность этого места достаточно хорошо известны едва ли не каждому из моих читателей; последнее обстоятельство я считаю для себя весьма благоприятным, ибо дать сколько-нибудь полное представление о Воксхолле было бы для моего пера задачей непосильной. Чтобы описать всю своеобразную прелесть этих садов, мне пришлось бы употребить столько трудов и извести столько бумаги, сколько понадобилось бы для перечисления всех добрых дел их владельца, чья жизнь подтверждает справедливость наблюдения, вычитанного мной у одного из писателей-моралистов: истинно изысканный вкус сочетается обычно с душевным превосходством, или, иными словами, истинная добродетель – не что иное, как истинный вкус.

Сначала наша компания часок-другой гуляла по аллеям, пока не заиграла музыка. Из всех семерых только Бут бывал здесь прежде, так что для остальных ко всем другим красотам этого места прибавлялась еще и прелесть новизны. Когда же раздались звуки музыки, Амелия, стоявшая рядом с доктором, шепнула ему:

– Надеюсь, я не совершу богохульства, если скажу, что после той чреды отрадных мыслей, которыми вы меня сегодня вдохновили, я предалась сейчас мечтам и перенеслась в те благословенные пределы, где мы надеемся блаженствовать в грядущем. Обворожительность этого места, волшебное очарование музыки и удовольствие, написанное на всех лицах, причиной тому, что я мысленно почти вознеслась на небеса. Я, конечно, и представить себе не могла, что на земле может существовать нечто подобное.

– Как видите, дорогая сударыня, – проговорил с улыбкой доктор, – могут существовать удовольствия, которых вы никоим образом не могли бы себе представить, прежде чем сами не насладились ими.

Тут маленький сын Амелии, долго боровшийся с соблазном в виде сладких ватрушек, торговцы которыми то и дело попадались им по пути, не выдержал наконец и попросил мать купить ему ватрушку, присовокупив при этом:

– Я уверен, что сестре тоже очень хочется попробовать, но только она стесняется просить.

Услыхав просьбу ребенка, доктор предложил расположиться в каком-нибудь более уединенном месте, где они могли бы посидеть и подкрепиться; так они и поступили. Амелия только теперь обнаружила отсутствие мужа, но поскольку с нею было трое мужчин и в их числе доктор Гаррисон, она решила не волноваться ни за себя, ни за детей, не сомневаясь в том, что Бут вскоре их отыщет.

Когда они все уселись, доктор любезно предложил Амелии заказать то, что ей более всего по вкусу. Дети получили свои вожделенные ватрушки, а остальным были поданы ветчина и цыпленок. В то время как они с величайшим удовольствием приступили к этому пиршеству, каких-то два молодых человека, идя под руку, приблизились к ним и, остановясь как раз напротив Амелии, нагло уставились прямо ей в лицо: при этом один из них громко воскликнул, обращаясь к другому:

– Это ли не ангел, черт побери! Не правда ли, милорд?

Милорд тем временем, не говоря ни слова, продолжал все так же глазеть на нее; но тут подоспели еще два молодца из той же шайки и один из них воскликнул:

– Пошли, Джек, я ее уже раньше приметил, но она ведь уже обеспечена с избытком. Троих… для одной бабенки предостаточно, или тут сам черт замешан.

– Будь я проклят, – вскричал тот, что заговорил первым и которого они называли Джеком, – а я все-таки до нее дотронусь, даже если бы она принадлежала всему церковному синоду.

С этими словами он приблизился к молодому церковнослужителю и закричал ему:

– Ну-ка, доктор, будьте столь любезны, подвиньтесь немного и не занимайте в кровати больше места, нежели вам положено!

Оттолкнув молодого человека, он уселся прямо напротив Амелии и, упершись обоими локтями в стол, смерил ее таким взглядом, какого скромность не в состоянии ни позволить себе, ни выдержать.

Амелия была явно потрясена таким обхождением; заметя это, доктор пересадил ее по другую сторону от себя и, взглянув на молодчика в упор, спросил его, чего он, собственно, добивается своим грубым поведением? В ответ на это к нему приблизился милорд и сказал:

– Послушайте, почтенный джентльмен, вы не очень-то задирайтесь. Уж не думаете ли вы, что таким молодцам, как вы, черт возьми, подобает водить компанию, черт возьми, с такими смазливыми девицами, черт возьми?

– Нет, нет, – воскликнул Джек, – сей почтенный джентльмен куда более рассудителен. Не то, что вот этот поросенок, отъевшийся на десятине.[287] Вы разве не видите, как у него слюнки текут, глядя на нее? Где ваш слюнявчик, а?[288]

Говоривший, надобно отметить, верно угадал, что перед ним лицо духовного звания, хотя в одежде молодого человека не было ни одной отличительной детали, свидетельствовавшей об этом и неуместной в таком месте.

– А таких мальчишек, как вы, – воскликнул молодой церковнослужитель, – следовало получше угощать розгами в школе, чтобы вам неповадно было нарушать общественное благочиние.

– Мальчишек, сударь? – переспросил Джек. – А я полагаю, что я такой же мужчина, как и вы, мистер, как вас там, да и грамотей не хуже вашего. Bos fur sus quotque sacerdos.[289] Ну, а что там дальше? Готов побиться об заклад на пятьдесят фунтов, будь я проклят, что вы не скажете мне, какие там дальше идут слова.

– Ну, теперь он у тебя в руках, Джек, – вскричал милорд. – Ты свалил его на обе лопатки, будь я проклят! Другого такого удара ему не выдержать.

– Попадись вы мне в подходящем месте, – воскликнул церковнослужитель, – и вы бы узнали, что я умею наносить удары и притом весьма увесистые.

– Вот она, – возопил лорд, – вот она кротость, подобающая духовному лицу… да это волк в овечьей шкуре! До чего у него важный вид, будь я проклят! Вы уж будьте с ним повежливее, а не то он сейчас, чего доброго, лопнет от гордости, будь я проклят!

– Ай, ай, – протянул Джек, – оставим в покое этих церковнослужителей, раз уж они такие гордые; ведь, пожалуй, во всем королевстве не сыскать теперь лорда и вполовину такого гордого, как этот малый.

– Скажите на милость, сударь, – обратился доктор Гаррисон к его спутнику, – вы и в самом деле лорд?

– Да, мистер, как вас там, – подтвердил тот, – я в самом деле имею такой титул.

– И гордость, я полагаю, тоже имеете, – продолжал доктор.

– Надеюсь, что да, сударь, – ответил тот, – всегда к вашим услугам.

– Так вот, если даже такой, как вы, сударь, – воскликнул священник, – который позорит не только свой знатный титул лорда, но даже и просто звание человека, способен притязать на гордость, то почему же вы не признаете такого права за церковнослужителем? Судя по вашей одежде, вы, как я полагаю, служите в армии, а лента на вашей шляпе свидетельствует о том, что вы, видимо, и этим тоже гордитесь. Насколько же важнее и почетнее в сравнении с вашей та служба, которой посвятил себя этот джентльмен! Почему же вы в таком случае возражаете против гордости священнослужителей, коль скоро даже самые низшие их обязанности в действительности во всех отношениях намного важнее ваших?

– Tida, Tidu, Tidum,[290] – продекламировал лорд.

– Как бы там ни было, джентльмены, – заключил доктор, – если вы действительно хоть сколько-нибудь претендуете на то, чтобы вас так называли, я прошу вас положить конец шутке, которая крайне неприятна этой даме. Более того, я прошу вас об этом ради вас же самих, потому что здесь вот-вот появится еще кое-кто и уж он, в отличие от нас, поговорит с вами совсем по-другому.

– Ах, вот как, значит здесь появится еще кое-кто, – воскликнул милорд. – А мне-то что до этого?

– Не иначе как появится сам сатана, – вмешался Джек, – потому что двое из его ливрейных лакеев уже тут перед нами.

– Ну и пусть его появляется хоть сейчас, – воскликнул милорд. – Будь я проклят, если я ее сейчас не поцелую!

Услыша это, Амелия задрожала от страха, а дети, увидя ее испуг, уцепились за нее ручонками и принялись плакать; к счастью, как раз в этот момент к ним подошли сразу Бут и капитан Трент.

Застав жену в полном смятении, Бут тотчас нетерпеливо спросил, в чем дело. А в это же время лорд и его приятель, увидя капитана Трента, с которым они были коротко знакомы, оба одновременно воскликнули, обращаясь к нему:

– Как, неужели вы водитесь с этой компанией?

Но тут доктор обнаружил немалое присутствие духа: опасаясь роковых последствий в случае если бы Бут узнал, что здесь перед тем происходило, он поспешил сказать:

– Как я рад, мистер Бут, что вы наконец-то разыскали нас, а то ваша бедная жена от страха едва не лишилась рассудка. Но теперь, когда супруг снова с вами, – добавил он, обращаясь к Амелии, – у вас, надеюсь, больше нет причин для беспокойства.

Амелия, хотя и была напугана, тотчас поняла намек и стала упрекать мужа за то, что он надолго оставил ее. Однако ее мальчуган, не отличавшийся, естественно, такой догадливостью, воскликнул:

– Да, папа, вот эти скверные люди так напугали маму, что она была сама не своя.

– То есть, как это напугали? – встревоженно переспросил Бут. – Дорогая моя, вас в самом деле кто-нибудь испугал?

– Нет-нет, любовь моя, – торопливо ответила Амелия. – Уж не знаю, что это наш малыш болтает. Я вижу, что вы целы и невредимы, и больше меня ничто не тревожит.

Капитан Трент, который все это время разговаривал с молодыми повесами, обратился теперь к Буту со следующими словами:

– Тут произошло небольшое недоразумение: милорд, по-видимому, принял миссис Бут за какую-то другую даму.

– Так ведь всех подряд запомнить невозможно! – воскликнул лорд. – Если бы я знал, что эта леди – светская дама, и к тому же знакомая капитана Трента, то, уверяю вас, я не позволял бы себе ничего такого, что было бы ей неприятно, но если я сказал что-то лишнее, то прошу ее и всю компанию простить меня.

– Право же, я ничего не пойму, – проговорил Бут. – Скажите, ради Бога, что все это означает?

– Решительно ничего серьезного, – вмешался доктор, – о чем вам стоило бы допытываться. Вы ведь сами сейчас слышали, – вашу жену приняли за другую, и я действительно верю милорду, что произошло недоразумение: он просто не знал, к какому кругу эта дама принадлежит.

– Ну, ладно, ладно, – сказал Трент, – ничего особенного тут не произошло, поверьте мне. Я как-нибудь в другой раз объясню вам, в чем дело.

– Ну, что ж, – воскликнул Бут, – если вы так говорите, я вполне удовлетворен.

Оба вертопраха отвесили поклоны и тут же потихоньку ретировались, чем и завершился этот эпизод.

– Теперь, когда они ушли, – заметил молодой джентльмен, – я должен признаться, что никогда еще не встречал двух более дурно воспитанных и более заслуживающих изрядной встряски молодчиков. Попадись они мне в другом месте, я бы научил их относиться к церкви несколько более почтительно.

– Что и говорить, – ответил доктор Гаррисон, – вы только что избрали самый лучший способ внушить им это почтение.

Бут стал было уговаривать своего приятеля Трента посидеть с ними и предложил заказать еще одну бутылку вина, но Амелия была слишком расстроена всем случившимся и чувствовала, что вечер безнадежно для нее испорчен. Она стала поэтому отговаривать мужа, сославшись на то, что час уже слишком поздний и детям давно пора домой, с чем тут же согласился и священник. Итак, они уплатили по счету и покинули Воксхолл, предоставив обоим прощелыгам торжествовать по поводу того, что им удалось испортить вечер этой небольшой непритязательной компании, наслаждавшейся перед тем чувством безоблачной радости.

Глава 10

Занимательная беседа, в которой участвовали доктор Гаррисон, молодой священнослужитель и его отец

На следующее утро, когда доктор Гаррисон и два его друга сидели за завтраком, молодой церковнослужитель, который все еще находился под впечатлением того, как оскорбительно с ним обошлись накануне вечером, вновь возвратился к этому предмету.

– Это позор для власть предержащих, – заявил он, – что они не поддерживают должного уважения к духовенству, наказывая любую грубость по отношению к нему со всей возможной суровостью. Вы вчера совершенно справедливо изволили заметить, сударь, – сказал он, обращаясь к доктору, – что самое низшее по своему положению духовное лицо в Англии превосходит по истинному значению любого самого знатного вельможу. Что же может быть в таком случае постыднее зрелища, когда ряса, которая должна внушать почтение каждому встречному, вызывает презрение и насмешку?[291] Разве мы, в сущности, не являемся послами неба в сем мире? И разве те, кто отказывают нам в подобающем уважении, не отказывают в нем на самом деле Тому, Кто нас сюда послал?

– Если это так, ответил доктор, – тогда таким людям следует остерегаться, ибо Тот, Кто нас сюда послал, может обрушить на них самую суровую кару за недостойное обращение с Его служителями.

– Совершенно справедливо, сударь, – подхватил молодой человек, – и я от души надеюсь, что Он это сделает; но Его кара слишком отдалена, чтобы вселять ужас в нечестивые души. Необходимо поэтому вмешательство властей, выносящих свой немедленный приговор. Штрафы, заключение под стражу и телесные наказания оказывают на человеческий разум куда более сильное воздействие, чем опасения быть осужденным на вечные муки.

– Вы так считаете? – спросил доктор. – Боюсь в таком случае, что люди не очень-то принимают такие опасения всерьез.

– До чего верно подмечено, – откликнулся пожилой джентльмен. – Боюсь, что именно так оно и есть.

– Во всем этом повинны власти, – сказал его сын. – Разве безбожные книги, в которых наша святая вера рассматривается как простой обман или, более того, служит просто мишенью для насмешек, не печатаются у нас чуть не каждый день и не распространяются среди мирян с полнейшей безнаказанностью?

– Вы, несомненно, правы, – согласился доктор, – в этом отношении действительно проявляется самая позорная нерадивость, но не следует винить во всем одни только власти; какую-то долю вины следует, я боюсь, отнести и на счет самого духовенства.

– Сударь, – воскликнул молодой джентльмен, – вот уж никак не ожидал такого обвинения со стороны человека, облаченного в ваши одежды. Разве мы, церковнослужители, хоть сколько-нибудь поощряем распространение подобного ряда книг? Разве мы, напротив, не вопием громко против снисходительного к ним отношения? Это как раз та гнусная клевета, которую возводят на нас миряне, и я никак не ожидал, что услышу ее подтверждение из уст одного из своих собратьев.

– Не будьте чересчур нетерпеливы, молодой человек, – сказал доктор. – Я ведь далек от того, чтобы безоговорочно подтверждать обвинения мирян; они носят слишком общий характер и чересчур суровы, но ведь их нападки как раз и не направлены против тех сторон духовенства, которые вы взялись защищать. Не следует думать, будто миряне настолько глупы, чтобы нападать на ту самую веру, которой они обязаны своим преходящим благоденствием. Ведь обвиняя духовенство в том, что оно содействует безбожию, миряне ссылаются при этом только на дурные примеры, подаваемые поведением лиц духовного звания, я имею в виду поведение некоторых из них. Правда, и в этих своих обвинениях миряне заходят слишком далеко, ибо очень мало кто, а в сравнении с мирянами – просто почти никто из духовенства не ведет образ жизни, который можно было бы счесть распутным; но такова поистине совершенная чистота нашей веры, таковы целомудренность и добродетель, которых она требует от нас ради своих славных наград и ради защиты от ужасных наказаний, что тот, кто хочет быть ее достоин, должен быть очень хорошим человеком. Вот как рассуждают в данном случае такие миряне. Этот человек в совершенстве постиг христианское вероучение, изучил его законы, и в силу его сана эти законы должны, так сказать, неотступно находиться перед его мысленным взором. Награды, которые вера сулит в случае повиновения этим законам, так велики, наказания которые ожидают в случае неповиновения им, так ужасны, что не могут найтись люди, которые бы не бежали в ужасе от возмездия и столь же ревностно не домогались воздаяния. Поэтому если и находится какой-нибудь человек, который, избрав духовный сан, живет явно вопреки христианским законам и постоянно их нарушает, то вывод, который можно из этого сделать, очевиден. У Мэтью Париса[292] есть забавная история, которую я постараюсь, насколько мне удастся ее припомнить, сейчас вам рассказать. Два молодых джентльмена – они, я полагаю, были священниками – уговорились друг с другом, что тот из них, кто умрет первым, должен непременно потом навестить оставшегося в живых, чтобы открыть ему тайну загробной жизни. И вот один из них вскоре после этого умер и, выполняя обещание, посетил друга. Всего, что покойный рассказал ему, не стоит здесь приводить, но помимо прочего он показал свою руку, которой сатана воспользовался, чтобы сделать на ней запись, как это теперь делают нередко на картах; в этой записи сатана передавал поклон священникам, жизнь которых послужила пагубным примером для множества душ, каждый день попадающих в ад. Эта история тем более примечательна, что принадлежит перу священника и притом весьма почитающего свой сан.

– Превосходно! – одобрил рассказ пожилой джентльмен. – Подумать только, какая у вас память!

– Но позвольте, сударь, – вмешался его сын, – ведь церковнослужитель – такой же человек, как и все прочие; если требовать от него совершенной чистоты…

– А я ее и не требую, – перебил доктор Гаррисон, – и, надеюсь, ее не потребуют и от нас. Само Писание подает нам – священнослужителям – такую надежду, коль скоро в нем рассказывается о том, как лучшие из нас впадают в грех по двадцать раз в день.[293] Но я убежден, что мы не можем допускать ни одного из тех более тяжких преступлений, которые оскверняют всю нашу душу. Мы можем требовать исполнения десяти заповедей и воздержания от таких закоренелых пороков, как, в первую очередь, Корыстолюбие, которое человек едва ли может удовлетворять, не нарушая при этом и других заповедей. Было бы, разумеется, чрезмерной наивностью полагать, будто человек, который столь явно всем сердцем уповает не только на сей мир, но на одну из самых недостойных в нем вещей (ведь таковы, в сущности, деньги, независимо от того, как их используют), станет одновременно почитать истинным сокровищем жизнь небесную.[294] Второй из грехов такого рода – Честолюбие: нам внушают, что нельзя служить одновременно Богу и Маммоне.[295] Я мог бы отнести эти слова к Корыстолюбию, но предпочел только упомянуть об этом здесь. Когда мы видим человека, низкопоклонничающего при дворе и при утреннем выходе вельмож,[296] не гнушающегося выполнять грязные поручения знатных особ в надежде получить более теплое местечко, можем ли мы верить, что тот, у кого столько безжалостных повелителей здесь на земле, способен помыслить о своем Повелителе на небесах? Разве не должен он сам задуматься, если он вообще когда-нибудь размышляет, над тем, что величественный Повелитель презрит и отринет слугу, ставшего послушным орудием придворного фаворита, который использовал его в качестве сводника или, возможно, превратил в гнусного пособника распространения той растленности, что становится помехой и пагубой для самой жизнедеятельности его страны?

Последний из грехов, который я упомяну, – это Гордыня. Во всем мироздании нет более смехотворного и более презренного животного, нежели гордый священнослужитель; в сравнении с ним даже индюк или галка и те достойны уважения. Под Гордыней я разумею не то благородное душевное достоинство, к которому можно приравнять лишь доброту и которое находит удовлетворение в одобрении своей совести и не может без тягчайших мук сносить ее укоры. Нет, под Гордыней я разумею ту наглую страсть, которая радуется любому самому ничтожному, случайно выпавшему превосходству над другими людьми, – такому, как обычные доставшиеся от природы способности и жалкие подарки судьбы – остроумие, образованность, происхождение, сила, красота, богатство, титул и общественное положение. Эта страсть, подобно несмышленому дитяти, всегда жаждет смотреть сверху вниз на всех окружающих; она подобострастно льнет к сильным мира сего, но бежит прочь от неимущих, словно боясь оскверниться; она жадно глотает малейший шепот одобрения и ловит каждый восхищенный взгляд; ей льстят и преисполняют спесью любые знаки почтения, но пренебрежение, даже если его выказал самый жалкий и ничтожный глупец (ну, к примеру, такой, как те, что неуважительно вели себя с вами вчера вечером в Воксхолле), оскорбляет ее и выводит из себя. Способен ли человек с таким складом ума обратить свой взор к предметам небесным? Способен ли он понять, что ему выпала неизреченная честь непосредственно служить своему великому Создателю? и может ли он ласкать себя согревающей душу надеждой, что его образ жизни угоден этому великому, этому непостижимому Существу?

– Слушай, сынок, слушай, – воскликнул пожилой джентльмен, – слушай и совершенствуй свое разумение. Поистине, мой добрый друг, никто еще не уходил от вас без каких-нибудь полезных наставлений. Бери пример с доктора Гаррисона, Том, и ты будешь достойнейшим человеком до конца своих дней!

– Несомненно, сударь, – ответил Том, – доктор Гаррисон высказал сейчас немало прекрасных истин; скажу без всякого намерения польстить ему, что я всегда был большим почитателем его проповедей, особенно в отношении их риторических достоинств. И все же, хотя

Nec tarnen hoc tribuens, dederim quoque cœtera.[297]

Я не могу согласиться с тем, что служитель церкви должен сносить оскорбления терпеливее, чем любой другой человек и в особенности, когда оскорбляют духовенство.

– Весьма сожалею, молодой человек, – заявил доктор, – по поводу того, что вы склонны чувствовать оскорбление именно как служитель церкви, и уверяю вас, если бы я знал о такой вашей предрасположенности прежде, духовенству никогда не пришлось бы быть оскорбленным в вашем лице.

Пожилой джентльмен стал выговаривать своему сыну за то, что тот перечит доктору Гаррисону, но тут слуга принес последнему записку от Амелии, которую тот сразу же прочел про себя и в которой значилось следующее:

«Дорогой мой сударь,

с тех пор, как мы в последний раз виделись с Вами, произошло событие, которое крайне меня беспокоит; прошу Вас поэтому – будьте так добры и позвольте мне как можно скорее увидеться с Вами,

Ваша бесконечно признательная и преданная дочь

Амелия Бут».

Велев слуге передать даме, что он тотчас к ней придет, доктор осведомился затем у своего приятеля, нет ли у него намерения погулять немного перед обедом в Парке.

– Мне надобно, – сказал он, – срочно навестить молодую даму, которая была вчера вечером с нами: судя по всему, у нее случались какая-то неприятность. Ну, полноте вам, молодой человек, я был с вами разве что немного резок, но вы уж простите меня. Мне следовало принять во внимание ваш горячий нрав. Надеюсь, что со временем мы с вами сойдемся во мнениях.

Пожилой джентльмен еще раз высказал другу свое восхищение, а его сын выразил надежду, что всегда будет мыслить и поступать с достоинством, подобающим его облачению, после чего доктор на время расстался с ними и поспешил к дому, в котором жила Амелия.

Как только он ушел, пожилой джентльмен принялся резко отчитывать своего сына:

– Том, – начал он, – ну можно ли быть таким дураком, чтобы из упрямства погубить все, что я сделал? Почему ты никак не поймешь, что людей надобно изучать с таким тщанием, с каким я сам в свое время этим занимался? Уж не думаешь ли ты, что если бы я оскорблял этого фордыбачливого старика, как ты, то когда-нибудь добился бы его расположения?

– Ничем не могу вам помочь, сударь, – отвечал Том. – Я не для того провел шесть лет в университете, чтобы отказываться от своего мнения ради каждого встречного. Ему, конечно, не откажешь в умении сочинять напыщенные фразы, но что касается главного, то более дурацких рассуждений мне еще не доводилось слышать.

– Ну и что из того? – воскликнул отец. – Я ведь никогда тебе не говорил, что он умный человек, и сам его никогда таким не считал. Имей он хоть сколько-нибудь сообразительности, так уже давно был бы епископом, вот это я знаю наверняка. В устройстве своих личных дел он всегда был олухом; я, например, сомневаюсь, есть ли у него за душой хотя бы сто фунтов помимо его годового дохода. Ведь он раздал более половины своего состояния Бог знает кому. В общем и целом я выудил у него, пожалуй, больше двухсот фунтов. Ну, скажи на милость, стоит нам терять такую дойную корову из-за того, что ты не хочешь сказать ему несколько любезных слов? Поистине, Том, ты такой же простофиля, как и он. Как же ты после этого надеешься преуспеть на церковном поприще, коль скоро не умеешь приноравливаться и уступать мнению тех, кто повыше тебя.

– Я что-то не пойму, сударь, – вскричал Том, – что вы понимаете под словом – повыше! В определенном смысле я, конечно, признаю, что доктор богословия выше бакалавра искусств, и готов согласиться, что в этом отношении доктор действительно выше меня, но уж греческий и древнееврейский я знаю не хуже, чем он, и сумею отстоять свое мнение перед кем бы то ни было – перед ним или любым из наших университетских.

– Вот что, Том, – воскликнул пожилой джентльмен, – пока ты не уймешь свою самонадеянность, я больше никаких надежд возлагать на тебя не стану. Будь ты поумнее, ты бы считал любого человека, от которого можешь хоть чем-нибудь поживиться, выше себя; или, по крайней мере, ты бы его убедил, что так думаешь, и этого было бы достаточно. Эх, Том, нет у тебя никакой хитрости.

– Чего же ради я тогда учился в университете эти семь лет? – вопросил Том. – Впрочем, я понимаю, отец, почему вы так думаете. Среди стариков распространено заблуждение – считать, будто только они одни умные. Еще в древности так рассуждал Нестор;[298] но если бы ты порасспросил, какого мнения обо мне в колледже, то, полагаю, ты бы не считал, что мне следует опять приняться за учение.

Тут отец с сыном отправились в Парк, где во время прогулки первый еще и еще раз давал сыну благие советы в науке угождения, которые едва ли пошли ему впрок. И в самом деле, если бы любовь пожилого джентльмена к сыну не ослепляла его настолько, что он почти не замечал недостатки своего чада, то он бы очень скоро убедился, что сеет свои наставления на почве, безнадежно зараженной самомнением и потому исключающей надежды на какие бы то ни было плоды.

Книга десятая

Глава 1, которую мы не станем предварять каким-нибудь предисловием

Священник застал Амелию одну, поскольку Бут пошел погулять со своим вновь обретенным знакомым капитаном Трентом, который, судя по всему, был настолько рад возобновлению приятельских отношений со своим старым сослуживцем, что со времени их встречи на утреннем рауте за карточным столом с ним почти не разлучался.

Амелия следующим образом объяснила доктору, какое именно событие она подразумевала, посылая свою записку:

– Простите меня, дорогой доктор, за то, что я так часто беспокою вас своими делами, но ведь мне известна ваша неизменная готовность, равно как и умение, помочь любому своим советом. Дело в том, что полковник Джеймс вручил мужу два билета на маскарад,[299] который состоится через день или два, и муж так решительно настаивает на том, чтобы я непременно с ним туда поехала, что я действительно не знаю, как мне от этого отказаться, не приводя никаких доводов; между тем я не в силах придумать какой-нибудь отговорки, открыть же ему истинную причину вы, я думаю, и сами бы мне не посоветовали. Я и так на днях еле-еле выпуталась, ибо из-за одного чрезвычайно странного происшествия очутилась в таком положении, что едва не принуждена была сказать мужу всю правду.

И тут она поведала доктору о приснившемся сержанту сне и вызванном им последствиях.

Доктор задумался на минуту, а потом сказал:

– Признаться, дитя мое, я озадачен этим не меньше вас. Я бы решительно не хотел, чтобы вы пошли на маскарад; судя по тому, как мне описывали это развлечение, оно мне не по душе; я не придерживаюсь таких уж строгих правил и не подозреваю каждую идущую туда женщину в дурных намерениях, но для человека рассудительного это все же слишком вольное и шумное удовольствие. А у вас к тому же есть и более сильные и особые возражения, и я попытаюсь сам его разубедить.

– Ах, это невозможно, – ответила она, – и поэтому я бы не хотела, чтобы вы даже за это брались. Я не помню, чтобы муж еще на чем-нибудь так настаивал. У них уже по этому случаю, как они это называют, составилась компания, и, по его словам, мой отказ очень всех огорчит.

– Я в самом деле не знаю, что вам посоветовать, – воскликнул священник. – Как я уже говорил вам, я не одобряю такого рода развлечения, но все же, коль скоро ваш муж так сильно этого желает, то мне все же не кажется, что будет какой-нибудь вред, если вы с ним туда пойдете. Однако я еще над этим поразмыслю и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

В комнату вошла миссис Аткинсон и они заговорили о другом, но Амелия вскоре возвратилась к прежней теме, сказав, что у нее нет никаких причин что-либо скрывать от своей подруги. И тогда они втроем вновь стали обсуждать, как тут поступить, но так и не пришли к какому-нибудь решению. Тогда миссис Аткинсон в приливе необычного возбуждения заявила:

– Не бойтесь ничего, дорогая Амелия; одному мужчине ни за что не справиться с двумя женщинами. Мне кажется, доктор, что это будет потруднее того случая, о котором сказано у Вергилия:

Una dolo divum si fœmina victor duorum est![300]

– Вы очень славно это продекламировали! – заметил доктор Гаррисон. – Неужели вы понимаете у Вергилия и все остальное так же хорошо, как, видимо, проникли в смысл этой строки?

– Надеюсь, что так, сударь, – сказала миссис Аткинсон, – а заодно и у Горация тоже, в противном случае можно было бы сказать, что отец лишь напрасно тратил время, обучая меня.

– Прошу прощения, сударыня, – воскликнул священник, – я признаю, что это был неуместный вопрос.

– Отчего же, вовсе нет, сударь, – отозвалась миссис Аткинсон, – и если вы один из тех, кто воображает, будто женщины неспособны к учению, то я ни в коей мере не буду этим оскорблена. Мне очень хорошо известно распространенное на сей счет мнение, однако, хотя

Interdum vulgus rectum videt, est ubi peccat.[301]

– Если бы я и придерживался подобного мнения, сударыня, – возразил доктор, – то мадам Дасье и вы сами послужили бы прекрасным свидетельством моей неправоты. Самое большее, на что бы я в данном случае отважился, так это усомниться в полезности такого рода учености для воспитания молодой женщины.

– Я признаю, – ответила миссис Аткинсон, – что при существующем порядке вещей это не может споспешествовать ее счастью в такой же мере, как мужчине, но вы, я думаю, все же согласитесь, доктор, что ученость может, по крайней мере, доставлять женщине разумное и безвредное развлечение.

– Но я позволю себе предположить, – упорствовал священник, – что это может иметь и свои неудобства. Ну, предположим, если такой ученой женщине пришлось бы взять в мужья неученого, разве она не была бы склонна презирать его?

– Вот уж не думаю, – возразила миссис Аткинсон, – и если мне позволено будет привести пример, то я, мне кажется, сама показала, что женщина, обладающая ученостью, способна вполне быть довольна мужем, который не может этим похвастаться.

– Что ж, – согласился доктор, – супруг, без сомнения, может обладать другими достоинствами, которые тоже немало значат на чаше весов. Но позвольте взглянуть на этот вопрос с другой стороны и предположить, что обе стороны, вступившие в брачный союз, отличаются завидной ученостью; не может ли при этом возникнуть прекрасный повод для разногласий: кто из них превосходит другого ученостью?

– Никоим образом, – сказала миссис Аткинсон, – ведь если оба супруга обладают ученостью и здравым смыслом, они очень скоро увидят, на чьей стороне превосходство.

– Ну, а если бы мужу при всей его учености, – продолжал доктор, – случилось высказать несколько безрассудное суждение, уверены ли вы, что его ученая жена сохранила бы подобающее чувство долга и подчинилась бы ему?

– Но с какой стати мы должны непременно предполагать, – вскричала миссис Аткинсон, – что ученый человек может быть безрассудным?

– Простите сударыня, – возразил доктор, – но ведь я не имею удовольствия быть вашим мужем, так что вы не можете помешать мне высказать какие угодно предположения. Так вот, предположение, что ученый человек может отличаться при этом безрассудством, не так уж парадоксально. Разве мы не находим никаких безрассудных суждений у весьма ученых писателей и даже у самих критиков? Что, например, может быть более странным и безрассудным, нежели предпочитать «Метаморфозы» Овидия «Энеиде» Вергилия?[302]

– Это и в самом деле было бы настолько странно, – согласилась миссис Аткинсон, – что вам не удастся убедить меня, будто кто-нибудь в самом деле придерживался подобного мнения.

– Возможно, что и так, – подтвердил священник, – и мы с вами, я полагаю, не разошлись бы в оценке того, кто отстаивает такую точку зрения. Какой же у него тогда должен быть вкус!

– Самый ничтожный, вне всякого сомнения, – отрезала миссис Аткинсон.

– Что ж, я вполне этим удовлетворен, – сказал священник. – Говоря словами вашего любимого Горация, «…verbum non ambius addam.[303]

– До чего же досадно, – воскликнула миссис Аткинсон, – когда в споре вас ловят на слове! Признаюсь, я так увлеклась, защищая моего любимого Вергилия, что и не заметила, куда вы клоните; однако вся ваша победа основывается на предположении, что женщине очень не повезет и она встретит самого глупого на свете человека.

– Ни в коей мере! – возразил священник. – Согласитесь, что доктора Бентли,[304] например, уж никак не назовешь глупцом, и все же он, я убежден, спорил бы с любой женщиной, отстаивая каждое из своих исправлений. Будь она даже ангелом – и то, я боюсь, он не поступился бы ради нее своей Ingentia Fata.[305]

– А почему вы считаете, сударь, – поинтересовалась миссис Аткинсон, – что даже если бы я его любила, я бы все равно с ним спорила?

– Возможно, вы и были бы склонны иногда уступать своему чувству, – ответил священник, – однако вспомните, что на сей счет сказано у Вергилия:

…Varium et mutabile semper

Fœmina.[306]

– Прислушайтесь, Амелия, – сказала миссис Аткинсон, – это касается теперь и вас так же, как и меня: ведь доктор оскорбил теперь весь наш пол, приведя самые суровые строки, из всех когда-либо написанных против нас, хотя, я допускаю, что и одни из самых прекрасных.

– Я всем сердцем присоединилась бы к вам, дорогая, – откликнулась Амелия. – Однако у меня есть перед вами то преимущество, что я не понимаю латыни.

– Думаю, что и ваша приятельница понимает ее не намного лучше вас, – заметил священник, – в противном случае она не восхищалась бы нелепостью, пусть даже и сказанной самим Вергилием.

– Простите сударь, – о чем вы? – изумилась миссис Аткинсон.

– Это уж вы простите меня, сударыня, – промолвил Гаррисон с напускной серьезностью. – Я хочу сказать, что даже мальчишку в четвертом классе Итона[307] выпороли бы или во всяком случае он заслужил бы порки, если бы стал средний род согласовывать с женским. Но вам, конечно, известно, что Вергилий не успел отредактировать свою «Энеиду»,[308] и, возможно, проживи он дольше, мы вряд ли находили бы в ней такие явные погрешности.

– Что ж, теперь я вижу – вы совершенно правы, – сдалась миссис Аткинсон, – и здесь, видимо, нет правильного согласования. Признаюсь, я никогда над этим прежде не задумывалась.

– И тем не менее, – заключил священник, – именно Вергилий, которого вы так любите, отнес вас всех к среднему роду, или, говоря по-английски, просто превратил вас в животных, потому что если мы переведем это так:

Женщина – непостоянное и переменчивое животное,[309]

– то здесь, я полагаю, не будет никакой ошибки, разве только по части вежливости к дамам.

Миссис Аткинсон успела лишь сказать доктору, что он способен кого угодно вывести из себя, потому что приход Бута и его приятеля положил конец этому ученому спору, в котором ни одна из сторон не произвела особенно благоприятного впечатления на другую; дама нисколько не возвысилась во мнении священника, несмотря на все свои успехи в изучении классиков, она же, со своей стороны, почувствовала в душе изрядную неприязнь к доктору, которая, возможно, бушевала в ней с еще большей яростью при одной только мысли, что у нее был бы такой муж.

Глава 2, повествующая о событиях, произошедших на маскараде

Со времени этого примечательного спора и до дня маскарада ничего особенно существенного, о чем следовало бы рассказать в этой истории, не произошло.

В тот день в девятом часу вечера полковник Джеймс явился к Бутам и стал дожидаться миссис Джеймс, которая изволила приехать лишь около одиннадцати. Четыре маски отправились затем в нескольких портшезах в Хеймаркет.

Как только они прибыли к оперному театру, полковник и миссис Джеймс тотчас оставили своих спутников; да и Бут со своей дамой недолго оставались вместе, так как их разлучили другие маски.

С дамой вскоре заговорил какой-то мужчина в домино, который увлек ее направо в конец самой дальней комнаты, и не успели они сесть, как незнакомец в домино стал с необычайным пылом ухаживать за ней. Подробный рассказ обо всем, что происходило во время этой сцены, возможно, показался бы читателю несколько докучным, тем более, что она не отличалась особенно романтическим стилем. Неизвестный поклонник, судя по всему, считал свою даму сердце достаточно земной особой, а посему взывал скорее к ее жадности и честолюбию, нежели к ее более возвышенным чувствам.

Поскольку в отличие от дамы он не дал себе труда скрыть свой настоящий голос, она очень быстро догадалась, что домогающийся ее любви мужчина не кто иной, как ее старый знакомый – милорд, и тогда она решила воспользоваться этим случаем. Она дала ему понять, что догадалась, кто он, и выразила некоторое удивление по поводу того, как он сумел узнать ее в толпе.

– Я подозреваю, милорд, – сказала дама, – что женщина, у которой я сейчас снимаю квартиру, так же дружна с вами, как и миссис Эллисон.

Милорд всячески уверял ее, что она заблуждается, на что она ответила:

– Сударь, вам не следует так упорно ее защищать прежде чем вы убедитесь, сержусь ли я на нее за это.

От этих слов, произнесенных с пленительной нежностью, милорд пришел в восторг, пожалуй чересчур пылкий для места, где они находились. Деликатно умерив жар своего собеседника, дама попросила его позаботиться о том, чтобы на них не обратили внимания, поскольку в той же комнате, насколько ей известно, находится и ее муж.

Как раз в этот момент к ним подошел полковник Джеймс и сказал:

– Как видите, сударыня, мне все же посчастливилось опять вас разыскать; я чувствовал себя ужасно несчастным с тех пор, как потерял вас.

Но дама ответила ему измененным для маскарада голосом, что он заблуждается и что она не имеет удовольствия его знать.

– Я – полковник Джеймс, – сказал он шепотом.

– Да нет же, вы явно ошиблись, сударь, – возразила дама, – я не знаю никакого полковника Джеймса.

– Сударыня, – ответил он по-прежнему шепотом, – я совершенно убежден, что не ошибаюсь; вы, без сомнения, миссис Бут.

– Вы, сударь, ведете себя слишком дерзко, – сказала дама, – оставьте меня, прошу вас.

Тут в разговор вмешался милорд, который, не изменяя своего голоса, стал уверять полковника, что эта леди – знатная дама и что они поглощены своей беседой; тогда полковник попросил у дамы прощения: поскольку в ее одежде не было ничего приметного, он решил, что ошибся.

Ему не оставалось теперь ничего другого, как вновь начать рыскать по комнатам, в одной из которых он вскоре увидел Бута, прогуливавшегося без маски в обществе двух дам; одна из них была в голубом домино, а вторая – в наряде пастушки.

– Уилл, – воскликнул полковник, – не знаешь ли ты, куда делись наши жены; ведь с той минуты, как мы сюда вошли, я их больше ни разу не видел?

Бут ответил, что они, наверно, гуляют где-нибудь вдвоем и вот-вот отыщутся.

– Позвольте, – воскликнула дама в голубом домино, – так вы, оба явились сюда на дежурство вместе с женами? Что касается вашей супруги, мистер олдермен, – обратилась она к полковнику, – то я нисколько не сомневаюсь в том, что она уже нашла себе собеседников более интересных, чем ее муж.

– Можно ли быть столь жестокой, сударыня? – вмешалась пастушка. – Вы доведете несчастного своими речами до того, что он чего доброго примется избивать свою жену, ведь он, уверяю вас, не иначе, как офицер.

– Ну, тогда он из какого-нибудь тылового полка ополченцев,[310] я полагаю, – съязвило домино, – ведь по всему видно, что это городская птица.

– Да и мне, признаться, кажется, что от этого джентльмена сильно попахивает Теймз-стрит,[311] – подхватила другая, – и если мне позволено будет высказать догадку, то, пожалуй, еще и благородным портняжным ремеслом.

– Что за дьявольщина! – вскричал Джеймс. – Послушай, кого это ты здесь подцепил?

– Клянусь честью, понятия не имею! – ответил Бут. – Вы бы меня очень одолжили, если бы избавили хотя бы от одной из них.

– Ну, что вы на это скажете, сударыня? – воскликнуло домино. – Не желаете ли погулять в обществе полковника? Уверяю вас, вы ошиблись: ведь это не больше и не меньше, как сам несравненный полковник Джеймс собственной персоной.

– Ах, вот как! Неудивительно поэтому, что мистер Бут предоставил ему выбрать одну из нас, ведь это входит в обязанности поставщика, а мистер Бут, как мне говорили, как раз имеет честь оказывать подобного рода услуги благородному полковнику.

– Желаю вам успеха у этих дам, заметил Джеймс, – а меня увольте, я поищу себе добычу получше.

И с этими словами он исчез в толпе масок.

– Еще бы, вы ведь известный любитель поохотиться; – крикнула вслед ему пастушка, – у вас, по-моему, только и удовольствия, что рыскать в поисках добычи.

– Так вы, сударыня, знаете этого джентльмена? – осведомилось домино.

– Да кто ж его не знает? – ответила пастушка.

– Что он за человек? – продолжало любопытствовать домино. Хотя я над ним и подсмеивалась, однако я ведь знаю его только в лицо.

– Ничего особенно примечательного в нем нет, – пояснила пастушка. – Он старается по возможности овладеть каждой красивой женщиной; так, впрочем, ведут себя и все остальные.

– Значит, он не женат? – спросила та, что была в домино.

– Женат, конечно, и к тому же по любви, – ответила ее спутница, – но давным-давно уже растранжирил свою любовь и говорит, что жена служит ему теперь превосходным предметом ненависти. У этого малого если и обнаруживается подчас хоть капля остроумия, то, я думаю, лишь в тех случаях, когда он оскорбляет жену, но, к счастью для него, это излюбленное его занятие. Я незнакома с бедняжкой, но, судя по его описаниям, это жалкое животное.

– О, зато я прекрасно ее знаю, – воскликнуло домино, – и, возможно, я ошибаюсь, но, поверьте, она вполне под стать ему; да ну его к черту; скажите лучше, куда подевался Бут?

В это время как раз в той части комнаты, где находились обе дамы, возникло какое-то шумное оживление. Оно было вызвано многолюдным сборищем молодых людей, именуемых обычно хлыщами; на сей раз они, как говорится, нашли себе забаву в письме, которое один из них подобрал с полу в этом зале.

Любопытство, как известно, распространено среди людей любого ранга, а посему стоит лишь появиться предмету, возбуждающему его, как можно не сомневаться, что тут же соберется толпа, независимо от того, происходит ли это в собрании людей благовоспитанных или же среди их собратьев попроще.

Когда шум привлек достаточное число зевак, один из этих хлыщей по настоянию как своих приятелей, так и всех присутствующих, приняв на себя роль публичного оратора, стал во всеуслышание читать найденное письмо, с содержанием которого, равно как и с комментариями к нему самого оратора и его слушателей, мы познакомим сейчас и читателя.

Взобравшись на стул, самозванный оратор начал следующим образом:

– Сим начинается первая глава[312] откровений… святого… Тьфу, чума на его голову, забыл его имя. Джек, напомни мне, как зовут этого святого?

– Тимоти, болван, – подсказали из толпы. – Слышишь? Тимоти!

– Что ж, прекрасно, – крикнул оратор, – стало быть, откровений святого Тимоти.

«Сударь, мне очень жаль, что в стране, с гордостью именующей себя христианской, все же существуют причины, побуждающие меня писать о нижеследующем предмете; но еще более того огорчает меня необходимость обращаться к человеку, которому природа и судьба даровали столько преимуществ, что от него можно было бы ожидать в ответ величайшей признательности великому Подателю всех этих благ. И разве не повинен в тягчайшей неблагодарности человек, прямо и открыто преступивший все наиболее непререкаемые законы и повеления этого самого милосердного Существа?

Мне нет нужды говорить Вам, что прелюбодеяние запрещено одной из десяти заповедей[313] и я, надеюсь, мне также нет необходимости упоминать, что оно недвусмысленно запрещено Новым Заветом».[314]

– Надеюсь, вы уяснили себе теперь, – вставил оратор, – какой на сей счет существует закон, и, следовательно, никто из вас не сможет сослаться на неосведомленность, когда вы попадете в Олд Бейли[315] на том свете. То-то же. А дальше тут опять прежняя волынка.

«Но даже если бы прелюбодеяние и не было столь недвусмысленно запрещено в Писании, то предоставленного нам природой света было бы вполне достаточно, чтобы мы могли узреть всю чудовищность и жестокость этого преступления.

Вот почему мы и убеждаемся, что народы, над которыми еще не восходило солнце справедливости, без малейшего снисхождения жестоко наказывали прелюбодея, чтобы всем другим было неповадно; притом не только цивилизованные язычники, но даже и самые варварские народы были в этом отношении единодушны; в очень многих странах это преступление каралось самыми суровыми и позорными телесными наказаниями, а в некоторых, и притом не столь уж редко, даже смертной казнью.

И несомненно, что в человеческом сознании едва ли какой-нибудь другой проступок заслуживает более сурового наказания. Ведь, пожалуй, нет такого оскорбления и несчастья из всех, какие только человек может причинить ближнему или навлечь на него, которые бы не совместились в этом одном грехе. Ведь прелюбодеяние означает похищение у человека его собственности…»

– Обратите на это внимание, сударыни, – прокомментировал оратор, – что все вы являетесь собственностью своих мужей.

«…и при том собственности, каковую всякий достойный человек ценит превыше всего. Прелюбодеяние подобно отравлению того источника, из которого он по праву черпает сладчайшее и самое невинное удовольствие и где он находит и самое сердечное утешение, и самую прочную дружбу, и самую надежную помощь во всех своих делах, нуждах и несчастьях. Прелюбодеяние влечет за собой утрату душевного покоя и даже доброго имени. Гибель обоих – и жены, и мужа, а иногда и всей семьи – таковы возможные последствия этого рокового оскорбления. Семейное счастье – вот цель почти всех наших стремлений и награда за все наши труды. Стоит лишь людям убедиться, что путь к этому восхитительному наслаждению для них навсегда закрыт, и у них пропадает усердие к чему бы то ни было и появляется равнодушие ко всем мирским делам. Так они становятся плохими подданными, плохими родственниками и плохими людьми. Ненависть и месть – вот те губительные страсти, которые кипят у них в душе. А за этим следует обычно отчаяние и безумие, нередко завершающиеся убийством или самоубийством».

– Итак, джентльмены и леди, занавес закрылся. На этом первое действие заканчивается… и, следовательно, начинается второе.

«Я пытался здесь представить Вам картину этого порока, ужасный облик которого никакие мои краски не могут преувеличить. Но какая кисть в состоянии нарисовать ужасы возмездия, которое Писание предрекает тем, кто в нем повинен?

Ради чего Вы обрекаете себя на такое наказание? И ради какой награды Вы навлекаете все эти бедствия на другого? Я прибавлю, – на своего друга? Ради обладания женщиной, ради минутного удовольствия? Но если ни добродетель, ни религия не в силах обуздать ваше непомерное вожделение, то разве мало есть женщин, столь же красивых, как жена вашего друга, хотя и не столь чистых, которыми вы можете обладать с куда меньшей долей вины? Что же в таком случае побуждает вас губить себя и своего друга? Уж не придает ли особая гнусность подобного проступка некую остроту этому греху? Или же от уверенности, что наказание будет в данном случае особенно суровым, возрастает и получаемое удовольствие?

Но если вы настолько утратили всякое чувство страха, стыда и доброты, что вас не удерживают ни беды, которые вы навлечете на себя безмерной низостью своего поступка, ни бесчестье, в которое вы ввергнете других, позвольте мне все же показать вам, как трудно, – я могу даже сказать, невозможно – будет вам добиться успеха. Вы атакуете крепость, возвышающуюся на скале; женщина, обладающая целомудрием, стойко оберегаемым счастливым природным душевным складом и непоколебимыми принципами религии и добродетели, которые были привиты ей воспитанием и взлелеяны и укреплены привычкой, такая женщина должна быть неприступной даже и без той крепкой и постоянной любви ее мужа, которая оберегла бы и душу менее нравственную и с худшими наклонностями. Чего вы, в сущности, добиваетесь, как не того, чтобы посеять недоверие, а возможно, и рознь между счастливыми супругами, хотя и здесь, я уверен, вам не удастся преуспеть без того, чтобы навлечь неминуемую гибель и на собственную голову?

А посему послушайтесь моего совета и удержитесь от этого чудовищного преступления; оставьте тщетные попытки взобраться на этот крутой обрыв, которого Вам никогда не одолеть и где Вас, вероятнее всего, постигнут вскоре полное падение и гибель; при этом надеяться Вы можете только на то, что погубите заодно и лучшего своего друга.

Мне приходит на ум лишь еще один довод, и уж, что говорить, крайне безнравственный, а именно: за то самое время, которое вы растратите на тщетные усилия, вы вполне могли бы увенчать свои порочные попытки успехом у других».

И тут кончается сия мрачная песенка.

– Будь я проклят, – воскликнул один из слушателей, – доводилось ли еще кому-нибудь из смертных выслушивать такую дурацкую дребедень?

– А мне, черт возьми, пришелся по душе последний довод, – возразил другой. – Будь я проклят, но в этом есть кое-какой смысл; я и в самом деле скорее предпочел бы заглянуть, когда мне вздумается, к мадам Д-г-с,[316] чем две недели кряду ухаживать за добродетельной сучкой.

– Послушай, Том, – крикнул один из присутствующих, – а что если это слова положить на музыку? Давай устроим подписку, с тем чтобы музыку к ним сочинил Гендель; ну и славная получится из этого оратория.

– Будь я проклят, Джек, – возразил другой, – мы сделаем из этого псалом и будем распевать его в воскресенье в Сент-Джеймской церкви, а я еще надену для такого случая короткий парик, провалиться мне на этом месте.

– Как вам не стыдно, джентльмены, как вам не стыдно! – упрекнул собравшихся подошедший к ним монах. – Уж не думаете ли вы, что в ваших непристойных шутках есть хоть капля остроумия или юмора. А если бы даже и были, то навряд ли хоть сколько-нибудь искупает оскорбление религии и добродетели.

– Вот это да! – присвистнул один. – Да это никак и взаправду монах.

– Уж кто бы там я ни был, – ответил монах, – а вот вы, надеюсь, по крайней мере именно то, чем кажетесь. Ради блага нашего потомства, не дай Бог, чтобы вы оказались джентльменами.

– Послушай, Джек, – крикнул один из них, – давай подбросим этого монаха на одеяле.

– Меня на одеяле? – переспросил монах. – Клянусь достоинством мужчины, да я любому из вас вмиг сверну сейчас шею, как вонючему цыпленку.

И с этими словами он сорвал маску, за которой скрывалась физиономия полковника Бата во всем ее устрашающем величии; этого было достаточно, чтобы дерзкие хлыщи тотчас бросились врассыпную, подобно троянцам, узревшим лицо Ахилла.[317] Полковник счел ниже своего достоинства преследовать кого-либо из них, за исключением того, кто держал в руке письмо, которое полковнику хотелось получше прочитать и которое тот с готовностью ему отдал со словами, что оно – к его услугам.

Заполучив письмо, полковник постарался найти наиболее уединенное место, чтобы внимательно его перечесть; несмотря на отвратительное чтение, кое-какие пассажи понравились полковнику. Он только что успел дочитать письмо до конца, как увидел проходившего мимо Бута; окликнув его, полковник вручил письмо ему, попросив положить в карман и прочитать как-нибудь на досуге. При этом он весьма одобрительно отозвался о прочитанном и сказал Буту, что ему будет небесполезно познакомиться с письмом, как, впрочем, всем молодым людям.

Бут все еще не видел своей жены, но поскольку был уверен, что она находится в обществе миссис Джеймс, то и не беспокоился на ее счет. Продолжить дальнейшие поиски жены ему помешала дама в голубом домино, которая вновь с ним заговорила. На этот раз Бут обнаружил, что она очень хорошо его знает, что это дама из общества и что она явно испытывает к нему особый интерес. Однако хотя он и был человеком жизнерадостным, но действительно так любил свою Амелию, что ни о какой другой женщине даже и не помышлял, а посему (не будучи, правда, в полном смысле этого слова Иосифом[318]) он все же не был способен, как мы уже видели, на предумышленную неверность. Во всяком случае он был настолько холоден и равнодушен к намекам своей дамы, что она стала жаловаться на то, что ей с ним скучно. Подошедшая к ним опять пастушка, услыхав эти обвинения против Бута, подтвердила их справедливость, сказав:

– Это самый скучный человек на свете, уж можете мне поверить, сударыня. Увидя вас вторично с ним, я чуть было не приняла вас за его жену, потому что, уверяю вас, он очень редко проводит время с кем-либо еще.

– А вы что, так хорошо с ним знакомы, сударыня? – осведомилось домино.

– Во всяком случае эта честь, я полагаю, выпала мне значительно раньше, нежели вашей милости, – ответила пастушка.

– Возможно, что и так, сударыня, – воскликнуло домино, – однако я просила бы вас не вмешиваться сейчас в наш разговор, потому что нам необходимо поговорить об одном важном для нас обоих деле.

– А я считаю, сударыня, – сказала пастушка, – что у меня есть к этому джентльмену не менее важное дело, чем ваше, а посему не будет ли вашей милости угодно самой удалиться?

– Любезные мои дамы, – воскликнул Бут, – прошу вас, не ссорьтесь из-за меня!

– А я вовсе и не собираюсь ссориться, – ответило домино, – раз уж вы так равнодушны, я без всяких сожалений отказываюсь от своих претензий. Если бы вы не были самым тупым малым на свете, вы бы, я уверена, давно бы уже меня узнали.

С этими словами она оставила Бута в обществе пастушки, пробормотав про себя, что та, без сомнения, одно из тех жалких существ, о которых никто и понятия не имеет.

Пастушка, тем не менее, расслышала это язвительное замечание и в ответ громко осведомилась у Бута, где он подобрал это ничтожество.

– Смею вас уверить, сударыня, – ответил Бут, – что мне известно о ней ровно столько же, сколько и вам; я познакомился с ней здесь, на маскараде, точно так же, как и с вами.

– Как и со мной? – переспросила она. – Да неужели вы думаете, что если бы это было наше первое знакомство, то я стала бы напрасно тратить на вас столько времени? Что же касается вас, то я охотно верю, что женщина, бывшая некогда с вами в близких отношениях, едва ли добьется этим у вас каких-либо преимуществ.

– Мне, сударыня, – проговорил Бут, – неизвестно, чем именно я заслужил подобный отзыв, как неизвестна и та особа, которую я должен за него благодарить.

– Так, значит, у вас хватает наглости, – воскликнула дама своим настоящим голосом, – притворяться, будто вы меня не помните?

– Нет, теперь мне сдается, что я уже когда-то прежде слыхал этот голос, – промолвил Бут, – но только, ей Богу, никак не могу вспомнить, чей же он?

– Вы не можете вспомнить женщину, – вскричала дама, – с которой вы обошлись с величайшей жестокостью… я уже не говорю о неблагодарности?

– Нет, клянусь честью, – сознался Бут.

– Не упоминай о своей чести, негодяй! – воскликнула дама. – Потому что как ты ни бессердечен, но я могла бы показать тебе лицо, которое, несмотря, на все твое бесстыдство, привело бы тебя в смущение и ужас. Так ты все еще меня не узнаешь?

– Да, конечно, сударыня, теперь я узнал вас, – ответил Бут, – и признаюсь, что из всех женщин на свете у вас больше всего оснований для таких упреков.

Тут между джентльменом и дамой (я полагаю, нет надобности говорить, что это была мисс Мэтьюз) началось весьма продолжительное объяснение, но, поскольку оно состояло преимущественно из неистовых упреков с ее стороны и извинений со стороны Бута, я бессилен сделать его хоть сколько-нибудь занимательным для читателя, а посему возвращусь к полковнику Джеймсу. Усердно обрыскав все комнаты и не найдя нигде женщины, за которой он охотился, полковник заподозрил, что его первоначальная догадка была правильной, но только Амелия не захотела ему открыться, потому что ей было приятно с ее любовником, в котором он узнал благородного милорда.

Не имея в данном случае никакой надежды получить удовольствие самому, он решил поэтому испортить его и другим, а посему, разыскав Бута, он вновь осведомился у него, не знает ли тот, куда это подевались их жены; он обошел все комнаты и ни ту, ни другую не нашел.

На этот раз Бут несколько встревожился и, расставшись с мисс Мэтьюз, пустился вместе с полковником на поиски жены. Что же касается мисс Мэтьюз, то он в конце концов умиротворил ее, пообещав непременно ее посетить; она исторгла у него это обещание, поклявшись самым торжественным образом, что в противном случае тут же на маскараде расскажет всем присутствующим об их отношениях.

Хорошо зная до какого неистовства могут разбушеваться страсти этой дамы, Бут вынужден был принять эти условия, ибо ничего на свете так не боялся, как того, что Амелия узнает обо всем из уст самой мисс Мэтьюз, – тем более, что прежде он уже претерпел столько неприятностей лишь бы это не произошло.

Полковник повел Бута прямо туда, где он видел лорда и Амелию (настолько он был теперь убежден, что это именно она) и где они беседовали наедине. Как только Бут ее увидел, он сказал полковнику:

– Какое тут может быть сомнение; ну, конечно, это моя жена разговаривает с какой-то маской.

– Я и сам принял ее за вашу жену, – сказал полковник, – но потом решил, что ошибся. Послушайте, да ведь это милорд… и эта дама, я сам видел, провела с ним весь вечер.

Этот разговор происходил на некотором расстоянии, так что предполагаемая Амелия не могла его слышать; пристально взглянув на нее, Бут заверил полковника, что тот нисколько не ошибся. Как раз в это время дама поманила Бута веером и тогда он направился прямо к ней; она выразила желание поехать домой, на что он с готовностью согласился. Милорд тут же от них отошел, полковник устремился на поиски жены или какой-нибудь другой женщины, а Бут и его дама возвратились в двух портшезах к себе домой.

Глава 3

Последствия маскарада, не столь уж необычные и не столь уж удивительные

Выйдя первой из своего портшеза, дама поспешно поднялась наверх в комнату детей: так уж у Амелии повелось – в каком бы часу она ни возвращалась домой. Бут же прошел в столовую, куда чуть позже заглянула и Амелия, которая с самым безоблачным выражением лица сказала ему:

– Дорогой мой, ведь мы с вами, очевидно, оба не ужинали; не спуститься ли мне вниз посмотреть на кухне, нет ли там хотя бы холодного мяса?

– Возьмите только для себя, если это вам угодно, – сухо заметил Бут, – я ничего есть не собираюсь.[319]

– То есть, как, дорогой? – удивилась Амелия, поскольку за ужином ее муж ел обычно с большим удовольствием. – Надеюсь, вы не потеряли из-за маскарада аппетит!

– Я еще как следует не знаю, что я там потерял, – сказал Бут, – но только чувствую, что мне не по себе. У меня болит голова. И я сам не знаю, что со мной.

– Вы меня пугаете, дорогой, – встревожилась Амелия, – у вас и в самом деле нездоровый вид. Ах, как было бы хорошо, если бы этот маскарад состоялся задолго до того, как вы туда пошли.

– Да, если бы это было угодно Господу! – воскликнул Бут. – Но теперь, что уж об этом толковать. Однако, Амелия, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Кто этот джентльмен, с которым вы беседовали, когда я к вам подошел?

– Джентльмен? – переспросила Амелия. – Какой джентльмен, дорогой?

– Тот джентльмен… вельможа… когда я к вам подошел; надеюсь, я говорю достаточно ясно.

– Клянусь вам, дорогой, я не понимаю, о чем вы говорите; на маскараде не было ни одного знакомого мне человека.

– Как! Позвольте, провести весь вечер с мужчиной в маске, не зная, кто он такой?

– То есть, как это, мой дорогой? Ведь мы с вами не были вместе.

– Я и сам знаю, что не были, – возразил Бут, – но какое это имеет отношение к моему вопросу? Вы как-то странно мне отвечаете. Мне и самому прекрасно известно, что мы не были с вами вместе, потому-то я вас и спрашиваю, с кем вы там были?

– Но, дорогой мой, – пожала плечами Амелия, – как я могу сказать вам, если все были в масках?

– Я еще раз повторяю вам, сударыня, – сказал Бут, – стали бы вы беседовать два часа или даже больше с человеком, которого вы не знаете?

– А почему бы и нет, дитя мое? Ведь я и понятия не имею ни о каких маскарадных правилах: я до этого ни разу не бывала ни на одном маскараде?

– Бог свидетель, как бы я хотел, чтобы вы не ходили и на этот! – воскликнул Бут. – Скажу больше, вы и сами будете так думать, если скажете мне правду. Что я сейчас сказал? Неужели я способен… подозревать вас в том, что вы говорите мне неправду? Ну, что ж, коль скоро вы не знаете, с кем вы беседовали, то я вам сам скажу: мужчина, с которым вы беседовали был не кто иной, как милорд…

– Так неужели именно по этой причине, – спросила Амелия, – вы бы хотели, чтобы я и вовсе там не была?

– А разве этого недостаточно? Разве он не самый последний мужчина на свете, в обществе которого я хотел бы вас видеть?

– Так вы, значит, действительно предпочли бы, чтобы я лучше и вовсе не была на маскараде?

– Да, предпочел бы, от всей души!

– Ах, если бы я могла всегда так угождать любому вашему желанию, как в этом случае. Так знайте же, я не была там!

– Не шутите так, Амелия! – вскричал Бут. – Вы не стали бы надо мной смеяться, если бы знали, что у меня сейчас творится на душе.

– А я нисколько над вами не смеюсь. Клянусь честью, что я не была на маскараде. Простите мне этот обман, я решилась на него в первый и, конечно, в последний раз в жизни, потому что тяжко поплатилась за него тревогой, которую мне эта затея доставила.

И тут Амелия открыла мужу секрет, который заключался в следующем: в этой истории, кажется, где-то уже упоминалось, что Амелия и миссис Аткинсон были совершенно одинакового сложения и роста и что у них были к тому же очень похожие голоса. Поэтому когда миссис Аткинсон увидела, что Амелия ни за что не хочет ехать на маскарад, она вызвалась поехать туда вместо нее и провести Бута, выдав себя за его жену.

Этот план и был потом без особого труда осуществлен: когда все они вышли из дома, Амелия, подойдя к портшезу последней, побежала обратно в дом взять якобы забытую ею маску, которую она на самом деле умышленно оставила дома. Там она мгновенно скинула свое домино и набросила его на миссис Аткинсон, которая уже была наготове и тотчас же быстро спустилась вниз, уселась в портшез и отправилась вместе со всеми на маскарад.

Поскольку фигурой она очень походила на Амелию, ей без особого труда удалось поддерживать и дальше этот обман: ведь кроме того, что их голоса были очень похожи и ей представилась здесь возможность говорить измененным голосом, она едва ли успела сказать Буту больше шести слов, потому что как только они очутились в толпе, она при первой же возможности ускользнула от него. А Бут, которым, как читатель хорошо помнит, завладели две особы, был вполне спокоен, считая, что в обществе миссис Джеймс Амелия будет в полной безопасности, пока полковник, как мы видели, не подстрекнул его отправиться на поиски жены.

Миссис Аткинсон, как только возвратилась с Бутом домой, немедля устремилась наверх, в детскую, где застала Амелию, которой второпях успела лишь сказать, что ей очень легко удалось осуществить их замысел, оставя Бута в полном заблуждении на свой счет, а посему Амелия может говорить ему все, что ей угодно, тем более что на протяжении всего вечера миссис Аткинсон провела с ним едва ли более минуты.

Как только Бут убедился в том, что весь этот вечер его жена неотлучно находилась дома, он пришел в такой восторг, что не знал как выказать ей свою нежность, корил себя за безрассудство, признавал ее благоразумие и клялся, что до конца дней ни в чем больше не будет перечить ее воле.

После этого они позвали миссис Аткинсон, которая все еще сидела в детской в своем маскарадном костюме, и когда Бут увидел ее и услыхал, как она говорит, подражая Амелии, он признался, что нисколько теперь не удивляется собственному заблуждению, потому что, если бы обе женщины надели одинаковые маски и костюмы, он едва ли сумел бы обнаружить хоть какое-нибудь различие между ними.

Проведя еще примерно полчаса за чрезвычайно приятной беседой, они расстались в прекраснейшем расположении духа.

Глава 4

Последствия маскарада

На следующее утро, проснувшись, Бут обнаружил у себя в кармане письмо, которое отдал ему накануне полковник Бат и о котором, если бы не эта случайность, он никогда бы и не вспомнил.

Однако теперь у Бута пробудилось любопытство и, начав читать письмо, он так увлекся его содержанием, что не мог оторваться, пока не дошел до самого конца; хотя наглые хлыщи с ученым видом глумились над этим письмом, но ни предмет, о котором шла речь, ни сама манера изложения никак не заслуживали презрения.

Но была еще одна причина, побудившая Бута прочитать письмо до конца, и заключалась она в том, что почерк показался ему знакомым: он угадал руку доктора Гаррисона – почерк у священника был очень своеобразный, да и в самом содержании письма видны были все присущие его характеру особенности.

Бут только дочитал письмо во второй раз, как сам священник вошел в комнату. Этому добрейшему человеку не терпелось узнать, насколько успешно удалось Амелии осуществить свой замысел, ибо он питал к ней такую любовь, которую в отзывчивой душе пробуждает уважение без примеси эгоистических соображений, служащих обычно источником нашей любви к женам и детям. Что касается детей, то Природа с помощью очень тонких и искусных доводов внушает нам, что они часть нас самих; а до тех пор пока мы питаем сердечную склонность к женам, та же самая Природа без устали находит красноречивейшие аргументы, дабы внушить нам пристрастие к ним. Но для пробуждения в душе человека привязанности, подобной той, какую священник питал к Амелии, Природа вынуждена прибегать к логике такого рода, которую плохой человек так же неспособен постичь, как слепой от рождения – учение сэра Исаака Ньютона о цвете.[320] И тем не менее, эта логика не более трудна для понимания, нежели та, согласно которой оскорбление влечет за собой гнев, опасность – страх, а похвала – тщеславие; и так же просто может быть доказано, что доброта влечет за собой любовь.

Доктор первым делом осведомился, где его дочь (он часто именно так называл Амелию). Бут сообщил, что она еще спит, поскольку провела беспокойную ночь.

– Надесь, она не заболела из-за этого маскарада? – встревожился священник. Бут ответил, что Амелия, как он думает, будет себя чувствовать, когда проснется, как нельзя лучше.

– Просто треволнения этой ночи были, мне кажется, несколько чрезмерными для ее нежной души – вот, собственно, и всё.

– Надеюсь в таком случае, – заметил доктор, – что вы не только никогда не будете больше настаивать на том, чтобы она посещала подобные увеселения, но и поймете, что на ваше счастье вам досталась жена, у которой хватает благоразумия избегать места подобных развлечений; возможно, ошибаются те, кто изображают их такими прибежищами порока и соблазна, что любая добродетельная женщина, осмелившаяся там появиться, рискует своей репутацией, но все же они, несомненно, служат местом шумных сборищ, бесчинств и невоздержности, присутствовать при которых никак не подобает скромной и благонравной замужней христианке.

Бут ответил, что глубоко сознает свою и ошибку и не только не станет отныне уговаривать жену снова пойти на маскарад, но и сам больше не ступит туда ни ногой.

Доктор счел такое решение весьма похвальным, после чего Бут объявил:

– Мне хорошо известно, дорогой друг, что не только благоразумию жены, но и вам я обязан тем, что она не была вчера вечером на маскараде.

И тут он признался священнику, что ему уже известна хитрость, к которой прибегла Амелия. Добряк доктор был чрезвычайно доволен успехом придуманной им уловки, а также и тем, что Бут нисколько на него не в обиде.

– Между тем, сударь, – продолжал Бут, – ко мне попало вчера письмо (его отдал мне вчера на маскараде благородный полковник), которое написано почерком, удивительно похожим на ваш, и я готов почти поклясться, что оно написано вами. Да и манера изложения очень напоминает вашу. Вот оно, сударь. Признаете ли вы, доктор, свое авторство или нет?

Священник взял письмо и, лишь мельком взглянув на него, сказал:

– Полковник собственноручно отдал вам это письмо?

– Да, собственноручно, – ответил Бут.

– Что ж, в таком случае, – воскликнул доктор, – более бесстыжего негодяя, чем он, свет еще не видывал. Неужели он вручил его вам с видом победителя?

– Он вручил мне его со свойственным ему важным видом, – подтвердил Бут, – и посоветовал прочесть для собственной пользы. Сказать по правде, я несколько удивлен тем, что он счел необходимым вручить это письмо именно мне, а не кому-то другому, ибо не нахожу, что заслужил репутацию такого мужа. Хорошо еще, что я не так быстро обижаюсь, как другие.

– Мне очень приятно убедиться, что вы не из их числа, – заметил доктор. – Вы повели себя в данном случае, как подобает человеку здравомыслящему и истинному христианину, ибо с вашей стороны было бы, несомненно, величайшей глупостью, равно как и прямым вызовом благочестию рисковать своей жизнью из-за дерзкой выходки дурака. До тех пор, пока вы уверены в добродетельности своей жены, презрение к подобным поползновениям негодяя свидетельствует лишь о вашей мудрости. Ведь ваша жена и не обвиняет его в прямом покушении, хотя и замечала в его поведении достаточно такого, что оскорбляло ее щепетильность.

– Вы меня удивляете, доктор, – произнес Бут. – Что вы, собственно, имеете в виду? Моей жене не нравилось его поведение? Разве полковник хоть когда-нибудь ее оскорбил?

– Я не сказал, что он позволил себе когда-нибудь оскорбить ее какими-то прямыми признаниями или совершил что-нибудь такое, за что согласно самым романтическим представлениям о чести вы могли бы или должны были бы желать отомстить ему; но, знаете, целомудрие добродетельной женщины – вещь чрезвычайно деликатная.

– И моя жена в самом деле жаловалась на что-то в этом роде со стороны полковника?

– Видите ли, молодой человек, – продолжал доктор, – я не желаю никаких ссор и никаких вызовов на дуэль; я вижу, что допустил некоторую оплошность, а посему настаиваю на том, чтобы во имя всех прав дружбы вы дали мне слово чести, что не станете из-за этого ссориться с полковником.

– Даю вам его от всей души, – сказал Бут, – потому что если бы я не знал вашего характера, то мне не оставалось бы ничего иного, как решить, что вы надо мной смеетесь. Я не думаю, чтобы вы заблуждались относительно моей жены, но уверен, что она заблуждается относительно полковника и ложно истолковала какую-нибудь преувеличенную с его стороны любезность, что-нибудь в духе Дон Кихота, приняв ее за посягательство на свою скромность; однако о полковнике я самого высокого мнения; надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что не знаю, к кому из вас двоих мне следует скорее ревновать свою жену.

– Я никоим образом не хотел бы, чтобы вы ревновали ее к кому бы то ни было, – воскликнул священник, – поскольку считаю, что на добродетель моей девочки можно твердо положиться, но, однако же, убежден, что она никогда бы ни словом на сей счет не обмолвилась мне без всякой на то причины; да и я, не будучи уверен в справедливости ее слов, не стал бы писать полковнику это письмо, в чем я теперь и признаюсь. Однако, повторяю, еще не произошло ничего такого, из-за чего, даже при ложно понимаемом чувстве чести, вы могли бы жаждать отмщения; если вы только послушаетесь моего совета, скажу вам, что счел бы весьма благоразумным уклоняться от любой чрезмерной близости с полковником.

– Простите меня, любезнейший друг, – сказал Бут, – но я в самом деле так высоко ставлю полковника, что готов поручиться жизнью за его честь; а что касается женщин, то я просто не верю, чтобы он когда-нибудь был неравнодушен хотя бы к одной из них.

– Будь по-вашему, согласился доктор, – я в таком случае настаиваю лишь на двух вещах. Во-первых, в случае если вы когда-нибудь перемените свое мнение, это письмо не должно служить поводом для ссоры или дуэли, и во-вторых, вы никогда ни словом не обмолвитесь об этом своей жене. Именно последнее позволит мне судить, умеете ли вы хранить тайну; и если даже все происшедшее не столь уж важно, это во всяком случае будет полезным упражнением для вашего ума, поскольку придерживаться любой добродетели – значит выполнять своего рода нравственное упражнение, а это содействует поддержанию здорового и деятельного духа.

– Обещаю вам, что непременно исполню и то, и другое, – воскликнул Бут.

Тут в комнату принесли завтрак, а вскоре появились и Амелия с миссис Аткинсон.

За завтраком говорили главным образом о маскараде, и миссис Аткинсон рассказала о некоторых из случившихся там происшествий, однако поведала ли она всю правду относительно себя самой, решить не берусь; во всяком случае лишь одно несомненно – она ни разу не упомянула имя благородного милорда. Среди прочего, сказала она, там еще какой-то молодой человек, взобравшись на стул, прочел, насколько она могла понять, проповедь в похвалу прелюбодеянию, однако ей не удалось подойти достаточно близко, чтобы расслышать все подробности.

Когда всё это происходило, Бут был в другой комнате в обществе дамы в голубом домино и ничего об этом не знал, а посему то, что он услыхал сейчас из уст миссис Аткинсон, вновь напомнило ему о письме доктора к полковнику Бату: ведь он полагал, что письмо было написано именно этому ревнителю чести; сама мысль о том, будто полковник Бат подвизается в роли возлюбленного Амелии, показалась ему настолько смехотворной, что на него напал приступ неудержимого хохота.

Священник, с естественной для автора мнительностью, отнес гримасу, исказившую лицо Бута, на счет своей проповеди, или письма, посвященного этой теме; он был слегка задет и промолвил внушительным тоном:

– Мне было бы приятно узнать причину столь неумеренного веселья. Неужели прелюбодеяние, по вашему мнению, – предмет, достойный шутки?

– Совсем напротив, – возразил Бут. – Но можно ли удержаться от смеха при мысли, что кто-то взялся читать проповедь на такую тему, да еще в таком месте?

– Мне очень грустно наблюдать, – промолвил доктор, – как далеко зашла развращенность нашего века – ведь забыта не только добродетель, но не соблюдается даже и благопристойность. Сколь распущенными должны быть нравы любой нации, у которой подобное надругательство над религией и моралью может совершаться с полной безнаказанностью! Едва ли кто еще так любит истинное остроумие и юмор, как я, но осквернять то, что свято, шутками и зубоскальством[321] – это верный признак недалекого и порочного ума. Именно на этот порок обрушивается Гомер, изображая отвратительный образ Ферсита.[322] Пусть уж дамы меня извинят за то, что я напомню вам это место, поскольку вы, я знаю, достаточно знакомы с греческим, чтобы понять его:

«Ος ρ επεα φρεσίν ήσιν άκοσμα тε, πολλά тε ήδη,

Μάψ, άταρ αύ κατά κόσμον έριζέμεναι βασίλευσαν,

'Αλλ ö τι ol εΐσαιτο γελοίΐον Άργείοισιν Έμμεναι.[323]

И тут же прибавляет:

– αΐσχιστος δέ άνήρ ύπό «Ι λιον ήλϋε †[324]

Гораций тоже в свой черед описывает подобного мерзавца:

…Solutos

Qui captât risus hominum famamque dicacis,[325] —

и говорит дальше о нем:

Hic niger est, hune tu, Romane, caveto.[326]

– Ах, восхитительный Гомер, – воскликнула миссис Аткинсон, – насколько же он выше всех других поэтов!

– Прошу прощения, сударыня, – сказал доктор, – я совсем упустил из вида, что вы у нас знаток древности; правда, я и понятия не имел о том, что вы так же хорошо знаете греческий, как и латынь.

– О, я не претендую на то, чтобы быть судьей в греческой поэзии, – отозвалась миссис Аткинсон, – но думаю, что все же немного пойму Гомера; по крайней мере, если буду время от времени заглядывать в латинский перевод.[327]

– Прошу вас, сударыня, скажите тогда, – осведомился доктор, – как вы относитесь в таком случае вот к этим строкам из речи Гектора, обращенной к Андромахе:[328]

– Eίs οίκον ι[οϋ]σα τα σαυτής έργα κόμιζε,

Ίοτόν τ ήλακάτην τε, καΐ άμφιπόλοισι κέλευε

Έργον έποΐχεσθαι.[329]

А как вам нравится образ Гипподамии,[330] которая, будучи самой хорошенькой девушкой и самой искусной рукодельницей своего времени, заполучила себе в мужья одного из лучших воинов Трои? Если не ошибаюсь, Гомер в числе прочих ее достоинств называет и благоразумие, но вот что-то не припомню, чтобы он хоть раз представил нам ученую женщину. Не находите ли вы, что это довольно-таки серьезное упущение для столь восхитительного поэта? Впрочем, Ювенал[331] вполне вознаградил вас за это упущение, поскольку он достаточно подробно рассказывает о познаниях римских дам своего времени.

– Какой же вы насмешник, доктор, – сказала миссис Аткинсон. – А что в том плохого, если женщина ученостью своей не уступает мужчине?

– Позвольте мне в таком случае задать вам другой вопрос, – сказал доктор. – А что плохого в том, если мужчина в искусстве владения иглой не уступает женщине? И, тем не менее, скажите мне честно, с большой ли охотой вы вышли бы замуж за мужчину с наперстком на пальце? Неужто вы серьезно считаете, что иголка так же уместна в руке вашего мужа, как и алебарда?

– Что касается воинских доблестей, то здесь я на вашей стороне, – ответила миссис Аткинсон. – Гомер и сам, как я хорошо помню, заставляет Гектора сказать жене, что воинское поприще[332]… одним словом, то, что по-гречески обозначается словом… полемос,[333] это есть занятие, приличествующее только мужчине, и я полностью с ним согласна. Мужеподобные женщины, какие-нибудь амазонки, мне так же ненавистны, как и вам; но, скажите на милость, что вы находите мужеподобного в учености?

– Поверьте мне, решительно ничего мужеподобного, верьте слову. А что до этой вашей полемос, то я считаю это поистине дьявольским занятием. Не зря Гомер повсюду характеризует этим словом Марса.

– Дорогая моя, – попытался урезонить жену сержант, – вам, пожалуй, лучше не спорить с доктором, потому что, честное слово, вам с ним не тягаться.

– А вас я попросила бы не вмешиваться, – вскричала миссис Аткинсон, – потому что кто-кто, а уж вы никак не можете быть судьей в таких делах.

При этих словах священник и Бут разразились громким хохотом, и даже Амелия, как она ни боялась обидеть приятельницу, и та не могла удержаться от легкой улыбки.

– Вы можете смеяться, джентльмены, сколько вам угодно, – молвила миссис Аткинсон, – однако я благодарю Бога за то, что вышла замуж за человека, который нисколько не завидует моей учености. Я почитала бы себя несчастнейшей из женщин, достанься мне в мужья какой-нибудь чопорный педант, придерживающийся вздорного мнения, будто различия пола влекут за собой и различия в умственных способностях. Почему бы вам в таком случае честно не признать справедливость мнения турок, будто у женщин вообще нет никакой души?[334] Ведь вы, в сущности, утверждаете то же самое.

– Дорогая моя, – воскликнул сержант, чрезвычайно встревоженный тем, что его благоверная так разъярилась, – вы, видимо, не совсем правильно поняли доктора.

– А вас, дорогой, – вскричала миссис Аткинсон, – я просила бы воздержаться от высказываний на сей счет… Надеюсь, у вас, по крайней мере, мои умственные способности не вызывают презрения.

– Нисколько, уверяю вас, – ответил сержант, – и, надеюсь, что и вы никогда не станете с презрением относиться к моим; ведь мужчина, я думаю, может иметь голову на плечах и не будучи ученым.

В ответ на его слова миссис Аткинсон густо покраснела, и доктор, опасаясь, что он слишком далеко зашел, начал постепенно смягчать разгоревшийся спор, в чем ему всячески помогала Амелия. Благодаря их совместным усилиям удалось слегка успокоить бурю, разыгравшуюся в душе миссис Аткинсон, или, по крайней мере, не дать ей немедленно разразиться; эта буря обрушилась впоследствии со всей неистовостью на голову несчастного сержанта, который, видимо, усвоил из военного ремесла одно правило, а именно: разрушения, причиняемые пушечным ядром, пропорциональны противодействию, встречаемому им на своем пути, и успешнее всего ослабляет силу удара мешок с шерстью. Руководствуясь этим правилом, сержант проявил необходимое терпение, а мысль о мешке с шерстью, возможно, вызвала у него в свой черед другую – о пуховой перине, так что ему удалось в конце концов успокоить жену и настолько ее умиротворить, что она совершенно чистосердечно воскликнула:

– Одно я скажу насчет вас, дорогой мой: я искренне убеждена, что хотя вы и не можете похвастаться ученостью, но зато ни один мужчина на свете не обладает вашей рассудительностью, а я, должна вам признаться, считаю, что от нее куда больше пользы.

Что же касается священника, то о нем у миссис Аткинсон сложилось далеко не столь благоприятное мнение; и с этого дня она утвердилась в уверенности, что он просто самодовольный педант; и никакие усилия Амелии не могли с тех пор ее разубедить.

Утром того же дня доктор попрощался с четой Бутов, поскольку собирался спустя час-другой уехать из Лондона на неделю вместе со своим старым приятелем, с которым наши читатели имели возможность немного познакомиться в конце девятой книги и о котором у них, вероятно, сложилось не слишком благоприятное впечатление.

Более того, я вполне отдаю себе отчет в том, что уважение к доктору со стороны некоторых моих читателей теперь, возможно, несколько поколебалось, коль скоро он так легко поддался на грубую лесть пожилого джентльмена. Если подобные критики и отыщутся, мы от всей души посочувствуем как им, так и доктору, но в том и состоит наш долг, чтобы исполнять роль правдивого историка и описывать человеческую природу такой, какова она на самом деле, а не какой нам хотелось бы ее видеть.

Глава 5, в которой полковник Бат предстает во всем своем величии

В тот же самый день, когда Бут после обеда гулял в Парке, он встретил там полковника Бата, который тотчас же осведомился у него о судьбе письма, отданного им Буту накануне на маскараде; Бут немедленно возвратил ему это письмо.

– Вы не находите, – спросил Бат, – что оно написано с большим чувством собственного достоинства и… и обладает глубокой силой убеждения?

– Но я все же немало удивлен тем, – ответствовал Бут, – что кому-то пришло в голову написать такое письмо именно вам.

– Мне! – недоуменно переспросил полковник Бат. – Что вы хотите этим сказать? Надеюсь, вы не воображаете, будто кто-то осмелился написать такое письмо мне? Будь я проклят, да если бы я знал человека, считающего, что я способен совратить жену друга, да будь я проклят, да я бы тогда…

– Я полагаю, сударь, – воскликнул Бут, – что ни одна живая душа не осмелилась бы подписать такое письмо своим именем; и, как видите, оно без подписи; так сказать, анонимное послание в прозе.

– О какой там еще угрозе идет речь? – вскричал полковник. – Что вы хотите этим сказать? Да позор на мою голову, если бы я, получив такое письмо, не обыскал весь мир и не успокоился до тех пор, пока не нашел бы его сочинителя. Будь я проклят, если бы я не добрался до самой Ост-Индии и не оторвал бы ему нос.

– Он бы вполне это заслужил, – согласился Бут. – Но прошу вас, сударь, объясните, как это письмо попало к вам?

– Оно досталось мне от шайки наглых молодых бездельников, – пояснил полковник, – один из которых читал его вслух, взобравшись на стул, в то время как остальные пытались подвергнуть осмеянию не только это письмо, но и благопристойность, добродетель и религию. Да вы, должно быть, видели этих молодчиков или, по крайней мере, слыхали о них в Лондоне; такие, как они, будь я проклят, только позорят род человеческий; жалкие щенки, у которых буйство, бесстыдство, наглость и богохульство сходят за остроумие. Да если бы мои барабанщики были такими же тупицами, как эти хлыщи, я бы, не раздумывая, изгнал их из своего полка кнутом.

– Так, выходит, вы не знаете, кому было предназначено это письмо? – осведомился Бут.

– Послушайте, лейтенант, – вспылил полковник, – я считаю ниже своего достоинства отвечать на ваш вопрос. Мне еще надо подумать, не следует ли мне счесть себя оскорбленным подобным предположением. Уж не воображаете ли вы, сударь, что я знаком с таким проходимцем?

– Я не думаю, полковник, – отвечал Бут, – что вы стали бы поддерживать близкие отношения с таким негодяем по собственной воле, но ведь любому человеку, имеющему знакомых, следует считать большой для себя удачей, если среди них не окажется несколько проходимцев.

– Ну, что ж, дитя мое, – сказал полковник, – в таком случае я на вас не в обиде. Я знаю, у вас не было намерения меня оскорбить.

– Я полагаю, что ни одна живая душа не отважилась бы на это, – заметил Бут.

– Признаться, и я такого же мнения, – кивнул полковник, – да я, собственно, на сей счет и не сомневаюсь, будь я проклят. Но ведь вы же сами прекрасно знаете, дитя мое, насколько я в этом отношении щепетилен. Да если бы я сам когда-нибудь женился, я бы раскроил череп любому мужчине, посмевшему бросить на мою жену бесстыдный взгляд.

– Еще бы, ведь это самое тяжкое из всех возможных оскорблений, – подтвердил Бут. – Как прекрасно выразил это Шекспир в своем «Отелло», сказав, что это все равно, что

… потерять сокровищницу сердца,

Куда сносил я все, чем был богат.[335]

– Этот Шекспир, я вижу, был славный малый! – воскликнул полковник. – И к тому же, разумеется, очень неплохой поэт. Ведь это, кажется, Шекспир написал пьесу про Хотспера?[336] Вы должны помнить эти строки. Я затвердил их почти наизусть, потому что никогда не пропускал эту пьесу, если ее давали на театре в то время, когда я бывал в Лондоне:

Клянусь душой, мне было б нипочем

До лика бледного Луны допрыгнуть,

Чтоб яркой чести там себе добыть,

Или нырнуть в морскую глубину… —

и… и… право, забыл, какие там дальше слова; помню только, – там говорится о том, чтобы не дать своей чести пойти ко дну. О, это замечательно сказано! Я утверждаю, будь я проклят, что человек, написавший такие строки, величайший поэт на свете. Сколько здесь достоинства и энергии в выражении мысли, будь я проклят!

Согласившись с мнением полковника, Бут добавил:

– Я бы хотел, полковник, чтобы вы оказали мне любезность, отдав это письмо мне.

Полковник ответил, что охотно отдаст письмо Буту, если ему есть в этом какая-то надобность, и тут же вручил его, после чего они расстались.

Вновь перечитав письмо, Бут был на этот раз тотчас поражен некоторыми строками, которые вызвали у него немалое беспокойство; теперь он понял, что ошибочно заподозрил совсем не того полковника, хотя никак не мог объяснить, каким образом это попало к молодым людям, передавшим его потом Бату (на самом деле Джеймс просто-напросто выронил его из кармана). Однако множество обстоятельств не оставляли никакого сомнения относительно того, кто именно имелся здесь в виду и был куда более способен вызвать подозрения у мужа, нежели честный Бат, который скорее был готов в любое время драться с мужчиной, нежели возлежать с женщиной.

Буту же припомнилось теперь все поведение Амелии. Ее решение ни в коем случае не переезжать в дом полковника и даже ее нежелание обедать там; припомнился ему отказ жены поехать в маскарад; всплыли в его памяти и многие замечания, оброненные ею по неосмотрительности, и кое-что из сказанного ею, когда она была более осмотрительна, – все это вместе довело мистера Бута до такого состояния, что он почти готов был без промедления отправиться к полковнику домой и разорвать на мелкие куски. Однако ему удалось, к счастью, вовремя взглянуть на это более хладнокровно. Бут вспомнил, что дал на сей счет торжественное обещание доктору. Кроме того, он принял во внимание, что, в сущности, находится пока еще в полном неведении относительно степени виновности полковника. А посему, поскольку ему сейчас ничто с этой стороны не грозило, он счел за лучшее сдержать на время свое негодование, не отказавшись, тем не менее, от мысли счесться с полковником позднее, если окажется, что тот и в самом деле в какой-то мере виновен.

Бут решил поэтому сначала при первой же возможности прочитать полковнику Джеймсу письмо и рассказать, каким образом оно к нему попало. Он полагал, что по поведению полковника легко поймет, имеют ли опасения Амелии и доктора хоть какое-то основание; что же касается жены, то Бут решил, что ни словом ни обмолвится ей о своих подозрениях до тех, пока не возвратится доктор.

Как раз в тот момент, когда Бут был весь погружен в эти раздумья, к нему подошел капитан Трент и фамильярно похлопал его по плечу.

Далее к ним присоединился еще какой-то третий джентльмен, а вслед за ним и четвертый, причем оба они, как выяснилось, были приятелями мистера Трента; сначала они вчетвером дважды прогулялись по Мэл,[337] а потом, поскольку был уже десятый час вечера, Трент предложил зайти в таверну, на что оба незнакомца тотчас с готовностью согласились, да и сам Бут, после некоторого сопротивления, в конце концов уступил их уговорам.

Немного спустя они уже сидели в таверне «Королевский герб», где бутылка с вином то и дело переходила из рук в руки, пока не пробило одиннадцать, после чего Трент предложил сыграть в карты, и Бут и на этот раз точно так же дал себя уговорить; правда, для этого пришлось употребить немало усилий, потому что, хотя он и имел некоторую склонность к карточной игре и в прежние времена не отказывал себе иногда в этом удовольствии, но уже много лет как не прикасался к картам.[338]

Бут и его приятель были партнерами и поначалу им везло, но Фортуна, по обыкновению своему, вскоре решительно им изменила и стала преследовать Бута с такой злобой, что не прошло и двух часов, как его карман был полностью очищен от находившихся там золотых монет, а это составляло сумму в двенадцать гиней, то есть более половины всех имевшихся у него в то время наличных денег.

Насколько легко человеку, охваченному зудом азарта, прервать игру в такой момент, особенно если он к тому же разгорячен вином, я предоставляю решить картежникам. Одно лишь несомненно, что Бут не имел ни малейшей склонности воспротивиться соблазну, напротив, он с таким нетерпением жаждал отыграться, что, вызвав своего приятеля в другую комнату, попросил у него взаймы десять гиней, пообещав непременно возвратить их на следующее же утро.

Трент попенял ему за то, что тот слишком уж в данном случае педантичен:

– Ведь вы прекрасно знаете, дорогой Бут, – сказал он, – что можете попросить у меня столько денег, сколько вам нужно. Вот двадцать фунтов к вашим услугам и, если вам понадобится впятеро большая сумма, я так же охотно ссужу ее вам. Мы никогда не позволим этим приятелям уйти отсюда с нашими деньгами: ведь на нашей стороне явный перевес, и если бы здесь присутствовали люди понимающие, они бы держали пари, что именно мы останемся в выигрыше.

Но если мистер Трент и в самом деле так думал, то он очень сильно заблуждался, потому что два других почтенных джентльмена не только гораздо больше наторели в карточной игре, но и были куда трезвее, нежели бедняга Бут, ибо искусно избегали прикладываться к бутылке; помимо этого у них было еще одно небольшое преимущество над противниками: оба они при помощи тайных знаков, о которых предварительно условились, всегда знали главные карты на руках у партнера. Вряд ли стоит поэтому удивляться тому, что Фортуна была на их стороне: ведь сколько бы про нее не говорили, будто она благоволит дуракам, она все же, я полагаю, не оказывает им никакой поддержки, когда они берутся играть с мошенниками.

Чем больше Бут проигрывал, тем отчаянней он бился об заклад, что выиграет, и в результате примерно к двум часам утра, проиграв все свои деньги, он оказался еще и должен Тренту пятьдесят фунтов; такую сумму Бут, разумеется, не стал бы брать взаймы, если бы тот, как чрезвычайно щедрый друг, всячески его к тому не побуждал.

Бут продолжал занимать у своего приятели деньги до тех пор, пока, наконец, и карманы Трента не опустели. Его собственный проигрыш был, надобно признать, совсем пустячный, потому что ставка в игре не превышала кроны, и своим разорением Бут был главным образом обязан тому, что еще и бился об заклад. А посему джентльмены, прекрасно осведомленные об обстоятельствах Бута и по снисходительности своей не желавшие выигрывать у человека больше того, что у него за душой, отказались продолжать с ним игру, да и Бут не решился на этом настаивать, поскольку и без того уже был достаточно обескуражен размерами своего долга Тренту и никоим образом не желал еще более его увеличивать.

На этом игроки расстались. Оба победителя и Трент отправились в портшезах в направлении Гроувенор-сквер,[339] вблизи которого все они жили, а бедняга Бут в крайне удрученном состоянии пошел пешком к себе на квартиру. Отчаяние его было так велико, что ему не раз приходило на ум положить конец своему злосчастному существованию.

Но прежде, чем описать появление Бута перед Амелией, мы должны воздать ей должное и рассказать, как она провела этот горестный вечер. Когда Бут пошел прогуляться в Парк, было около семи часов вечера; с этого времени и до начала девятого она была занята с детьми: играла с ними, кормила ужином, а потом укладывала спать.

Выполнив эти обязанности, она посвятила следующий час приготовлению легкого ужина для мужа; как мы уже имели случай заметить, он (да и она) любили эту трапезу больше всех других; конец дня, который они обычно проводили вдвоем, доставлял им особую радость, хотя ужин их редко бывал чересчур обильным.

Начало темнеть, баранина давно была готова, а Бут все не появлялся. Прождав мужа целый час, Амелия потеряла надежду увидеть его в этот вечер; его отсутствие не слишком ее встревожило, поскольку Бут, как она знала, собирался в один из ближайших вечеров посидеть в таверне со своими однополчанами. Она решила поэтому, что он встретил их сегодня в Парке, и согласился провести с ними вечер.

В десять часов Амелия села ужинать в одиночестве, поскольку миссис Аткинсон не было дома. И здесь мы должны рассказать о незначительном обстоятельстве, которое, быть может, покажется банальным. Сидя одна за столом, Амелия невольно задумалась над их безотрадным положением, и глубокое уныние охватило ее душу; несколько раз она порывалась позвонить в колокольчик, чтобы послать служанку купить полпинты белого вина, но всякий раз подавляла это желание, думая сберечь тем самым ничтожную сумму в шесть пенсов; ее решение было тем тверже, что по той же причине она отказалась за ужином побаловать своих детей пирожками с вареньем. И вот как раз когда она отказывала себе в такой малости, чтобы сберечь всего лишь шесть пенсов, ее муж выложил несколько гиней, которые задолжал единственно потому, что на руках у его противника оказался козырный туз.

А посему вместо упомянутого выше лекарства она принялась читать одну из превосходных комедий Фаркера[340] и успела как раз дойти до середины, когда пробило полночь, после чего она легла в постель, наказав служанке дожидаться возвращения хозяина. Амелия, конечно, же, куда охотнее предпочла бы посидеть и дождаться его сама, но душевная деликатность подсказывала ей, что такая с ее стороны чрезмерная заботливость едва ли пришлась бы Буту по душе. А ведь для иных жен это испытанное средство, к которому они прибегают, дабы укорить мужей за слишком позднее возвращение домой, и добротой и кротостью вынудить их отказаться от удовольствия побыть подольше в обществе своих друзей, коль скоро они жертвуют ради этого покоем и отдыхом своих жен.

Итак, Амелия легла в постель, но отнюдь не затем, чтобы спать. Ей довелось еще трижды услышать наводящий уныние бой часов и еще более унылый возглас ночного стражника, прежде чем ее несчастный муж добрел до дома и, крадучись, как вор, безмолвно улегся в постели рядом с ней; тогда она, притворившись, будто только что проснулась, обвила его своими руками, белыми, как снег, хотя бедняга-капитан, скорее всего заслуживал сейчас иного, более подходящего, по остроумному суждению Аддисона,[341] свойства снега, а именно, его холодности.

Глава 6

Читай, игрок, и возьми себе на заметку

Бут был не в силах настолько скрыть от Амелии свое душевное смятение, а она не могла не заметить достаточно красноречивых свидетельств того, что с ним произошло какое-то несчастье. Это в свой черед настолько ее встревожило, что Бут сказал ей после завтрака:

– Амелия, дорогая, я чувствую, что вы явно чем-то обеспокоены. Участливо взглянув на него, Амелия ответила:

– Да, дорогой, вы правы, я и в самом деле до крайности обеспокоена.

– Чем же, объясните мне, ради всего святого?

– Нет уж, любовь моя, это вы сами должны мне объяснить. Не знаю, что с вами произошло, но ведь я прекрасно вижу: вы чем-то встревожены, хотя и тщетно пытаетесь скрыть это от меня, – вот причина моего беспокойства.

– Что ж, душа моя, предчувствия не обманывают вас, – промолвил Бут, – со мной и в самом деле произошла беда, и я не стану, да что там, я не в силах скрыть от вас правду. Амелия, я погубил себя.

– Что же вы такое сделали, дитя мое, – произнесла в смятении Амелия, – скажите мне, ради Бога?

– Я проиграл в карты все свои деньги.

– Только-то? – переспросила Амелия, приходя в себя. – Стоит ли мучиться из-за той мелочи, что была у вас в кармане? Дайте зарок никогда больше не играть в карты, и пусть это никогда вас не беспокоит. Ручаюсь вам, мы найдем способ возместить эту потерю.

– Ты – ангел, посланный мне небесами, ты – единственное мое утешение! – воскликнул Бут, нежно обнимая жену, а потом, немного отстранясь от нее и с испытующей нежностью глядя ей в глаза, продолжал. – Позволь мне получше вглядеться в тебя – в самом ли деле передо мной человеческое существо или ангел, принявший человеческий облик? О, нет, – воскликнул он и снова бросился в ее объятия, – ты – женщина, самая дорогая мне женщина на свете, моя ненаглядная, моя обожаемая жена!

На все эти проявления супружеской любви Амелия отвечала с такой же нежностью; она сказала Буту, что у нее есть кое-какие сбережения – около одиннадцати гиней – и спросила, сколько ему принести.

– Я не советовала бы вам, Билли, иметь при себе слишком много денег; боюсь, как бы это не послужило для вас искушением еще раз испытать судьбу, чтобы отыграться. И еще, прошу вас, что бы там ни было, никогда больше не думайте о той мелочи, которую вы потеряли, слышите, никогда, как если бы ее у вас и не было.

Бут чистосердечно обещал ей никогда больше не прикасаться к картам и отказался взять хоть сколько-нибудь из отложенных ею денег. Затем, после минутного колебания, он воскликнул:

– Дорогая моя, вы говорите, что у вас есть одиннадцать гиней; кроме того, у нас ведь есть кольцо с бриллиантом, доставшееся вам от бабушки, оно, я полагаю, стоит не меньше двадцати фунтов; а за ваши часы и часы детей можно было бы получить столько же.

– Да, их можно было бы, я думаю, продать за такую же сумму, – подтвердила Амелия, – потому что знакомый миссис Аткинсон процентщик предлагал мне, когда вы в последний раз попали в беду, тридцать пять, если я отдам их в залог. Но зачем вы сейчас стали подсчитывать, сколько за них можно получить?

– Просто я хочу прикинуть, – пробормотал Бут, – на какую сумму мы можем рассчитывать, на случай какой-нибудь крайности.

– Признаться, я уже сама это подсчитывала, – сказала Амелия, и думаю, все, что у нас есть на этом свете, не считая самого необходимого из одежды, может составить сумму, примерно в шестьдесят фунтов; я полагаю, дорогой, нам следует, пока у нас еще есть эти небольшие деньги, во что-нибудь их вложить, чтобы обеспечить себе и детям хотя бы самые скромные средства к существованию. Что касается ваших надежд на дружеское расположение полковника Джеймса, то, боюсь, они обманчивы и тщетны. И вряд ли вам следует рассчитывать на помощь от кого-либо еще, чтобы снова получить офицерскую должность. Хотя сумма, которой мы сейчас располагаем очень мала, а все же мы могли бы ухитриться обеспечить себе даже и с этим возможность существования, пусть даже самого скромного. Мой Билли, мне достанет душевных сил перенести ради вас любые лишения, и я надеюсь, что мои руки способны трудиться не хуже тех, что более привычны к работе. Но подумайте, мой дорогой, подумайте, в каком отчаянном положении мы окажемся, когда то немногое, что у нас еще осталось будет истрачено, а ведь это неизбежно вскоре произойдет, если мы не уедем из Лондона.

При этих словах несчастный Бут не мог, естественно, не подумать о том, что время, приближение которого Амелия предвидела, уже, в сущности, наступило, поскольку он проиграл все, что у них было, до последнего фартинга, и эта мысль пронзила его; он побледнел, заскрипел зубами и воскликнул:

– Проклятие! Это невозможно вынести!

Амелия была настолько потрясена его поведением, что с выражением неописуемого ужаса на лице воскликнула:

– Господи, смилуйся над нами! Дорогой мой, скажите мне, что вас так мучает?

– Ни о чем меня не спрашивайте, если не хотите, чтобы я сошел с ума! – простонал Бут.

– Билли, любимый мой, – умоляла Амелия, – что все это значит? – Прошу вас, ничего от меня не скрывайте, расскажите мне все, что с вами случилось.

– А вы, Амелия, были со мной откровенны?[342] – спросил Бут.

– Да, конечно, Господь тому свидетель.

– Нет уж, только не призывайте Господа в свидетели своей лжи! – вскричал Бут. – Вы не были со мной откровенны, Амелия. У вас были от меня тайны, вы скрывали от меня именно то, что я должен был знать, и, если бы знал, это было бы лучше для нас обоих.

– Вы только что меня испугали, а сейчас еще больше удивляете. В какой лжи, в каком предательстве я повинна перед вами?

– Вы говорите, что мне не следует ни в чем полагаться на Джеймса, – почему же вы не сказали мне об этом раньше?

– В таком случае я еще раз призываю Господа в свидетели, – воскликнула Амелия, – нет, будьте сами свидетелем, – подтвердите, что я говорю правду; ведь сколько раз я вам говорила о нем. Я говорила вам, что этот человек мне не по душе, несмотря на все услуги, которые он вам оказывал. Я просила вас не слишком на него полагаться. Признаюсь, одно время я была о нем слишком хорошего мнения, но потом переменила его и не раз говорила вам об этом.

– Да, говорили, – подтвердил Бут, – но только не о причинах, заставивших вас изменить свое мнение.

– Дорогой мой, – молвила Амелия, – все дело в том, что я боялась зайти слишком далеко. Я знала, сколь многим вы ему обязаны; и если я подозревала, что его поступки продиктованы скорее тщеславием, нежели искренними дружескими чувствами…

– Тщеславием! – вскричал Бут. – Берегитесь, Амелия, вы прекрасно знаете, что он был движим отнюдь не тщеславием, а куда более низменными побуждениями… такими, что если бы он даже осыпал меня своими благодеяниями до небес, то все они обрушились бы в преисподнюю. Вы напрасно все еще пытаетесь скрыть это от меня… мне уже все известно… ваш верный друг все мне рассказал.

– Тогда, – вскричала Амелия, – я на коленях умоляю вас успокоиться и выслушать меня. Милый, все это я делала ради вас: зная, как вы оберегаете свою честь, я страшилась каких-нибудь роковых последствий.

– Неужели Амелия, – возразил Бут, – меньше дорожит моей честью? Разве она из слабодушной привязанности к моей особе не собиралась втайне меня предать, погубить самое бесценное сокровище моей души? Разве она не выставляла меня тем самым на посмешище, как доверчивого простофилю, покладистого дурака, покорного, уступчивого рогоносца – перед негодяем, которого я принимал за друга?

– Как же вы меня этим оскорбляете! – воскликнула Амелия, – Видит Бог, я не заслужила такого обращения. Я готова была бы, мне кажется, пожертвовать самым для меня дорогим, только бы оберечь вашу честь. И, по-моему, я это доказала. И я берусь вас убедить… но только если вы успокоитесь… что не совершила ничего такого, за что вы могли бы меня осуждать.

– Что ж, считайте в таком случае, что я спокоен и выслушаю вас с величайшим спокойствием. Но только не думайте, Амелия, будто я хоть сколько-нибудь вас ревную или подозреваю, хоть сколько-нибудь сомневаюсь в вашей чести. Недостаточное доверие ко мне – вот единственное, в чем я вас виню.

– Повторяю, – настаивала Амелия, – я буду говорить только при условии, что вы возьмете себя в руки, и не иначе.

Бут заверил ее, что вполне владеет собой, и тогда она сказала:

– Своим необузданным гневом вы сейчас подтвердили, что я поступила правильно, скрыв от вас свои подозрения: ведь это были всего лишь подозрения, возможно, лишенные всякого основания; уж если доктор так обманул мое мнение о нем, выдав вам мою тайну, то почему же я в таком случае не могу в равной мере заблуждаться относительно полковника, превратно истолковав некоторые особенности его поведения, которые пришлось мне не по душе. Потому что, клянусь честью, он не произнес ни одного слова и не позволил себе ни единого поступка, который я могла бы счесть предосудительным.

И далее Амелия рассказала мужу о тех обстоятельствах, о которых говорила прежде и доктору, умолчав лишь о наиболее явных и представив все остальное в таком свете, что если бы в жилах Бута не текла отчасти кровь Отелло, жена показалась бы ему едва ли не ханжой. Тем не менее, даже Бута этот рассказ вполне умиротворил, и он сказал, что рад возможности верить в невинность полковника, и, весьма одобряя благоразумие жены, хотел бы только, чтобы отныне Амелия поверяла свои мысли только ему одному.

Амелия в ответ выразила некоторую горечь по поводу того, что доктор злоупотребил ее доверием, но Бут привел в его оправдание все обстоятельства, связанные с письмом, и ясно показал ей, что доктор проговорился совершенно случайно.

Тем и завершилось примирение супругов, и бедняжка Амелия великодушно простила Буту вспышку ярости, истинная причина которой известна проницательному читателю лучше, чем ей.

Глава 7, в которой капитан Трент наносит визит Буту

Когда Бут вполне остыл и успокоился, ему пришло на ум, что он нарушил данное доктору слово, проговорившись обо всем жене, как это описано в предшествующей главе; мысль об этом доставляла ему немалое беспокойство, и тут в роли утешителя к нему явился с визитом капитан Трент.

Не было на свете человека, общество которого было бы сейчас для Бута так же непереносимо, ибо он стыдился встречи с Трентом по причине, прекрасно известной всем игрокам: среди них считается верхом позора не уплатить проигранные за карточным столом деньги на следующее же утро или, по крайней мере, при следующей встрече с партнером.

Бут нисколько не сомневался в том, что Трент пришел взыскать одолженные ему вчера деньги, поэтому едва тот переступил порог, как Бут принялся неуклюже извиняться перед ним; Трент однако тотчас же прервал его:

– Я не нуждаюсь в деньгах, мистер Бут; вы можете возвратить их мне, когда сумеете, а если у вас не будет такой возможности, то, поверьте, не стану их требовать.

Такое великодушие вызвало у Бута бурю признательности (если мне дозволено будет так выразиться): слезы хлынули у него из глаз и понадобилось некоторое время, прежде чем он вновь обрел дар речи, дабы излить чувства, переполнявшие его душу; однако когда он принялся выражать свою благодарность, Трент тотчас прервал его излияния и придал разговору совершенно неожиданный оборот.

Дело в том, что миссис Трент как раз в вечер маскарада нанесла визит миссис Бут, а миссис Бут еще не собралась с ответным визитом (правда, следует заметить, что со времени визита миссис Трент не минуло еще и двух дней). И вот теперь Трент счел уместным напомнить своему приятелю, что тот чрезвычайно его обяжет, если без лишних церемоний вместе с супругой придет к нему завтра вечером отужинать. Бут после минутного колебания ответил:

– Моя жена, я почти уверен, никуда завтра вечером не собиралась, так что я могу, мне кажется, ответить согласием и за нее. Не сомневаюсь, что она не откажет мистеру Тренту, о чем бы он ее не попросил.

Немного погодя Трент уговорил Бута отправиться с ним на прогулку в Парк. Поскольку мало кто мог состязаться с Трентом в любви к бутылке, он предложил вскоре заглянуть в таверну «Королевский герб», куда, хотя и против желания, пришлось пойти вместе с ним и Буту. Трент не отставал от него с уговорами, а Бут считал себя не вправе отказать в подобной просьбе человеку, который только что поступил с ним так великодушно.

Однако едва они вошли в таверну, Бут тотчас вспомнил о своем вчерашнем безрассудном поведении. Он написал потому короткую записку жене, в которой просил не ожидать его к ужину, и, дабы успокоить ее, клятвенно обещал ни в коем случае не играть в карты.

Беседа за первой бутылкой не заключала в себе ничего примечательного, когда же они откупорили вторую, Бут, которого оброненные Трентом намеки вызвали на откровенность, чистосердечно поведал ему о своем бедственном положении и признался, что он уже почти отчаялся поправить свои дела.

– Моей главной надеждой, – пояснил он, – было участие во мне полковника Джеймса, но теперь я с ней расстался.

– И очень мудро поступили, – заметил Трент. – Относительно доброго к вам расположения полковника я ничего не могу сказать. Он, весьма возможно, искренно к вам благоволит, однако же сомневаюсь, чтобы он действительно принимал в вас участие, как он это изображает. Ему приходится просить за стольких родственников, что он едва ли станет одновременно хлопотать еще о ком-нибудь. Но, если не ошибаюсь, у вас есть куда более влиятельный друг, нежели полковник, и притом человек, который не только может, но и хочет вам услужить. Не далее как два дня тому назад я обедал у него и, признаюсь, мне никогда еще не доводилось слышать, чтобы о ком-нибудь отзывались с большей доброжелательностью и сердечностью, чем он о вас. Впрочем, я ничуть не сомневаюсь, что вы знаете, кого я имею в виду.

– Клянусь честью, что я не только не знаю, о ком идет речь, – ответил Бут, – но даже и не предполагал, что у меня есть на свете такой друг.

– Тогда я очень рад тому, что имею удовольствие вам об этом сообщить! – воскликнул Трент, после чего он назвал имя благородного вельможи, весьма часто упоминавшегося в этой истории.

Услышав это имя, Бут вздрогнул и побледнел.

– Я прощаю вам, дорогой Трент, – проговорил он, – что вы упомянули при мне это имя, – ведь вы не знаете всего, что между нами произошло.

– Не имею ни малейшего понятия, – отозвался Тренд, – но только уверен, что если до позавчерашнего дня между вами и произошла какая-нибудь ссора, то он со своей стороны уже все вам простил.

– К черту его прощение! – вскричал Бут. – Мне, вероятно, следует краснеть, при мысли о том, что я ему простил.

– Право, вы меня удивляете, – произнес Тренд. – Прошу вас, объясните, в чем тут дело?

– А в том, дорогой Трент, – произнес Бут чрезвычайно веским тоном, – что он хотел нанести мне удар в самое чувствительное место. Не знаю, как вам об этом сказать; одним словом, он хотел меня опозорить, избрав предметом своих домогательств мою жену.

– Не может быть, чтобы вы говорили об этом всерьез, но если вы на этом настаиваете, то, прошу прощения, я считаю, что это исключено.

– Конечно, – воскликнул Бут, – я слишком высокого мнения о своей жене, чтобы допустить даже возможность для него добиться успеха; но его намерения оказать мне подобную услугу – этого вы, я полагаю, не исключаете?

– Еще бы, ни в малейшей мере, – согласился Трент. – Миссис Бут очень уж хороша собой и, если бы мне выпала честь быть ее мужем, право, я не был бы в обиде на любого мужчину за то, что она ему нравится.

– Но вы бы рассердились на мужчину, пускающегося на всякого рода уловки и ухищрения, только бы соблазнить ее, и притом под видом самого дружеского к вам расположения.

– Никоим образом, – откликнулся Трент. – Такова уж человеческая природа.

– Возможно, что и такова, – ответил Бут, – но тогда это уже природа развращенная, лишенная всего, что есть в ней самого лучшего – своей привлекательности и достоинства – и низведенная до уровня последней гнусной твари.

– Видите ли, Бут, мне бы не хотелось быть превратно понятым. Я полагаю, что, разговаривая с вами, я имею дело с человеком здравомыслящим и моим соотечественником, а не обитателем страны, где живут одни святые. Если вы и в самом деле о милорде такого мнения, какое сейчас изволили высказать, вам представляется наилучшая возможность обвести его вокруг пальца – любой человек может об этом только мечтать: вы оставите его в дураках и в то же время поправите свои дела. Я ведь вовсе не утверждаю, что ваши подозрения насчет милорда лишены всякого основания, потому что из всех известных мне мужчин другого такого охотника обманывать женщин не сыщется, хотя ему, как мне кажется, очень редко удается добиться своего. Я уверен, что такого рода подозрения нисколько его не заботят. Поэтому, если вы будете вести себя благоразумно, я ручаюсь вам, что вы сумеете устроить свои дела без малейшего ущерба для добродетели миссис Бут.

– Я что-то вас не понимаю, сударь, – проговорил Бут.

– Ну, что ж, если вы не хотите меня понять, – воскликнул Трент, – тогда я в этом деле пас. Ведь я старался только о вашей же пользе, и мне казалось, что я вас лучше знаю.

В ответ Бут попросил его объяснить, что он имеет в виду:

– Если вы можете указать мне какое-нибудь средство выбраться из затруднительных обстоятельств, о которых я вам рассказал, то не сомневайтесь – я охотно и с благодарностью ими воспользуюсь.

– Вот теперь вы говорите, как мужчина, – отозвался Трент. – Ведь речь-то о чем? Держите свои подозрения при себе. Пусть миссис Бут, – а на ее добродетель, вы, я уверен, можете вполне положиться, посещает себе на здоровье разные общественные места; пусть она ведет себя там с милордом как того требует обычная вежливость и не более; он на это клюнет, я не сомневаюсь. И так, не дав ему добиться желаемой цели, вы добьетесь своей. Я знаю несколько человек, получивших от милорда таким способом все, на что они рассчитывали.

– Весьма сожалею, сударь, – воскликнул Бут, – что среди ваших знакомых есть такие негодяи. Уверяю вас, чем играть такую роль, я скорее предпочел бы снести самый суровый приговор, который может вынести мне судьба.

– Поступайте, как вам угодно, сударь, – сказал Трент, – я лишь взял на себя смелость дать вам дружеский совет. Не кажется ли вам, что вы уж слишком щепетильны?

– Извините меня, сударь, но ни один человек, мне кажется, не может быть чрезмерно щепетильным, когда речь идет о его чести.

– Мне известно немало людей, весьма чувствительных в вопросах чести, – возразил Трент, – которые, тем не менее, заходили в подобного рода делах куда дальше, и ни у кого из них не было для этого столь веского оправдания, как у вас. Вы уж простите меня, Бут, ведь я говорю все это из любви к вам; более того, поделившись со мной своими обстоятельствами, по поводу которых я от души вам сочувствую, вы сами дали мне право на такую откровенность. Вам, конечно, виднее, на кого из друзей полагаться, но только, если вы рассчитываете чего-то добиться одними своими прежними заслугами, то, уверяю вас, вы потерпите неудачу, даже если бы этих самых заслуг у вас было в десять раз больше. И если вы любите свою жену, в чем я нисколько не сомневаюсь, каково же вам тогда видеть, что она нуждается в самом необходимом?

– Я знаю, что нахожусь в крайности, – воскликнул Бут, – но все же и теперь у меня есть одно утешение, с которым я ни за что не расстанусь, – это мое доброе имя. А что касается самых насущных житейских нужд, то лишить нас самого необходимого не так-то просто; да ведь и никому из людей не суждено нуждаться в них слишком долго.

– Клянусь, сударь, я и не подозревал, что вы такой глубокомысленный философ. Поверьте мне, однако, что на расстоянии эти материи выглядят куда менее устрашающими, нежели когда они становятся повседневным уделом. Боюсь, вы тогда обнаружите, что от чести так же мало проку в кулинарном деле, как и, по уверению Шекспира, в лечебном.[343] Да провалиться мне на этом месте, если я не хочу, чтобы милорд был так же неравнодушен к моей жене, как к вашей. И обещаю вам, что я бы вполне положился на ее добродетель, а если бы ему и удалось одержать над ней верх, то в свете нашлось бы немало людей в таком же положении, и это помогло бы мне сохранить лицо.

Между тем собеседники уже почти опорожнили вторую бутылку и Бут, ничего на это не ответив, попросил принести счет. Трент всячески уговаривал его распить еще и третью, но Бут наотрез отказался, и вскоре после этого они расстались, не слишком довольные друг другом. Однако их взаимные неблагоприятные впечатления были, конечно, совершенно различного свойства. Трент заключил, что Бут весьма недалекий малый, а у Бута возникло подозрение, что Трент не очень-то отличается от обычного проходимца.

Глава 8, содержащая некое письмо и прочие материи

А теперь мы возвратимся к Амелии, которой вскоре после того, как ее муж пошел прогуляться с мистером Трентом, посыльный принес нижеследующее письмо, тотчас же ею распечатанное и прочитанное:

«СУДАРЫНЯ, быстрота, с которой я выполнил первое же Ваше, повеление, надеюсь, докажет вам мою готовность всегда повиноваться любому приказу, каким Вам угодно будет меня удостоить. Не скрою, я вел себя в этом пустячном деле так, словно на карту была поставлена моя жизнь; впрочем, откуда мне знать, быть может, так оно и есть, ибо эта незначительная просьба, с которой Вы соблаговолили ко мне обратиться, вызовет признательность очаровательной особы, от которой зависит не только мое счастье, но, как я совершенно убежден, и моя жизнь. Позвольте мне благодаря этому незначительному событию хоть немного возвыситься в Вашем мнении, как вы возвысились в моем, ибо если и возможно еще что-нибудь прибавить к чарам, коими Вы обладаете, то это, пожалуй, тот исполненный благожелательности пыл, с которым Вы ходатайствовали о деле вашей подруги. Льщу, разумеется, себя надеждой, что отныне и она станет моим другом и ходатаем перед самым прекрасным существом ее пола, для чего у нее теперь есть основание, и каковым ходатаем, как Вам угодно было мне намекнуть, она являлась и прежде. Позвольте умолять Вас, сударыня, о том, чтобы драгоценное сердце, столь склонное сочувствовать бедствиям других людей, не осталось непреклонным лишь к тем страданиям, которым оно само причиной. Позвольте молить Вас, чтобы тот, кто более всех на свете жаждет снискать Ваше участие, не оказался единственным, кто имеет основание считать Вас жестокой. Сколько раз я вновь и вновь воскрешал в своих мыслях, в своих мечтаниях те две краткие минуты, что мы останавливались вдвоем! Увы, сколь слабы эти усилия воображения! Я бы ничего не пожалел, только бы это блаженство еще раз повторилось! В Вашей власти, сударыня, удостоить им того, чьи желания, воля, достояние, сердце, жизнь всецело в Вашей власти. Прошу Вас, даруйте мне только единственную милость – соблаговолите прийти на ужин к леди… Вы можете без всяких опасений удостоить меня минутным взглядом, минутным разговором; я не стану просить о большем. Мне известна Ваша деликатность, и я скорее умру, нежели оскорблю ее. Будь у меня только возможность время от времени видеть Вас, – боязнь Вас оскорбить помогла бы мне, я думаю, навеки похоронить любовь в своей груди, но не иметь никакой возможности хотя бы видеть ту, по ком так страстно томится мое сердце, – это свыше моих сил. Вот единственная причина, вынудившая меня открыть мою роковую тайну. Пусть это послужит мне извинением в Ваших глазах. Мне нет нужды подписывать это письмо, – на нем останется след моего сердца, которое, надеюсь, в нем заключено; нет также нужды завершать его какими-нибудь принятыми в таких случаях словами, ибо ни в одном языке нет благоговейных слов, способных выразить всю искренность и муку, жар и поклонение, которыми исполнена моя любовь к Вам».

У Амелии хватило сил ровно настолько, чтобы дочитать письмо до конца, но тут ее охватила лихорадочная дрожь, письмо выпало из рук, да и сама бы она наверняка упала, если бы ее не подхватила вовремя вошедшая миссис Аткинсон.

– Боже милосердный, – воскликнула миссис Аткинсон, – что с вами, сударыня?

– Я не знаю, что со мной, – отвечала Амелия, – но только вот, как видите, я получила письмо от этого бесчестного человека, полковника.

– В таком случае, надеюсь, сударыня, что вы и на сей раз прислушаетесь к моему мнению, – отозвалась миссис Аткинсон. – Да не волнуйтесь вы так: ведь это всего лишь письмо – он вас не съест и не утащит с собой. Вот куда оно упало, я вижу; не позволите ли вы мне его прочесть?

– Отчего же, ради Бога, читайте и посоветуйте, как мне быть, потому что я в полном отчаянии.

– А это еще что? – спросила миссис Аткинсон. – Тут валяется на полу еще какой-то листок пергамента… что бы это могло быть?

Замеченный ею листок на самом деле выпал из письма, когда Амелия только еще распечатала его, но она была настолько поглощена содержанием самого послания, что даже и не заметила этого. Миссис Аткинсон, напротив, развернула сперва лист пергамента, и тотчас же глаза ее заблестели, а щеки вспыхнули от прильнувшей к ним крови, и она в восторге воскликнула:

– Да ведь это патент о присвоении моему мужу офицерского звания! Господь свидетель, мой муж теперь – офицер!

И с этими словами она стала кружиться по комнате и подпрыгивать в приливе неистового восторга.

– Что все это означает? – вскричала Амелия в величайшем изумлении.

– Дорогая моя, разве я только что не сказала вам, – воскликнула миссис Аткинсон, – что это приказ о присвоении моему мужу офицерского звания? Стоит ли вам удивляться, если я вне себя от радости, – ведь я знаю, как он будет счастлив! Ну, теперь все выяснилось. Ведь это письмо не от полковника, а от милорда, о котором я уже вам столько рассказывала. Конечно, сударыня, мне следует просить у вас кое за что прощения. Но я ведь знаю, как вы добры, и все вам сейчас объясню.

Так вот, сударыня, да будет вам теперь известно, что не прошло и шести минут с момента нашего появления на маскараде, как ко мне приблизился какой-то мужчина в маске и, взяв меня за руку, отвел в сторону. Я последовала за ним, тем более, что увидела, как в это же время какая-то дама завладела капитаном Бутом, и решила воспользоваться этой возможностью, чтобы ускользнуть от него; хотя мне и удалось, изменив свой голос, довольно удачно подражать вашему, но я все же боялась, что если мне придется долго разговаривать с вашим мужем, он вскоре догадается, кто с ним на самом деле. Поэтому я и предпочла последовать за маской в самую дальнюю залу, где мы и сели с ним вдвоем в углу. Из его слов мне очень скоро стало ясно, что он принимает меня за вас, а я тут же узнала его, потому что он и не пытался выдавать себя за другого: говорил своим обычным голосом, да и внешне вел себя, как всегда. Он тотчас же начал очень пылко за мной ухаживать – скорее в манере современного вельможи, чем аркадского пастушка. Короче говоря, он положил к моим ногам все свое состояние и заявил, что согласен на любые условия, какие мне только угодно будет поставить, как для себя, так и для других. Под другими он, вероятно, имел в виду вашего мужа. Именно это навело меня на мысль воспользоваться подвернувшимся случаем к собственной выгоде. Я сказала милорду, что есть два сорта людей, щедрость которых на обещания давно уже повсеместно вошла с пословицу. Это влюбленные и сильные мира сего. Могу ли я полагаться на обещания человека, соединяющего в одном лице обе эти разновидности? Я добавила, что на примере одной достойной женщины из числа моих знакомых (подразумевая себя, сударыня) уже имела случай убедиться, как мало у него великодушия. Я сказала, что мне известно, как велики его обязательства перед этой женщиной и какие тяжкие оскорбления она от него претерпела; и все же я убеждена, что эта женщина все ему простила, поскольку слышала из ее уст самые восторженные отзывы о нем. Милорд ответил, что не считает, будто был недостаточно щедр с этой дамой (я ясно дала ему понять, кого имею в виду); он пообещал далее, коль скоро эта дама с похвалою говорила о нем мне (то есть, вам, сударыня), немедленно вознаградить ее за такое великодушие. Тогда я рассказала, что эта женщина вышла замуж за весьма достойного человека, долгое время служившего за границей простым солдатом; теперь он стал гвардии сержантом; я дала милорду понять, что, насколько я понимаю, ему нетрудно выхлопотать этому человеку офицерское звание, и если он пренебрежет такой возможностью, я не смогу считать его хоть сколько-нибудь наделенным чувством чести и добротой. Я объявила ему, что таково мое предварительное условие, без которого ему нечего и надеяться на доброе к нему отношение с моей стороны. Потом я призналась ему, что питаю к этой женщине величайшее расположение (и убеждена, вы не усомнитесь в искренности моих слов), и уверила его, что если благодаря моему ходатайству он окажет этой даме такую услугу, то доставит мне огромное удовольствие. Милорд тут же пообещал мне исполнить мою просьбу и, как вы можете теперь убедиться, сударыня, сдержал свое слово. Отныне я буду считать себя вечно вам за это обязанной.

– Уж не знаю, каким образом вы обязаны этим мне, – возразила Амелия. – Я, конечно, от души рада любой удаче, которая может выпасть на долю бедного Аткинсона, но мне бы хотелось, чтобы это было достигнуто как-нибудь иначе. Боже милосердный, чем это все кончится? Что теперь милорд обо мне думает, если я выслушивала его любовные признания и, мало того, – ставила ему какие-то условия? Разве ему не ясна цена этих условий? Признаюсь, миссис Аткинсон, вы зашли слишком далеко. Стоит ли тогда удивляться тому, что у него хватило наглости написать мне в таком духе? Совершенно очевидно, какого он обо мне мнения, и, кто знает, что он может сказать обо мне другим? Ведь вы можете таким поведением погубить мое доброе имя.

– Каким образом? – спросила миссис Аткинсон. – Разве не в моей власти все разъяснить ему? Если вы только позволите мне назначить ему свидание, я встречусь с ним сама и открою ему эту тайну.

– Никакого согласия на подобного рода свидания я больше не дам, – воскликнула Амелия. – Я от души сожалею о том, что раз в жизни согласилась пойти на этот обман. Теперь я вполне убедилась, насколько был прав доктор Гаррисон, когда твердил мне, что стоит нам пусть на один только самый малый шаг сойти со стези добродетели и невинности, как можем незаметно для себя оступиться, ибо любая греховная стезя – это скользкий путь в пропасть.

– Ну, знаете, эта мысль еще более стара, нежели сам доктор Гаррисон, – усмехнулась миссис Аткинсон. Omne Vitium in proclivi est.[344]

– Независимо от того, нова ли она или стара, – возразила Амелия, – я считаю ее справедливой. Но прошу вас, расскажите мне все без утайки, хоть я и трепещу заранее.

– Право, дорогой друг, – сказала миссис Аткинсон, – ваши опасения беспочвенны… Право, право же, вы слишком уж щепетильны.

– Не знаю, что вы считаете чрезмерной щепетильностью, – ответила Амелия, – но я во всяком случае никогда не буду стыдиться своего глубокого уважения к порядочности, доброму имени и чести, тем более, что моя честь прямо связана с честью того, кто дороже мне всех людей на свете. Однако позвольте мне еще раз взглянуть на письмо: там есть одно место, которое меня особенно встревожило. Объясните, пожалуйста, что подразумевает милорд, говоря о двух кратких минутах и о том, что он ничего бы не пожалел, только бы это блаженство еще раз повторилось?

– Право же, я понятия не имею, что это еще за две минуты, – воскликнула миссис Аткинсон, – разве только он подразумевает те два часа, которые мы провели с ним вдвоем. Что же касается какого-то блаженства, то я просто теряюсь в догадках. Надеюсь, вы все же не столь низкого мнения обо мне, чтобы думать, будто я могла удостоить его самой главной милости?

– Уж не знаю, какими милостями вы его одарили, сударыня, – ответила с раздражением Амелия, – но весьма сожалею о том, что вы это сделали под моим именем.

– Как хотите, сударыня, – проговорила миссис Аткинсон, – но вы очень уж со мной нелюбезны; от кого другого, но от вас я такого не ожидала и вряд ли заслужила. Ведь я поехала в маскарад с единственной целью – выручить вас и не сказала и не сделала там ничего такого, чего не позволила бы себе любая другая женщина, будь у нее на то куда менее веская причина, кроме самой чопорной особы на свете. Да будь я мужчиной, я, честное слово, предпочла бы особе, которая так носится со своей добродетелью, жену, у которой нет столь докучной компаньонки.

– Весьма возможно, сударыня, что ваш образ мыслей и в самом деле таков, – воскликнула Амелия, – хотелось бы только надеяться, что он совпадает с образом мыслей вашего мужа.

– Я попросила бы вас, сударыня, – вспылила миссис Аткинсон, – не пускаться в рассуждения о моем муже. Он не менее достойный и храбрый человек, чем ваш, да, сударыня, и он тоже теперь капитан.

Эти слова были произнесены так громко, что их услыхал Аткинсон, поднимавшийся как раз в это время по лестнице; удивленный разгневанным тоном своей супруги, он вошел в комнату и с немалым изумлением на лице попросил объяснить ему в чем дело.

– А в том, дорогой, – вскричала миссис Аткинсон, – что благодаря моим стараниям вы произведены в офицеры, а ваш добрый старый друг, видите ли, изволит гневаться за то, что я этого добилась.

– Я сейчас не в силах ответить, вам так, как вы того заслуживаете, – воскликнула Амелия, – но если бы даже и могла, то вы не стоите моего гнева.

– Я что-то никак не пойму, миссис Бут, – проговорила миссис Аткинсон, – на чем, собственно, основывается это ваше превосходство надо мной; если на вашей добродетели, то я хотела бы уведомить вас, сударыня, что чопорные особы вызывают у меня такое же презрение, как, возможно, у вас…

– Хотя вы не перестаете, – перебила Амелия, – оскорблять меня этим словом, я не унижусь до того, чтобы отвечать вам такими же грубостями. Если вы заслуживаете какого-нибудь бранного прозвища, то вам и без меня прекрасно известно, какого именно.

Несчастный Аткинсон, который еще никогда в жизни не был так перепуган, делал все, что мог, лишь бы добиться примирения. Он упал перед женой на колени и умолял ее успокоиться, однако та была вне себя от ярости.

В этой позе его и застал вошедший в комнату Бут, который, боясь побеспокоить жену, так осторожно постучал в дверь, что посреди бушевавшей здесь бури никто этого стука и не услыхал. Как только Амелия его увидела, слезы, которые она с трудом сдерживала, потоками хлынули у нее из глаз, хотя она и попыталась их скрыть, поднеся к глазам платок. При появлении капитана все мгновенно умолкли, являя собой немую сцену; капитан особенно был поражен тем, что сержант стоял на коленях перед своей женой. Бут тотчас воскликнул: «Что все это значит?», – но не получил никакого ответа. Тогда он устремил свой взгляд на Амелию и, ясно увидев, в каком она состоянии, подбежал к ней и ласково стал допытываться у нее, что здесь произошло. Амелия могла только произнести; «Ничего, дорогой, ничего особенного». Бут ответил, что он все равно доберется до истины и, обратясь к Аткинсону, повторил свой вопрос.

– Клянусь честью, сударь, – пробормотал Аткинсон, – я ровно ничего не знаю. Здесь что-то произошло между госпожой и моей женой, но я не больше, чем вы, знаю, что именно.

– Ваша жена, мистер Бут, – выпалила миссис Аткинсон, – обошлась со мной оскорбительно и несправедливо. Вот, собственно, и все дело, если уж вы непременно желаете это знать.

Бут не удержавшись от довольно крепкого выражения, воскликнул:

– Это невозможно; моя жена неспособна поступить с кем бы то ни было несправедливо!

Тут Амелия упала перед мужем на колени с возгласом:

– Богом вас заклинаю, только не давайте волю своему гневу… мы просто обменялись колкостями… возможно, я была неправа.

– Будь я проклят, если этому поверю! – вскричал Бут. – Кто бы ни исторг эти слезы из ваших глаз, я хочу, чтобы он заплатил за каждую из них каплей крови из своего сердца.

– Как видите, сударыня, – воскликнула миссис Аткинсон, – на вашей стороне теперь еще и этот буян, так что вы, я полагаю, не преминете воспользоваться своим превосходством.

Амелия, ни словом не отвечая, старалась удержать Бута, который, не помня себя от ярости, закричал:

– Чтобы моя Амелия радовалась превосходству над таким ничтожеством, как ты! Откуда такая наглость? Сержант, прошу вас, уведите отсюда это чудовище, не то я за себя не ручаюсь.

Сержант начал было упрашивать жену уйти, поскольку очень ясно видел, что она, как говорится, хлебнула в этот вечер лишнего, но тут миссис Аткинсон, почти обезумев от ярости, возопила:

– А что же вы покорно наблюдаете, как меня всячески оскорбляют, когда вы теперь джентльмен и сравнялись с ним в положении.

– Возможно, нам всем как раз очень повезло, – возразил Бут, – что сержант мне не ровня.

– А вот и неправда, почтеннейший, – ответствовала миссис Аткинсон, – он теперь во всем равен вам: он теперь такой же джентльмен, как и вы, и тоже имеет офицерское звание. Впрочем, нет, я отказываюсь от своих слов: у него нет не то, что достоинства джентльмена, но и просто мужчины, в противном случае он не стал бы терпеть, видя, как оскорбляют его жену.

– Позвольте мне, дорогая, – воскликнул сержант, – попросить вас пойти со мной и успокоиться.

– Пойти с таким ничтожеством, как ты, – вскричала миссис Аткинсон, оглядев мужа с величайшим презрением, – нет уж, уволь, я и разговаривать с тобой никогда больше не стану!

С этими словами она бросилась вон из комнаты, а сержант, не промолвив ни слова, последовал за нею.

После этого между Бутом и его женой произошла очень нежная волнующая сцена, во время которой Амелия, немного придя в себя, поведала мужу всю историю. Объяснить иначе ссору, свидетелем которой он только что оказался, Амелия никак не могла; к тому же Бут как раз в это время поднял лежавшее на полу письмо.

Облегчив перед мужем душу и добившись от него твердого обещания, что он не попытается отплатить милорду за его поведение, Амелия совершенно успокоилась и ее обида на миссис Аткинсон начала было понемногу остывать; однако негодование Бута было так велико, что он объявил о своем намерении завтра же утром съехать от нее; они действительно без труда приискали себе вполне удобное жилище в нескольких шагах от дома, где снимал квартиру их друг доктор Гаррисон.

Глава 9, которая содержит кое-какие вещи, заслуживающие внимания

Несмотря на переезд, Бут не забыл с извинениями отменить визит к мистеру Тренту, беседой с которым прошлым вечером был сыт по горло.

В тот же день во время прогулки Бут случайно встретил немолодого собрата-офицера, служившего с ним еще в Гибралтаре, а теперь, как и он, перебивавшегося на половинном жалованье. Ему, правда, не выпало на долю остаться не у дел, как Буту, полк которого был расформирован, однако и он был, как у них это называется, уволен в запас с половинным жалованьем лейтенанта – таков был чин, которого он был удостоен лишь к тридцати пяти годам.

После непродолжительного разговора этот достойный джентльмен попросил у Бута взаймы полкроны, обещая непременно возвратить этот долг на следующий же день, когда он рассчитывает получить некоторую сумму, причитающуюся его сестре. Сестра была вдовой офицера, погибшего во время службы на флоте; она жила теперь вместе с братом на их общие скудные деньги, служившие также источником пропитания для их престарелой матери и двух сыновей сестры, старшему из которых было около девяти лет.

– Считаю своим долгом предупредить вас, – объявил пожилой лейтенант, – что нынче утром я обманулся в своих надеждах разжиться деньгами: один старый мошенник готов был ссудить меня нужной суммой в счет причитающейся сестре пенсии, однако потребовал за это пятнадцать процентов, но сейчас я нашел честного малого, который пообещал дать мне завтра такую же сумму за десять процентов.[345]

– И, говоря по чести, это тоже немало, – заметил Бут.

– Признаться, и я так думаю, – согласился его собеседник, – принимая в соображение, что моя сестра рано или поздно все же должна эти деньги получить. По правде сказать, правительство поступает не совсем справедливо, так неаккуратно выплачивая пенсии:[346] ведь уже почти два года как сестра не может получить то, что ей полагается по закону, – таково во всяком случае мое мнение.

Бут ответил, что чувствует себя очень неловко, поскольку вынужден отказать ему в такой малости:

– Клянусь честью, – продолжал он, – у меня в кармане нет сейчас и полупенса, потому что положение мое, если это только возможно представить, намного безвыходнее вашего: ведь я проиграл все свои деньги и, что еще того хуже, должен мистеру Тренту, которого вы, конечно, помните по Гибралтару, пятьдесят фунтов.

– Помню ли я его! Еще бы, будь он проклят! Я-то очень даже хорошо его помню, – воскликнул почтенный джентльмен, – хотя он едва ли меня помнит! Он стал теперь такой важной птицей, что, пожалуй, не станет и разговаривать со своим старым знакомым, но все-таки я бы стыдился самого себя, если бы добился преуспеяния таким образом.

– Каким еще таким способом? Что вы имеете в виду? – спросил Бут с живым интересом.

– Сводничеством, вот каким, – ответил офицер. – Ведь он присяжный сводник при милорде… который содержит его семью; не знаю, каким еще, дьявол его побери, способом ему удавалось бы сводить концы с концами: ведь его должность не приносит ему и трехсот фунтов в год, а они с женой тратят по меньшей мере тысячу. И она еще устраивает званые вечера, насчет которых скажу одно: назовите их сборищами непотребства – и ничуть не ошибетесь; будь я проклят, если не предпочту ходить лучше в дырявых башмаках, как сейчас, но зато быть честным человеком, или обходиться без обеда, как придется обойтись сегодня мне и моей семье, нежели разъезжать в карете и пировать с помощью таких услуг. Я, Боб Баунд, – человек честный и всегда им останусь; таков мой образ мыслей, и едва ли сыщется человек, который бы посмел назвать меня иначе, потому что если бы он это сделал, я бы лживого мерзавца тут же как следует проучил; таков уж мой образ мыслей.

– И уверяю вас, весьма похвальный образ мыслей, – воскликнул Бут. – Однако как бы там ни было, а без обеда сегодня вы не останетесь, и, если только не сочтете за труд проводить меня до дому, я с радостью одолжу вам крону.

– Видите ли, – сказал достойный воин, – если это для вас хоть несколько затруднительно, то я как-нибудь обойдусь, потому что никогда не позволю себе лишить человека обеда ради того, чтобы наесться самому… таков мой образ мыслей.

– Фу, никогда больше не заикайтесь при мне о таких пустяках, – заявил Бут. – Кроме того, вы ведь сами говорите, что сумеете возвратить мне эти деньги уже завтра, так что, поверьте, это все равно как если бы вы их и не одалживали.

Они вместе направились затем к дому Бута, где хозяин вынул из кошелька Амелии и отдал своему приятелю сумму вдвое больше запрошенной. Почтенный джентльмен растроганно пожал Буту руку и, повторив, что на следующий же день отдаст долг, тотчас поспешил в лавку мясника, где купил баранью ногу для своей семьи, соблюдавшей в последнее время пост, отнюдь не из притязаний на заслуги перед религией.

Когда гость ушел, Амелия спросила у мужа, кто этот старый джентльмен? Бут ответил, что участь таких людей, как он, позорит их родину; что еще почти тридцать лет тому назад герцог Мальборо[347] произвел этого солдата за особо выдающиеся заслуги из рядовых в прапорщики и что немногим позднее тот был уволен в запас с разбитым сердцем, в то время как нескольких юнцов, обойдя его, повысили в чине. Потом Бут пересказал ей все, что его бывший сослуживец по дороге к их дому успел сообщить ему о своей семье и о чем, хотя и более кратко, мы уже уведомили читателя.

– Милосердный Боже, – воскликнула Амелия, – из чего же тогда сотворены наши вельможи? Вероятно, они и в самом деле существа особой породы, отличающиеся от остальных людей. Быть может, они рождаются без сердца?

– Порой и в самом деле трудно думать иначе, – согласился Бут. – В действительности же они просто не представляют себе, какие несчастья выпадают на долю обыкновенных людей, – ведь последние слишком далеки от их собственного жизненного круга. Сострадание, если хорошенько вдуматься, на поверку окажется, по-моему, лишь сочувствием друг к другу людей одного положения и звания, так как они испытывают одни и те же горести. Боюсь, что нас мало трогает судьба тех, кто очень далек от нас и чьи бедствия, следовательно, никогда не постигнут нас.

– Мне припоминается изречение, – проговорила Амелия, – которое доктор Гаррисон, по его словам, нашел в одной латинской книге: «Я – человек и моему сердцу близко все, что выпадает на долю других людей».[348] Вот как рассуждает хороший человек, и тот, кто думает иначе, – недостоин этого звания.

– Дорогая Эмили, я не раз повторял вам, – возразил Бут, – что все люди – самые лучшие, точно так же, как и самые худшие, – руководствуются в своих поступках себялюбием. Поэтому, когда преобладающей страстью является доброжелательность, себялюбие предписывает вам удовлетворять ее, творя добро и облегчая страдания других, ибо вы и в самом деле воспринимаете эти страдания как свои собственные. Там же, где честолюбие, корысть, гордость и другие страсти правят человеком и подавляют его благие устремления, беды ближних занимают его не больше, чем они волнуют камни бессловесные. И тогда живой человек вызывает к себе не больше доброты и сочувствия, чем его статуя.

– Сколько раз мне хотелось, дорогой, – воскликнула Амелия, – послушать, как вы беседуете об этом с доктором Гаррисоном; я убеждена, что ему удалось бы переубедить вас, хотя мне это не под силу, что религия и добродетель – вовсе не пустые слова.

Это был уже не первый случай, когда Амелия позволяла себе такого рода намек, ибо, слушая иногда рассуждения мужа, она опасалась, что он, в сущности, мало чем отличается от атеиста; это не уменьшало ее любви к нему, однако вселяло немалую тревогу. Бут неизменно в таких случаях тотчас переводил разговор на другую тему, потому что хотя во всех других отношениях он был высокого мнения о рассудительности своей жены, но как к богослову и философу относился к ней без особого респекта и не придавал особого значения ее взглядам касательно этих материй. Вот почему он и на этот раз незамедлительно переменил тему и заговорил о делах, не заслуживающих упоминания в этом повествовании.

Книга одиннадцатая

Глава 1, содержащая чрезвычайно галантную сцену

А теперь мы возвратимся несколько вспять и обратим свой взор на персонажей, которые хотя и не являются главными героями этой истории, но все же занимают в ней слишком важное место, чтобы можно было внезапно с ними расстаться, – мы имеем в виду полковника Джеймса и его супругу.

Эта любящая пара впервые встретилась после маскарада лишь на следующий день – перед званым обедом, когда им привелось очутиться вдвоем в передней незадолго до приезда гостей.

Разговор начался с вопроса полковника: «Надеюсь, сударыня, вы вчера вечером на маскараде на простудились?», на что та, в свою очередь, осведомилась о том же.

Далее наступило молчание, и минут пять супруги сидели друг против друга, не проронив ни единого слова. Наконец миссис Джеймс сказала:

– Сделайте одолжение, сударь, скажите, кто была эта маска, вырядившаяся пастушкой? Как вы могли так унизиться, чтобы гулять у всех на виду в обществе такой потаскухи? Ведь ни одна женщина, занимающая хоть какое-то положение в обществе, не отважилась бы явиться туда в таком наряде. Я, как вам известно, мистер Джеймс, никогда не вмешивалась в ваши дела, однако на вашем месте я бы из чувства уважения к себе хотя бы на людях соблюдала некоторые приличия.

– Ей Богу, – заявил Джеймс, – я понятия не имею, кого это вы имеет в виду. Весьма возможно, что женщина в таком наряде и могла со мной заговорить… Но ведь на маскараде со мной разговаривает тысяча людей. Поверьте, ни одна из тех женщин, с которыми я там говорил, мне не знакома. Впрочем, я теперь припоминаю, что там действительно была какая-то особа в костюме пастушки и еще какое-то пугало, нацепившее на себя голубое домино, но мне удалось вскоре от них избавиться.

– Значит вы и даму в голубом домино тоже не знаете?

– Да нет же, уверяю вас, – подтвердил Джеймс. – Однако скажите на «милость, что это вы так допытываетесь; можно подумать, что вы ревнуете?

– Ревную! – воскликнула его супруга. – Я ревную! Нет уж, мистер Джеймс, я никогда не буду ревновать вас, особенно к этой даме в голубом домино, потому что, насколько мне известно, нет человека, которого она бы презирала больше, чем вас.

– Что ж, весьма этому рад, – сказал Джеймс, – потому что другого такого нескладного долговязого страшилища мне еще не доводилось видеть.

– По-моему, это слишком уж оскорбительный способ дать мне понять, что вы меня узнали.

– Вас, сударыня! – вскричал Джеймс. – Позвольте, ведь вы же были в черном домино…

– Костюм, как вам, я думаю, и самому прекрасно известно, можно переменить, и в этом нет ничего особенного. Признаюсь, я хотела разоблачить кое-какие вещи проделки. Но я не думала, что вы сумеете так хорошо разглядеть это долговязое нескладное страшилище.

– Клянусь вам, – сказал Джеймс, – если это и в самом деле были вы, то мне такое даже в голову не пришло, так что вам не следует обижаться на слова, сказанные мной по неведению.

– Да, сударь, вскричала миссис Джеймс, – вы и в самом деле не можете меня оскорбить, что бы вы мне ни говорили; нет, клянусь, я слишком вас для этого презираю. Но я не желаю, мистер Джеймс, чтобы вы судачили обо мне с этими своими девками. Я не желаю опасаться встречи с ними из боязни услышать от них оскорбление, не желаю, чтобы какая-нибудь из этих мерзких шлюх могла сказать мне, что вы при них насмехаетесь надо мной и что я, судя по всему, служу излюбленным предметом вашего остроумия. Хотя вы и женились на долговязом нескладном страшилище, мистер Джеймс, однако это страшилище имеет право требовать, чтобы вы относились к нему по крайней мере с уважением, подобающим жене; большего я никогда от вас не стану требовать, никогда, мистер Джеймс. Но на уважение жена во всяком случае вправе рассчитывать.

– Кто вам все это рассказал, сударыня? – спросил Джеймс.

– Да ваша же уличная девка, ваша шлюха, эта ваша пастушка!

– Клянусь вам всем святым, – воскликнул Джеймс, – я понятия не имею, кто она такая, эта пастушка.

– А я в таком случае клянусь вам всем святым, что услыхала все это от нее и убеждена – она сказала мне правду. Впрочем, меня нисколько не удивляет, что вы все это отрицаете; ведь это так же согласуется с вашими понятиями о чести, как и подобное обращение с женой – благородной дамой. Надеюсь, сударь, уж в этом вы мне не откажете. Хотя мое приданое было не так уж велико, вы, надеюсь, не считаете, что я ниже вас и что вы оказали мне честь, женившись на мне. Моя семья ничем не хуже вашей, мистер Джеймс, и если бы мой брат знал, как вы со мной обращаетесь, он бы не потерпел такого.

– Уж не угрожаете ли вы мне своим братом, сударыня?

– Во всяком случае такого обращения с собой я не потерплю.

– Точно так же, как и я, сударыня, а посему будьте любезны приготовиться к отъезду в деревню завтра же утром.

– С какой стати, сударь? Даже и не подумаю.

– А вот с такой, сударыня; Бог свидетель, еще как поедете! Моя карета будет подана завтра в семь часов утра, и если вы не соизволите сами в нее сесть, то вас туда препроводят.

– Надеюсь, сударь, вы шутите?

– Нисколько, сударыня; я говорю это совершенно серьезно и твердо намерен завтра же отправить вас в деревню.

– Но зачем мне ехать в деревню, мистер Джеймс? Неужто у вас хватит жестокости лишить меня удовольствий городской жизни? За что?

– А за то, что вы служите помехой моим удовольствиям, – воскликнул Джеймс, – чего, как я уже давно вам внушал, я терпеть не намерен. Достаточно того, что такими сценами тешатся любящие супружеские пары. Мне казалось, наши отношения строятся на лучшей основе и каждому из нас слишком мало дела до другого, чтобы докучать друг другу. Мне казалось, вас вполне устраивает предоставленная вам свобода делать все, что вам заблагорассудится.

– Так оно и есть; ручаюсь, вы не припомните ни единого случая, чтобы я причинила вам хоть какое-то беспокойство.

– То есть, как! – воскликнул полковник. Разве вы только что не попрекали меня услышанным на маскараде?

– Признаюсь, – ответила миссис Джеймс, – оскорбления со стороны подобного существа, высказанные мне прямо в лицо, уязвили меня до глубины души. Надобно уж вовсе не иметь характера, чтобы снести оскорбления такого животного. Скажу больше – она и о вас говорила с тем же презрением. Уж не знаю, кто эта особа, но, уверяю вас, она души не чает в мистере Буте. Разумеется, она не заслуживает внимания, потому что вела себя как наглый драгун.

– Чтоб ей провалиться, понятия не имею, кто она такая! – воскликнул полковник.

– Однако, мистер Джеймс, я все же уверена, что вы не отправите меня в деревню. Нет, в самом деле, я не поеду в деревню.

– Если бы вы были женщиной благоразумной, я бы об этом, возможно, и не подумал. Разве лишь при одном условии…

– Каком? Скажите мне? – попросила миссис Джеймс.

– Позвольте сначала испытать вашу проницательность. Ну, Молли, позвольте мне проверить, насколько вы сообразительны. Можете ли вы угадать, кто из ваших знакомых больше всех мне нравится?

– Только не миссис Бут!

– А почему собственно не миссис Бут? Разве она не самая красивая женщина на свете?

– По-моему ей до этого очень далеко.

– Скажите на милость, – удивился полковник, – какие же изъяны вы можете в ней найти?

– Во-первых, оживилась миссис Джеймс, – у нее очень уж большие глаза, и она придают ее лицу такое выражение, которое я даже и не знаю как описать, но только знаю, что оно мне не нравится. Потом, у нее чересчур широкие брови, так что ей, без сомнения, приходится прибегать к помощи щипчиков, чтобы хоть как-то их поправить, иначе ее брови были бы просто ни на что не похожи. Затем, что касается ее носа, то хотя он и достаточно правильной формы, однако с одной стороны на нем есть довольно заметный шрам. К тому же для ее изящной фигуры у нее уж очень пышная грудь, особенно когда талия затянута шнуровкой, а женщину, по моему мнению, только тогда можно считать изящной, когда у нее впереди все плоско. И, наконец, она и слишком низкого и чересчур высокого роста. Да-да, вы, конечно, можете смеяться, мистер Джеймс, но я знаю, что я хочу сказать, вот только не могу как следует это выразить: я хочу сказать, что для хорошенькой женщины она слишком высокая, а для красивой – слишком низкорослая. Знаете, бывает иногда так – своего рода пресная середина… как говорится, ни то, ни се. Не могу выразить более ясно, но когда я говорю о ком-то, что это хорошенькая женщина, или хорошенькое существо, или хорошенькое создание, то вы отлично понимаете, что я имею в виду маленькую женщину; но когда я говорю о ком-то, что это очень красивая женщина или что у этой женщины очень хорошая фигура, то можете не сомневаться, что я имею в виду высокую женщину. Так вот, если женщина не высокого роста и не маленького, тогда ее, без сомнения, не назовешь ни хорошенькой, ни просто красивой.

– Что ж, признаюсь, – ответил полковник, – вы довольно ловко все это растолковали; однако, несмотря на эти изъяны, она все равно мне нравится.

– Вам нет нужды говорить мне это, мистер Джеймс, – заметила его супруга, – потому что мне это было известно еще до того, как вы попросили меня предложить ей поселиться у нас. И, тем не менее, разве я хоть что-нибудь возразила против поездки в маскарад, хотя прекрасно знала, зачем вы ее затеяли? Можно ли требовать большего даже от самой лучшей жены? Обеспечить успех вашим домогательством – не в моих силах, и, если вы позволите мне высказать свое мнение, поверьте, вы никогда не добьетесь у нее успеха.

– Неужели ее добродетель так уж неприступна? – спросил полковник, ухмыльнувшись.

– У ее добродетели самая надежная охрана на свете, – ответила миссис Джеймс, – горячая любовь к мужу.

– Да все это чистейшее притворство и обман, – воскликнул полковник. – Никогда не поверю, будто у нее так мало вкуса или утонченности, что она способна любить такого малого.

– Он и мне самой не очень-то нравится. Во всяком случае такой мужчина никак не мог бы прийтись мне по вкусу; но мне казалось, что все находят его красивым.

– Его… красивым! – воскликнул Джеймс. – Это с его-то носом, смахивающим на слоновий хобот, с плечами, как у грузчика, и ногами, как у носильщика портшеза? Да по виду он ничуть не похож на джентльмена; можно скорее подумать, что он всю жизнь ходил за плугом, а не служил офицером.

– Нет уж, вот с этим я не согласна, – возразила миссис Джеймс, – и считаю, что вы к нему пристрастны. По-моему, он достаточно воспитан. Справедливо, конечно, что он не слишком изящно сложен, но, каков бы он ни был, Амелия, я уверена, считает его самым красивым мужчиной на свете.

– Не могу этому поверить, – ответил ее супруг в раздражении, – надеюсь, однако, вы не откажетесь пригласить ее отобедать у нас завтра?

– Со всем удовольствием и сколько вам будет угодно. Однако и у меня есть к вам кое-какие просьбы. Во-первых, чтобы я не слышала больше об отъезде из Лондона, пока сама того не пожелаю.

– Так и быть! – воскликнул Джеймс.

– Кроме того, – продолжала миссис Джеймс, – в ближайшие два-три дня мне понадобится двести гиней.

– Что же, я и на это согласен, – ответил полковник.

– А когда я надумаю уехать из Лондона, то поеду в Тенбридж… я на этом настаиваю… а из Тенбриджа, пожалуй, съезжу еще в Бат… да, именно в Бат. И честно обещаю вам приложить все усилия, чтобы уговорить миссис Бут приехать к нам.

– Ну, на таких условиях, – ответил Джеймс, – обещаю вам, что вы поедете, куда вам только заблагорассудится. И, чтобы показать свою готовность щедро предупреждать ваши желания, обещаю, что как только я получу пять тысяч фунтов с одного из моих поместий, я дам вам еще двести фунтов сверх того, что вы просите.

Миссис Джеймс сделала реверанс в знак благодарности, а полковник пришел в такое приятное расположение духа, что изъявил желание поцеловать супругу. Та равнодушно подставила мужу щеку, а затем, обмахиваясь веером, сказала:

– Мистер Джеймс, я совсем забыла напомнить вам об одном обстоятельстве… вы, кажется, собирались выхлопотать для этого молодого человека должность в каком-нибудь полку, расположенном за границей. Так вот, если вы только прислушаетесь к моему мнению, этим, насколько я знаю, вы никак не осчастливите его жену; к тому же я твердо знаю, что она намерена поехать с ним. Однако, если вам удастся выхлопотать ему место в одном из полков, расположенных в Англии, она, я знаю, будет вам за это чрезвычайно признательна, когда же ему прикажут прибыть в полк, ей неизбежно придется с ним расстаться, а по-моему, Йоркшир или Шотландия, – это так же далеко, как обе Индии.

– Хорошо, я попытаюсь сделать все, что в моих силах, – ответил Джеймс, – но сейчас я не могу об этом хлопотать: ведь как раз в последние две недели я раздобыл два места с жалованьем по сто фунтов в год для двух своих лакеев.[349]

Раздавшийся в эту минуту громкий стук в дверь оповестил супругов о прибытии гостей; они поспешили придать лицу самое любезное выражение и, судя по их обращению друг с другом в тот вечер, человек посторонний мог бы заключить, что перед ним самая нежная супружеская пара на свете.

Глава 2

Дела политические

Прежде чем возвратиться к Бутам, расскажем сначала об одной беседе, в которой участвовал доктор Гаррисон.

Во время пребывания в деревне этому достойному человеку случилось как-то оказаться по соседству с поместьем знакомого ему вельможи, который, по его сведениям, пользовался в это время весьма значительным влиянием среди министров.

Поскольку доктор Гаррисон был хорошо известен вельможе, он воспользовался случаем нанести ему визит с целью заручиться его содействием бедняге Буту. В успехе доктор почти не сомневался; ведь одолжение, о котором он просил, было пустячным, а заслуги Бута, как считал Гаррисон, давали ему на это полное право.

Имя доктора довольно быстро обеспечило ему доступ к этому вельможе, который, разумеется, принял его весьма обходительно к учтиво – возможно не столько из особого почтения к духовному сану или личным достоинствам доктора, сколько из иных соображений, о которых читатель, по-видимому, вскоре догадается. После обмена многочисленными любезностями и непродолжительной беседы касательно различных предметов, доктор приступил к делу и сообщил вельможе, что пришел попросить его оказать содействие молодому джентльмену, который служил прежде в армии офицером, а теперь уволен в запас и перебивается на половинном жалованье.

– Я прошу вас всего лишь о том, милорд, – сказал он, – чтобы этот джентльмен мог быть опять допущен ad eundem.[350] Я убежден, вы воздадите мне должное и согласитесь, что я не стал бы просить за человека недостойного; молодой человек, о котором я говорю, имеет редкие заслуги. Он участвовал в осаде Гибралтара, где отличился храбростью и был дважды тяжело ранен, служа своей родине. Добавлю еще, что он терпит сейчас крайнюю нужду и что у него жена и дети, для прокормления которых нет никаких других средств; вы, может быть, еще более расположитесь в его пользу, если узнаете, что его жена, по моему мнению, одна из лучших и достойнейших представительниц своего пола.

– Что до последнего, дорогой доктор, – воскликнул вельможа, – я нисколько в этом не сомневаюсь. Разумеется, если я и окажу этому джентльмену какую-либо услугу, то только из уважения к вам. Увы, на нужду теперь ссылается множество людей и помочь им всем невозможно. Ну, а насчет личных заслуг младших офицеров, полагаю, мне нет нужды говорить вам, что их не очень-то принимают во внимание. Но коль скоро рекомендация исходит от вас, то пусть этот человек будет каким угодно, я убежден, что ваша просьба будет удовлетворена; сейчас в вашей власти, я не сомневаюсь, просить о куда большем одолжении.

– Я всецело полагаюсь в этом на вас, милорд, – ответил священник.

– Полноте, почтенный друг, – возразил милорд, – я не стану приписывать себе заслугу, которая так мало будет принадлежать мне. Вам следует полагаться на себя. Вышло как нельзя более удачно, что вы обратились со своей просьбой именно сейчас, когда в вашей власти оказать нам весьма значительную услугу.

– Что же именно, милорд, в моей власти? – воскликнул доктор.

– Вам, конечно, известно, с какими затруднениями сталкивается полковник Тромпингтон в связи с выборами на должность мэра в вашем городе; так вот, мне говорят, что этого будет очень нелегко добиться, если только вы не присоединитесь к нам. Словом, нам известно, что в вашей власти оказать такую услугу и склонить чашу весов в нашу сторону. Я сам на днях слышал ваше имя в этой связи, и я знаю, что вы могли бы получить взамен все, что угодно (конечно, в разумных пределах), если только употребите свое влияние нам на пользу.

– Неужто, милорд, вы всерьез просите меня оказать поддержку полковнику? – изумился доктор.

– Отчего же нет, – ответил милорд, – и почему вы в этом сомневаетесь?

– Да по многим причинам, – ответил священник. – Во-первых, как вашей милости, наверное, прекрасно известно, я старый знакомый и друг мистера Фейрфилда. А посему вы можете не сомневаться, что то небольшое влияние, которым я пользуюсь, я, конечно же, употреблю для его поддержки. Я, разумеется, не слишком-то вникаю в эти дела, поскольку считаю, что это не подобает моему сану. Однако в той мере, в какой я считаю приличным проявить свою заинтересованность, я буду, несомненно, на стороне мистера Фейрфилда. Конечно, я поступил бы так, даже если бы знал их обоих только понаслышке: один из них – сосед, владелец большого поместья, человек здравомыслящий и благоразумный, известный честностью и преданностью истинным интересам своей страны, а другой – человек здесь чужой, юнец, джентльмен удачи и, насколько я мог умозаключить из непродолжительной беседы с ним, полковник – человек весьма недалекий и совершеннейший невежда.

– Невежда, дорогой друг? – переспросил вельможа. – Позвольте, да ведь он обучался при дворах половины европейских государств.

– Возможно, что и так, милорд, – ответил священник, – но я всегда останусь в этом отношении педантом и буду считать неучем любого человека, не получившего никакого образования. На основании собственного опыта я берусь утверждать, что во всей английской пехоте едва ли сыщется рядовой, который был бы невежественнее этого самого полковника.

– Что ж, если вы имеете в виду латынь и греческий, – заметил милорд, – так ведь в армии в них нет особой надобности.

– Возможно, что и так, – сказал доктор. – Пусть тогда подобные личности занимаются своим делом. Ведь невежественный человек если и пригоден к какой-нибудь цивильной должности, то самой низкой. Говоря начистоту, если вы, милорд, дружески относитесь к полковнику, то сделали бы благое дело, посоветовав ему оставить свои поползновения, в которых, я уверен, у него нет ни малейшей надежды на успех.

– Что ж, сударь, – отвечал милорд, – коль скоро вы решительно против нас, я отвечу вам с такой же откровенностью и скажу вам прямо, что ничем не могу помочь в вашем деле. Более того, самое лучшее, что я могу сделать, это никому о вашей просьбе не заикаться: ведь если я назову имя вашего офицера и скажу, что вы за него просили, то после всех ваших заявлений он, возможно, не получит никакого места до конца своих дней.

– А разве его собственные достоинства, милорд, не являются наилучшей рекомендацией? – воскликнул доктор.

– Помилуйте, дорогой мой, дорогой мой друг, – протянул милорд, – ну какие там могут быть особые достоинства у младшего офицера?

– Без сомнения, милорд, те самые достоинства, которые должны служить ему рекомендацией на должность младшего офицера. И как раз эти самые достоинства дадут ему в дальнейшем право служить своей стране в более высоком звании. И можете мне поверить, у этого молодого человека не только хорошее сердце, но и хорошая голова. А те, кто понимает в этом деле, говорили мне, что для своих лет он отличный офицер.

– Весьма возможно, – согласился милорд, – но ведь офицеров с точно такими же заслугами и не меньшими достоинствами, которым нечем прокормить себя и свою семью, хоть пруд пруди.

– К крайнему бесчестью для нашей нации, – перебил доктор, – и мне очень прискорбно, что об этом можно говорить, даже не погрешив против истины.

– Да и может ли это быть иначе? – возразил милорд. – Неужели вы думаете, что возможно обеспечить всех людей, имеющих какие-либо заслуги?

– Да, несомненно, и притом без особого труда.

– Каким же это образом, скажите на милость? Клянусь, мне будет очень интересно узнать.

– Единственным способом – не радеть о тех, у кого этих заслуг нет. Людей любого звания, имеющих заслуги, боюсь, не так уж много, чтобы мы принуждены были морить их голодом, если только вследствие нашего безнравственного попустительства свора проходимцев не будет пожирать их хлеб.

– Ну, все это чистейшая утопия, – возразил лорд, – химера в духе республики Платона, которой мы забавлялись в университете, политика, несовместимая с действительным состоянием человеческих дел.

– Но ведь мы же с вами читали, милорд, – настаивал доктор, – о государствах, в которых подобные учения были осуществлены на практике. Какого вы, например, мнения о римской республике в первые века, о Спарте и даже об Афинах в некоторые периоды ее истории?

– А такого, доктор, – воскликнул милорд, – что все эти представления уже устарели и давно опровергнуты. Пытаться применить принципы управления, почерпнутые из греческой и римской истории, к нашей нации нелепо и невозможно. Но если уж вам так угодно равняться на римские образцы, обратитесь тогда к тому периоду республики, который более всего схож с нашим временем. Неужели вам неизвестно, доктор, что более развращенной нации, чем наша, на земле еще не бывало? Так неужели же вы намерены управлять таким народом, руководствуясь строгими принципами честности и добродетели?[351]

– Что ж, если народ так развращен, – ответил священник, – то сейчас, я думаю, самое время исправить его, в противном случае британскую свободу постигнет та же самая участь что и римскую; ведь гниение организма политического так же естественно ведет к его гибели, как и гниение организма естественного.

– Благодарю вас за такое уподобление, – произнес милорд. – Поскольку природному организму, как вы, наверно, согласитесь, свойственны период молодости, период зрелости и период старости, то, когда наступает этот последний, тщетны были бы любые ухищрения, дабы возвратить ему молодость или мощь зрелости. Точно такие же периоды свойственны любому крупному государству. В период своей молодсти с помощью ремесел и войн оно достигает процветания и могущества. Некоторое время государство наслаждается этим и благоденствует, и тогда о нем можно сказать, что оно достигло периода своей зрелости, пожиная внутри все преимущества и блага мира и устрашая внешних врагов угрозой войны. Но в конце концов именно это процветание развращает нравы и тогда наступает период старости. Добродетель и ученость, искусство и трудолюбие приходят постепенно в упадок. Народ погрязает в праздности, роскоши и пороках. Он охвачен разложением внутри страны и вызывает презрение за ее пределами, он пребывает в столь жалком и мучительном состоянии, что напоминает одряхлевшего человека, вступившего в последний период своей жизни и равнодушно взирающего на приближающуюся кончину.

– Что и говорить, картина печальная, – воскликнул доктор, – и если ее последняя часть может быть уподоблена нашему теперешнему положению, то одна лишь религия, которая могла бы воспрепятствовать одряхлению государственного строя, должна удержать человека мыслящего от того, чтобы не наложить на себя руки вследствие столь безвыходных размышлений.

– С какой стати? – спросил пэр. – Зачем же накладывать на себя руки, доктор? Не сочли бы вы более разумным воспользоваться наилучшим из того, что может дать ваше время, и всем доступным для вас, коль скоро вы принадлежите к такой нации?

– А религия, выходит, должна быть отставлена за ненадобностью? – воскликнул доктор.

– Если я должен высказать свое собственное мнение, сударь, – ответил вельможа, – то вы знаете, что мой ответ будет отрицательным. Но ведь вам слишком известны дела мирские, и мне не надобно объяснять вам, что поведение политиков основывается отнюдь не на принципах религии.

– Весьма об этом сожалею, – заявил доктор, – но в таком случае я буду увещевать их во имя чести и порядочности; вот язык, на понимание которого они, я надеюсь, по крайней мере притязают. Так вот, отказать человеку в должности, которую он заслуживает, и отдать ее другому, который ее не заслуживает, это очевидная несправедливость и, следовательно, такой поступок несовместим ни с честью, ни с порядочностью. Однако это не только несправедливый поступок по отношению к данному человеку, но и по отношению к обществу, для блага которого, в первую очередь, и учреждаются все общественные должности, или обязаны учреждаться. Так вот, это благо никогда не может быть достигнуто вполне, иначе как при условии использования каждого соответственно его способностям. До тех пор, пока истинные заслуги остаются в небрежении в угоду чьим-либо пристрастиям или прихотям и людей назначают на должности, не обращая ни малейшего внимания на их способности и бескорыстие, положение дел в таком государстве всегда будет плачевным. Таким было, по свидетельству Ливия, положение в Капуе[352] незадолго до ее окончательной гибели, и последствия этого вам, милорд, прекрасно известны. Однако, такого рода несправедливость влечет за собой, милорд, еще одно бедствие, заключающееся в том, что она явно приводит к разрушению добродетели и одаренности народа, ибо лишает людей поддержки и поощрения, которые призваны содействовать духу соревнования и вызывать в людях стремление добиваться превосходства в каком-нибудь искусстве, науке или ремесле. Данное обстоятельство более других внушает к такой стране презрение ее соседей, ибо какое мнение может составиться в других государствах о ее правителях и будет ли внушать страх ее войско? И именно благодаря тому, что Оливер Кромвель[353] избегал этой ошибочной практики, репутация Англии достигла при нем высоты, какой она никогда еще не достигала. Я прибавлю еще только один довод, который основывается на самом узком и эгоистическом политическом соображении: подобная практика неизбежно порождает внутри страны всеобщее недовольство и ропот, поскольку люди способны терпеть предпочтение себе других лишь в том единственном случае, – когда признают соперников достойными награды. Вспомним слова одного из величайших людей, каких когда-либо рождала наша страна:[354]

Успех, добытый недостойным возвышения,

Внушает тысяче достойных отвращение.

С какой ревнивой враждебностью должна любая нация взирать на то, как ее принуждают оказывать поддержку шайке людей, которая, как все прекрасно понимают, неспособна служить интересам государства и причиняет своей стране двойное зло: бездарности занимают должности, к которым непригодны, и заступают дорогу тем, кому они по плечу.

– Неужто вы в самом деле полагаете, – спросил вельможа, – что какой-нибудь министр мог бы удержаться у власти в этой стране, руководствуясь рекомендуемыми вами принципами? Вы полагаете, что ему удалось бы справиться с оппозицией, если бы он не угождал своим друзьям, назначая их на должности, зачастую вопреки своим желаниям и своему мнению?

– Да, я действительно так думаю, – подтвердил доктор. – Разумеется, если министр вознамерился на этой службе успешно осуществлять свой символ веры, «не делая всего того, что он должен делать, и делая все то, чего он не должен делать», такому министру, я признаю, действительно придется прибегать к подобным уловкам,[355] дабы расстроить замыслы оппозиции, как вам угодно было выразиться; но ведь у Шекспира где-то сказано:

Кто начал злом, тот и погрязнет в нем.[356]

Однако, если напротив того, он предпочтет руководствоваться истинными интересами своей страны и принимать в соображение только важные и национальные вопросы; если он не станет впутывать свою страну ни в какие союзы и распри, кроме тех, которые действительно отвечают ее интересам; если он не будет взимать налоги сверх того, что необходимо, и не станет учреждать никаких гражданских и военных должностей, кроме жизненно важных, а на имеющиеся должности будет назначать людей самых неподкупных и даровитых; если он посвятит хотя бы небольшую часть своего времени расширению нашей торговли и еще малую толику – упорядочению нашей системы управления, – если он все это осуществит, то готов поручиться, милорд, что у него не будет никакой оппозиции, замыслы которой надо было бы расстраивать, или же он расстроит их, привлекши оппозицию на свою сторону справедливостью своего управления. Такой министр может, выражаясь языком юридическим, в любой момент довериться своей стране, и он удалится на покой, снискав почет и уважение.

– И вы в самом деле полагаете, доктор, усмехнулся, – вельможа, – что такой министр когда-нибудь существовал или когда-нибудь появится на свет?

– А почему бы и нет, милорд. – спросил доктор. – Для этого вовсе не требуются необычайные способности или редкостная добродетель. И такому министру вовсе нет нужды являть собой пример крайнего самоотречения. Он будет обладать властью, добрым именем и богатством и притом в куда большей степени, нежели когда-нибудь мог бы приобрести, придерживайся он противоположных взглядов. Он будет обладать всем этим в куда большей мере и с куда большей надежностью.

– Прошу вас, доктор, – позвольте задать вам еще один простой вопрос. Вы в самом деле верите, будто хоть один человек на свете стал когда-либо мошенником по своему выбору?

– Признаться, милорд, мне неловко ответить на этот вопрос утвердительно, но, боюсь, что жизненный опыт наверняка бы подтвердил такой ответ. Общественное мнение способно подчас склонить людей к ошибочному суждению о необходимости мер, в которых на самом деле нет надобности. Или же человек с хорошими наклонностями обнаруживает, как в его ведомстве все безнадежно развращено беззаконными действиями его предшественников, и, отчаявшись в своей способности исправить положение, смиряется с ним, как Авгий[357] мирился с нечистотами в своих конюшнях, не потому что считал, будто так лучше или будто конюшни без грязи вообще не бывает, а потому что отчаялся, достанет ли у него сил очистить их.

– Ну, в таком случае я задам вам еще один, последний вопрос. Полагаете ли вы, что если бы нашелся министр, который бы отвечал вашим требованиям, то люди поверили бы, что он и в самом деле таков?

– Что ж, сказать по правде, милорд, – согласился доктор, – я думаю, что их можно было бы понять, если бы они не сразу этому поверили. Но позвольте, ваша милость, в свою очередь ответить на это другим вопросом. Как по-вашему, милорд, жители Гренландии, увидя свет солнца и ощущая его тепло после долгих месяцев холода и ночного мрака, поверят тому, что оно и в самом деле светит им?

Милорд ответил на такое предположение улыбкой и, воспользовавшись этим благоприятным моментом, доктор возобновил свое ходатайство, однако милорд сказал, что ничего не обещает и не может поручиться за успешный исход. «Впрочем, не сомневайтесь, – заключил вельможа с непроницаемым выражением лица, – я сделаю для вашего протеже все, что в моих силах». Смысл этих слов был достаточно ясен доктору, а посему он не замедлил вежливо, но без особых церемоний откланяться.

Глава 3

История мистера Трента

А теперь возвратимся к Буту и его жене. С той минуты как капитан узнал, что представляет собой его кредитор, он почувствовал сильнейшее беспокойство. Дабы освежить его память, мистер Трент счел необходимым напомнить ему о себе письмом, которое Бут получил на другое утро после того, как отказался принять приглашение Трента:

«СУДАРЬ, я весьма огорчен тем, что обстоятельства вынуждают меня напомнить Вам о небольшой сумме, которую я имел честь ссудить Вам на днях за картами; буду чрезвычайно Вам обязан, если Вы возвратите ее мне сегодня или завтра.

Остаюсь сударь, Ваш покорнейший и почтительнейший слуга

Джордж Трент».

Письмо это несколько удивило Бута, помнившего недавнюю обходительность и даже щедрость Трента. Однако, дабы письмо это не вызвало недоумения и у читателя, мы позволим себе дать к нему необходимые пояснения, а заодно и к некоторым другим странностям этой истории; мы надеемся снискать извинение за то, что не коснулись их более подробно прежде.

Так вот, не исключено, что мистер Трент происходил из весьма почтенного рода, ибо сказать что-либо определенное относительно его происхождения по отцовской линии не представляется возможным. Что же касается его матери (из своих родителей он только ее одну и знал, или, по крайней мере, был о ней наслышан), то это была незамужняя дама, одно время торговавшая щепетильными товарами в Ковент-Гардене.[358] Когда ее сыну исполнилось восемь, она определила его в благотворительную школу,[359] где он и пробыл до четырнадцати лет, почти ничему там за это время не выучившись. Впрочем, трудно было и ожидать чего-нибудь другого, поскольку тамошний наставник, которого стараниями одной из партий предпочли весьма образованному и подходящему для такой должности человеку и назначили на это место, приносившее более ста фунтов в год, и сам-то, так и не сумев одолеть латинской грамматики, был, в сущности, совершеннейшим болваном.

С пятнадцати лет мистер Трент выполнял обязанности письмоводителя при стряпчем, однако пробыл у него недолго и вскоре расстался со своим господином; вернее будет сказать, что он отбыл, не попрощавшись с ним и, вдобавок, взломав секретер своей матушки, прихватил с собой все, что нашел в нем ценного, на сумму примерно в пятьдесят фунтов; свой путь юноша направил к морю, где сел на торговое судно, а уж оттуда его принудили перейти на военный корабль.[360]

Трент прослужил на этом корабле более трех лет, в течение которых проявил столь дурные нравственные наклонности, что будучи пойман с поличным, дважды был подвергнут тяжкому наказанию за воровство; однако при схватке с пиратами выказал недюжинную храбрость, чем искупил все свои прежние провинности и зарекомендовал себя перед капитаном с самой лучшей стороны.

По возвращении домой лет двадцати от роду, Трент обнаружил, что стряпчий во время его отсутствия успел жениться на его матери и уже успел ее похоронить, завладев всем ее имуществом на сумму (так ему сообщили) около полутора тысяч фунтов. Трент попытался было обратиться к своему отчиму, но безуспешно: стряпчий наотрез отказался его признать и сказал, что больше не пустит его и на порог своего дома.

Случилось так, что у стряпчего была от первого брака единственная дочь, в которой он души не чаял; ей было приблизительно столько же лет, сколько и Тренту, и этот молодой человек (а Трент был статен и хорош собой) приглянулся ей еще тогда, когда служил у ее отца. Это чувство не угасло за годы его отсутствия и вспыхнуло вновь, едва они увиделись. О своих чувствах она постаралась соответствующим образом намекнуть мистеру Тренту, так как отнюдь не относилась к тем застенчивым и деликатным особам, которые предпочтут скорее умереть, нежели первой сделать авансы.

Трент пришел в восторг – и не без основания: девица, очень недурная собой, была единственной наследницей богатого отца, но более всего молодого человека привлекала возможность сполна расквитаться со стряпчим. Скажем коротко, не теряя времени, как не теряли времени обе стороны: парочка не замедлила вступить в брак. Стряпчий сначала и слышать об этом не желал и был вне себя от ярости, но любовь к дочери в конце концов одержала верх над его негодованием – и он даже ссудил зятя (ибо признал его таковым) деньгами, дабы тот купил себе должность прапорщика в строевом полку, которому предстояло вскоре отправиться в Гибралтар; стряпчий всем сердцем уповал на то, что Тренту там не сносить головы, а при таком повороте дел он надеялся подыскать дочери партию, более отвечающую его честолюбию и ее достоинствам.

В том же самом полку, куда получил назначение Трент, служил тогда и Бут; первый состоял в должности прапорщика, а второй – лейтенанта в одной из приданных этому полку рот.

Свои воинские обязанности Трент выполнял безупречно. Хотя он не мог похвастать особой образованностью, он был наделен умом и обходительностью, и к тому же Природа, как мы уже отмечали, снабдила его весьма привлекательной наружностью. При этом он был довольно храбрый малый, и поскольку во время своего пребывания в Гибралтаре вел себя вполне пристойно, то между ним и Бутом установились там довольно дружеские отношения.

После окончания осады приданные полку роты была расформированы, и Трент возвратился к жене, встретившей его с большой радостью и любовью. Вслед за тем произошло событие, повлекшее за собой полное разорение тестя Трента, а затем разбившее его сердце. Он совершил ошибку, довольно распространенную в те дни, – поставил под документом вместо своего имени – чужое. На самом деле подобная рассеянность именуется на языке закона не больше, не меньше как подлогом,[361] который согласно принятому как раз тогда парламентскому акту должен караться смертной казнью. По этому обвинению стряпчий был оправдан, не признав доказательств потерпевшей стороны, которая не могла выступать свидетелем в собственном деле, и в итоге не осталось никаких свидетелей, что и предусмотрено прекрасными установлениями, именуемыми законом о свидетелях;[362] закон этот превосходно рассчитан на то, чтобы сохранить жизнь мошенникам из числа подданных его величества, и отлично используется с этой целью.

Однако хотя стряпчий и был торжественно признан невиновным в суде общего права,[363] но все же для любого здравомыслящего человека его вина была очевидной, а посему стряпчий утратил свою репутацию, а вместе с ней возможность заниматься своей профессией, и досада свела его вскоре в могилу.

Возбуждение против стряпчего судебного дела потребовало от него непомерных расходов, потому что помимо обычных судебных издержек, позволивших ему избежать виселицы при содействии закона, была еще одна немалая статья расходов, поглотившая не менее тысячи фунтов; эту сумму ему пришлось выложить, чтобы избавиться от свидетеля, которого никак нельзя было отвести на законном основании. Кроме того, незадачливый джентльмен понес еще кое-какие убытки в делах, так что, к удивлению многих его знакомых, после уплаты всех числившихся за ним долгов осталось лишь весьма скромное состояние в восемьдесят фунтов годового дохода; доход этот был завещан дочери и для супруга ее недосягаем; а сверх того осталось еще около двухсот фунтов наличными.

Вскоре после кончины старого джентльмена Тренту пришлось серьезно задуматься над своим положением. Теперь и жена не казалась ему столь привлекательной и желанной, как прежде: он принадлежал к тем, кто быстро пресыщается избытком. В подобных размышлениях Трент зашел так далеко, что, хотя его жена была одной из самых хорошеньких женщин в Лондоне, он, я думаю, в самую последнюю очередь избрал бы ее предметом своих любовных домогательств.

Однако нашлось немало и таких, кто придерживался на сей счет совсем иного мнения. В их числе был и небезызвестный милорд, памятный читателю своей влюбчивостью. Сей благородный вельможа, приметив в один прекрасный день миссис Трент на улице, сумел при помощи находившегося при нем тогда эмиссара разузнать, где находится ее жилище, которое тотчас же подверг осаде по всем правилам военного искусства; он занял позицию в квартире, находившейся как раз напротив ее окон, откуда на следующее же утро начал обстреливать ее влюбленными взглядами.

Понадобилось совсем немного времени, чтобы комендант осажденного гарнизона проведал о предпринимаемых противником действиях и, проведя успешную рекогносцировку, выяснил, кто он такой, хотя тот и принял чужое имя и слегка изменил свою наружность. Тогда комендант созвал в своей душе военный совет. На самом же деле, если отбросить всякие аллегории, Трент стал размышлять о том, не является ли его жена куда более ценным достоянием, нежели он еще совсем недавно думал. Одним словом, поскольку он обманулся в своих расчетах относительно ее состояния, то возымел теперь некоторые надежды обратить в звонкую монету ее красоту.[364]

Не посвящая супругу в свои намерения, Трент вскоре свел знакомство со своим новым соседом, не подав и вида, что ему известны его настоящее имя и титул. Трент тоже прибегнул к обману, притворясь совершеннейшим простачком, что при его природной ловкости не стоило ему особого труда.

Милорд быстро угодил в эту ловушку и, когда благодаря мнимому простодушию мужа познакомился с его женой, был настолько ею очарован, что решил, не страшась ни расходов, ни последствий, овладеть ею.

При всем том он не пренебрегал в своих действиях и некоторыми мерами предосторожности; пожалуй, большими, чем требовалось. Что касается мужа, то в этом не было решительно никакой надобности, поскольку тому и так все было известно, что же касается жены, то, поскольку она с некоторых пор заметила, что муж стал к ней охладевать (ведь очень немногих женщин, мне думается, можно на сей счет обмануть), ей было приятно убедиться в том, что другой привлекательный мужчина бросает на нее томные взгляды и выказывает ту почтительность и нежность, которые прежде ей выказывал Трент и на которые, как она понимала, ей больше не приходилось рассчитывать с его стороны.

Милорд, которому Трент предоставил сколько угодно удобных случаев и которого жена Трента поощряла даже больше, нежели он мог надеяться, стал готовить все необходимое для решительного штурма; и вот тут, когда мистер Трент объявил ему, что должен на два дня уехать из Лондона, милорд решил, что в первый же день после его отъезда приведет свой замысел в исполнение.

После некоторых колебаний относительно того, в каком облике ему следует предстать перед предметом своей страсти, милорд решил, наконец, что сделает это под своим настоящим именем; он рассудил, и вероятно, справедливо, что его дама, подобно Семеле,[365] не лишена честолюбия и предпочтет Юпитера, явившегося во всем своем величии, тому же божеству, переодевшемуся в платье скромного пастуха. Он нарядился поэтому как можно более пышно, будучи великим знатоком этого искусства, и явился перед возлюбленной во всем блеске, подобающем его высокому титулу; это было зрелище, перед чарами которого дама не в силах была устоять, и последствия можно легко вообразить. Короче, та же самая сцена, которая разыгралась некогда между Юпитером и вышеупомянутой возлюбленной, зашла довольно далеко, когда спрятавшийся в чулане Трент выскочил из своего убежища и самым неделикатным образом прервал ход действия.

Милорд тотчас схватился за шпагу, но Трент с полным самообладанием заметил, что хотя он, как всем прекрасно известно, не робкого десятка, однако не станет обнажать свою шпагу по такому случаю; «ведь с моей стороны было бы верхом неблагоразумия, – продолжал он, – убить человека, который теперь в таком неоплатном передо мной долгу». С этими словами он вывел из чулана какого-то малого, прятавшегося там вместе с ним, сказал ему, что тот выполнил все требуемые условия и вправе теперь, если пожелает, удалиться.

Было бы слишком скучно забавлять читателя описанием последовавшей затем сцены: ярости и замешательства жены или затруднительного положения, в котором очутился милорд. Мы опустим поэтому все сии материи и перейдем прямо к делу, подобно тому, как поступили, не откладывая дела в долгий ящик, Трент и милорд. В конце концов порешили на том, что милорд обещал уплатить кругленькую сумму и при первой же возможности обеспечить Трента хорошей должностью.

Мистер Трент, со своей стороны, обещал предать совершенному забвению все происшедшее и проявлять полную терпимость в будущем.

Вскоре Трент снял дом в модной части Лондона, с большим изяществом обставил его и завел собственный выезд, обновил гардероб – и свой, и жены, купив чрезвычайно нарядную одежду; он стал появляться в обществе, везде, куда мог проникнуть, и завел нужные знакомства, а его жена стала устраивать званые вечера: на светском языке сие означало, что один день в неделю она бывала дома, и в этот день, благодаря содействию милорда, ей наносили визиты многие знатные вельможи, а также все те светские дамы, которые не слишком разборчивы в выборе знакомств.

Любовь милорда к новой пассии длилась недолго, потому что, как мы уже имели возможность убедиться, это был самый непостоянный представитель человеческого рода. Однако страсть, которую питала к нему миссис Трент, была не такого свойства, чтобы подобная переменчивость вызвала у нее глубокое негодование. Ее страсть основывалась главным образом на корысти, так что сей фундамент послужил опорой для иного сооружения: точно так же, как и ее мужа, ее оказалось совсем нетрудно уговорить быть полезной милорду совсем в другом качестве; хотя такого рода услуги оказываются в приличном обществе довольно часто, однако, к большому моему удивлению, им все еще не подыскали приличного названия или во всяком случае такого, которое было бы приемлемым для нашего повествования.

После этого предисловия, которое мы сочли необходимым для того, чтобы объяснить характер человека, в существовании которого кое-кто из числа моих отечественных и ученых читателей, возможно, усомнится, я перейду к тому, что имеет более непосредственное касательство к миссис Бут. Если читателю угодно будет припомнить, мистер Трент присутствовал на том званом вечере, на который Бута и его жену привезла миссис Джеймс и где Амелии довелось встретиться с благородным вельможей.

Убедившись, что Бут и Трент давние знакомые, милорд не преминул, выражаясь языком охотников, навести Трента на след Амелии. С этой целью сей джентльмен на следующий день посетил Бута и с тех пор ни на миг не упускал его из вида. С его помощью милорд и узнал, что Амелия приедет на маскарад, куда за ней по пятам направился нарядившийся матросом Трент, который, встретив, как было уговорено, милорда у входа в маскарадную залу, сделал, подобно четвероногому джентльмену,[366] предназначенному для той же роли, стойку при виде дичи.

Милорд остался настолько доволен и восхищен беседой на маскараде с предполагаемой Амелией и полученным поощрением, что, встретив на следующий день Трента, заключил его в объятья, вручил банковый билет на сто фунтов и посулил обе Индии в случае успеха, в котором теперь уже почти не сомневался.

Происшедшее за карточным столом тоже было делом рук Трента, которому милорд намекнул, что было бы неплохо поставить Бута в затруднительное положение или довести до беды; при этом милорд обещал оплатить Тренту любые расходы, на которые придется ради этого пойти. За его счет Трент и ссудил Бута деньгами. Этим и объяснялась мнимая щедрость Трента и его равнодушие относительно срока уплаты долга; он был чрезвычайно доволен тем, что Бут ему теперь так обязан, и строил на этом все свои расчеты.

Но как раз в это время события приняли совершенно иной оборот: на следующее же утро после ссоры с Амелией миссис Аткинсон впервые серьезно задумалась над тем, что действительно зашла слишком далеко и могла повредить репутации Амелии; она с таким жаром добивалась своего, что в ослеплении на время совсем упустила из вида интересы приятельницы; теперь, когда ей удалось осуществить свое заветное желание, миссис Аткинсон решила навестить милорда и все ему разъяснить; она считала, что ей уже нечего опасаться, если он все узнает. Свое решение она тотчас же выполнила.

Случилось так, что Трент явился к милорду как раз после визита миссис Аткинсон. Он застал милорда в крайне скверном расположении духа и ничем не мог ни утешить его, ни приободрить, так как только что получил от Бута записку, в которой тот сообщал, что ни он, ни его жена, к сожалению, не могут принять приглашение Трента приехать к нему нынче вечером. Между тем милорд и его подручный уже заранее уговорились о том, как принять гостей, с тем чтобы милорду как бы нечаянно зайти в комнату, где будет Амелия, а Бута отвлечь на это время карточной игрой в другой комнате.

Теперь после долгих обсуждений и рассказа Трента о крайне тяжелом положении, в котором очутился сейчас Бут, было решено, что Трент потребует у него безотлагательно возвратить долг, и в случае неуплаты, в чем оба они нисколько не сомневались, предъявить имеющуюся у Трента долговую расписку ко взысканию по суду под благовидной уловкой, будто предъявителем расписки является некое третье лицо;[367] такой шаг, как они оба рассчитывали, тотчас приведет к неминуемому разорению Бута и, следовательно, к завоеванию Амелии.

Выработав этот план и преисполнясь надежд на его осуществление, милорд и его ищейка, или (если угодно любителям охоты) легавый пес, пришли в необычайный восторг и на следующее утро, как мы уже видели, приступили к делу.

Глава 4, повествующая о произошедших вслед за этим несчастьях

Письмо Трента довело Бута почти до умоисступления. Сознание того, что он должник такого человека, глубоко уязвляло его гордость и чрезвычайно тревожило, однако мысль об ином ответе на это требование, кроме уплаты денег, была для него непереносима. В то же время он ясно видел, что уплатить он мог, лишь оставив жену не только без последнего фартинга, но и едва ли не без последнего жалкого лоскута; это было настолько чудовищно, что душа его цепенела от ужаса, и все-таки гордость заставляла его видеть в этом наименьшее из двух зол.

Но оставался вопрос, как за это взяться? Бут не был уверен (по крайней мере, он сильно сомневался) в том, что Амелия согласится пойти на такой шаг; самая необходимость предложить ей такое была для него непереносима. В конце концов Бут принял решение рассказать жене обо всем, как есть, и испросить у нее согласия под видом совета, ибо был совершенно убежден, что она не сумеет придумать иного способа вызволить его из этого затруднительного положения. Так он и поступил, представив всю историю в возможно более мрачном свете, хотя, сказать по правде, степень бедствия едва ли возможно было преувеличить.

Амелия терпеливо выслушала мужа, ни разу не перебив его. Когда он кончил, она некоторое время оставалась безмолвна: и не удивительно – все услышанное настолько ее потрясло, что она не в силах была вымолвить и слова. Наконец она ответила:

– Дорогой мой, вы спрашиваете совета; я, конечно же, могу сказать вам только одно – вы должны эти деньги возвратить.

– Но как? – воскликнул он. – О Господи, ты самое кроткое создание на свете! Как, ни слова упрека за то, что я тебя погубил?

– Упрекать вас, дорогой! – сказала она. – Дай Бог мне уберечь вас от ваших упреков самому себе. Но не отчаивайтесь. Я постараюсь так или иначе раздобыть вам эти деньги.

– Увы, любовь моя, – воскликнул Бут, – я знаю, что у вас есть только один способ достать их. Но как я могу согласиться на это? Разве вы забыли, как еще совсем недавно страшились того, что нас ожидает, если мы пустим по ветру последние пожитки? О, моя Амелия, да у меня сердце разрывалось, когда вы так сказали: ведь я уже тогда всё проиграл. Поверьте, я с тех пор ни разу не брал в руки карты и никогда больше не возьму.

– Только не изменяйте этому решению, дорогой мой, – проговорила Амелия, – и я надеюсь, что мы еще возместим утраченное. – При этих словах она взглянула на детей, глаза ее наполнились слезами, и она воскликнула:

– Господь, я надеюсь, не оставит нас.

Тут между мужем и женой произошла крайне трогательная сцена, подробное описание которой, возможно, придется не по вкусу многим читателям. Достаточно сказать, что эта прекрасная женщина постаралась не только по мере сил заглушить и скрыть свою тревогу, но сделала все, что могла, дабы успокоить мужа.

Как раз в это время Бут должен был встретиться с человеком, о котором мы уже прежде упоминали в нашей истории. Этот джентльмен занимал должность в военном ведомстве и изображал из себя важную и влиятельную персону, благодаря чему ему не только удавалось внушить к себе большое почтение и подобострастие со стороны младших офицеров, но вдобавок еще и выманивать у них деньги за услуги, которые на самом деле были не в его власти. По правде сказать, мне редко встречались высокопоставленные лица, вокруг которых не увивался бы хотя один, а то и несколько таких молодчиков, через посредство которых люди более низкого ранга только и могут добиваться чего-нибудь у великих мира сего; вот это, мне кажется, главным образом и удерживает людей достойных от попыток самим хлопотать за себя: ведь эти подначальные хлыщи важностью повадок не уступают своим принципалам и ожидают, чтобы к ним относились с не меньшей почтительностью, но склонить к этому людей, которые во всех отношениях выше их и обладают чувством собственного достоинства, не так-то просто. Впрочем, подобные молодчики и сами, разумеется, поглядывают ревнивым оком на тех, кто выделяется своими незаурядными способностями, и можно не сомневаться, что они сделают все, что в их силах, только бы не допустить людей столь одаренных к своему патрону. Они обходятся со своими принципалами точно так же, как плохие министры обходятся иногда со своим государем, то есть стараются, чтобы голоса людей не достигали его ушей, и каждодневно жертвуют его добрым именем и интересами в угоду собственной выгоды и тщеславия.

Как только Бут ушел, чтобы встретиться с этим господином, Амелия с чрезвычайной решительностью взялась за дело. Она уложила не только свои скромные украшения и безделушки детей, но и большую часть своего скудного гардероба (поскольку из одежды у нее было только самое необходимое) и отправилась в наемной карете к тому процентщику, которого ей еще прежде рекомендовала миссис Аткинсон, и тот ссудил ее под залог деньгами.

Получив необходимую ей сумму, она, очень довольная, возвратилась домой и, по приходе мужа, с готовностью вручила ему все полученные ею деньги.

Бут до того обрадовался возможности уплатить свой долг Тренту, что не вполне отдал себе отчет в том, в каком бедственном положении очутилась теперь его семья. Возможно, безоблачное выражение лица Амелии помогло ему заглушить эти мысли, но более всего этому содействовали уверения, полученные им от того самого важного господина, с которым он встретился только что в кофейне и который пообещал употребить все свое влияние, – по уверениям знакомых Буту младших офицеров, тоже перебивавшихся на половинном жалованье, весьма значительное, – чтобы помочь ему.

Он поделился этими отрадными новостями со своей женой, которая то ли была, то ли казалась ими весьма утешена. Теперь, взяв с собой деньги, он пошел расплатиться со своим другом Трентом, но на свою беду не застал его дома.

На обратном пути ему встретился его старый приятель лейтенант, который с благодарностью возвратил ему крону и стал уговаривать его распить по этому случаю бутылку вина. Он так горячо и настойчиво упрашивал его, что бедняга Бут, который не мог обычно в таких случаях устоять, сдался.

За бутылкой вина Бут рассказал своему приятелю о полученных им сегодня днем в кофейне обещаниях, чем весьма обрадовал старого джентльмена: «Насколько я слыхал, – сказал он, – это человек весьма влиятельный», однако тут же предупредил Бута, что, как говорят, этого важного господина надобно непременно подмазать, и еще не было случая, чтобы он без подмазки хотя бы пальцем пошевелил. Впрочем, важный господин и сам косвенно намекнул об этом Буту, заметив с лукавым глубокомыслием, что ему известно куда можно было бы с немалой выгодой поместить пятьдесят фунтов.

Бут ответил старому приятелю, что он охотно отдал бы небольшую сумму за такую услугу, будь у него эти деньги, но сейчас он лишен такой возможности, потому что кроме пятидесяти фунтов у него сейчас ни пенса за душой, а эти деньги он должен Тренту и намерен возвратить их завтра же утром.

– Вы, без сомнения, очень верно рассудили, что долг следует вернуть, – заявил старый джентльмен, – но, несомненно, при таких обстоятельствах любой человек, кроме разве самого отъявленного ростовщика, согласился бы подождать с возвращением долга, тем более, что и повременить-то, я убежден, понадобится совсем немного, ибо, если вы сунете этому важному господину требуемую сумму, вы тотчас получите офицерскую должность, а уж там я подскажу вам верный способ, как раздобыть деньги, чтобы рассчитаться с Трентом.

Старый джентльмен настойчиво убеждал Бута послушаться его совета и выставлял всевозможные доводы, какие только мог придумать, уверяя, что и сам в данных обстоятельствах поступил бы только так, а не иначе.

Бут долго не соглашался с мнением приятеля, но поскольку спорили они отнюдь не с сухими губами, вино в итоге сделало его более покладистым и тогда старому джентльмену удалось-таки добиться своего. Он настолько высоко ценил то ли Бута, то ли собственное мнение, а может быть, и то, и другое, что не пренебрег ни единой возможностью настоять на своем. Он даже попытался представить характер Трента в более благоприятном свете и отказался от половины того, что сам говорил о нем прежде. В заключение он даже вызвался успокоить на сей счет Трента и с этой целью повидать его на следующее утро.

Бедный Бут в конце концов уступил, хотя и крайне неохотно. Разумеется, знай он о Тренте столько же, сколько читатель, никакие доводы на свете не склонили бы его последовать совету старого джентльмена.

Глава 5, содержащая еще больше полыни и прочих ингредиентов

На следующее утро Бут поделился с женой своими намерениями, и Амелия ответила, что не возьмет на себя смелости давать советы в деле, о котором ему куда лучше судить.

В то время как Бут пребывал в нерешительности, не зная, как поступить, явился Баунд и сказал, что был у Трента, но того не оказалось дома. Однако Баунд намеревался наведаться к нему еще раз и сказал, что не успокоится до тех пор, пока его не разыщет.

Буту неловко было признаться, что он все еще колеблется, доставляя тем самым своему другу столько хлопот, а посему он тотчас оделся, и они вдвоем отправились с визитом к ничтожному влиятельному лицу, которому Бут надеялся на этот раз выказать свое почтение самым действенным образом.

Баунд имел большую возможность познакомиться с принятыми в нынешние времена обычаями вести дела, нежели Бут, и посоветовал другу для начала дать, как говорится, на чай лакею влиятельного лица. Бут так и поступил, благодаря чему тот без всяких проволочек провел его к своему хозяину.

Влиятельный господин взял деньги не как пескарь, клюнувший на приманку, а как щука, заглатывающая несчастного пескаря в свою пасть. По правде сказать, таких молодчиков, как он, более всего пристало уподобить этой прожорливой рыбе, которая жиреет, поедая всех мелких речных обитателей. Упрятав в карман свою добычу, влиятельный господин пожал Буту руку и заверил его, что не упустит возможности оказать ему услугу и даст ему знать, как только представится благоприятный случай.

Здесь я на минуту остановлюсь, как, вероятно, поступит и мой доброжелательный читатель, ибо поистине лишь не знающее сострадания сердце не дрогнет при мысли о том, как эти жалкие гроши были собраны и как истрачены. Достойная семья, жена и дети человека, пролившего кровь на чужбине, служа своей родине, расстаются с последними крохами и обрекают себя на холод и голод, чтобы ублажить проходимца!

И если случится, что кто-то из моих сострадательных читателей и в самом деле знатен и обладает властью, – быть может, эта ужасная картина побудит его положить конец отвратительному обычаю, как принято теперь выражаться, с помощью которого шайке пиявок дозволено сосать кровь у храбрых и неимущих, у вдов и сирот.

Возвратясь домой, Бут застал у жены миссис Джеймс. Еще до прихода мужа Амелия ответила решительным отказом на приглашение миссис Джеймс отобедать у них завтра, но с появлением Бута гостья вновь принялась ее упрашивать и притом с такой настойчивостью, что Бут тоже присоединился к ее просьбам; будучи достаточно ревнив, он все же питал к полковнику настолько дружеские чувства и был настолько благодарен ему за прошлые услуги, что, отказываясь верить в двоедушие Джеймса и с готовностью откликаясь на попытки Амелии представить поведение полковника в как можно более благоприятном свете, Бут отвергал всякую мысль, будто его друг может питать дурные намерения. Очевидно, подобному умозаключению содействовали и недавние события, связанные с притязаниями милорда, ибо немыслимо, на мой взгляд, проявлять одинаково сильное чувство к двум различным предметам одновременно; наблюдение, я полагаю, одинаково справедливое как в отношении таких неистовых страстей, как ревность и гнев, так и применительно к столь нежному чувству, как любовь, которую один-единственный неотразимый предмет привлекает всю без остатка. В ответ на упрашивания Бута, Амелия сказала:

– Дорогой мой, я сделала бы для вас все от меня зависящее, но то, о чем вы просите, решительно не в моей власти: раз уж я вынуждена открыть правду, то я не могу одеться.

– Отчего же? – изумилась миссис Джеймс. – Надеюсь, вы в добром здравии.

– Разве нездоровье, сударыня, – единственная причина, мешающая одеться? – ответила Амелия.

– Клянусь, никаких иных причин я, право же, не знаю, – возразила миссис Джеймс.

– А если, например, одежды нет, сударыня? – спросила Амелия.

– Ну, это просто смешно! – воскликнула миссис Джеймс. – А зачем вам, собственно, так уж наряжаться? Ведь кроме вашей же семьи там никого не будет; такого щегольства я, признаться, от вас не ожидала. Да самый простой капот и тот будет вполне уместен.

– Тогда мне придется чистосердечно признаться вам, сударыня, – продолжала Амелия, – у меня нет никакой другой одежды кроме той, что вы видите на мне сейчас. На смену не осталось ни одной чистой сорочки, поскольку, да будет вам известно, дорогой мой, – тут она обратилась к Буту, – наша маленькая Бетти тайком ушла сегодня утром из дома, прихватив с собой все мое белье.

– То есть как, дорогая! – вскричал Бут. – Выходит, маленькая Бетти вас ограбила?

– Именно так оно и есть, – ответила Амелия. Она говорила истинную правду, поскольку маленькая Бетти, заметив, что ее хозяйка накануне вечером увезла из дома все свои вещи, прониклась желанием по мере сил посодействовать ей и, соответственно, наутро сама украдкой съехала, прихватив при этом все, что у нее достало сил унести.

Бут весьма пылко высказался по этому поводу и поклялся, что примерно накажет девчонку, чтобы другим неповадно было.

– Если только эта маленькая дрянь жива, я ее из-под земли достану и приволоку судье! – негодовал он.

– Я от души сожалею о случившемся, – сказала миссис Джеймс, – и (право, не знаю, как это выразить), прошу вас, позвольте мне предложить вам кое-что из моего белья до тех пор, пока вы не купите себе новое.

Поблагодарив миссис Джеймс, Амелия все же отказалась воспользоваться ее любезностью, сказав, что у нее теперь более чем достаточно хлопот по дому и, за неимением служанки, которая в ее отсутствие позаботилась бы о детях, она никак не может и не хочет оставлять их.

– Возьмите в таком случае детей с собой, – предложила миссис Джеймс. – Вы решительно должны у нас завтра обедать.

– Прошу вас, сударыня, не настаивать больше на этом, – отозвалась Амелия, – помимо тех веских причин, о которых я уже говорила, мои мысли настолько заняты сейчас совсем другим, что я не гожусь ни для какой компании, а посему никакие доводы не заставят меня уйти из дома.

Миссис Джеймс уже зашла в своих приглашениях до самых крайних границ, дозволенных правилами благовоспитанности, если только не переступила их. Она воздержалась поэтому от дальнейших уговоров и, пробыв у Бутов еще совсем немного, откланялась, после многочисленных изъявлений сочувствия, которое, однако же, сколь ни было оно велико, вместе с последними слетевшими с ее уст словами, улетучилось из ее сердца еще до того, как она вышла из дома.

Бут сразу же после отбытия миссис Джеймс объявил, что отправится на розыски маленькой Бетти, которой он поклялся жестоко отомстить, однако Амелия попыталась умерить его гнев, сославшись на то, что девочка еще молода и что это первый ее проступок. «Я, конечно, была бы очень рада, – добавила она,

– если бы удалось возвратить мои пропавшие вещи, и хотела бы также, чтобы девочка понесла какое-то наказание, которое, возможно, послужило бы ей самой на пользу, но мне даже страшно подумать о том, чтобы лишить ее за это жизни», – ибо Бут в ярости поклялся, что отправит воровку на виселицу.[368]

– Я знаю, дорогая, какое у вас доброе сердце, – сказал Бут, – и люблю вас за это, но вы уж позвольте мне на сей раз не согласиться с вами.[369] С какой стороны на это ни взглянуть, девчонка, я считаю, никак не заслуживает снисхождения. Она совершила поступок не только бесчестный, но и жестокий, потому что прекрасно знала, в какой крайности мы сейчас находимся, и что у нас осталось только самое необходимое. Кроме того, она повинна в неблагодарности к вам, – ведь вы были с ней так ласковы, что скорее были для нее матерью, чем хозяйкой. Я не только не согласен с тем, будто молодость служит ей извинением, но, напротив, считаю это как раз усугубляющим вину обстоятельством. Справедливо, конечно, что есть прегрешения, при которых молодость провинившегося служит сильным доводом, взывающим к нашему милосердию. Сюда следует отнести все проступки, вызванные беспечностью или недостаточной рассудительностью, но преступления такого предательского свойства, совершаемые преднамеренно и свидетельствующие о порочных наклонностях, заслуживают более сурового наказания, когда они содеяны человеком в молодости, а не в зрелые годы, потому что какой же станет такая душа в старости, если уже с ранних лет она настолько наторела в гнусных проступках? Избавить общество от таких людей – это, в сущности, означает оказать ему благодеяние; а человек верующий спровадил бы их на тот свет ради них же самих, потому что любому хоть сколько-нибудь разбирающемуся в человеческой природе должно быть ясно: чем дольше эти люди живут, тем больше в них скапливается злобы и пороков.

– Будь по-твоему, дорогой, – ответила Амелия, – мне не под силу спорить с тобой о таких вещах. Тебе лучше об этом судить, и я буду всегда подчиняться твоему мнению, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, будто ты способен на какой-нибудь жестокий поступок.

Затем Амелия занялась детьми, а Бут отправился на розыски преступницы.

Глава 6

Сцена в трагическом роде

Прошло совсем немного времени после ухода Бута, как раздался оглушительный стук в дверь их дома и в комнату, где находилась Амелия с детьми, вбежала женщина, задыхающаяся, с мертвенно-бледным лицом, напоминавшая скорее привидение.

Амелия не сразу узнала в ней миссис Аткинсон: та была настолько на себя непохожа, что в первую минуту после ее появления трудно было об этом догадаться. Глаза у нее ввалились, волосы были растрепаны, одежда в полном беспорядке и все черты ее лица свидетельствовали о крайнем смятении.

Амелия была потрясена этим зрелищем, а ее маленькая дочурка и совсем перепугалась; мальчуган же, который тотчас узнал гостью, воскликнул, подбежав к Амелии:

– Смотри-ка, мама, что это с бедной миссис Аткинсон?

Сама же миссис Аткинсон, как только она обрела дар речи, воскликнула:

– О, миссис Бут, я самая несчастная женщина на свете… Я потеряла лучшего из мужей!

– Боже милосердный! Сударыня, скажите, что случилось? – вскричала Амелия и на лице ее изобразилось сострадание, явно свидетельствовавшее о том, что она мгновенно забыла о происшедшей между ними ссоре.

– О, миссис Бут, – простонала миссис Аткинсон, – боюсь, мой муж уже не жилец: доктор говорит, что надежды на его выздоровление почти нет. Ах, сударыня, как бы я ни была перед вами виновата, я знаю, вы простите меня и посочувствуете моему горю. Что и говорить, я сурово наказана: ведь нынешним несчастьем я обязана этой проклятой истории.

– Поверьте, сударыня, – откликнулась Амелия, – я от всей души сочувствую вашему горю! Но скажите мне, ради Бога, что же все-таки стряслось с сержантом?

– О, сударыня, – продолжала гостья, – у меня есть все основания опасаться, что он не выживет. Доктор почти отчаялся спасти его… Он говорит, что уже теряет надежду. О, сударыня, в тот самый вечер, когда между нами произошла та роковая ссора, мой капитан принял ее так близко к сердцу, что всю ночь не ложился спать и выпил целую бутылку коньяка. Он сказал, что хотел наложить на себя руки, ибо ничто на свете не могло бы его так огорчить, как даже самая малая размолвка между вами и мной. От огорчения и от выпитого у него началась ужасная лихорадка. Такая, что когда я возвратилась от милорда… (разумеется, я пошла к нему и все уладила… ваша репутация, сударыня, теперь вне опасности)… так вот, когда я возвратилась домой, я застала несчастного в припадке полного отчаяния и исступления; в этом состоянии он пребывал очень долго и только час тому назад вполне пришел в себя; но теперь он говорит, что, конечно, умрет, и заклинает Богом позволить ему перед тем увидеть вас. Не будете ли вы, сударыня., не будете ли вы так добры исполнить желание моего бедного капитана? Примите в соображение, что это просьба умирающего и что ни он, ни я никогда больше не попросим вас о новой милости. Он говорит, ему необходимо сказать вам что-то такое, о чем он никому другому сказать не может, и что он не сможет спокойно умереть, если не повидает вас.

– Поверьте, сударыня, – воскликнула Амелия, – я бесконечно опечалена тем, что вы мне рассказали. Я знала бедного сержанта с самого его детства и всегда была к нему привязана, так как считаю его одним из добрейших и честнейших людей на свете. Без сомнения, если бы я могла хоть чем-нибудь помочь… но какая польза будет ему оттого, что я приду?

– Самая большая на свете! Если бы вы только знали, как горячо он меня умолял, как его несчастное разбитое сердце жаждет вас увидеть, вы бы не стали отказываться.

– Помилуйте, так ведь я и не ответила вам решительным отказом, – возразила Амелия. – Значит, он хочет сказать мне что-то важное и без этого не сможет спокойно умереть! Он так и сказал, миссис Аткинсон?

– Клянусь честью, именно так, – подтвердила та, – и намного больше, чем я вам пересказала.

– Хорошо, я пойду с вами, – решила Амелия. – Понятия не имею, о чем речь, но пойду.

Миссис Аткинсон излила в ответ тысячу благодарностей и благословений, а затем, овладев рукой Амелии и пылко целуя ее, воскликнула:

– Как я могла дойти до такой безрассудной ярости, чтобы поссориться с таким созданием?

Амелия ответила, что уже простила и забыла все, после чего, позвав хозяйку и попросив ее присмотреть за детьми, постаралась, насколько могла, поприличнее одеться и отправилась вместе с миссис Аткинсон.

Когда они пришли, миссис Аткинсон сказала, что она сначала пойдет к капитану одна и предупредит его, иначе вызванное неожиданным приходом Амелии потрясение может возыметь роковые последствия. Оставив поэтому Амелию в гостиной, миссис Аткинсон поднялась наверх.

Лишь только несчастный Аткинсон услыхал, что Амелия здесь, лицо его, несмотря на крайнюю слабость и плачевное состояние, озарилось необычайной радостью, и тогда жена сразу же привела к нему Амелию.

Аткинсон напряг все силы, чтобы поблагодарить гостью за доброту к умирающему (так он сказал о себе). Он заверил ее, что не осмелился бы причинять ей подобное беспокойство, если бы не должен был сообщить нечто, по его мнению, очень важное, чего он не может сказать никому другому. Затем он попросил жену подать ему небольшую шкатулку, ключ от которой всегда носил при себе, после чего попросил жену выйти на несколько минут из комнаты, причем ни миссис Аткинсон, ни Амелия не выразили по этому поводу ни тени неудовольствия.

Оставшись наедине с Амелией, он произнес следующее:

– Сейчас я в последний раз, сударыня, могу взглянуть на… простите меня, сударыня, я никогда больше не нанесу вам оскорбления.

Тут он вновь откинулся на постели, и глаза его наполнились слезами.

– Почему вы так боитесь оскорбить меня, Джо? – спросила Амелия. – Я уверена, вы никогда в жизни намеренно не оскорбили меня.

– Конечно, нет сударыня, – ответил он. – Да я бы тысячу раз умер прежде, чем решился бы на это. Но… у меня не хватает духу выговорить… и все-таки я должен сказать. Вам, конечно, невозможно простить меня, но все-таки, может быть, раз я умираю и никогда больше вас не увижу… конечно, останься я в живых после того, что вы узнаете, я бы никогда больше не посмел посмотреть вам в глаза; и все же, сударыня, мысль о том, что я никогда больше вас не увижу, – горше для меня, чем тысячи смертей.

– Мне, мистер Аткинсон, – воскликнула Амелия, вся вспыхнув и потупившись, – конечно же, не подобает слушать от вас подобные речи… Если вы хотите мне что-то сообщить, говорите прямо и не бойтесь, что я на вас рассержусь: мне кажется, я могу обещать вам простить что угодно, что бы вы ни сотворили.

– Так знайте же, сударыня, – проговорил Аткинсон, – в этой шкатулке хранится ваш портрет; я украл его, когда мне было восемнадцать лет и с тех пор с ним не расставался. Он оправлен золотом и тремя бриллиантами, но все же я могу, не покривив душой, сказать вам, что украл его не ради золота и этих бриллиантов… а ради лица, которое, будь я повелителем вселенной, и тогда бы…

– Мне не подобает это слышать, – прервала его Амелия. – Успокойтесь, Джо, и не думайте больше об этом. Не сомневайтесь, я искренне и от всей души прощаю вас. А теперь, прошу вас, успокойтесь и позвольте мне позвать вашу жену.

– Но только сперва, сударыня, позвольте мне попросить вас об одной милости, – воскликнул он, – подумайте, ведь это последняя моя просьба и тогда я умру с миром… позвольте мне перед тем как умереть, поцеловать вашу руку.

– Что ж, будь по-вашему, – проговорила Амелия, – право, я сама не знаю, что делаю… ну, так и быть…

С этими словами она непринужденно протянула ему руку, которую он бережно поднес к губам и, тут же отпустив ее, откинулся на постели.

Амелия тотчас позвала миссис Аткинсон, которая, впрочем, все это время находилась поблизости, а точнее сказать, дожидалась прямо за дверью. Сама же она поспешила вниз по лестнице, попросила дать ей стакан воды и, выпив его, упала в кресло, и слезы сострадания к несчастному, с которым она только что простилась, обильно потекли из ее глаз.

Сказать по правде, нисколько не пороча тем целомудрие Амелии, сердце ее, которое с неколебимой твердостью противостояло всем попыткам победить его с помощью титула и пышного наряда, богатства и лести и которое нельзя было купить за все земные блага, было все же несколько растрогано столь бесхитростным, искренним, скромным, непреднамеренным, деликатным и возвышенным чувством этого бедного, застенчивого деревенского парня; против своей воли она почувствовала к нему на мгновенье нежность и участие, которые, узнай о них Бут, возможно, вызвали бы у него неудовольствие.

Просидев некоторое время в гостиной и видя, что миссис Аткинсон все не спускается вниз (да и могла ли она покинуть мужа в таком состоянии), Амелия оставила ей у служанки записку, в которой выражала готовность помочь всем, что только в ее силах, после чего ушла в таком душевном смятении, какого никогда прежде не испытывала и которое должно было бы испытывать при таких трогательных и деликатных обстоятельствах любое целомудренное сердце, если только оно не высечено из мрамора.

Глава 7, в которой мистеру Буту довелось испытать не одно приключение

Более двух часов продолжал свои розыски Бут, пока, наконец, не увидел юную особу в видавшем виды шелковом платье: выйдя из лавки на Монмут-стрит,[370] она села в наемную карету. Несмотря на ее наряд, Бут сразу же узнал в этой особе маленькую Бетти.

Он тотчас закричал: «Держите вора! Остановите карету!», и в результате мисс Бетти была тут же задержана в своей колымаге и, мгновение спустя, оказалась в руках Бута и его мирмидонян.[371]

Как только девочка увидела перед собой хозяина, сознание вины сокрушило ее и, будучи еще слишком неопытной преступницей, она сразу же во всем призналась.

После этого ее препроводили к мировому судье, где при обыске у нее обнаружили четыре шиллинга и шесть пенсов наличными, а также шелковое платье, которое, конечно, вполне сгодилось бы для лоскутного ряда[372] и едва ли стоило даже фартинг, хотя честный лавочник с Монмут-стрит сбыл его простодушной девчонке за крону.

Во время допроса, учиненного ей судьей, девочка отвечала так:

– Конечно, сударь, я, если вашей милости угодно знать, очень даже жалею о том, что сделала; и это уж точно, если вы, ваша честь, хотите знать, что не иначе, милорд, как сам дьявол меня на это толкнул, потому что, если уж вы, ваше величество, хотите знать, то я за всю свою жизнь до сегодняшнего дня, это уж точно, так же мало об этом думала, как о своем смертном часе, но, конечно, сударь, если вашей милости угодно знать…

Она долго еще говорила в том же духе, пока судья не прервал ее и не потребовал, чтобы она перечислила все украденное добро и сказала, куда она его дела.

– Да я, если уж вашему величеству угодно знать, – отвечала она, – только всего и взяла-то, что две ночные рубахи хозяйки, которые отдала в заклад за пять шиллингов, а их я уплатила за это платье, которое сейчас на мне, а что касается денег, которые были у меня в кармане, то тут все до последнего фартинга – мое. Я, конечно, собиралась возвратить эти две рубахи хозяйке как только сумею раздобыть денег, чтобы выкупить их.

Девочка рассказала им, где живет тот самый процентщик, и судья послал к нему с требованием явиться с этими рубахами; что тот, не прекословя, сразу же исполнил, ибо прекрасно понимал – в случае отказа последовало бы предписание произвести в его доме обыск.

Достаточно было взглянуть на эти рубахи, за которые честный процентщик ссудил девочку пятью шиллингами, как тотчас стало ясно, что настоящая им цена – более тридцати, а новые они стоили, конечно, еще намного больше, – следственно, не могло быть ни малейшего сомнения в том, что ни по своей цене, ни по размеру они никак не могли принадлежать этой девочке. Бут не мог сдержать своего возмущения действиями процентщика:

– Надеюсь, сударь, – сказал он, обратясь к судье, – для подобных мошенников тоже существуют какие-то меры наказания: он же, вне сомнения, знал, что вещи эти – краденые.[373] Лавчонки этих плутов поистине можно назвать источниками воровства, – ведь занимаясь скупкой всякого добра, эти обманщики тем самым нередко толкают людей на воровство и поэтому заслуживают точно такого же, если даже не более сурового, наказания, как сами воры.

Процентщик клялся, что он ни в чем не повинен и что он этих рубах в заклад не принимал. И надобно заметить, так оно и было, поскольку по всегдашнему своему обыкновению шмыгнул в этот момент во внутреннее помещение, как всегда предпочитал поступать в таких случаях, предоставив совершить эту сделку своему помощнику – несмышленому мальчику; с помощью такой уловки он много лет безнаказанно занимался скупкой краденых вещей и дважды был оправдан в Олд Бейли, хотя это жульничество было всем очевидно.

Судья уже собирался было произнести свой приговор, но тут девочка упала перед ним на колени и, заливаясь слезами, стала умолять о прощении.

– Бетти, – воскликнул Бут, – ей же Богу, ты не заслуживаешь прощения: ведь ты прекрасно знаешь, по какой причине ты даже и мысли не должна была допустить о том, чтобы обворовать свою госпожу, да еще в такое время. А еще больше усугубляет твою вину то, что ты обворовала самую лучшую и добрую госпожу на свете. Более того, ты не только повинна в преступлении, но вдобавок еще и в преступном злоупотреблении доверием, потому что, как тебе прекрасно известно, все имущество твоей госпожи было доверено тебе.

Случилось так, что на сей раз, по чрезвычайно редкостному стечению обстоятельств, судья, рассматривавший это дело, действительно разбирался в законах, а посему, обратясь к Буту, он сказал:

– Так вы утверждаете, сударь, что рубахи были доверены этой девочке?

– Да, сударь, – подтвердил Бут, – ей было доверено все.

– А готовы ли вы подтвердить под присягой, что украденные вещи стоят сорок шиллингов? – спросил судья.

– Конечно, нет, сударь, – ответил Бут, – я даже не берусь утверждать, что обе они стоят тридцать.

– Что ж, в таком случае девочку нельзя обвинить в преступлении.

– То есть, как это, сударь, разве она не злоупотребила доверием и разве злоупотребление доверием не есть преступление – и к тому же самое тяжкое?

– Нет, сударь, – ответил судья, – согласно нашим законам злоупотребление доверием не является преступлением, кроме тех случаев, когда в этом повинен слуга, но тогда, согласно постановлению парламента, украденные вещи должны стоить не менее сорока шиллингов.[374]

– Тогда выходит, что слуга, – воскликнул Бут, – может, когда ему только заблагорассудится, ограбить своего хозяина на тридцать девять шиллингов и его нельзя за это наказать?

– Если эти вещи находились под его присмотром – нельзя, – сказал судья.

– Прошу прощения, сударь, – заметил Бут, – я нисколько не сомневаюсь в справедливости ваших слов, но только согласитесь, что это довольно-таки странный закон.

– И я, возможно, того же мнения, заметил судья, – но только в мои обязанности не входит устанавливать или исправлять законы. Мое дело лишь исполнить их. Так вот, если дело обстоит так, как вы только что сказали, я обязан отпустить девочку.

– Надеюсь, вы накажете процентщика, – воскликнул Бут.

– Позвольте, – возразил судья, – если я освобождаю девочку, то точно так же должен освободить и процентщика: ведь если вещи не украдены, значит и он не может быть виновен в приобретении заведомо украденного. Да и кроме того, что касается его преступления, то, признаться, я уже устал вчинять иск по такого рода делам: судье приходится преодолевать столько препятствий, что почти невозможно наказать хоть кого-нибудь из виновных. И уж если хотите знать мое откровенное мнение, то существующие у нас на сей счет законы и принятое судопроизводство таковы, что, пожалуй, можно прийти к выводу, будто они предназначены не столько для наказания мошенников, сколько для их защиты.

На том, собственно, судебное расследование и завершилось; вор и скупщик краденого отправились по своим делам, а Бут поспешил к жене.

По дороге домой ему встретилась дама в портшезе; увидя его, она велела носильщикам немедленно остановиться и, выйдя из портшеза, устремилась прямо к нему со словами:

– Так-то вы, мистер Бут, держите данное мне слово!

Дама эта оказалась не кем иным, как мисс Мэтьюз, а под данным ей словом она подразумевала полученное ею на маскараде обещание навестить ее через день или два; собирался ли Бут и в самом деле выполнить это обещание, сказать не берусь, однако многочисленные беды, выпавшие вслед за тем на его долю, настолько вывели его из равновесия, что он совершенно о нем забыл.

Бут, впрочем, был слишком разумен и слишком благовоспитан, чтобы, оправдываясь перед дамой, сослаться на свою забывчивость, однако никакого другого объяснения он тоже не мог придумать. Пока он пребывал в нерешительности и стоял перед нею с не слишком глубокомысленным видом, мисс Мэтьюз сказала:

– Что ж, сударь, поскольку, судя по вашему смущению, вы еще сохранили некоторую учтивость, я готова простить вас, но лишь при одном условии, что вы поужинаете со мной сегодня вечером. Если же вы обманете меня и на этот раз, тогда берегитесь мести оскорбленной женщины, – и тут она поклялась самой ужасной клятвой, что в противном случае пожалуется его жене. – Я уверена, у нее достанет благородства отнестись ко мне беспристрастно. И хотя моя первая попытка объясниться с ней потерпела неудачу, я, можете не сомневаться, уж позабочусь о том, чтобы это не случилось во второй раз.

Бут спросил, о какой первой попытке идет речь, и услышал в ответ, что она уже однажды посылала его жене письмо, в котором рассказала, как недостойно он с ней поступил, но рада, что письмо не дошло тогда до адресата. Затем мисс Мэтьюз вновь поклялась, что, если он и на этот раз ее обманет, она уж позаботится о том, чтобы письмо не затерялось.

Эта угроза по ее расчетам должна была вернее всего устрашить беднягу Бута, и она, конечно, не ошиблась, ибо никакой другой опасностью и никаким другим способом было бы, я полагаю, невозможно заставить его не то, чтобы уступить, но хотя бы поколебаться в этом вопросе. Тем не менее, с помощью этой угрозы она сумела настоять на своем, и Бут дал ей частное слово, что придет к ней в назначенный час. На прощание мисс Мэтьюз пожала ему руку и, улыбаясь, направилась к портшезу.

Однако, хотя у нее были основания радоваться тому, что она все-таки добилась от него обещания, Бут был отнюдь не в восторге оттого, что ему пришлось уступить. Возможные последствия этой встречи вызывали у него, разумеется, ужас, но поскольку дама столь явно рассчитывала именно на них, он твердо решил от них уклониться. В конце концов Бут принял следующее решение: он явится к мисс Мэтьюз, как обещал, и своими доводами постарается убедить ее, что только соображения чести вынуждают его прекратить дальнейшее знакомство с ней. Если же ему это не удастся и она будет упорствовать в своей угрозе сообщить обо всем его жене, он решил, что в таком случае, как бы это ни было для него мучительно, он сам чистосердечно расскажет обо всем Амелии, не сомневаясь, что она по доброте своей наверняка его простит.

Глава 8, в которой Амелия предстает скорее прелестной, нежели веселой

Мы возвратимся теперь к Амелии, которую оставили в тот момент, когда она ушла от миссис Аткинсон, охваченная душевным смятением.

Хотя она вместе с миссис Аткинсон уже прошлась по улице в весьма неподобающей для того одежде, но теперь ей не хотелось, тем более в одиночку, возвращаться в таком виде. Да и чувствовала она себя сейчас так, что едва держалась на ногах: состояние несчастного Аткинсона взволновало ее участливое сердце, и глаза ее были полны слез.

Кроме того, ей пришло в голову, что у нее сейчас ни в кармане, ни дома нет ни единого шиллинга, чтобы купить еду для себя и семьи. Она решила поэтому прежде всего отправиться к тому самому процентщику, у которого она была уже накануне, и заложить свой портрет, сколько бы ей за него не дали. Наняв портшез, она тотчас привела свой план в исполнение.

Золотую рамку, в которую был вставлен портрет, вместе с окружавшими его брильянтами, процентщик оценил в девять гиней. Самое прелестное на свете лицо, как не представляющее особой цены, было заложено в придачу – такова нередко судьба красоты.

Возвратясь домой, Амелия нашла письмо миссис Аткинсон:

«ЛЮБЕЗНЕЙШАЯ СУДАРЫНЯ,

зная Вашу доброту, я сочла своим долгом незамедлительно уведомить Вас о счастливой перемене в моих делах после Вашего ухода. Доктор, вторично навестивший моего мужа, заверил меня, что капитан поправляется и уже вне опасности; и я в самом деле считаю, что ему с тех пор стало лучше. Надеюсь, я смогу вскоре прийти к Вам с лучшими новостями. Да благословит вас Господь, дорогая сударыня! Поверьте искренности

премного Вам обязанной, покорной и почтительной

слуги Вашей

Аткинсон».

Письмо это действительно очень обрадовало Амелию. Шел уже пятый час, и Амелия потеряла надежду на то, что Бут возвратится до наступления вечера. Она испекла поэтому несколько сладких пирожков для детей, а сама, удовольствовавшись одним ломтиком хлеба с маслом, стала готовить ужин мужу.

У капитана, надобно заметить, было два особенно любимых блюда и, хотя непритязательность его вкусов может внушить немалое презрение к нему со стороны некоторых моих читателей, я все же рискну их назвать: курица в яичном соусе и бульон из баранины; все это Амелия немедленно купила.

Едва часы пробили семь, эта добрейшая женщина спустилась на кухню и пустила в ход все свои таланты в поварском искусстве, а она была в этом деле мастерица, как, впрочем, и в любых других домашних обязанностях, от самых высоких до самых низких: равным образом ни одна женщина не могла бы с таким вкусом украсить гостиную, как Амелия; впрочем, она сама могла бы, как едва ли какая-нибудь другая представительница ее пола, служить украшением любой гостиной. И уж если я осмелюсь сказать правду, едва ли это прелестное существо могло предстать в более привлекательном виде, чем когда она, окруженная играющими малышами, готовила ужин супругу.

В половине восьмого мясо было почти готово, а стол опрятно накрыт к ужину (все необходимое Амелия заняла у хозяйки). Ее начинало уже беспокоить столь долгое отсутствие Бута, когда неожиданный стук в дверь заставил ее радостно воскликнуть: «Ну, вот, дорогие, вот и папа пришел!» Она попросила мужа подняться в столовую и сказала, что через минуту присоединится к нему. Ей хотелось особенно порадовать его приятным сюрпризом – двумя любимыми его блюдами. Она опять спустилась на кухню, где служанка хозяйки вызвалась сама подать им обед, и тогда Амелия вместе с детьми возвратилась к Буту.

Он коротко пересказал жене, чем кончились его попытки разыскать и наказать их служанку, на что Амелия почти ничего не ответила и только спросила, обедал ли он? Бут ответил, что за целый день не имел во рту ни крошки.

– Вот и прекрасно, дорогой, – обрадовалась Амелия, – я ваша подруга по несчастью, но тем большее удовольствие мы с вами получим сейчас от ужина, ведь я словно предчувствовала, что так оно и выйдет, и потому кое-что для вас приготовила; кроме того, у меня есть еще и бутылка вина, а в придачу, мой дорогой Билл, вам предлагается чистая скатерть и веселое лицо. У меня и в самом деле сегодня вечером необычайно хорошее настроение, и я дала детям обещание, которое вы должны подтвердить: я обещала, что позволю им на этот раз побыть вечером с вами и вместе поужинать. Да не будьте вы так серьезны, выбросьте из головы тревожные мысли; у меня есть для вас подарок… а как он мне достался, не имеет значения, – с этими словами Амелия вручила Буту восемь гиней и воскликнула. – Ну, пожалуйста, дорогой Билли, развеселитесь… судьба еще переменится к нам… будем, по крайней мере, счастливы хотя бы этот вечер. Поверьте, радости многих женщин за всю жизнь не сравнятся с моим счастьем, если у вас будет сегодня вечером хорошее настроение.

Бут глубоко вздохнул и проговорил:

– Как я несчастлив, дорогая, что не могу нынче вечером поужинать вместе с вами.

Подобно тому, как в чарующие июньские дни, когда на небе ни облачка и лик природы сверкает приветливой улыбкой, черная туча находит вдруг на небосклон, застит собой солнце и все вокруг заволакивается ужасным непроглядным мраком, так и на лице Амелии радость, только что озарявшая каждую ее черту, мгновенно померкла, сиянье ее глаз погасло, и малютки амуры, только что игравшие и резвившиеся на ее ланитах, понурили головки; дрогнувшим голосом она слабо переспросила:

– Не можете сегодня вечером поужинать со мной, дорогой?

– Увы, дорогая моя, не могу, – ответил Бут. – Вряд ли надобно объяснять вам, насколько это мне самому тягостно: я и сам не меньше вашего огорчен, но я уже приглашен на ужин в другом месте. Я даю слово чести, что непременно приду, и, кроме того, это связано с очень важным делом.

– Дорогой мой, я больше ни о чем вас не спрашиваю, – сказала Амелия. – Я уверена, что будь на то ваша воля, вы не отказались бы поужинать со мой. Признаюсь, сегодня вечером это особенно для меня огорчительно, потому что я настроилась на радужный лад, но, если на то имеются причины, достаточно веские для вас, они должны быть столь же вескими и для меня.

Похвалив жену за уступчивость, Бут осведомился затем, с какой целью она решила вручить ему деньги и откуда они у нее.

– Дорогой мой, – ответила Амелия, – никакой другой цели, кроме как отдать их вам, у меня не было, вот и все. А каким образом они у меня оказались, это, как вы знаете, Билли, не так уж и важно. Вам ведь прекрасно известно, что я не прибегла для этого к средствам, которые были бы вам не по душе, и, возможно, когда-нибудь в другой раз я смогу вам все рассказать.

Бут не стал больше допытываться, но возвратил деньги Амелии и настоял на том, чтобы она взяла все, кроме одной гинеи, заверив ее, что надежнее казначея ему не найти; он пообещал ей сделать все от него зависящее, чтобы пораньше возвратиться домой, и сказал, что надеется вернуться не позже, чем через полтора часа.

Когда Бут ушел, бедная огорченная Амелия села ужинать с детьми, обществом которых ей пришлось утешаться в отсутствие мужа.

Глава 9

Крайне трагическая сцена

Часы уже пробили одиннадцать, и Амелия как раз собиралась укладывать детей спать, когда в дверь с улицы кто-то постучал, и тут ее мальчуган воскликнул: «Мама, эта папа пришел; позволь мне остаться, я хочу увидеть его перед тем, как лягу». Получить разрешение на это было совсем нетрудно, ибо Амелия опрометью побежала вниз, обрадованная добротой мужа, так быстро возвратившегося домой, хотя он и задержался уже на полчаса против обещанного.

Но бедняжку Амелию и на этот раз ожидало разочарование, потому что она увидела в дверях не мужа, а слугу, вручившего ей письмо для Бута. Она тотчас поднялась наверх и сказала сыну: «Дорогой мой, то не папа, но, надеюсь, приходивший человек принес нам какие-нибудь добрые вести». Ведь Бут говорил ей, что с часу на час надеется получить известие от влиятельного лица и просил ее распечатать любое письмо, которое будет доставлено в его отсутствие, поэтому Амелия открыла письмо и прочитала в нем следующее:

«СУДАРЬ,

после того, что между нами произошло, мне остается лишь уведомить Вас, что мне известно о Вашем сегодняшнем ужине наедине с мисс Мэтьюз; это обстоятельство в достаточной мере изобличает Вас, избавляя меня от необходимости приводить еще какие-либо доказательства, и послужит прекрасным объяснением моему желанию иметь честь встретиться с Вами завтра в Гайд-Парке в шесть часов утра. Уж не взыщите, но я принужден еще раз напомнить Вам, сколь непростительно подобное поведение для такого человека, как Вы, обладающего столь бесценным алмазом в лице Вашей супруги.

Ваш и прочее,

Т. Джеймс.

О пистолетах не извольте беспокоиться, я их принесу».

Трудно описать охватившее Амелию душевное смятение, когда она прочитала это письмо. Она бросилась в кресло и сделалась бледна, как смерть; ее била такая дрожь, что у нее едва хватило сил распечатать бутылку с вином, которую она сохранила нетронутой для мужа, и выпить стакан.

Ее маленький сынишка, заметив происшедшую с матерью странную перемену, подбежал к ней и воскликнул:

– Мамочка, дорогая, что с тобой? Ты плохо выглядишь. Я надеюсь, с бедным папой ничего не случилось. Ведь не мог же этот гадкий человек опять увести его от нас?

– Нет, дитя мое, не тревожься… ничего не случилось, – ответила Амелия и тут хлынувшие потоком слезы принесли ей облегчение, однако вызвали следом не менее обильный поток слез у детей.

Взглянув на них с нежностью, Амелия проговорила:

– Нет, это уже слишком, это свыше моих сил! Зачем только я произвела на свет этих несчастных малюток? За что этим невинным крошкам выпала такая судьба? – Она обхватила их обоих руками, и они приникли к ее коленям. – Ах, детки мои, детки мои, простите меня, ненаглядные! Простите меня за то, что я обрекла вас на жизнь в таком мире, как этот! Вы погибли! Мои дети погибли!

– Как это погибли, мама? Мы с сестрой ничего не боимся! Не убивайся так из-за нас… мы с ней оба здоровы, в самом деле здоровы. Скажи нам, пожалуйста, лучше другое. Я ведь вижу, это с нашим папой что-то случилось.

– Не говори мне больше о нем, – вскричала Амелия. – Твой папа… да, твой папа плохой человек… ему ни до кого из нас нет дела. О, Господи, неужели это и есть тот счастливый вечер, о котором я так мечтала.

При этих словах она в смертельной муке обняла обоих детей. Как раз в эту минуту в комнату вошла служанка хозяйки с письмом, переданным ей посыльным; читатель едва ли удивится тому, что Амелия даже не слыхала, как он пришел: при нынешнем ее состоянии это было немудрено.

Войдя в комнату и застав Амелию в столь плачевном положении, служанка воскликнула: «Боже милосердный, сударыня, что с вами?» Амелия, несколько справившись с собой, после того как дала волю обуревавшим ее чувствам, вскочила со словами:

– Ничего, миссис Сьюзен… ничего особенного. У меня бывают иногда такие приступы, но теперь все уже позади. Ну, полно вам, дорогие малютки, мне уже лучше, в самом деле лучше. А теперь вам пора в постель. Миссис Сьюзен будет так добра, что уложит вас спать.

– Но почему папа не любит нас? – воскликнул мальчуган. – Ведь никто из нас не сделал ему ничего плохого.

Этот простодушный вопрос ребенка причинил Амелии такую боль, что лишь ценой крайних усилий ей удалось предотвратить еще один приступ. Тем не менее, она осушила вторую чашу вина: ибо для нее – самой воздержанной из женщин, которая никогда в жизни не выпила более трех рюмок кряду, это была именно чаша. Она выпила ее за здоровье своих детей и вскоре нашла в себе силы так приласкать и утешить их, что они безропотно последовали за миссис Сьюзен.

Служанка была поначалу настолько потрясена представившимся ей печальным зрелищем, действительно ужасным, что совсем забыла о письме, которое продолжала держать в руке. Но выходя, она вспомнила о нем и отдала его Амелии, которая распечатала его, как только осталась одна, и прочла в нем следующее:

«ЛЮБОВЬ МОЯ, ДОРОГАЯ, БЕСЦЕННАЯ,

я пишу эти строки в доме того самого судебного пристава, у которого уже раз побывал и куда меня вновь препроводили по иску негодяя Трента. К несчастью, у меня есть основания считать, что всем случившимся (то есть тем, что произошло сегодня вечером) я обязан собственной безрассудной попытке утаить кое-что от Вас. О, дорогая моя, если бы у меня достало решимости сознаться перед Вами в своем проступке, Ваше прощение, я убежден, стоило бы мне только нескольких минут стыда, и я был бы сейчас счастлив в Ваших объятиях. Какой непростительной глупостью с моей стороны было уйти из дома по такой причине и прибавить к прежней своей вине перед Вами новую! И все же, клянусь Богом, это проступок иного рода, ибо тот, прежний проступок я не совершил снова и никогда не совершу. Если бы вы знали истинную причину, вынудившую меня сегодня вечером оставить Вас, то Вы, я думаю, не стали бы меня упрекать, а скорее пожалели. Да, уверен, что пожалели бы, если бы только знали каких угрызений совести стоило мне оставить Вас, чтобы пойти к самой недостойной, самой бесчестной… Об остальном, прошу Вас, догадайтесь сами… догадайтесь о преступлении, названием которого я не могу пятнать бумагу… но не считайте меня более виновным, чем на самом деле, или же, если это способно умерить Вашу досаду по поводу всего случившегося, вините меня, сколько вам угодно, и считайте хотя бы какое-то время недостойным Вас в такой же мере, в какой я сам себя считаю… У меня такая скверная бумага и перо, что я сомневаюсь, сумеете ли Вы разобрать эти строки; впрочем, я не совсем уверен, хочу ли я этого. Но вот это я постараюсь написать как можно более разборчиво: не падайте духом, любимая моя, и не теряйте надежды на лучшие времена. Завтра в Лондон должен приехать доктор Гаррисон, и я надеюсь, что он по доброте своей еще раз вызволит меня отсюда и что я смогу вскоре расплатиться с ним. Да благословит и хранит Вас Господь, любимая моя, вот о чем молится

неизменно любящий, нежный и отныне

верный супруг Ваш

У. Бут».

Амелия достаточно ясно поняла, о чем шла речь в этом не слишком вразумительном письме, которое в другое время доставило бы ей невыразимые муки, но при нынешних обстоятельствах явилось скорее целебным средством и смягчило ее страдания. Ее возмущение Бутом тоже постепенно пошло на убыль и было утишено тревогой по поводу случившейся с ним беды. Однако при всем том она провела ужасную бессонную ночь; ее нежная душа, раздираемая и взбудораженная самыми разными и противоречивыми чувствами, измученная сомнениями, блуждала в каких-то потемках, в которых перед ней возникали лишь призраки – один чудовищнее другого, а печальная будущность внушала ей безысходное отчаяние.

Книга двенадцатая

Глава 1, открывающая книгу весьма изысканной историей

Прежде чем возвратиться к несчастной супружеской паре, с которой мы расстались в конце предшествующей книги, представим нашему читателю более отрадную картину – веселое и счастливое семейство полковника Джеймса.

Убедившись в безуспешности своих попыток склонить Амелию принять приглашение, послушно и любезно переданное ею по желанию полковника, миссис Джеймс вернулась домой и поведала мужу о неудаче своей дипломатической миссии; по правде сказать, она была раздосадована неудачей ничуть не меньше самого полковника, так как прониклась к Буту симпатией едва ли не более пылкой, нежели та, которую ее супруг питал к Амелии. Вот тут-то и кроется разгадка кое-каких происшествий, вероятно, несколько озадачивших читателя в предшествующих главах нашей истории, но нам тогда был недосуг дать на сей счет необходимые объяснения: добавим лишь, что именно ради мистера Бута миссис Джеймс позаботилась переменить свой костюм во время маскарада.

Однако, к своему счастью, миссис Джеймс никогда не заходила в таких увлечениях слишком далеко, а посему ей не составило особого труда себя пересилить; не встретив со стороны Бута ни малейшего поощрения, она вскоре отступила перед натиском миссис Мэтьюз и с тех пор едва ли и вспоминала о своем увлечении, пока посягательства мужа на Амелию не оживили ее желаний; чувство к Буту оказалось столь сильным, что вызвало у нее острейшую ненависть к Амелии, которую она теперь честила перед полковником, не стесняясь в выражениях, особенно негодуя по поводу ее бедности и наглости (именно так она именовала отказ Амелии принять приглашение).

Увидя, что у него в ближайшем будущем нет никакой надежды овладеть своей новой возлюбленной, полковник, как то и подобает человеку осмотрительному и благоразумному, направил свои помыслы на то, чтобы сохранить за собой прежнюю. Судя по рассказам жены о поведении пастушки на маскараде, и в особенности о предпочтении выказанном ею Буту, он почти не сомневался в том, что это была никто иная, как мисс Мэтьюз. Полковник принял поэтому решение следить за каждым ее шагом в надежде, что ему удастся разоблачить любовную связь Бута с ней. Будучи все еще неравнодушным к упомянутой даме, он преследовал и другую цель: ему представился бы тогда прекрасный повод для ссоры с Бутом, который, продолжая эту любовную интригу, нарушал данное им полковнику слово чести. Полковник всей душой возненавидел теперь беднягу Бута по той же самой причине, по какой миссис Джеймс преисполнилась враждебностью к Амелии.

Полковник прибегнул поэтому к услугам сводника самого худшего разбора, поручив ему наблюдать за квартирой мисс Мэтьюз, и в случае, если туда наведается Бут (которого этот соглядатай знал в лицо), немедля его уведомить.

Соглядатай рьяно исполнял данное ему поручение и, удостоверясь накануне вечером в том, в чем так жаждал убедиться нанявший его полковник, тотчас доложил ему об этом.

По получении известия, полковник сразу же отправил Буту короткую записку, с содержанием которой мы уже знакомы. Он намеренно велел доставить эту записку не мисс Мэтьюз, а Бутам с расчетом, что все произойдет именно так, как оно и случилось. Он поступил так отнюдь не потому, что был трусливым задирой и надеялся при подобном обороте дела избежать дуэли; нет – он желал унизить Бута в глазах любящей и почитающей его Амелии и одновременно возвыситься в ее мнении, представ в роли ее защитника. Именно с этой целью письмо завершалось комплиментом Амелии. В целом же полковник рассудил, что, если письмо распечатает сам Бут, он несомненно явится завтра утром к назначенному времени, если же случится так, что письмо еще до возвращения Бута домой откроет его жена, оно произведет на нее именно указанное выще впечатление; что же касается предстоящего поединка с Бутом, то Амелия все равно не в силах будет ему помешать.

Случилось однако так, что сводник, предупредивший полковника, услуживал не только ему одному. Среди прочих его клиентов был и достойный мистер Трент, для которого он тоже частенько выполнял поручения того же свойства. Нанимали его для подобных услуг и самому милорду, под началом вышеназванного Трента; именно этот лазутчик помог вышеназванному Тренту выследить Бута и его жену, когда они отправились в оперу на маскарад.

Вот этот-то подначальный сводник, явившись накануне утром к Тренту, застал у него судебного пристава, которого Трент вызвал с тем, чтобы поручить ему арестовать Бута; пристав ответствовал, что дело это очень непростое, так как, насколько ему известно, едва ли во всей Англии сыщется другой такой пугливый петушок. Тут сводник рассказал Тренту о полученном им от полковника Джеймса поручении, и Трент велел своднику, как только тот выследит Бута, ни минуты не медля, сообщить о его местонахождении приставу; шпион ответил согласием и, как видим, свое обещание выполнил.

Получив соответствующее уведомление, пристав незамедлительно отправился в пивную, где и занял наблюдательный пункт на расстоянии трех домов от квартиры мисс Мэтьюз; к несчастью для бедняги Бута пристав подоспел туда буквально за несколько минут до того, как Бут вышел от этой дамы, чтобы возвратиться домой.

Вот, пожалуй, и все те обстоятельства, которые мы считали необходимым пояснить нашему читателю не только потому, что это в немалой степени будет способствовать лучшему пониманию нашей истории, но также и потому, что для сметливого читателя нет задачи более увлекательной, нежели следить за мелкими и почти неприметными звеньями в любой цепи событий, ибо именно они влекут за собой все далеко идущие последствия в этом мире. А теперь продолжим нашу историю в следующей главе.

Глава 2, в которой Амелия навещает своего мужа

После долгих тревожных раздумий, тешась по временам мыслью, что ее муж не так уж и виноват, как ей показалось вначале, и что он сумеет привести веские доводы в свое оправдание (ибо сама она не столько могла, сколько хотела подыскать их), Амелия решилась все же отправиться в крепость судебного пристава. Поручив своих детей неусыпному надзору участливой хозяйки дома, она послала за наемной каретой и велела отвезти ее в Грейз-Инн Лейн.

Когда Амелия подъехала к дому пристава, она попросила провести ее к капитану, на что подошедшая к дверям жена пристава, которую необычайная красота просительницы и небрежность ее одежды навели на мысль, что перед ней не иначе как особа легкого поведения, грубо ответила: «Какой там еще капитан? Не знаю я здесь никаких капитанов». Дело в том, что эта любезная особа подобно леди Пурганте у Прайора была ярым врагом всех шлюх, а тем более смазливых, поскольку кое-кто из их числа, как она подозревала, делил с ней некую собственность, право на которую согласно закону принадлежало ей одной.

Амелия ответила, что ей достоверно известно: капитан Бут находится именно здесь. «Ну, если он здесь, – буркнула супруга пристава, – можете, если желаете, пройти на кухню: ему передадут, чтобы он туда к вам спустился, коли уж он вам зачем-то понадобился». Тут она не слишком внятно пробормотала что-то себе под нос, а в заключение более отчетливо сказала, что не содержит известного рода заведение.

Амелия, по невинности своей даже и не догадывавшаяся об истинной причине столь неприязненного отношения к ней со стороны этой любезной особы, испугалась и стала бояться, сама не зная чего. В конце концов, сделав над собой усилие, она, едва держась на ногах, стала спускаться в кухню, когда хозяйка осведомилась у нее.

– Так как же, сударыня, прикажете доложить о вас капитану?

– Прошу прощения, сударыня, – воскликнула Амелия, – я очень расстроена и забыла, что вы меня совсем не знаете… передайте, пожалуйста, капитану, что к нему пришла жена.

– А вы и в самом деле его жена? – вскричала миссис Пристав, заметно смягчаясь.

– Конечно, клянусь честью, – подтвердила Амелия.

– Ну, в таком случае вы можете, если вам угодно, подняться наверх, – объявила домоправительница. – Сохрани Господь, чтобы я разлучала мужа с женой! И сдается мне, сколько бы они не находились вместе – всегда будет мало. Но я ни за что не потерплю у себя в доме никакого непотребства и не допущу, чтобы уличные девки навещали здесь джентльменов.

Амелия ответила, что тем лучшего теперь о ней мнения; и действительно – в нынешнем своем душевном состоянии она так же пылко возмущалась порочными женщинами, как и добродетельная супруга пристава или же любая другая высоконравственная женщина.

Супруга пристава проводила Амелию наверх и, отперев дверь, за которой находился арестант, позвала: «Капитан, тут ваша жена пришла вас навестить». При этих словах Бут вскочил со стула, с восторгом привлек Амелию к себе и так долго не выпускал ее из своих объятий, что жена пристава, явившаяся невольной свидетельницей столь пламенной любви, начала сомневаться в правдивости слов Амелии. Однако она все же испытывала некоторое почтение к капитану, а посему, боясь допустить какую-нибудь оплошность, не стала вмешиваться, прикрыла за собой дверь и заперла ее на ключ.

Оставшись наедине с женой, Бут, усмиривший свой первый неистовый порыв восторга объятиями и поцелуями, воскликнул:

– Возможно ли, Амелия, возможно ли, что вы по доброте своей не погнушались навестить такого горемыку, как я, да еще в таком месте… или же вы пришли попрекнуть меня моей виной и бросить меня на погибель, которую я по всей справедливости заслужил?

– Неужели я так склонна донимать вас упреками? – спросила она кротко. – И давала ли я вам когда-нибудь повод думать, будто я способна бросить вас на погибель?

– Я далек от такой мысли, любимая моя, – промолвил Бут. – И все же простите чрезмерные опасения мучимого раскаянием грешника. Ваша доброта мне, конечно, известна, но вина моя так велика…

– Увы, мистер Бут, – возразила Амелия, – в чем состоит ваша вина, о которой вы сейчас говорите и о которой писали мне вчера вечером? Столь часто упоминая о ней, вы, без сомнения, хотите сказать мне больше… признаться во всем, чтобы у меня в душе не оставалось никаких подозрений, которые, возможно, в десять раз хуже правды.

– Согласны ли вы терпеливо меня выслушать?

– Конечно, – мгновенно откликнулась Амелия, – скажу вам больше – я приготовилась выслушать самое худшее; и, быть может, даже худшее не сравнится с мучающими меня опасениями.

Тогда Бут после новых просьб о прощении рассказал жене обо всем, что произошло между ним и мисс Мэтьюз с момента их первой встречи в тюрьме и кончая расставанием накануне вечером. Поскольку читателю все это уже известно, было бы скучно и непростительно вновь повторять это в его изложении. Бут рассказал также, как он старался скрыть от нее свой проступок и сколько ради этого претерпел. Именно с целью прекратить тяготившие его отношения, уверял Бут, он и отправился к мисс Мэтьюз вчера вечером, следствием чего был, как он самым торжественным образом заверил жену, решительный разрыв с этой особой.

По окончании рассказа Амелия, помолчав немного, сказала:

– Я верю каждому вашему слову, но не могу простить вам вину, в которой вы сейчас сознались, по одной-единственной причине: ведь я давно уже вам ее простила. И вот, дорогой мой, доказательство того, что я тоже умею хранить тайны.

С этими словами Амелия передала мужу письмо, полученное ею некоторое время тому назад от мисс Мэтьюз, то самое, которое ввиду неосведомленности о нем Бута мисс Мэтьюз сочла потерянным, поскольку отправила его с пенни-почтой. В этом письме, подписанном вымышленным именем, она уведомляла Амелию о неверности супруга и отзывалась о нем в самых оскорбительных выражениях, ставя ему, среди прочего, в вину вероломство и пренебрежительные отзывы о своей жене.

Никогда еще Амелия не представала перед Бутом в столь привлекательном и благородном свете, а его собственное недостойное поведение не выглядело в его глазах столь низким и жалким, как в эту минуту. Тем не менее, ознакомясь с содержанием письма, он с жаром стал уверять Амелию, что все сказанное о ней чистейшая ложь.

– Я и сама в этом убеждена, – сказала Амелия, – и ни за что на свете не заподозрила бы вас в чем-либо подобном. Поверьте, я почти и думать забыла об этом письме и только события вчерашнего вечера напомнили мне о нем; ведь я прекрасно поняла от кого оно, поскольку речь шла о том, сколь многим вы обязаны ей, а об этом вы и сами не раз говорили мне; я вполне отдавала себе отчет, в каком положении вы были, и не сердилась на вас; к тому же письмо и многие другие обстоятельства убедили меня в том, что вся эта история уже в прошлом.

Тут Бут разразился самыми безудержными изъявлениями обожания и восторга, какие только могло подсказать ему сердце, сопровождая их пылкими объятиями, на что Амелия отвечала с не меньшей нежностью, и глаза обоих были полны слез любви и радости. Их души были так переполнены счастьем, что оба на время и думать забыли, как ужасно их положение.

Однако это забвение длилось недолго. Амелия вновь вспомнила, что хотя сама она и вольна покинуть этот дом, когда ей заблагорассудится, однако не может увести с собой отсюда любимого мужа. Эта мысль больно пронзила ей нежное сердце, и она не в силах была удержаться от горестных восклицаний по поводу выпавшей им участи; однако заметив, какое впечатление ее слова произвели на Бута, она подавила горестные чувства, заставила себя улыбнуться и, собрав все свои душевные силы, выразила надежду на то, что их невзгодам вскоре наступит конец. Затем она спросила мужа, что ей следует предпринять и к кому обратиться, чтобы его вызволить?

– Вы, конечно, знаете, дорогая, – воскликнул Бут, – что доктор Гаррисон должен сегодня возвратиться в Лондон; все надежды на скорейшее освобождение я возлагаю только на него; если же это произойдет, тогда я нисколько не сомневаюсь в успехе моего дела, которое теперь в руках джентльмена, очень обнадежившего меня своим обещанием; я вполне уверен, что в его власти оказать мне такую услугу.

Вот так бедняга цеплялся за свои надежды, уповая на билет, который он столь дорогой ценой приобрел у человека, притворившегося, будто именно он крутит колеса в большой государственной лотерее распределения должностей.[375] Лотерее, в пользу которой можно, разумеется, сказать только одно: многие обездоленные тешат себя надеждой на выигрыш и до конца дней не знают, что билет, который они вытащили, – пустой.

Амелия, отличавшаяся довольно жизнерадостным нравом и ничего не смыслившая в таких делах, с той же легкостью склонна была предаваться надеждам, как и ее супруг, и в данную минуту она, в сущности, не заглядывала так далеко: все ее мысли были поглощены единственным желанием – добиться его освобождения.

Как раз в то время, когда они говорили об этом, в доме раздался невероятный грохот и тотчас же мимо их дверей прошло несколько человек, поднявшихся в помещение, расположенное над их головой. Это чрезвычайно встревожило впечатлительную душу Амелии, и она воскликнула:

– Боже милосердный, неужели, дорогой, я должна оставить вас в этом ужасном месте? Стоит мне только об этом подумать и меня одолевают тысячи опасений.

Бут пытался успокоить ее, говоря, что он решительно не видит для себя никакой угрозы, а кроме того, с ним вскоре, он уверен, будет доктор Гаррисон.

– Но постойте, дорогая моя, – вскричал он, – мне только что пришло в голову, а почему бы вам не обратиться к моему старому приятелю Джеймсу; ведь теперь вы, я полагаю, достаточно удостоверились в том, что ваши опасения на его счет были беспочвенными. У меня нет ни малейших причин сомневаться в том, что он и сейчас будет так же готов помочь мне, как и прежде.

При имени Джеймса лицо Амелии сделалось мертвенно бледным; вместо прямого ответа, крепко обняв мужа, она промолвила:

– Дорогой мой, я прошу вас об одном одолжении, но только обещайте мне непременно исполнить мою просьбу.

Бут с готовностью поклялся, что ни в чем ей не откажет.

– Я прошу вас, дорогой мой, – взмолилась Амелия, – только об одном: если этот ненавистный полковник явится сюда, – не встречайтесь с ним. Пусть ему скажут, что вас здесь нет.

– Так ведь он и не подозревает, что я здесь, – возразил Бут. – Но почему же я должен отказываться от встречи с ним, если он будет настолько любезен, что придет сюда меня проведать? Право же, моя Амелия, вы прониклись неприязнью к этому человеку без достаточных оснований.

– Я прошу вас совсем не по этой причине, – воскликнула Амелия, – а потому, что прошлой ночью вы мне оба приснились. Вы, возможно, посмеетесь над моей глупостью, но, прошу вас, уступите мне. Более того, я настаиваю на этом: ведь вы только что обещали ни в чем мне не отказывать.

– Какой еще сон, милая! – отозвался Бут. – Что вам могло присниться о нас обоих?

– Сон слишком ужасный, чтобы его пересказывать, – ответила она. – Я и сейчас не могу вспомнить о нем без ужаса, и пока вы не обещаете мне не видеться с полковником до моего возвращения, я ни за что отсюда не уйду.

– Признаюсь, Амелия, я никогда прежде не замечал за вами подобного безрассудства. Возможно ли, чтобы женщина с вашим умом ссылалась на какие-то сны?

– Позвольте мне по крайней мере хоть раз проявить безрассудство, – настаивала Амелия, – коль скоро вы так великодушно признали, что со мной это бывает нечасто. Примите в соображение, сколько я за последнее время перенесла и в каком я сейчас подавленном состоянии.

Бут собрался было ей ответить, но в эту минуту пристав без всяких церемоний вошел в комнату со словами:

– Надеюсь, сударыня, вы не в обиде; моя жена, похоже, не узнала вас. Она решила, что капитану вздумалось пока суд за дело полакомиться немного клубничкой. Но я ее на сей счет успокоил: ведь я вас прекрасно знаю и много раз видел это славное личико, когда в прошлый раз имел честь присматривать за капитаном; надеюсь, сударыня, вы не в обиде. Да будь моя жена так хороша собой, как вы, мне не было бы нужды искать товар на стороне.

Нельзя сказать, что эта речь пришлась Буту по вкусу, однако он счел возможным ограничиться одним «тьфу» и затем спросил у пристава, что означал тот грохот, который они только что слышали.

– А я так никакого грохота не слыхал, – ответствовал пристав. – Разве только что мои люди волокли наверх мешок с дерьмом: жалкий мошенник вздумал сопротивляться закону и правосудию, вот я и угостил его разок-другой своим тесаком; если это окажется смертельным, пусть пеняет на себя; коль скоро человек не желает вести себя с должностным лицом как подобает джентльмену, он должен расхлебывать последствия, но что касается вас, капитан, считаю своим долгом заметить, вы вели себя как истинный джентльмен, а посему я всегда буду соответственно обращаться с вами; от души желаю вам как можно скорее найти за себя поручителей. Нынешний ваш долг в сравнении с прошлым – сущий пустяк, и можете мне поверить, что ничего другого против вас в суде нет.

Последние слова пристава в какой-то мере успокоили Амелию, напуганную было началом его речи, и вскоре после этого она рассталась с мужем, чтобы отправиться на поиски доктора, приезд которого, как она узнала нынешним утром, ожидали сегодня же, то есть несколько раньше срока, назначенного им при отъезде.

Однако перед тем как уйти, Амелия обратилась с настоятельной просьбой к приставу, чрезвычайно любезно проводившему ее вниз до самых дверей, в случае если сюда явится некий полковник Джеймс и станет справляться насчет ее мужа, отвечать, что капитана здесь нет.

Как только Амелия уехала, пристав тотчас же строго-настрого наказал жене, служанке и своим подручным, что, если некий полковник Джеймс или кто-нибудь от него станет справляться насчет капитана, они должны отвечать, что капитан находится здесь наверху; пристав нимало не сомневался в том, что полковник не иначе как один из кредиторов Бута, а посему надеялся стребовать и с него сумму залога.

Глава 3, содержащая материи весьма для этой истории существенные

По пути к доктору Гаррисону Амелия решила заехать к себе домой, хотя это было немного в стороне, чтобы наскоро проведать детей.

Это оказалось весьма кстати: если бы она наведалась сначала к доктору, то ничего бы о нем не узнала и была бы этим встревожена и огорчена; между тем священник сразу же велел отвезти его к дому миссис Аткинсон, где ему указали новый адрес Амелии; туда он и отправился, не заезжая к себе, и здесь Амелия застала его играющим с ее малышами.

Доктор был несколько удивлен, не найдя Амелию дома и не получив от хозяйки сколько-нибудь внятного объяснения. Теперь же он был еще более удивлен жалкой одеждой Амелии и расстроенным выражением ее бледного печального лица. Начать разговор она явно не спешила – и посему он обратился к ней первый:

– Дорогое дитя, что случилось? Где ваш муж? Боюсь, что в мое отсутствие с ним опять стряслась какая-то беда.

– Ах, дорогой доктор, – ответила Амелия, – не иначе как милосердный ангел послал вас сюда. Мой несчастный Уилл опять заключен под стражу. Я только что оставила его в самом горестном положении в том же самом арестном доме, откуда вы его по доброте своей уже однажды вызволили.

– Опять арестовали! – воскликнул доктор. – Но в таком случае это, должно быть, какое-нибудь совершенно пустячное дело.

– Хорошо бы, если так! Речь идет о сумме не меньше чем пятьдесят фунтов.

– В таком случае он был со мной неискренен, – заметил доктор. – Ведь он заверял меня, что у него не наберется теперь и десяти фунтов долга, которые с него могли бы взыскать по суду.

– Не знаю, что и сказать вам, – воскликнула Амелия. – Признаться, я не решаюсь сказать вам правду.

– То есть, как это, дитя? – изумился доктор. – Надеюсь, вы никогда не станете скрывать правду от кого бы то ни было, а тем более от меня. Если вы хоть в чем-то покривите душой, даю вам слово, что вы навсегда утратите мою дружбу.

– Хорошо, я ничего от вас не утаю и полностью полагаюсь на вашу доброту.

И тут она рассказала, как Бут проигрался в карты, не упустив ни одной важной подробности и особенно подчеркнув обещание мужа никогда больше не притрагиваться к картам.

Выслушав ее рассказ, священник глубоко вздохнул и проговорил:

– Я глубоко сожалею, дитя мое, о том, что вам приходится так расплачиваться за поступки вашего мужа, но что касается его самого – он, я считаю, не заслуживает сострадания. Вы говорите, он обещал никогда больше не притрагиваться к картам, но я должен сказать вам, что он уже давал мне такое обещание и, как видите, нарушил его; ведь я слыхал, что он и прежде предавался этому пороку, и всячески его предостерегал. Не забывайте, дитя, что я и так уже взял на себя немалые обязательства за него – и понимаю, что каждый фартинг придется уплатить мне. Вы знаете, что я был бы готов дойти до крайних пределов, допускаемых благоразумием, только бы помочь вам, но я не могу не считаться со своими возможностями, а они не так уж велики; кроме того, на моем попечении находится несколько семей, впавших в нищету единственно по несчастью. Поверьте, я не могу поручиться за названную вами сумму, не расстраивая собственное состояние.

– Тогда да смилуется над всеми нами Господь – вскричала Амелия, – потому что никаких иных друзей у нас на свете нет; мой муж разорен, и мои несчастные малютки обречены на голод!

Бросив взгляд на детей, доктор продолжил:

– Надеюсь, до этого все же не дойдет. Я сказал вам, что в случае уплаты вашего долга я расстрою свое состояние, однако на сей раз я расстрою его исключительно ради вас и ради этих бедных деток. Но подобное положение вещей решительно не может дольше продолжаться. Вам придется принять героическое решение. Я найму для вас на завтрашнее утро карету, которая отвезет вас всех в мой приходский дом. Там вы будете под моей защитой до тех пор, пока можно будет что-нибудь сделать для вашего мужа, хотя, говоря откровенно, я не питаю сейчас на этот счет особых надежд.

В порыве благодарности Амелия упала на колени перед доктором, который тотчас поднял ее и усадил в кресло. Затем, успокоившись немного, она сказала:

– Ах, благородный друг мой, мне необходимо сказать вам еще об одном обстоятельстве, требующем вашего совета и помощи. Мне стыдно, что я доставляю вам столько хлопот, но ведь мне не к кому больше обратиться; кто же еще способен помочь мне в таких условиях, как не вы?

Доктор выразил готовность выслушать ее; и голос, и лицо его были исполнены живейшего участия. Тогда Амелия сказала:

– Ах, сударь, этот гнусный полковник, о котором я уже вам прежде рассказывала, нашел какой-то повод для ссоры с мужем (упомянуть истинную причину ссоры она не сочла уместным) и прислал вызов на дуэль. Письмо вручили мне вчера вечером уже после ареста мужа, поэтому я распечатала и прочла его.

– Покажите мне его, дитя, – сказал доктор.

Амелия чистосердечно призналась, что бросила его в огонь.

– Но я помню, что полковник назначал мужу встречу сегодня утром в Гайд-Парке, чтобы драться на шпагах и пистолетах.

– Успокойтесь, дорогое дитя, – воскликнул доктор, – я позабочусь о том, чтобы не допустить беды.

– Но, дорогой сударь, примите в соображение, что дело это очень деликатное. Ведь необходимо оберечь не только жизнь моего мужа, но и его честь.

– А также еще и его душу, которую следует ценить более всего другого, – перебил доктор. – Честь! Какая нелепость! Разве может честь предписать человеку, чтобы он ослушался непреложных велений своего Создателя в угоду обычаю, установленному кучкой тупиц, – обычаю, который основан на ложно понимаемых принципах добродетели, полностью противоречит ясным и безусловным предписаниям религии и очевиднейшим образом предназначен открыто оправдать убийц и защитить их на путях наглости и злодейства.

– Все, что вы сейчас сказали, совершенно справедливо, – воскликнула Амелия, – но ведь вам известно, доктор, каково на сей счет мнение общества.

– Вы говорите глупости, дитя мое, – возразил доктор. – Чего стоит мнение общества, коль скоро оно противостоит религии и добродетели? Но вы неправы и в другом, потому что это вовсе не мнение общества, а мнение бездельников, невежд и распутников. Не может быть, чтобы подобное мнение разделял хоть один здравомыслящий человек, серьезно придерживающийся заповедей нашей веры. Это ложное мнение находило преимущественно поддержку у сумасбродных женщин, которые, то ли по причине крайней своей трусости и желания заручиться защитой, то ли, как считает господин Бейль,[376] по причине крайнего своего тщеславия, всегда склонны были поощрять всякого рода фанфаронов и убийц и презирать всех скромных и здравомыслящих мужчин, хотя именно они оказываются нередко по натуре своей не только людьми более достойными, но и более храбрыми.

– Доктор, – сказала Амелия, – я никогда, как вы знаете, не осмеливалась спорить с вами; ваше мнение всегда было для меня источником мудрости, а слово – законом.

– Разумеется, дитя мое, – подхватил доктор, – я знаю, вы достойная женщина, но все же должен вам заметить, что именно это желание тешить свое тщеславие геройскими подвигами мужа старик Гомер сделал отличительным качеством скверной и безнравственной женщины. Он рассказывает, как Елена упрекает своего возлюбленного, который оставил поле боя и уступил победу Менелаю, – и, похоже, сожалеет о том, что покинула супруга, оказавшегося во время поединка лучшим дуэлянтом из двух;[377] но насколько же в ином свете представляет Гомер нежную и целомудренную любовь Андромахи к благородному Гектору! Андромаха умоляет Гектора не подвергать себя опасности даже в справедливом деле.[378] Это, конечно, слабость, но столь подкупающая! – она подобает истинно женскому характеру; однако женщина, которая из героического тщеславия (да-да, именно так) способна рисковать не только жизнью, но и душой своего мужа на дуэли, – это чудовище, и изображать ее следует не иначе, как в облике фурии.

– Поверьте, доктор, – воскликнула Амелия, – этот обычай никогда не представлялся мне прежде в столь отталкивающем свете, в каком вы справедливо его обрисовали. Я стыжусь того, что наговорила вам сейчас по этому поводу. И все-таки пока в обществе придерживаются на этот счет именно такого мнения, человек будет склонен приноравливаться к нему, тем более, что мой муж – офицер. Поэтому, если вопрос можно как-нибудь разрешить без ущерба для его чести…

– Опять честь! – вскричал доктор. – Я не потерплю, чтобы этим благородным словом столь гнусно и варварски злоупотребляли. Я знавал кое-кого из этих людей чести, как они себя называют, и это были самые отъявленные негодяи на свете.

– Хорошо, простите меня, – проговорила Амелия, – в таком случае пусть это называется репутацией, если вам угодно, или каким-нибудь другим словом, которое вам больше по душе; ведь вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – воскликнул доктор, – и очень много лет тому назад это понимал Вергилий. В следующий раз, когда вы увидите свою приятельницу миссис Аткинсон, спросите ее, что внушило Дидоне страсть к Энею?[379]

– Ах, сударь, – взмолилась Амелия, – не смейтесь надо мной так немилосердно; подумайте, где сейчас мой бедный муж.

– Он там, где я намерен вскоре с ним повидаться, – ответил доктор. – А вам тем временем надлежит как следует уложить все свои вещи и приготовиться к завтрашнему путешествию, потому что если вы достаточно благоразумны, то не позволите мужу ни одного дня остаться в этом городе… а посему принимайтесь укладываться.

Амелия пообещала ему тотчас приняться за дело, хотя она, разумеется, не нуждалась ни в каких приготовлениях к отъезду: ведь поместившись в карете, она тем самым помещала в ней все, что у нее было. Однако она сочла за лучшее не посвящать в это обстоятельство доктора, потому что, хотя он и был сейчас достаточно благодушно настроен, она не решалась еще раз рискнуть вывести его из себя.

Доктор отправился затем в Грейз-Инн Лейн, Амелия же, как только осталась одна, задумалась над тем, что ей невозможно отправиться в путешествие, не имея в запасе хотя бы одной чистой сорочки. Поскольку у нее оставалось еще семь с половиной гиней, она решила, наконец, вновь посетить своего знакомого процентщика и выкупить из заклада хоть что-нибудь из одежды Бута и своей собственной; разумеется, речь шла лишь о самых необходимых вещах, без которых они не могли уехать из Лондона хоть в сколько-нибудь приличном виде. Это свое решение она и осуществила незамедлительно.

Едва она завершила расчеты с процентщиком (если только человек, ссужающий деньги под тридцать процентов, заслуживает это имя), он осведомился у нее:

– Скажите, сударыня, знаком ли вам человек, который был здесь вчера, когда вы принесли мне портрет?

Амелия ответила отрицательно.

– А вот вы, сударыня, – сказал процентщик, – вы ему знакомы, хотя он и не узнал вас, когда вы были здесь: ваше лицо было почти закрыто капюшоном плаща; но как только вы ушли, он попросил разрешения взглянуть на портрет – и, признаюсь, я разрешил, не видя в том особого вреда. Едва он взглянул на него, как тотчас воскликнул: «Боже мой, да ведь это ее портрет!» Потом он спросил меня, знаю ли я вас. «Да нет, – ответил я, – эту даму я впервые вижу».

Что касается последнего, процентщик (что несколько свойственно людям его профессии) слегка отклонился от истины; на самом деле на вопрос посетителя, знакома ли ему эта дама, он ответил, что это одна несчастная, впавшая в нищету женщина, которая накануне заложила у него всю свою одежду, «и я полагаю, – добавил он, – что этот портрет – последнее ее достояние». Мы сочли уместным сообщить читателю эту деталь, поскольку она может оказаться впоследствии весьма существенной.

Амелия холодно заметила, что почти не обратила внимания на этого человека и едва может вспомнить, был ли тогда в лавке еще кто-нибудь.

– А вот он, сударыня, – продолжал процентщик, – даже очень обратил на вас внимание, потому что после моих слов переменился в лице и попросил меня дать ему глотнуть спиртного. Ого, подумал я про себя, уж не приложил ли ты к этому руку? Вот уж не хотел бы в отличие от иных так сильно кое в кого влюбляться, даже если бы это сулило мне больше процентов, чем я могу ожидать с тысячи фунтов.

Амелия покраснела и с некоторым раздражением сказала, что понятия не имеет, кто этот человек, но, судя по всему, какой-то бесцеремонный малый.

– Разумеется, сударыня, – ответил процентщик, – уверяю вас, он не заслуживает вашего внимания. Это вконец опустившийся человек и, думаю, почти все его движимое имущество принадлежит теперь мне. Надеюсь, однако, вы на него не в обиде, ведь он ничего худого не сказал, а только, что правда, то правда, очень уж расстроился.

Амелии хотелось поскорее закончить этот разговор, а еще больше – вернуться к детям, а посему она поспешила, не мешкая ни минуты, увязать свои вещи, затем наняла карету и, указав кучеру свой адрес, попросила ехать как можно быстрее.

Глава 4, в которой доктор Гаррисон посещает полковника Джеймса

Расставшись с Амелией, доктор собирался было поехать прямо к Буту, но тут же переменил намерение и решил повидать сначала полковника, поскольку счел за лучшее покончить с этим делом до освобождения Бута из-под ареста.

Случилось так, что доктор застал одновременно обоих полковников – Джеймса и Бата. Оба они встретили его чрезвычайно любезно: Джеймс был человек весьма благовоспитанный, а Бат всегда выказывал почтение к духовенству, будучи примерным христианином во всем, кроме своего пристрастия к дуэлям и клятвам.

Наш священник сидел некоторое время, не открывая цели своего визита, в надежде на скорый уход Бата, однако, убедившись в том, что рассчитывать на это не приходится (из двух полковников общество Гаррисона было более по душе как раз Бату), он сказал Джеймсу, что хотел бы поговорить с ним о мистере Буте, и полагает, что может говорить об этом в присутствии его шурина.

– Вне всякого сомнения, сударь, – подтвердил Джеймс, – поскольку у нас с вами не может быть таких секретов, о которых моему шурину не следовало бы знать.

– В таком случае, сударь, – начал доктор, – да будет вам известно, что я явился к вам от несчастнейшей на свете женщины, чьи страдания вы в немалой степени самым безжалостным образом усугубили, послав ее мужу вызов на дуэль; к счастью, письмо было вручено именно ей, но, если бы его вручили тому, для кого оно было предназначено, боюсь, мне не пришлось бы встречаться с вами по этому поводу.

– Если я и послал такое письмо мистеру Буту, сударь, – заметил Джеймс, – то, следовательно, уверяю вас, никак не рассчитывал на то, что ответом на него явится ваш визит.

– А я этого и не думаю, – возразил священник, – но у вас есть немало причин благодарить Господа за то, что ему угодно было распорядиться этим делом вопреки вашим расчетам. Не знаю, какой пустяк мог побудить вас послать этот вызов, но после того, что я имел случай узнать о вас, сударь, должен прямо вам заметить, что если бы вдобавок к вашей вине перед этим человеком вы еще и обагрили бы руки его кровью, тогда ваша душа сделалась бы чернее самого ада.

– С вашего позволения, должен вам заметить, – воскликнул полковник, – я не привык, чтобы со мной так разговаривали, и, если бы ваше одеяние не служило вам защитой, произнесенные вами слова не сошли бы вам безнаказанно. Так какой же случай, сударь, позволил вам узнать обо мне? И что именно вы узнали, сударь, такого, что, как вы смеете утверждать, рисует меня в невыгодном свете?

– Вы говорите, полковник, будто мое одеяние служит мне защитой, – ответил доктор, – в таком случае, прошу вас, умерьте свой гнев: я пришел без всякого намерения обидеть или оскорбить вас.

– Вот и прекрасно, – вмешался Бат, – такого заявления из уст духовного лица вполне достаточно; пусть доктор выскажет все, что считает необходимым.

– Ваша правда, сударь, – кротко ответил священник, – я в равной мере забочусь о благе каждого из вас, но в духовном смысле главным образом о вашем, полковник Джеймс, ибо вам известно какого рода оскорбление вы нанесли этому несчастному человеку.

– До сих пор все обстояло как раз наоборот, – возразил Джеймс, – и я был величайшим его благодетелем. Я считаю ниже своего достоинства укорять его, но вы сами вынудили меня к этому. Никак, никогда я его не оскорблял.

– Возможно, что и нет, – согласился доктор. – Но в таком случае я выражу свою мысль несколько иначе. Я обращаюсь теперь к вашей чести. Разве вы не намеревались нанести ему такое оскорбление, что само намерение зачеркивает любое благодеяние?

– Не понимаю вас, сударь, – ответил полковник. – Что, собственно, вы имеете в виду?!

– Я имею в виду, – сказал доктор, – обстоятельство настолько деликатное, что его и высказать нельзя. Послушайте, полковник, загляните себе в душу и ответьте мне, положа руку на сердце: разве вы не намеревались нанести ему величайшее оскорбление, какое только один человек может нанести другому?

– Понятия не имею, о чем вы спрашиваете, – заявил полковник.

– Вопрос довольно ясен, черт побери! – вскричал Бат. – В устах любого другого человека, он выглядел бы оскорблением и притом преднамеренным, но когда его задает духовное лицо, тут требуется столь же прямой ответ.

– Я к вашему сведению, сударь, не папист, – заметил полковник Джеймс, – и не обязан исповедоваться перед священником. Но если у вас есть что сообщить, выкладывайте начистоту, а то я никак не пойму, к чему вы клоните.

– Я, кажется, уже объяснил все достаточно ясно, – проговорил доктор, – написав вам письмо по этому поводу… и мне очень жаль, что по такому поводу я принужден был писать христианину.

– Я и в самом деле припоминаю теперь, – воскликнул полковник, – что получил чрезвычайно дерзкое письмо, смахивающее скорее на проповедь против прелюбодеяния, но я не ожидал, что отправитель признает передо мной свое авторство.

– Так вот, сударь, – заявил доктор, – перед вами храбрец, осмелившийся написать это письмо – и даже утверждать, что для него были веские и убедительные основания. Но если жестокосердие могло склонить вас отнестись с презрительным высокомерием к моим добрым намерениям, то что же, скажите на милость, могло подвигнуть вас показать это письмо – более того, отдать его мистеру Буту? Какие могли быть у вас иные побуждения, кроме желания так оскорбить соперника, чтобы он сам предоставил вам возможность отправить его на тот свет; и разве не этого вы потом злонамеренно добивались, вызвав его на дуэль?

– Я отдал Буту это письмо? – переспросил полковник.

– Да, сударь! – воскликнул доктор. – Мистер Бут сам показал мне это письмо и утверждал, что получил его от вас на маскараде.

– В таком случае он лживый негодяй, – вскричал в крайнем раздражении полковник. – У меня едва достало терпения прочитать это письмо, а потом я, видимо, выронил его из кармана.

Тут в разговор вмешался Бат и объяснил, как все это произошло на самом деле, о чем читателю уже известно. В заключение он разразился пространным панегириком по поводу литературных достоинств письма и объявил его самым красноречивым (он, возможно, хотел сказать, благочестивым) из всех когда-либо написанных писем. «И будь я проклят, – прибавил он, – если автор не вызывает у меня чувство глубочайшего почтения…»

Только теперь, вспомнив о разговоре с Бутом, доктор понял, что ошибся, так как принял одного полковника за другого. Он тотчас же признался полковнику Джеймсу в своей ошибке и сказал, что повинен в ней он сам, а не Бут.

Тогда Бат, напустив на себя выражение величайшей важности и достоинства (как он это называл), обратился к Джеймсу:

– Так выходит, что это письмо было адресовано вам? Надеюсь, вы никогда не давали повод для такого рода подозрений?

– Послушайте, дорогой мой, – воскликнул Джеймс, – я отвечаю за свои поступки только перед собой и не собираюсь давать в них отчет ни вам, ни этому джентльмену.

– Что касается меня, дорогой зять, – ответствовал Бат – то вы, конечно, правы, но я считаю, что этот джентльмен имеет основания потребовать от вас ответа; я даже считаю, что это просто его долг. И позвольте вам заметить, дорогой зять, что существует еще Тот, кто намного могущественнее его и кому вы обязаны будете дать в свое время отчет. Миссис Бут действительно очень хороша собой, у нее необычайно величавая и царственная осанка. Вы не раз говорили при мне, что она вам нравится, и если вы поссорились с ее мужем по этой причине, то, клянусь достоинством мужчины, я считаю, – вы обязаны просить у него прощения.

– Ну, знаете, дорогой мой, – воскликнул Джеймс, – я не в силах дольше это терпеть… вы в конце концов выведете меня из себя.

– Выведу вас из себя, дорогой Джеймс? – переспросил Бат, – выведу из себя! Я, дорогой мой, как вы знаете, люблю вас и обязан вам. Больше я ничего не скажу, однако, надеюсь, вам известно, что я никого не боюсь вывести из себя.

Джеймс ответил, что ему это прекрасно известно, но тут доктор, опасаясь того, что в стремлении заделать одну трещину, он содействует возникновению другой, тотчас вмешался и повернул разговор опять к Буту.

– Вы изволили сказать мне, сударь, – начал он, обратясь к Джеймсу, – что мое одеяние служит мне защитой, пусть же оно по крайней мере послужит мне защитой в тех случаях, когда я никоим образом не намеревался оскорбить вас… когда я руководствовался прежде всего вашим же благополучием, как это и было, когда я писал вам письмо. И если вы ни в малейшей мере не заслуживали подобных подозрений, то у вас нет и никакого повода негодовать. Предостережение против греховного поступка, обращенное даже к человеку невинному, никогда не может быть во вред. И позвольте вас уверить, что как бы вы ни были разгневаны против меня, у вас нет повода гневаться на несчастного Бута, который решительно ничего не ведал о моем письме и который, я в этом убежден, не только никогда не питал относительно вас никаких подозрений, но, напротив, испытывает к вам глубочайшее почтение, любовь и благодарность. Позвольте мне поэтому уладить все возникшие между вами недоразумения и помирить вас еще до того, как он узнал о вашем вызове на дуэль.

– Дорогой зять, – воскликнул Бат, – надеюсь, я вас сейчас не выведу из себя. Я, конечно, говорю это в шутку, потому что меня нисколько не заботит чей бы то ни было гнев. Позвольте мне присоединиться к словам доктора. Мне кажется, что в такого рода делах я заслуживаю доверия, и вы поступили не совсем хорошо, когда, решив послать вызов, не поручили этого мне. Но, разумеется, в том, что касается меня, это дело можно довольно легко уладить; что же касается мистера Бута, то поскольку он ничего о вашем вызове не знает, я не вижу причины, почему он должен об этом вообще когда-либо узнать; как равным образом о том, что вы сейчас обвинили его во лжи; ведь ни от меня, ни, я думаю, от нашего собеседника он никогда ни полслова об этом не услышит; ведь если бы это до него дошло, он, конечно, должен был бы перерезать вам горло.

– Послушайте, доктор, – сказал Джеймс, – я не заслужил брошенного вами сейчас оскорбительного обвинения. Я никогда не жаждал чьей-либо крови, а что до случившегося, то, поскольку сейчас здесь все разъяснилось, мне, пожалуй, не стоит утруждать себя больше этими делами.

Доктор, однако же, не удовлетворился этим уклончивым ответом и продолжал настаивать на том, чтобы полковник дал твердое обещание, поручившись своей честью. В конце концов ему удалось этого добиться, и тогда он откланялся, вполне удовлетворенный результатом.

В действительности же полковнику стыдно было признаться перед этим почтенным человеком, а равно и перед своим шурином Батом, в истинной подоплеке посланного им вызова. Несомненно шурин осудил бы его не менее сурово, нежели доктор, – а, возможно, еще и рассорился бы с ним из-за сестры, которую, как читатель должен был заметить, Бат любил больше всего на свете; и хотя, говоря откровенно, полковник был не робкого десятка и не уклонился бы от дуэли, он был непрочь вовсе отказаться от этой затеи; он лишь по временам уступал безрассудству полковника Бата, который, при всех своих принципах чести и гуманности, мог ради мелочных правил перерезать горло человеку с такой же легкостью, с какой мясник режет овцу.

Глава 5, повествующая о том, что произошло в доме судебного пристава

Доктор направился затем к своему другу Буту и поскольку по пути проезжал как раз мимо дома своего стряпчего, то заглянул к нему и взял его с собой.

Описывать подробно встречу с Бутом нет никакой необходимости. Доктор и в самом деле был на него сердит, и хотя решил отложить нотацию до более подходящего случая, но все-таки, будучи плохим притворщиком (он действительно неспособен был хоть в чем-то покривить душой), он не мог принять того выражения сердечности, с каким, бывало, приветствовал Бута прежде.

Буту пришлось заговорить первым:

– Поверьте, доктор, мне стыдно встречаться с вами и, если бы вы знали, в каком я сейчас душевном смятении, вы скорее пожалели бы меня, чем стали бранить; и все же я могу чистосердечно признаться, что рад этому последнему свидетельству моего позора, поскольку, по-видимому, извлек из моего несчастья самый полезный урок.

При этих словах доктор удивленно воззрился на него, а Бут продолжал:

– С той минуты, как я вновь очутился в этом злополучном месте, я посвятил почти все свое время чтению проповедей, собранных в этой книге (он имел в виду труд доктора Барроу,[380] лежавший перед ним на столе) и доказывающих истинность христианской веры; эти проповеди оказали на меня столь благотворное влияние, что теперь, мне кажется, я буду более достойным человеком до конца своих дней. Ни одно из прежних моих сомнений (не могу утаить – они у меня были) не осталось теперь неразрешенным. Если когда-либо можно предположить, что перо писателя направляет ангел, нет сомнения, – перо этого великого и доброго человека направлял именно такой помощник.

Священник охотно согласился с этими похвалами доктору Барроу и присовокупил:

– Вы, молодой человек, сказали, что испытывали некоторые сомнения; признаться, я об этом не знал… так скажите, пожалуйста, в чем они заключались?

– В чем бы они не состояли, сударь, – сказал Бут, – теперь все они разрешены, как сумеет, я полагаю, убедиться на собственном опыте и любой другой беспристрастный и вдумчивый читатель, если он с должным вниманием прочтет эти превосходные проповеди.

– Что ж, прекрасно, – ответил доктор, – и хотя я, оказывается, беседовал до сих пор с заблуждавшимся собратом, я очень рад тому, что вам наконец-то открылась истина, и хочу надеяться, что ваша будущая вера окажет некоторое влияние на вашу будущую жизнь.

– Мне нет нужды говорить вам, сударь, – ответил Бут, – что так будет всегда, если вера так искренна, как моя, – право же, я могу так сказать о себе. Разумеется, я никогда не впадал в безрассудное неверие; главное мое сомнение заключалось вот в чем… коль скоро люди, судя по всему, совершают поступки, руководствуясь исключительно своими страстями, то в их действиях нельзя усмотреть ни достоинств, ни недостатков.

– Вот уж поистине весьма достойное умозаключение! – воскликнул доктор. – Но если люди, как я думаю, поступают под воздействием своих страстей, то было бы справедливо заключить, что та религия истинна, которая обращается непосредственно к самым сильным из этих страстей – надежде и страху и которая побуждает людей рассчитывать скорее на ее награды и наказания, нежели на прирожденную красоту добродетели, как считали необходимым внушать своим последователям некоторые древние философы. Но мы отложим эту дискуссию до другого случая, а сейчас, поскольку дьявол счел уместным отступиться от вас, я попытаюсь убедить пристава поступить так же.

У доктора и в самом деле не было в Лондоне такой большой суммы, какую задолжал Бут, и хотя он с готовностью уплатил бы все, но был вынужден внести лишь залог за освобождение Бута. С этой целью, поскольку пристав стоял за неукоснительное соблюдение формальностей, доктору необходимо было найти другого человека, который бы поручился за Бута вместе с ним. Стряпчий взялся найти такого человека и без промедления отправился на поиски. Пока стряпчий отсутствовал, в комнате Бута появился пристав и, обращаясь к доктору, сказал:

– Вас, кажется, зовут доктор Гаррисон, сударь?

Доктор тотчас подтвердил это. На самом деле пристав уже видел это имя на поручительстве, выданном доктором.

– Видите ли, сударь, заявил пристав, – тут наверху человек при смерти и просит вас позволить ему побеседовать с вами; полагаю, он хочет, чтобы вы за него помолились.

Сам пристав едва ли был более готов выполнять при любых обстоятельствах свои обязанности за деньги, нежели доктор – выполнять свои безвозмездно. А посему, не задавая никаких вопросов о состоянии этого человека, он тотчас поднялся наверх.

Как только пристав, проводив священника к умирающему, вновь спустился в комнату Бута, тот полюбопытствовал, кто этот человек.

– Да мне мало что о нем известно, – сказал пристав. – Он уже был здесь у меня однажды под арестом; помнится, как раз тогда, когда и вы, ваша честь, сидели здесь намедни; да, припоминаю теперь, он еще сказал, что очень хорошо знает вас, ваша честь. Признаться, я был тогда о нем лучшего мнения, потому что он тратил деньги, как подобает настоящему джентльмену, но потом убедился, что он – голодранец, без единого пенса за душой. Он, что называется, из робких петушков; у меня целую неделю уже все было готово, но я до сегодняшнего утра никак не мог напасть на его след; да мы бы так никогда и не нашли, где он квартирует, если бы нас не навел на верный путь тот самый стряпчий, который только что был здесь. Вот мы и накрыли сегодня голубчика довольно-таки забавным способом: нарядили одного из моих помощников в женскую одежду, представили жильцам дома дело так, будто он приходится этому петушку сестрой, только что приехавшей в Лондон (стряпчий рассказал нам, что у того и в самом деле есть сестра); ну а потом ряженого проводили наверх… и тот, войдя к петушку, оставил дверь приоткрытой, ну, тут мы с другим моим помощником и ворвались в комнату. Позвольте вам заметить, капитан, что в нашем деле мы пускаемся на такие же искусные маневры, как и люди военные.

– Но позвольте, сударь, – заметил Бут, – разве вы не о нем говорили мне сегодня утром, что этот несчастный тяжело ранен; более того, вы ведь сказали сейчас доктору, что он умирает?

– Да я почти и думать об этом забыл, – воскликнул пристав. – С этим джентльменом ничего худого бы не произошло, не вздумай он сопротивляться, а то он возьми, да и ударь моего человека палкой; но я его быстро утихомирил, попотчевав раза два тесаком. Во всяком случае не я его доконал; просто очень уж он малодушный парень, а лекарь, видно, напугал его больше, чем следовало. Как бы там ни было, на самый худой конец, закон на моей стороне: ведь это была только se fendendo.[381] Так сказал мне стряпчий, который только что был здесь и велел мне ничего не бояться. В случае чего он обещал быть на моей стороне и самому взяться за это дело, а уж он дьявольски ловко ведет защиту в Олд Бейли, можете мне поверить. Да я и сам знаю, как он спас несколько человек, про которых все думали, что им не миновать петли.

– Но, предположим, вас действительно оправдают, – спросил Бут, – разве кровь этого несчастного не отяготит немного вашу совесть?

– Это еще с какой стати, – изумился пристав. – Разве я не поступил по закону? Зачем люди оказывают сопротивление служителям порядка, если им известно, какие последствия их ожидают? Что и говорить, если человеку случается убить другого каким-нибудь незаконным способом, таким, который по закону считается убийством, вот тогда уж ясно, что это совсем другое дело. Не пойму, почему мне следует опасаться обвинения в убийстве больше, чем кому-нибудь другому. Вот вы, капитан, как мне говорили, служили в полку за границей во время войны и уж, конечно, вам приходилось тогда убивать людей. Вот и скажите, боялись ли вы после этого, что их призраки будут вас преследовать?

– Так ведь это совсем другое дело, – возразил Бут, – а вот хладнокровное убийство я не совершил бы ни за что на свете.

– А по мне, так тут решительно нет никакой разницы, – воскликнул пристав. – Что один, что другой – оба одинаково делают свое дело. Во всяком случае, если джентльмены ведут себя как подобает джентльменам, то я не хуже любого офицера, состоящего на службе у короля, знаю, как мне следует вести себя с ними; в противном случае, что ж, пусть расхлебывают последствия, и по закону это никак не называется убийством.

Бут убедился, что пристав полностью приноровил совесть к требованиям закона и что переубедить его не так-то просто. Отказавшись поэтому от дальнейших попыток, он попросил пристава ускорить его освобождение под залог; тот ответил, что за ним дело не станет, и выразил надежду, что уж теперь он вел себя с Бутом с подобающей обходительностью (если в прошлый раз и было что-нибудь не так), стало быть, его следовало бы за это отблагодарить.

Однако прежде чем завершить эту главу, мы попытаемся разъяснить недоумение, вероятно, возникшее у тех читателей, которые более всего нам по душе (а мы относим к таким самых любознательных из них): как могло случиться, что такой человек, как доктор Гаррисон, прибегнул к услугам такого молодчика, как Мерфи?

Произошло это так: вышеназванный Мерфи был на первых порах писцом в том самом городе, где жил доктор, и, когда кончился срок его ученичества, принялся за собственный промысел, запасшись приличествующей рекомендацией, и прослыл довольно смышленым малым; к тому времени он женился на служанке миссис Гаррис, благодаря чему и она сама и все ее друзья, а в их числе и доктор Гаррисон, начали поручать ему все свои имущественные дела.

Мерфи постепенно освоился в своем деле и стал весьма преуспевать, пока ему не случилось совершить необдуманный поступок, в чем его изобличил собрат по ремеслу. Однако хотя мы и прибегаем здесь к деликатному выражению «необдуманный поступок», поскольку такое происходит сплошь и рядом, но поступок этот был такого свойства, что, если бы дошел до ушей Закона, был бы им осужден со всей строгостью, ибо был ничем иным, как лжесвидетельством и подстрекательством к даче ложных показаний.

Однако обнаруживший правонарушение стряпчий, будучи человеком весьма доброжелательным и не желая пятнать репутацию людей своей профессии, а также считая, возможно, что последствия судебного решения не повлекут за собой никакого вреда обществу, которому нет ни малейшей выгоды от того, кто из двух выиграет дело: А., на чьей стороне право, или Б., на сторону которого мистер Мерфи переместил его с помощью вышеназванных уловок. Мы упоминаем эту подробность лишь потому, что, поскольку собрат Мерфи по ремеслу принимал чрезвычайно пылкое участие в борьбе партий и был пламенным радетелем общественного блага, любой ущерб, нанесенный этому благу, был бы в высшей степени несовместим с его убеждениями.

Вот почему сей джентльмен явился к мистеру Мерфи и, дав тому понять, что в его власти изобличить собрата в вышеупомянутом преступлении, чрезвычайно великодушно объявил затем, что ему не доставляет ни малейшего удовольствия губить кого бы то ни было и что он не питает к мистеру Мерфи решительно никакой вражды. Единственное, на чем он настаивал, – он не станет жить в одном городе и графстве с человеком, запятнавшим себя подобным поступком. Затем он сказал мистеру Мерфи, что готов сохранить эту историю в тайне при двух условиях: первое состояло в том, что мистер Мерфи незамедлительно покинет эти места, а второе – в том, что мистер Мерфи должен своей благодарностью доказать, заслужил ли он такое снисхождение, – а именно, передать своему собрату все те дела, по которым о мог порекомендовать его в этих краях.

Как верно замечено весьма умным человеком, самое обычное проявление мудрости в этом мире состоит в том, чтобы из двух зол выбрать меньшее. Читатель поэтому может не сомневаться, что мистер Мерфи подчинился выбору, предложенному ему добросердечным собратом, и принял условия, на которых ему было обещано сохранение тайны.

Во время этих событий доктор находился за границей, а посему за исключением отъезда Мерфи все прочее оставалось не только для него, но и для всего города, кроме, разумеется, вышеупомянутого собрата, и по сей день неизвестным.

По возвращении доктор, услыхав, что мистер Мерфи уехал, стал прибегать в своих делах к услугам другого стряпчего; однако все еще использовал этого Мерфи в качестве своего доверенного лица в Лондоне, отчасти, возможно, из доброго к нему расположения миссис Гаррис, поскольку мистер Мерфи был женат на ее служанке и притом особенно любимой; поэтому нет ничего удивительного в том, что она, ничего не ведая о рассказанной нами истории и о поведении Мерфи в Лондоне, продолжала оказывать ему покровительство. Читателю, я полагаю, не покажется странным, что доктор, который виделся с этим человеком после его переезда в Лондон всего только трижды и притом лишь по делу, пребывал в таком же неведении относительно его жизни и характера, как неизвестен любому человеку нрав кучера, везущего его в наемной карете. Подобное неведение ничуть не бросает тени на доброе имя и не ставит под сомнение проницательность доктора, который при описанных обстоятельствах пользовался услугами Мерфи; с тем же успехом везущий его по Лондону кучер мог оказаться вором или убийцей.

Глава 6, повествующая о предмете разговора между доктором Гаррисоном и больным арестантом

В предыдущей главе мы расстались с доктором в тот момент, когда он пришел навестить раненого, к которому обратился со словами живейшего участия:

– Мне очень жаль, мой друг, видеть вас в таком положении, и я от души готов утешить вас и помочь, насколько это в моих силах.

– Сердечно благодарю вас за сочувствие, доктор, – ответил арестант. – Я, конечно, не осмелился бы послать за вами, если бы не был наслышан о вашей доброте; ведь я, хотя вы, судя по всему, совсем меня не знаете, много лет жил в том же городе, где у вас был дом; мое имя Робинсон. Я писал всякие бумаги для тамошних стряпчих и в свое время имел дело и с вашими.

– Признаться, я что-то не припоминаю ни вас, ни вашего имени, – сказал доктор, – но подумайте лучше, мой друг, о том, как драгоценен для вас каждый миг: вам лучше, насколько я понимаю, вознести свои молитвы Всевышнему, перед которым вам вскоре предстоит предстать. Но прежде позвольте мне просить вас откровенно покаяться во всех своих прегрешениях.

– Ах, доктор, – воскликнул несчастный, – скажите, Бога ради, что вы думаете о предсмертном раскаянии?

– Если это раскаяние искреннее, – проговорил доктор Гаррисон, – то, надеюсь, что благодаря милосердию и справедливому воздаянию нашего всемогущего и кроткого Заступника, оно никогда не будет слишком поздним.

– Но не считаете ли вы, сударь, – продолжал умирающий, – что дабы получить прощение какого-нибудь совершенного нами тяжкого греха, причинившего вред нашему ближнему, необходимо, насколько это от нас зависит, возместить по мере сил ущерб, нанесенный потерпевшему и исправить, если это возможно, содеянное нами зло?

– Без всякого сомнения, – подтвердил доктор, – в противном случае наше мнимое раскаяние будет отвратительным притворством и бесстыдной попыткой обмануть и ввести в заблуждение самого Создателя.

– Вот и я держусь такого же мнения, – воскликнул кающийся грешник, – и кроме того, мне кажется, что не иначе как сам великий наш Творец подсказал мне эту мысль о раскаянии и ниспослал мне такую возможность: вчера со мной случилось одно происшествие, в котором, судя по последствиям, я ясно вижу теперь руку Провидения. Дело в том, сударь, что вчера, должен вам признаться, я пошел к процентщику заложить последние свои пожитки, которые, кроме тех обносков, которые вы видите на мне, и составляют все мое достояние. И вот в то самое время, когда я был у него, молодая дама пришла оставить под заклад свой портрет. Она пробыла там всего каких-нибудь три минуты и очень старалась, чтобы ее не узнали; она так низко надвинула на лицо капюшон, что я не успел ее разглядеть. Когда она ушла, процентщик, взяв в руки портрет, воскликнул: «Клянусь честью, такого хорошенького личика я не видывал за всю свою жизнь!» Я попросил его дать мне поглядеть на портрет… и лишь только я на него взглянул, как меня поразило необычайное его сходство с миссис Бут: сомнения быть не могло.

– Миссис Бут! Какая миссис Бут? – вскричал доктор.

– Жена капитана Бута, того самого капитана, который сейчас здесь внизу.

– Неужели! – в крайнем возбуждении воскликнул доктор.

– Запаситесь терпением, – ответил кающийся, – и вы сейчас все узнаете. Я не сумел скрыть некоторого удивления и спросил процентщика, как зовут эту даму. Он сказал, что ее имя ему не известно, но что эта несчастная, видимо, совсем разорена, так как всего лишь днем ранее заложила у него всю свою одежду. Совесть моя проснулась – мне вдруг вспомнилось, что и я приложил руку к разорению этой женщины. Неожиданное потрясение было настолько сильным, что, если бы процентщик не дал мне глотнуть спиртного, я бы, наверно, тут же упал без сознания.

– Вы приложили руку к ее разорению? Каким образом? – изумился доктор. – Расскажите, прошу вас, мне не терпится об этом узнать.

– Я постараюсь рассказать обо всем возможно скорее, насколько это сейчас в моих силах, – ответил больной. – Добрейший доктор, вы, конечно, знаете, что у миссис Гаррис, которая жила в нашем городе, было две дочери, вот эта самая миссис Бут и еще одна. Так вот, сударь, эта вторая дочь так или иначе чем-то, видимо, досадила матери незадолго до ее смерти, вследствие чего та в завещании отказала все свое состояние, кроме одной тысячи фунтов, миссис Бут; что и было засвидетельствовано мистером Мерфи, мной и еще одним человеком, теперь уже умершим. Вскоре после этого миссис Гаррис неожиданно умерла, и тогда ее вторая дочь сговорилась с мистером Мерфи составить новое завещание, по которому миссис Бут полагалось всего только десять фунтов, а все остальное должно было перейти ей. Это завещание мистер Мерфи, я и тот самый третий человек тоже скрепили своими подписями.

– Боже милосердный, как неисповедимы пути провидения! – воскликнул доктор. – Вы говорите, что это сделал Мерфи?

– Именно он, сударь, – подтвердил Робинсон. – Ведь другого такого мошенника не сыскать в целом свете.

– Прошу вас, сударь, продолжайте, – воскликнул доктор.

– За эту услугу, сударь, – продолжал Робинсон, – я и этот самый третий человек, некий Картер, получили по двести фунтов каждый. А уж какое вознаграждение получил сам Мерфи, мне неизвестно. Картер вскоре после этого умер, а мне с тех пор удалось, угрожая разоблачением, получить еще несколько раз деньги, всего около ста фунтов. Все это, сударь, истинная правда, которую я готов подтвердить под присягой, если Господу будет угодно продлить мою жизнь.

– Будем надеяться, что так оно и будет, – воскликнул доктор, – однако во избежание случайностей необходимо принять какие-то меры предосторожности. Я сейчас же пошлю к адвокату, чтобы узнать, как можно удостоверить ваши показания. Вот только кого бы мне послать? Постойте-ка… пожалуй, вот кого… да, но ведь я не знаю, где его дом или контора. Что ж, пойду в таком случае сам… да, но ведь я могу понадобиться здесь?

В то время как доктор Гаррисон пребывал в чрезвычайном волнении, явился лекарь. Доктор все еще оставался в нерешительности, пока длился осмотр больного, а затем попросил врача сказать ему откровенно, считает ли тот, что раненому грозит скорая кончина?

– Я не понимаю, – ответил лекарь, – что вы имеете в виду под словом – скорая? Да он может прожить еще несколько дней, а то и вовсе выздороветь.

И тут лекарь пустился в рассуждения, употребляя столько медицинских терминов, что священник при всей своей учености ничего не понял. И то сказать, большую часть этих слов невозможно было бы отыскать ни в одном словаре или лечебном справочнике.

Во всяком случае услышанного оказалось достаточно, чтобы доктор убедился в крайнем невежестве и самодовольстве лекаря, ничего не смыслящего в своем деле. Доктор Гаррисон решил поэтому посоветоваться насчет больного с каким-нибудь более сведущим человеком, но пока отложил это и, обратясь к лекарю, сказал, что был бы ему весьма признателен, если бы тот посоветовал к кому еще можно обратиться за помощью и не возьмется ли он сам сходить за этим человеком. «Я бы не просил вас об этом одолжении, – прибавил священник, – если бы дело не было крайне важным и если бы я мог попросить кого-нибудь другого».

– Чтобы я его сюда привел, сударь! – вскричал до крайности рассерженный лекарь. – Да вы никак, принимаете меня за лакея или посыльного? Хоть я и не имею честь знать, кто вы такой, но полагаю, однако, что вы и сами ничуть не хуже меня подходите для такого дела. (Поскольку доктор Гаррисон с дороги был одет не слишком презентабельно, лекарь решил, что с ним нечего особенно чиниться.) Выйдя затем на лестницу, лекарь крикнул сверху: «Велите моему кучеру подъехать к дверям», и без дальнейших церемоний удалился, пообещав напоследок пациенту, что завтра снова его навестит.

И как раз в эту самую минуту появился Мерфи, который привел с собой второго поручителя; застав Бута одного, он осведомился у стоявшего в дверях пристава, куда же делся доктор Гаррисон?

– Да никуда он не делся, – ответил тот, – он сейчас наверху, молится там с…

– То есть, как! – вскричал Мерфи. – Отчего же вы не препроводили арестованного прямо в Ньюгейт, как вы мне обещали?

– А оттого, что он был ранен, – ответил пристав. – Вот я и считал, что хотя бы из милосердия о нем следует позаботиться; да и к чему поднимать столько шума из-за пустяков?

– Выходит, доктор Гаррисон сидит сейчас у него? – спросил Мерфи.

– Именно, – ответил пристав. – Арестованный очень хотел поговорить со священником, и они уже почти целый час молятся вдвоем.

– Ну, тогда, считай, все пропало! – вскричал Мерфи. – Пропустите меня – я вдруг вспомнил об одном деле, которое не терпит ни малейшего отлагательства.

Поскольку лекарь, уходя от пациента, оставил дверь в комнату открытой, священник услыхал голос Мерфи, когда тот с досадой произнес имя Робинсона; выйдя тихонько на лестницу, он слышал сверху весь предшествующий разговор и, как только Мерфи, сказав свои последние слова, стал спускаться вниз по лестнице, доктор Гаррисон тотчас же устремился из своего наблюдательного пункта вслед за ним; он ринулся вперед изо всех сил, крича: «Держи негодяя! Держи злодея!»

Эти возгласы вернее любого другого средства побудили стряпчего ускорить шаг: опередив доктора Гаррисона, он бросился вниз на улицу, но священник бежал за ним по пятам и, оказавшись более проворным, вскоре настиг стряпчего и схватил его, как при сходных обстоятельствах поступил бы с Брутоном или Слэком.[382]

Такое поведение на улице, среди бела дня, да еще сопровождаемое во время погони неоднократными криками священника: «Держи вора!», тотчас собрало большую толпу; она, как водится, немедля занялась делом и приступила к строгому дознанию, чтобы тут же на свой скорый лад вершить суд и расправу.[383]

Мерфи, прекрасно знавший повадки толпы, тут же закричал:

– Если вы судебный исполнитель, – то предъявите мне тогда предписание об аресте. Джентльмены, посудите сами, он хочет меня арестовать без всякого на то предписания!

Тогда один ражий и решительный детина, который, превосходя всех прочих тяжестью кулаков и зычностью глотки, возглавил собрание и объявил, что не потерпит такого беззакония.

– Черт подери, – закричал он, – отведем сейчас же этого судебного пристава на допрос, там из него все вытянут… Либо предъяви ордер на арест, либо отпусти этого джентльмена… Мы не позволим незаконно арестовать невинного.

С этими словами он наложил свои длани на плечи священника, который, все еще не выпуская стряпчего из рук, закричал:

– Да ведь это жулик… Я никакой не судебный пристав, я священник, а этот законник совершил подлог и пустил по миру бедное семейство.

– Как, – воскликнул оратор, – так он, выходит, законник! Ну, тогда совсем другое дело.

– Да, да, так оно и есть! – крикнули из толпы. – Это же стряпчий Мерфи. Я его знаю, как облупленного.

– Так он, значит, пустил по миру бедную семью? Пожалуй, это очень похоже на правду, если он законник. Что тут долго разговаривать, отведем его сейчас же к мировому судье!

В эту минуту подоспел пристав Бондем, желавший узнать, чем вызвано это шумное сборище; доктор Гаррисон объяснил ему, что арестовал этого негодяя за подлог.

– А по какому праву вы его арестовали? – вопросил пристав. – Ведь вы не должностное лицо и не имеете на это никакого предписания. Не забывайте, что мистер Мерфи – джентльмен, а значит с ним следует соответственно и обращаться.

– Еще бы, это уж как пить дать, – воскликнул все тот же оратор, – для ареста требуется предписание: вот уж истинная правда.

– Да не нужно тут никакого предписания, – вскричал доктор Гаррисон. – Я обвиняю его в подлоге; а уж я-то, во всяком случае, достаточно хорошо разбираюсь в английских законах и знаю, что любой человек может арестовать преступника без всякого предписания.[384] Этот негодяй разорил бедную семью, и я скорее умру на этом месте, чем выпущу его из рук.

– Ну, если закон позволяет, – воскликнул оратор, – тогда совсем другое дело. Что и говорить, разорить бедняка – это самый тяжкий грех. А если в таком грехе повинен еще и законник, так это еще и того хуже. Уж коли так, тогда не миновать ему встречи с судьей; будь я проклят, если он не отправится к мировому судье. Даю слово, что мы его сейчас туда отведем.

– А я повторяю, что он джентльмен и с ним следует обращаться, как положено по закону, – упорствовал пристав, – а вы хотя и священник, – обратился он к Гаррисону, – однако ведете себя не так как подобает вашему сану!

– Нечего сказать, хорош судебный пристав! – возопил кто-то в толпе. Да что там, законники всегда друг друга выгораживают; а вот этот священник, сразу видно, – очень хороший человек и ведет себя как подобает служителю церкви – защищает бедняка.

Эти слова были встречены толпой возгласами одобрения, и несколько человек закричали: «Да что там разговаривать, ведите его к судье!»

Появившийся в этот момент констебль с чрезвычайно внушительным видом объявил, кто он такой, показав в подтверждение свой жезл, и призвал всех к порядку.

Доктор Гаррисон передал пленника в руки служителя закона и обвинил его в подлоге; констебль объявил стряпчему, что тот задержан; стряпчий покорился своей участи, пристав был вынужден уступить, а взволнованная толпа тотчас угомонилась.

В первую минуту доктор заколебался, не зная, что ему раньше предпринять, но в конце концов счел за лучшее, чтобы Бут провел еще немного времени в своем узилище, только бы не выпускать из поля зрения мошенника Мерфи, пока не препроводит его к мировому судье. К нему они без промедления всем скопом и направились: констебль и арестант вышагивали впереди, за ними следовали священник и пристав, а далее едва ли не пятитысячная толпа (потому что в какие-то считанные минуты собралось никак не меньшее число)[385] шествовала в этой процессии.

Вся эта орава явилась к судье как раз в тот момент, когда тот только что сел пообедать, однако, узнав, что его хочет видеть священник, тотчас же его принял и выслушал; едва лишь судья вполне разобрался во всех обстоятельствах дела, он тотчас же решил, несмотря на довольно поздний час и усталость, – он все утро был занят служебными обязанностями – повременить с отдыхом, пока не исполнит свой долг. Приказав поэтому препроводить задержанного и дело о нем в дом пристава, он и сам без промедления отправился туда вместе с доктором Гаррисоном, причем на этот раз стряпчего сопровождала куда более многочисленная свита, чем та, которая удостоила его этой чести прежде.

Глава 7, в которой наша история приближается к завершению

Ничто, пожалуй, не могло изумить Бута больше, нежели поведение доктора Гаррисона, когда тот устремился в погоню за стряпчим; он никак не мог приискать этому хоть какое-то объяснение. Довольно долго Бут пребывал в мучительном неведении, пока жена судебного пристава не пришла к нему и не осведомилась у него, уж не сумасшедший ли этот самый священник, и, сказать по правде, Бут едва ли мог убедительно отвести от доктора Гаррисона это обвинение.

В то время как он не знал, что и подумать, служанка пристава принесла ему записку от Робинсона; тот просил сделать ему одолжение и подняться к нему наверх. Бут незамедлительно выполнил его просьбу.

Когда они остались вдвоем и дверь была заперта снаружи на ключ (супруга пристава была особой крайне предусмотрительной и в отсутствие своего благоверного никогда не пренебрегала этой церемонией; не зря у нее всегда была наготове превосходная пословица: «Надежней запрешь, надежней возьмешь»), Робинсон, устремив на Бута пристальный взгляд, произнес:

– Вы, я полагаю, сударь, едва ли меня помните.

Бут ответил, что они как будто уже где-то раньше встречались, но где именно и когда, никак не припомнит.

– Само собой, сударь, – отозвался больной, – ведь это было такое местечко, что воспоминание о нем никому не может доставить удовольствие. Не изволите ли припомнить, как несколько недель тому назад[386] вы имели несчастье очутиться в одной из лондонских тюрем и там проиграли в карты незначительную сумму своему собрату по несчастью?

Этого намека оказалось достаточно, чтобы Бут сразу же узнал в говорящем своего старого знакомца Робинсона. Однако же его ответ был не слишком любезен:

– Я прекрасно вас теперь узнал, но только не мог себе представить, что вы когда-нибудь сами напомните мне об этом происшествии.

– Увы, сударь, – промолвил Робинсон, – то, что тогда произошло, было сущим пустяком в сравнении с тем злом, которое я причинил вам; но, если мне суждено будет прожить достаточно долго, я все это исправлю; и если раньше я был вашим злейшим врагом, то теперь стану одним из самых ваших лучших друзей.

Он только было начал свое признание, когда внизу донесся шум, едва ли не сравнимый с тем, что можно услышать подчас в Голландии, когда воды океана, прорвав плотину, с ревом сметают все на своем пути. Казалось, будто все люди, сколько их ни есть на свете, одновременно ринулись в этот дом.

Бут был человек не робкого десятка, но и ему понадобилось в этот момент призвать на помощь все свое самообладание. Что же касается бедняги Робинсона, которого всегда преследовало сознание вины, то он затрясся, как в лихорадке.

Первый, кто вбежал к ним в комнату, был доктор Гаррисон; увидя Бута, он тотчас кинулся к нему, обнял и воскликнул:

– Дитя мое, от всей души желаю вам счастья. Вашим страданиям пришел конец: Провидение, наконец-то, воздало вам по справедливости, как оно рано или поздно воздает всем людям. Сейчас вы все узнаете, а пока скажу лишь, что вашу свояченицу уличили в подлоге и все состояние принадлежит на самом деле вам.

Это известие привело Бута в такое изумление, что он едва нашелся с ответом; тем временем появился судья со своим клерком, а вслед за ними и констебль с арестованным, за которыми на лестнице столпилось столько людей, сколько могло уместиться.

После этого доктор обратился к Робинсону с просьбой вновь повторить в присутствии судьи свое прежнее признание, что тот с готовностью исполнил.

Пока клерк судьи записывал его показания, стряпчий то и дело порывался тотчас же послать за своим собственным клерком и выражал крайнее беспокойство по поводу того, что он оставил дома свои бумаги в полном беспорядке; тем самым он навел доктора Гаррисона на мысль, что если бы в доме стряпчего произвести сейчас обыск, то несомненно обнаружились бы какие-нибудь улики, проливающие свет на это дело; он обратился поэтому к судье с просьбой дать предписание о немедленном обыске в доме стряпчего.

Судья ответил, что у него нет на это права; вот если бы имелось какое-то основание подозревать, что там находятся украденные вещи, тогда другое дело.

– То есть как, сударь, – удивился священник, – выходит, вы можете дать предписание об обыске, если дело идет о какой-нибудь серебряной ложке, и не имеете такого права, если, как в данном случае, у человека похитили все его достояние?

– Постойте, сударь, – вмешался в разговор Робинсон, – мне кажется, я могу помочь вам в этом деле: готов поклясться, что некоторые документы, подтверждающие право владения, вы найдете как раз у Мерфи, и я уверен, что они были украдены у законного наследника.

Однако судья все еще колебался. Он заявил, что документы скорее попахивают недвижимостью, а посему их похищение нельзя считать тяжелым преступлением.[387] Вот если бы их похитили в коробке, например, тогда похищение коробки можно было бы считать тяжелым преступлением.

– Попахивают недвижимостью! Попахивают недвижимостью! – воскликнул священник. – Первый раз слышу такую невразумительную чепуху. Как можно допускать такое постыдное ребячество, когда речь идет о жизни и достоянии людей?

– Что ж, сударь, – вмешался Робинсон, – в таком случае я наверняка помогу спровадить мистера Мерфи в тюрьму, потому что видел у него серебряный кубок, который принадлежит вот этому джентльмену (тут Робинсон показал на Бута), и пусть он теперь докажет, если сумеет, как этот кубок к нему попал, если он его не украл.

– Вот теперь у меня есть основание для обыска, – воскликнул судья с явным удовольствием. – Вот теперь совсем другое дело, и, если вы под присягой подтвердите свое обвинение, я тотчас выпишу ордер на обыск в его доме.

– А я пойду, чтобы самолично удостовериться в его исполнении, – присовокупил доктор Гаррисон, ибо держался убеждения, что ни один человек не может унизить себя поступком, который может содействовать защите невинного или спровадить на виселицу мошенника.

Показания были подтверждены под присягой, распоряжение об обыске подписано, и констебль, сопровождаемый доктором Гаррисоном, отправился его выполнять.

Клерк судьи продолжал между тем записывать показания Робинсона и кончил запись как раз тогда, когда возвратился доктор Гаррисон и с необычайно радостным видом объявил, что теперь у него имеются достаточно веские доказательства преступления. Ему действительно удалось отыскать несколько писем мисс Гаррис, отправленных ею в ответ на неоднократные денежные вымогательства стряпчего за сохранение им тайны; письма эти полностью изобличали соучастников преступления.

Далее судья спросил стряпчего, желает ли он что-нибудь сказать и какие доводы может привести в свое оправдание.

– Я, сударь, не собираюсь здесь перед вами оправдываться, – весьма самоуверенным тоном заявил стряпчий. – Ведь это будет все равно бесполезно; я прекрасно знаю, что у вас теперь нет ни возможности, ни желания отпустить меня. Скажу лишь одно: я решительно ни в чем не повинен и нисколько не сомневаюсь, что это будет к полному удовлетворению суда доказано во время слушания моего дела.

Затем перешли к принятым в таких случаях предварительным юридическим формальностям – обязали истца явиться на судебное разбирательство и прочее, после чего стряпчий под одобрительные возгласы толпы был отправлен в Ньюгейт.

Как только Мерфи увели и в доме пристава установилось относительное спокойствие, судья сердечно поздравил Бута, который, насколько позволяло охватившее его радостное возбуждение, высказал в ответ благодарность и ему, и доктору. Все они уже собирались было покинуть арестный дом, когда мистер Бондем сказал, обратясь к Буту:

– Позвольте, сударь, вы, кажется, совсем запамятовали об одном… ведь вы же еще не нашли за себя поручителя.

Слова эти отчасти омрачили радость Бута, поскольку приходивший с этой целью приятель Мерфи успел уже скрыться, но как только судья узнал, в чем дело, он тотчас изъявил готовность быть вторым поручителем и разрешил тем самым возникшее было затруднение.

Между тем был уже седьмой час, а никто из джентльменов еще не обедал. Бут и доктор Гаррисон с готовностью приняли поэтому приглашение судьи, и все вместе отправились к нему домой.

Но прежде чем сесть за стол, они первым делом распорядились направить одного посыльного к лучшему из лондонских лекарей, чтобы тот позаботился о Робинсоне, а другого – на квартиру Бута, чтобы Амелия не тревожилась по поводу столь долгого их отсутствия.

Последнее, впрочем, было ни к чему, потому что терпение Амелии истощилось еще раньше, а посему, наняв карету, она велела отвезти ее к арестному дому, где лишь на несколько минут разминулась с мужем и откуда ее направили к дому судьи.

Хотя у Амелии не было никаких причин для тревоги при известии, что ее муж и доктор ушли в сопровождении судьи, и хотя она, конечно, догадывалась, что они могли идти туда лишь в качестве истцов, но уж никак не нарушителей закона, но тем не менее, так беспокоилась за мужа и столько за последнее время выпало на ее впечатлительную душу треволнений, что была сама не своя от тысячи непонятных ей самой опасений. Поэтому подъехав к дому, она, не вполне сознавая, что делает и куда идет, безотчетно устремилась в ту комнату, где обедали хозяин и его гости.

Застав мужа за обеденным столом и увидев на его лице радостное выражение, она была так потрясена столь неожиданным поворотом событий, что принуждена была выпить стакан воды, дабы поддержать свои силы. Однако вскоре к ней возвратилось присутствие духа, и она присоединилась к обедающим, хотя для нее это был, точнее сказать, еще только завтрак.

Судья поздравил Амелию с благополучной развязкой, за что она от души его поблагодарила, предполагая, что речь идет об освобождении ее супруга. Возможно, судья высказался бы на сей счет более подробно, если бы доктор Гаррисон вовремя ему не подмигнул: этот мудрый и добрый человек опасался, как бы все новости, сразу обрушившись на Амелию, не надломили ее силы; к счастью, присутствовавшая при этом жена судьи была не слишком осведомлена о происшедших событиях, а посему ей не оставалось ничего другого, как только уверить гостью, что она присоединяется к поздравлениям мужа.

Амелия была в опрятном белом платье, которое она выкупила утром этого же дня, и вся ее одежда отличалась изяществом и вкусом; к тому же, при одном виде освобожденного из заключения мужа она вся просияла от радости и была в эти минуты так неотразимо мила, что судья и его жена не могли ею налюбоваться, и позднее, оставшись вдвоем, они признались друг другу, что никогда еще не встречали такого прелестного существа; да и сам Бут говорил ей потом, что едва ли может припомнить случай, когда она была бы так необыкновенно хороша, как в тот вечер.

Красота ли Амелии была в том повинна или же удовлетворение при мысли, как славно он споспешествовал торжеству справедливости, или какая-то другая причина привела судью в необычайно приятное расположение духа и открыла его сердце и погреб – сказать не берусь, однако он принимал своих гостей с таким радушием и все они испытывали друг к другу такую приязнь, что Амелия в тот вечер впервые решилась оставить детей под присмотром квартирной хозяйки; сердечное застолье продолжалось до тех пор, пока часы не пробили одиннадцать.

Только после этого они расстались. Амелия и Бут, высадившись из кареты у дверей своего дома, удалились в объятья друг друга, и Бут, следуя совету доктора Гаррисона, ни единым словом не обмолвился жене о самом главном событии этого дня.

Глава 8, в которой эта история еще более приближается к завершению

Ранним утром следующего дня Амелия получила от миссис Аткинсон письмо следующего содержания:

«Лекарь того самого полка, в котором капитан, мой муж, служил до недавнего времени, придя нынче вечером его проведать, ужасно меня перепугал странной историей о том, будто Ваш муж был сегодня отправлен судьей в тюрьму по обвинению в подлоге. Ради всего святого, сообщите мне – правда ли это? Если мой муж может хоть чем-нибудь ему помочь, то, несмотря на крайнюю слабость, он тотчас отправится к нему в портшезе, чтобы посодействовать своему собрату-офицеру; об уважении, питаемом к нему моим супругом, мне нет необходимости упоминать. Или же, если Вам могут хоть как-нибудь пригодиться двадцать фунтов, я, как только оденусь, сама их Вам принесу в то же утро, как Вы получите это письмо: сегодня утром уже слишком поздно их посылать. Капитан просит передать Вам свое искреннее участие и почтение, к чему присоединяется,

дорогая сударыня,

Ваша любящая подруга и покорнейшая слуга

Ф. Аткинсон».

Письмо это, когда Амелия прочла его Буту, повергло их обоих в изумление: ее – предположением, что мужа арестовали за подлог, а его – тем, что письмо было именно от миссис Аткинсон: ведь он еще не знал о том, что обе дамы уже помирились.

Амелия прежде всего разрешила его недоумение, и услышанная новость очень обрадовала Бута: ведь он был чрезвычайно расположен и привязан к мистеру Аткинсону, который безусловно этого заслуживал.

– Ну, как, дорогая моя, – спросил он, улыбаясь, – примем мы эту великодушную помощь?

– Что вы! Конечно, нет, – ответила Амелия.

– Отчего же? Ведь это сущий пустяк, а нам эти деньги будут очень даже кстати.

– Но, дорогой мой, примите в соображение, как трудно этим бедным людям одолжить даже и такую малость.

– Но ведь им придется обойтись без них совсем недолго, – сказал Бут, – ведь мы вскоре возвратим их.

– Когда мы их возвратим? Уилл, дорогой мой, подумайте, в какой крайности мы сейчас находимся. Прошу вас, давайте уедем отсюда сейчас же в деревню; будем жить на хлебе и воде, пока судьба не улыбнется нам.

– Право же, я уверен, что этот день не так уж далек, – заметил Бут. – Во всяком случае позвольте мне сначала ответить миссис Аткинсон, что мы будем рады, если она сейчас же придет позавтракать с нами.

– Вы знаете, я никогда ни в чем вам не перечу, – сказала Амелия, – но поверьте, для меня взять эти деньги – значит поступить вопреки своим убеждениям.

– Ну, что же, – воскликнул Бут, – позвольте мне тогда единственный раз поступить вопреки вашим убеждениям.

Он написал миссис Аткинсон короткую записку и тут же отправил ее; когда посыльный ушел, Амелия сказала:

– Мне будет очень приятно увидеться с миссис Аткинсон за завтраком, но вы все же меня очень обяжете, если откажетесь от этих денег. Возьмите только пять гиней. Во всяком случае это такая сумма, что если мы даже не сумеем ее возвратить, меня не так сильно будет мучить совесть. Менее всего я хотела бы принимать одолжения от людей бедных и щедрых.

– Но ведь у вас есть возможность принимать одолжения только от людей щедрых! – воскликнул Бут. – И сказать вам по правде, щедрость очень редко когда встречается среди тех, кто не знает нужды.

– Ну, а что вы скажете тогда о докторе Гаррисоне? – спросила Амелия.

– А его, уверяю вас, никак нельзя считать богатым, – ответил Бут. – У него немногим более шестисот фунтов годового дохода, и я убежден, что четыреста из них он раздает. Что и говорить, он экономен, как мало кто еще на свете, но я все же уверен, что с тех пор, пока он стал взрослым человеком у него никогда не было и пятисот фунтов наличными. Подумать только, дорогая Эмили, скольким мы в последнее время обязаны щедрости этого джентльмена, так что ожидать от него еще чего-то – по крайней мере сейчас – было бы безрассудно; мое половинное офицерское содержание заложено на год вперед. А на что же мы будем жить?

– Своим трудом, – ответила Амелия. – Я в силах работать и уверена, что никогда не буду этого стыдиться.

– И вы в самом деле думаете, что способны вынести такую жизнь?

– Даже более того: я уверена, что могла бы быть при этом счастливой, – продолжала Амелия. – А почему бы и нет, – ведь испытывают же счастье тысячи других женщин, хотя им не выпала судьба иметь такого мужа, который бы сделал их жизнь столь же восхитительной? Почему я должна роптать на свою тяжкую участь, когда столько женщин, куда более обездоленных, чем я, радуются своей? Разве я принадлежу к существам более высокого ранга в сравнении с женой честного труженика? Разве мы с ней не существа одной природы?

– Мой ангел, – воскликнул Бут, – если бы вы знали, как я счастлив слышать от вас такие речи и притом по причине, о которой вы и не догадываетесь: ибо я уверен, что человек, который способен столь самоотверженно переносить невзгоды, проявит такое же душевное величие и в дни благоденствия, ибо дух, не впавший в отчаяние от бедствий, не утратит равновесия и от свалившихся на него жизненных щедрот.

– Если бы небесам угодно было подвергнуть меня такому испытанию, – воскликнула Амелия, – то, думаю, или по крайней мере надеюсь, что я сохранила бы подобающее смирение.

– Позвольте мне в таком случае, дорогая моя, – сказал Бут, – рассказать вам сон, который приснился мне прошлой ночью. Ведь и вы недавно рассказали мне свой сон.

– Сделайте одолжение, – отозвалась Амелия, – я вся внимание.

– Так вот, нынче ночью мне приснилось, – начал Бут, – что мы с вами оказались в самом плачевном положении, какое только можно себе представить; примерно в таком, в каком мы были вчера утром или еще того хуже; меня будто бы заключили за долги в тюрьму, а у вас нет даже куска хлеба, чтобы накормить наших голодных малюток. И вот (ведь перемены быстрее всего происходят именно во сне) в моей камере будто бы появляется доктор Гаррисон, – необычайно оживленный и радостный. Двери тюрьмы вслед за этим распахнулись настежь и вижу – доктор Гаррисон вводит вас, а вы хоть и небогато, но нарядно одеты. Вы стали мягко пенять мне за то, что я так долго здесь остаюсь. И тут внезапно появилась карета четверней, в которой сидела служанка с нашими детьми. Мы сразу же сели в карету и, попрощавшись с доктором, поехали в усадьбу вашей матери, так, во всяком случае, мне привиделось во сне. Ну вот, а теперь мне хотелось бы только спросить вас: а что если бы все это произошло на самом деле и почти так же мгновенно переменилась вся наша жизнь, могли бы вы это перенести.

Амелия собиралась было ответить, но тут в комнату вошла миссис Аткинсон и после краткого обмена любезностями вручила Буту банкноту, которую он взял с заверениями, что очень скоро вернет этот долг; его обещания несколько покоробили Амелию, так как она считала, что у них нет никакой возможности сдержать слово.

Вскоре пришел доктор, и все сели завтракать; за столом миссис Аткинсон занимала присутствующих рассказом о том, как лекаря выхаживали ее мужа; она сообщила, что благодаря их предписаниям он теперь совсем выздоровел, но только чувствует себя еще очень слабым.

Когда убрали чайный столик, Бут сказал доктору, что ему приснился прошлой ночью удивительный сон, который он пересказал жене.

– Мне снилось, доктор, – продолжал он, – будто ей возвратили отнятое у нее наследство.

– Вот и прекрасно, – оживился священник, – и если мне суждено быть онирополосом,[388] я уверен, что этот сон непременно сбудется. Сказать по правде, я придерживаюсь несколько лучшего мнения о снах, нежели Гораций.[389] Старик Гомер утверждает, будто их ниспосылает людям Юпитер,[390] а что касается вашего сна, то я нередко наяву думал, что это мошенничество с завещанием (в подлоге я никогда не сомневался) рано или поздно будет выведено на чистую воду; ведь тот же самый Гомер, как вам, сударыня, конечно же, прекрасно известно (тут он имел в виду миссис Аткинсон), сказал поэтому поводу:

Εϊπερ γάρ те καΐ αυτίκ Ολύμπιος ούκ έτέλεσσεν,

'Εκ τε καΐ όψε τελεί: σύν τε μεγάλω άπέτισαν

Σύν σφβσιν κεφαλησι, γυναιξί τε καΐ τεκέεσσιν.[391]

– А я, сударь, греческого, к сожалению, совсем не знаю, откликнулась миссис Аткинсон. – Впрочем, мне кажется, что если бы я прочитала Гомера в издании Дельфин,[392] то вполне сумела бы понять вашу цитату.

– Я хотел бы, дорогое мое дитя, – обратился доктор Гаррисон к Амелии, – чтобы и вы могли почитать немного Аристотеля или же кого-нибудь из христианских богословов в том же издании, чтобы постичь таким образом науку, которая в один прекрасный день вам пригодится. Я имею в виду способность снести тяжелейшее из всех человеческих испытаний, сохранив при этом душевное равновесие и не впадая в неистовые крайности; испытание это – неожиданно свалившееся богатство.

– Признаюсь, – воскликнула Амелия, – мне остается лишь только предположить, будто у моего мужа и у вас, доктор, есть для меня какие-то очень уж хорошие новости, судя по тому, что оба вы начали с одинакового предисловия. Во всяком случае, насколько я себя знаю, мне кажется, я могу ответить, что буду вести себя достойно, какое бы мне ни выпало богатство; думаю, я доказала это вчера: уверяю вас, судьба едва ли еще когда-нибудь испытает меня столь же стремительным переходом от горя к радости, какой мне пришлось пережить, когда я поехала навестить мужа в тюрьме, а нашла его свободным.

– Что ж, вы хорошая девочка, – вскричал доктор, – а посему я сейчас надену очки и подвергну вас испытанию.

Тут доктор вынул газету и прочел вслух нижеследующее:

«Вчера некий Мерфи, весьма известный стряпчий, был заключен в Ньюгейт по обвинению в подделке завещания, вследствие чего законный наследник в течение многих лет не мог получить оставленное ему имущество».

– Неправда, ли довольно-таки примечательное сообщение и притом… и притом еще и весьма правдивое; но только opus est explanatum.[393] Так вот, в другом издании этой газеты (я имею в виду издание Дельфин) имеется комментарий к словам «законный наследник»: «Законной наследницей этого имущества является достойнейшая молодая дама, в девичестве миссис Гаррис, вышедшая впоследствии замуж за беспутного малого, некоего лейтенанта Бута. Самые осведомленные историки уверяют нас, что письма старшей сестры этой дамы, которые проливают свет на это дело, находятся сейчас в руках старого священника по имени доктор Гаррисон».

– Неужели это действительно правда? – воскликнула Амелия.

– Да-с, действительно чистейшая правда, – подтвердил доктор.

– Вы – законная наследница имущества, потому что ваша мать целиком и полностью завещала все вам, и оно настолько же несомненно принадлежит вам, как если бы вы уже вступили во владение.

– Боже милосердный, – вскричала Амелия, падая на колени, – благодарю Тебя! – Поднявшись с колен, она подбежала к мужу и, обнимая его, проговорила: – Любимый мой, будьте счастливы; я должна пожелать вам счастья из чувства благодарности, потому что своим счастьем обязана именно вам. Ведь я радуюсь главным образом за вас и наших детей.

Миссис Аткинсон вскочила от радости с места и стала прыгать по комнате, повторяя:

'Тите, quod optanti Divtim promptere Nem

Auderet, volvenda Dies, en, attulit ultro.[394]

Амелия же бросилась в кресло, жалуясь на охватившую ее слабость, и попросила стакан воды. Доктор Гаррисон посоветовал ей отворить кровь, но она отказалась, промолвив, что нуждается в совсем другого рода облегчении. Она попросила привести к ней детей, которых пылко обняла и, всласть поплакав над ними несколько минут, объявила, что ей стало лучше. И очень скоро к Амелии вновь вернулись ее обычное настроение и цвет лица.

В тот день все собравшиеся пообедали вместе, после чего Буты пошли проведать капитана Аткинсона, а доктор отправился в арестный дом навестить больного Робинсона, которого он застал заметно повеселевшим, поскольку лекарь обнадежил его, что опасность миновала.

Доктор Гаррисон долго беседовал с Робинсоном о душе и тот поклялся, что искренно раскаивается в своем прежнем образе жизни и твердо намерен в будущем вести себя совершенно иначе и сделать все от него зависящее, дабы возместить ущерб, нанесенный им обществу своими греховными поступками, и непременно разоблачить перед правосудием одного из самых отъявленных мошенников. Одно обстоятельство особенно порадовало доктора и привело его к заключению, что как бы ни был испорчен Робинсон дурным влиянием его прежнего патрона – стряпчего, однако от природы он наделен добрыми задатками; Робинсон объявил ему, что главной причиной, побудившей его сделать свои разоблачения, была сцена у процентщика, случайным свидетелем которой он оказался, а также мысль о несчастьях, которые, как он убедился, по его вине обрушились на Бута и его семью.

По настоянию доктора Бут вместе с женой пообедали на следующий день у полковника Джеймса и его супруги, которые приняли Бутов в высшей степени любезно и между обеими парами вновь восстановилось доброе согласие, причем Бут по сей день и ведать не ведает о злосчастном вызове на дуэль.

Доктор категорически настаивал на заключении мисс Гаррис под стражу и говорил, что, доводись она сестрой ему, он бы непременно отдал ее в руки правосудия. Он указывал помимо прочего на то, что невозможно оберегать сестру от закона и в то же время проводить судебное расследование, а тем более добиваться при этом возвращения имущества. В конце концов Амелия выпросила отсрочку только на один день, воспользовавшись которой, она написала сестре письмо, уведомляя ее о происшедшем разоблачении, о грозящей ей опасности и умоляла ее скрыться, сопровождая это многочисленными уверениями, что никогда не оставит сестру в беде. Амелия отправила свое письмо с нарочным и добилась тем желаемого результата, ибо мисс Гаррис, будучи уже в достаточной мере уведомлена о случившемся самим стряпчим, просившим ее о том же, тотчас выехала в Пул,[395] а оттуда направилась во Францию, прихватив с собой все наличные деньги, большую часть одежды и некоторые драгоценности. Она взяла также в дорогу все столовое серебро и прочие ценные вещи стоимостью в две тысячи фунтов и более. Однако Бут, которому Амелия дала прочесть свое письмо, предупредил умысел мисс Гаррис, наказав человеку (сержанту гвардейского полка, которого рекомендовал Буту Аткинсон), следовавшему за ней в дилижансе, позволить этой особе направиться куда ей угодно, но только без какой-либо поклажи, кроме ее одежды, которую следовало перед тем тщательно обыскать. Данные Бутом распоряжения были в точности исполнены, и мисс Гаррис пришлось им подчиниться.

Два дня спустя после того, как птичка упорхнула, прибыло распоряжение об ее аресте, подписанное лордом главным судьей, но доставивший его курьер возвратился с сообщением о ее побеге к крайнему удовлетворению Амелии (а, следовательно, и Бута) и, конечно же, отнюдь не к чрезмерному огорчению доктора.

А примерно еще через неделю Бут и Амелия вместе с детьми, а также капитаном Аткинсоном и его супругой выехали в возвращенный Амелии дом, где по прибытии своем они были встречены приветственными возгласами всех соседей и всевозможными изъявлениями радости.

Дом, как они убедились, был готов их принять; об этом позаботился приятель Аткинсона – старый сержант, а прекрасный обед приготовила к их приезду старая кормилица Амелии, которой ее сын и невестка выказали величайшую почтительность, а Бут и его жена – необычайную любовь и нежность и которая, по беспрекословному распоряжению Амелии, была усажена за стол рядом с ней. За обеденным столом собрались в тот день, быть может, самые лучшие и счастливые люди на свете.

Глава 9, в которой эта история завершается

Приведя в предшествующей главе нашу историю к финалу касательно тех обстоятельств, которые, по нашим предположениям, преимущественно занимали читателя, мы намерены теперь в эпилоге попытаться удовлетворить его любопытство относительно того, что произошло с тех пор с главными персонажами, о которых мы повествовали на предшествующих страницах.

Полковник Джеймс и его благоверная, прожив в течение многих лет в соответствии с правилами хорошего тона вместе, решили наконец пожить, в соответствии с теми же правилами хорошего тона, и порознь. Полковник взял на содержание мисс Мэтьюз и с течением времени воспылал к ней такой страстью (хотя она теперь очень подурнела и невероятно растолстела), что покорно сносит самое тираническое с ее стороны обращение.

Он выделил супруге восемьсот фунтов в год на расходы, благодаря чему та делит свой досуг между Тенбриджем, Батом и Лондоном, проводя около девяти часов из двадцати четырех за картами. Ее доход увеличился впоследствии на три тысячи фунтов, оставленных ей братом – полковником Батом, убитым около шести лет тому назад на дуэли одним джентльменом, заявившим полковнику, что не разделяет его мнения.

Благородный милорд и миссис Эллисон тоже оба вот уже несколько лет как умерли – и оба от последствий своих излюбленных пороков: миссис Эллисон пала жертвой своего пристрастия к крепким напиткам, а милорд – своих любовных похождений, вследствие которых он в конце концов до того прогнил, что еще задолго до смерти испускал зловоние.

Стряпчий Мерфи предстал перед судом Олд Бейли, где, после множества предпринятых им уверток с целью превратно истолковать совершенно недвусмысленное постановление парламента, он был все-таки осужден за подлог и вскоре после этого повешен в Тайберне.

Изобличивший его свидетель некоторое время пытался, судя по всему, исправиться и получал небольшое вспомоществование от Бута, но затем вновь взялся за прежнее; украв кошелек на проезжей дороге, он был пойман с поличным, после чего проследовал по тому же пути, что и бывший его патрон-стряпчий. Так уж ведется, что люди, нрав которых подвергся однажды глубокому развращению, после слабых потуг исправиться, склонны вновь скатываться на прежнюю темную стезю порока.

Что до мисс Гаррис, то она прожила три года с разбитым сердцем в Булони, где получала ежегодно пятьдесят фунтов от сестры, которую доктор Гаррисон с трудом уговорил не посылать ей сто, после чего умерла в самом жалком состоянии.

Мистер Аткинсон вел в общем весьма счастливую жизнь со своей супругой, хотя и принужден был время от времени свидетельствовать должное почтение к превосходству ее суждений и редкой учености. Он, однако же, охотно этому подчинялся, а она платила ему в ответ любовью. У них два славных мальчугана, которых они оба одинаково любят. Недавно Аткинсон получил повышение и стал капитаном, и прошлым летом вся их семья три месяца гостила у Бутов.

Доктору Гаррисону прибавилось лет и почтенности; он окружен любовью и уважением всех прихожан и всех соседей. Он живет поочередно то в своем приходе, то в своем родном городке, то у Бутов; под их кровом с ним приключился два года назад легкий приступ подагры – видимо, первое проявление этого недуга. В продолжение этого приступа Амелия была его сиделкой, а две ее старшие дочери попеременно бодрствовали подле него целую неделю. Старшая из них, которую тоже нарекли Амелией, его любимица; она – вылитая мать, и предполагают, что доктор отличил ее в своем завещании, ибо он уже объявил, что оставит все свое состояние, кроме определенной суммы на благотворительные нужды, детям Амелии.

Что же до Бута и Амелии, то Фортуна, судя по всему, вознамерилась щедро вознаградить их за шутки, которые она сыграла с ними в дни их молодости. В течение лет, прошедших после описанных в нашей истории событий, они непрерывно наслаждались здоровьем и счастьем. Примерно через шесть недель после своего переезда в деревню, Бут съездил в Лондон и уплатил все свои долги чести, после чего, проведя в столице всего два дня, возвратился в деревню и никогда больше с тех пор не уезжал далее чем на тридцать миль от дома. У него два сына и четыре дочери; старший из сыновей (тот самый, с которым мы встречались в этой истории) недавно возвратился из университета; это один из достойнейших и образованнейших молодых людей своего времени. Второй – как раз кончает школу, и его прочат в церковнослужители, – таков его собственный выбор. Старшая из дочерей уже вполне взрослая девушка, но о возрасте ее мы должны умолчать. На днях один весьма состоятельный молодой человек сделал ей предложение, однако она не намерена больше с ним встречаться; «доктор Гаррисон сказал мне, – говорит она, – что он круглый невежда, и я уверена, что у него еще и дурной нрав». Вторая дочь тремя годами младше своей сестры, а остальные – еще дети.

Амелия по-прежнему самая очаровательная женщина своего возраста во всей Англии. Сам Бут частенько утверждает, что она и сегодня так же хороша, как прежде. Ничто не может сравниться с безоблачностью их существования. На днях Амелия призналась мне, что за последние десять лет не припомнит случая, когда бы ее муж был не в духе, а в ответ на мой намек, что это немудрено – ведь у него лучшая из жен, она сказала с улыбкой, что ей приходится быть такой, поскольку именно он сделал ее счастливейшей из женщин.

Дополнение

Из первой редакции книги пятой[396]

Глава 2, в которой речь идет о двух лекарях и всевозможных медицинских материях

Бут возвратился домой с тяжелым сердцем, но застал Амелию в таком состоянии, что она едва ли способна была его утешить. Бедняжка сама в это время не находила себе места: ребенок метался в лихорадке и в довершение всего присутствовавший при этом аптекарь так ее напугал, что она совсем потеряла голову. Он обрисовал положение малютки в самом мрачном свете и, убедив Амелию, что без врача здесь не обойтись, сам вызвался пойти за ним.

Бут не успел еще и слова сказать, как названный эскулап и неотступно следовавший за ним по пятам аптекарь, не замедлили появиться; оба они приблизились к постели, и первый тотчас взялся измерять пульс больной и проделал прочие необходимые в таких случаях манипуляции.

Затем доктор обстоятельно расспросил аптекаря, какие меры тот уже успел принять, и, выслушав отчет, вполне одобрил его действия. Потребовав перо и чернила, он в один присест исписал целую страницу названиями лекарств, после чего, получив гинею, удалился в сопровождении все того же аптекаря.

Всю эту ночь Амелия и Бут провели у постели девочки, которая чувствовала себя, пожалуй, даже хуже прежнего. Наведавшаяся утром миссис Эллисон застала ребенка в горячечном жару и бреду, а мать – на грани полного отчаяния, так как болезнь не только не отступала перед совместными усилиями аптекаря и доктора, но, казалось, напротив, бросала вызов их могуществу, воплощенному в устрашающем наборе пузырьков и склянок, выстроившихся в боевом порядке по всей комнате.

Видя смятение и отчаяние Амелии, миссис Эллисон пыталась хоть как-то утешить ее и внушить ей надежду на выздоровление ребенка.

– Верьте слову, сударыня, – твердила она, – я сама была свидетельницей тому, как девочку примерно того же возраста, что и ваша, которая чувствовала себя, по-моему, намного хуже, один знакомый мне доктор за несколько дней поставил на ноги. Скажу вам больше, мне известно еще несколько случаев, когда он вылечил очень тяжелую лихорадку, так что, если бы вы препоручили дочурку его заботам, я готова поклясться, все обошлось бы как нельзя лучше.

– Боже милосердный! – воскликнула Амелия. – Почему же, сударыня, вы сразу не сказали мне о нем? Ведь сама я ни одного лекаря в Лондоне не знаю и понятия не имею, кого привел мне аптекарь.

– Вы же сами понимаете, сударыня, – воскликнула миссис Эллисон, – какое это деликатное дело – рекомендовать врача; а что касается моего доктора, так ведь и о нем немало людей отзывается скверно. Но вот то, что он избавил меня от лихорадки дважды и, насколько мне известно, вылечил еще несколько человек, так это святая правда; а насчет того, что его пациенты будто бы умирали, так мне, например, известен лишь один такой случай; однако доктора и аптекари все как один его поносят, и потому, дорогая сударыня, поневоле поостережешься его рекомендовать.

Бут спросил, как же этого врача зовут, и, едва он услыхал его имя, как сразу попросил жену немедленно послать за ним, объяснив, что он сам слыхал в таверне, как один офицер, на мнение которого можно положиться, превозносил этого врача до небес. Амелия, разумеется, не стала противиться и за врачом тотчас же послали.[397]

Но прежде чем гонец вернулся вновь, появился первый, которого, как и прежде, сопровождал аптекарь.

Доктор снова осмотрел больную и проверил у нее пульс и, когда Амелия спросила, есть ли хоть какая-нибудь надежда, покачал головой, и произнес:

– Скажу вам, сударыня, только одно: положение крайне опасное и нельзя терять ни минуты. Если нарывные пластыри, которые я ей сейчас пропишу, не помогут, то, боюсь, что мы в таком случае бессильны.

– Не считаете ли вы, сударь – осведомился аптекарь, – что следует повторить порошки и микстуру?

– А сколько раз в день они назначены, – вопросил доктор.

– Только tertia quaq. hora[398] – ответствовал аптекарь.

– Пусть принимает их каждый час, во что бы то ни стало, – вскричал доктор, – и… постойте-ка, дайте мне перо и чернила.

– Если вы находите, что жизнь ребенка в опасности, – вмешался Бут, – не позволите ли вы нам в таком случае призвать на помощь еще какого-нибудь врача… моя жена, к слову сказать…

– Что за вопрос! – ответил врач. – Именно этого я и хотел бы. Постойте-ка, мистер Арсеник, как вы думаете, кого бы нам пригласить?

– Что вы скажете насчет доктора Доузвелла? – осведомился аптекарь.

– Ничего не может быть лучше, – воскликнул доктор.

– Я, разумеется, не имею ничего против этого джентльмена, – вставил Бут, – однако моей жене порекомендовали другого, – и тут он назвал имя врача, за которым незадолго перед тем послали.

– Кого, сударь? – переспросил доктор, бросив перо, и, когда Бут повторил имя Томпсона, поспешно отрезал: – Прошу прощения, сударь, но я не стану с ним встречаться.

– Отчего же, сударь? – недоуменно спросил Бут.

– Я не желаю с ним встречаться, – повторил доктор. – С какой стати мне иметь дело с человеком, претендующим на то, что он знает больше, нежели весь медицинский факультет в Лондоне, готовым ниспровергнуть всю систему лечения, которая так прекрасно обоснована и от которой ни один врач не осмеливается отступить?

– В самом деле, сударь, – вскричал аптекарь, – прошу прощения, но вы и не представляете себе, на какой шаг вы решаетесь! Ведь он убивает каждого, к кому только приближается.

– А вот я, например, – заговорила миссис Эллисон, – лечилась у него дважды и, как видите, еще жива.

– В таком случае, сударыня, считайте, что вам очень повезло, – возразил аптекарь, – потому что он убивает каждого, к кому приближается.

– И скажу вам больше, я насчитаю добрую дюжину своих знакомых, которых он тоже вылечил, – продолжала миссис Эллисон.

– Возможно, возможно, сударыня, – воскликнул Арсеник, – и при всем том он убивает каждого…, да зачем далеко ходить за примером, сударыня, разве вы не слыхали о мистере… мистере, как его?… Вот только не могу припомнить его имя, хотя это был человек очень даже известный в свете; впрочем, каждый хорошо знает, кого я имею в виду.

– Разумеется, каждый должен знать, кого вы имеете в виду, – ответила миссис Эллисон, – поскольку мне известен только единственный такой случай, да и тот произошел много лет тому назад.

Этот спор еще продолжался, когда врач, о котором шла речь, вошел в комнату. Будучи человеком чрезвычайно благовоспитанным и доброжелательным, он весьма учтиво обратился к своему собрату по профессии, который ответил ему далеко не столь любезно. Тем не менее, он осе же согласился проводить вновь пришедшего к постели больной и высказать, по горячему настоянию Бута, свое мнение.

Последовавшая затем дискуссия между двумя врачами была бы непонятна любому постороннему, кроме, по-видимому, членов медицинской корпорации, да и им едва ли показалась бы столь уж занимательной. Рекомендации офицера и миссис Эллисон очень расположили Бута в пользу второго врача, да и его суждения о болезни девочки показались Буту более толковыми. А посему Бут объявил, что будет следовать предписаниям второго, после чего первый эскулап принужден был вместе со своим неизменным подручным – аптекарем' покинуть свои позиции и предоставить больную в полное распоряжение соперника.

Первым делом новый доктор распорядился (употребляя его выражение) уничтожить весь этот медицинский склад. И в соответствии с его распоряжением все порошки и микстуры тотчас же исчезли, ибо, как он выразился, существует куда более легкий и прямой способ препроводить всю эту дрянь на помойку, нежели пропуская ее сперва через человеческий организм. Затем он велел отворить ребенку кровь, поставить ему клистир, дать жаропонижающее лекарство и, короче говоря (дабы не слишком задерживаться на столь малоприятной части нашей истории), в три дня излечил маленькую пациентку от ее недуга к большому удовлетворению миссис Эллисон и безмерной радости Амелии.

Кое-кому из читателей, возможно, покажется, что без этой главы можно было бы легко обойтись, но хотя ее и нельзя счесть чересчур занимательной, она, по крайней мере, даст нашим потомкам некоторое представление о нынешнем состоянии медицины.

Приложения

А.Г. Ингер. «Последний роман Генри Филдинга»

«Амелия» (1751) – четвертый роман Генри Филдинга (1707–1754), четвертый и последний; однако, приступая к нему, писатель едва ли мог предположить, что жизнь его близится к финалу.[399] Он принялся за него в зените писательской популярности после необычайного успеха своего лучшего романа «История Тома Джонса, найденыша» и написал менее чем за два года. Когда именно он начал работу над «Амелией», в точности неизвестно,[400] и здесь отсчет времени приходится вести от даты выхода предыдущего романа – февраля 1749 г. и до публикации последнего – 19 декабря 1751 г. (пусть читателя не смущает другая дата на титульном листе первого издания романа – 1752 г., такова была тогдашняя издательская практика: если книга не выходила до ноября, то на титульном листе указывался следующий год). Что ж, по тем временам два года на роман – не так уж и мало, хотя в нем 32 печатных листа и к нему вполне можно отнести слова A.C. Пушкина, сказанные им в поэме «Граф Нулин»: «роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный нравоучительный и чинный»; неутомимый Дефо, например, выпускал свои романы один за другим и в более короткие сроки. Но тут нам следует принять во внимание или, как выражались в те времена, принять в соображение, что одновременно Филдингом были написаны другие произведения, правда, уже не художественные, а юридические и социальные: «Напутствие Большому суду присяжных»,[401] а вслед за ним появилась другая более капитальная публикация, развивавшая идеи предыдущей и вызвавшая немалый общественный резонанс —»Исследование о причинах недавнего роста грабежей…».[402] Писал ли он эти памфлеты параллельно с «Амелией» или прерывал ради них на время работу над романом, сказать с полной определенностью нельзя, отметим лишь, что объем этих публикаций составлял в совокупности еще около 15 печатных листов и, следовательно, творческая активность Филдинга в последние годы его жизни никак не убывала, но, напротив, оставалась столь же напряженной и даже более разнообразной.[403]

Отметим также, что поднимаемые в этих работах Филдинга проблемы иллюстрируются конкретными житейскими ситуациями и человеческими судьбами на многих страницах романа «Амелия». В этом смысле «Амелия», как никакой другой роман Филдинга, связан не только с контекстом его художественного творчества, но и с его непосредственной профессиональной деятельностью. Под последней мы имеем в виду, увы, отнюдь не писательское ремесло, а исполнение им с октября 1748 г. обязанностей главного мирового судьи Вестминстера (который вместе с несколькими прилегающими приходами составлял в ту пору отдельную административную единицу), а с января 1749 г. – еще и судьи графства Мидлсекс. Ведь в тогдашней Англии на писательские доходы даже при самом каторжном каждодневном труде едва могли существовать лишь немногие самые неразборчивые, не гнушающиеся никакой литературной поденщины шелкоперы, да и тех судебные исполнители то и дело сопровождали из их чердачных обиталищ в узилища, именуемые долговыми тюрьмами (с одним из таких писак Филдинг как раз знакомит читателей в романе «Амелия», VIII, 5).

С назначением на судейскую должность для создателя «Истории Тома Джонса, найденыша» началась новая жизнь. Ведь положение с правопорядком в Англии середины XVIII в., и особенно в Лондоне, было поистине угрожающим. Целые кварталы Лондона находились тогда во власти преступных элементов, начиная от мелких воришек, которыми кишели улицы города и которые очищали карманы от денег, часов и дорогих кружевных платков, и вплоть до дерзких неустрашимых налетчиков, нападавших иногда и посреди белого дня, а тем более ночью, на кареты знати и совершавших грабительские налеты на лавки и дома горожан, не останавливаясь и перед убийством. Шайки организованных головорезов (их существенно пополняли уволенные со службы после подписания в 1749 г. мирного договора с Францией моряки и солдаты, не говоря уже о бедняках, бежавших из своих приходов и ставших бродягами, а также об очутившихся в Англии нищих ирландцах) поднимали настоящие бунты, с которыми не в силах были справиться блюстители порядка, – немногочисленная, плохо вооруженная, состоявшая главным образом из престарелых людей городская стража; в таких случаях приходилось призывать на помощь войска. На больших дорогах, ведущих к столице, в прямом смысле слова господствовали бандиты, и ни переполненные многочисленные лондонские тюрьмы с поистине чудовищными условиями существования, ни совершавшиеся каждые две недели на окраине города – в Тайберне – публичные казни не приводили к сколько-нибудь заметным результатам.

Таково было положение дел, при котором принял свою должность Филдинг. К нему на его новое местожительство на Боу-стрит (на верхнем этаже он жил с семьей, а внизу отправлял свои судейские обязанности) приводили едва ли не в любое время дня и ночи задержанных правонарушителей, и он допрашивал, выслушивал свидетелей и выносил решения. Одновременно с присущей ему удивительной энергией он принялся не то чтобы реформировать, а в сущности заново создавать лондонскую полицию, отбирая надежных, расторопных и отважных людей. Пытаясь положить конец зловещим правонарушениям, они врывались в игорные дома, всякого рода притоны и ночлежки (где среди грязи и смрада вперемежку лежали незнакомые друг другу мужчины и женщины, больные и здоровые, отребье общества и бездомные бедняки), в многочисленные бордели и неисчислимые тайные и явные кабаки, где посетителей спаивали чрезвычайно распространившейся тогда и губившей тысячи людей можжевеловой водкой – джином. Эти операции не только замышлялись мировым судьей Филдингом, но и нередко осуществлялись при его непосредственном участии. Так что его новую должность судьи уж никак нельзя было назвать синекурой.

К чести Филдинга следует сказать, что он проявил на этом новом для себя и тяжком поприще незаурядное мужество, добросовестность и чувство ответственности. Остается лишь удивляться, что Филдинг ухитрился написать одновременно еще и роман, и необходимо признать, что в таких обстоятельствах два года, посвященных работе над ним, срок совсем небольшой. Жизненный опыт писателя в эти годы в значительной мере объясняет преимущественно печальную, а нередко и остродраматическую атмосферу его последнего романа, заметно отличающуюся от бодрого приятия жизни и несокрушимого душевного здоровья, душевной гармонии, столь свойственных атмосфере романа «История Тома Джонса, найденыша».

Такого обилия служебных обязанностей и литературных начинаний, казалось, хватило бы с лихвой на любого даже самого деятельного человека. Но Филдинг не был бы одной из наиболее характерных для Англии XVIII в. фигур, если бы не обладал еще и практической жилкой, живейшим интересом ко всякого рода утилитарным начинаниям и коммерческим проектам. Дело в том, что он задумал учредить предприятие, которое должно было предложить согражданам писателя разнообразного рода услуги, а ему сулило немалую выгоду. Он назвал его Контора всевозможных сведений (Universal Register Office) и принялся осуществлять свой замысел, как только завершил «Историю Тома Джонса, найденыша». В качестве совладельца и главного администратора этой конторы, взявшего на себя основную часть чрезвычайно хлопотных обязанностей, выступил младший брат Филдинга – Джон Филдинг (1721–1780); ослепший в молодости, он, тем не менее, стал образованным юристом, сменившим впоследствии заболевшего Генри Филдинга и в должности судьи Вестминстера.

Каких только сведений не предлагала эта контора: здесь можно было найти слугу (с помощью специальной картотеки, потому что слуга, который хотел сменить хозяина, сообщал в контору сведения о себе); равным образом с помощью той же конторы можно было купить или продать дом, а также земельный участок (точно так же как взять в аренду или сдать), приискать себе место священника, учителя – одним словом, трудно перечислить все те разнообразнейшие сведения, которые можно было почерпнуть в этой конторе, или, иначе говоря, информацию относительно того, что называется спросом и предложением. Филдинг не остановился перед тем, чтобы рекламировать свое предприятие не только в лондонских журналах и специально изданной им брошюре, но и на страницах первого издания «Амелии»: читателей романа извещали об открытии этой конторы и сообщали ее адрес, более того, один из персонажей романа – священник Беннет – легко узнал в ней об имеющейся вакансии в одном из провинциальных приходов, ему также помогли подыскать квартиру в Лондоне и даже нашли попутчика, когда ему понадобилось съездить в провинцию (чтобы не так дорого обошлась наемная карета), а главная героиня романа узнала там адрес процентщика, у которого она могла заложить свои вещи. Наконец, сам автор признавался, что некоторые сведения касательно частной жизни своих персонажей он почерпнул от одного из служащих в этой конторе клерков, ибо тот благодаря широкому кругу знакомств среди слуг владел тайнами едва ли не каждой сколько-нибудь известной семьи в королевстве…

На наш современный взгляд такое утилитарное использование художественного текста отдает не совсем хорошим вкусом, однако во времена Филдинга это не казалось столь уж предосудительным или противоречащим эстетическим и этическим нормам, хотя представлять учрежденную писателем контору в качестве источника его сведений о героях было, пожалуй, и для той поры приемом несколько сомнительным. Следует отметить, что Филдинг пошел при этом на слишком очевидный для тогдашнего читателя анахронизм: ведь его контора открылась лишь в феврале 1749 г., тогда как основные события романа отнесены к 1733 г.

На тексте романа самым непосредственным образом отразились и реалии политической ситуации того времени. Читатель не может не обратить внимание на то, что глава 2-я книги XI – «Дела политические» – стоит в романе несколько особняком,[404] поскольку нигде больше вопрос о состоянии политических дел в Англии, о разложении политических нравов так открыто в нем не обсуждается, – в романе скорее представлена общая картина тотального морального разложения. Придя к некоему влиятельному лицу хлопотать о должности для уволенного из армии Бута, доктор Гаррисон наталкивается на откровенно циничное предложение – взамен (услуга за услугу) он должен будет содействовать избранию на должность мэра ничтожества и проходимца. Доктор пытается убедить циничного и умного собеседника в том, что главное зло английских политических нравов – назначение на должности не по таланту, не по заслугам и не по нравственным качествам, а по соображениям, продиктованным партийными интересами, кумовством и корыстью.

Как объяснить такой выпад со стороны Филдинга по адресу высших правящих кругов Англии? Ведь на протяжении ряда лет он оказывал своим пером поддержку кабинету Генри Пелэма (1695–1745), за что враждебные ему журналисты не упустили случая окрестить его наемным писакой, получившим свою судейскую должность за всякого рода услуги (должность судьи он и в самом деле получил благодаря содействию герцога Бедфордского, входившего в кабинет Пелэма). Более того, еще совсем недавно, как справедливо отмечают исследователи, и в том числе Ф. Боуэрс,[405] в «Диалоге между джентльменом из Лондона… и честным олдерменом» (1747) Филдинг защищал это правительство, прибегавшее к подкупу и взяткам, считая, что при существующем положении вещей это единственная для кабинета министров возможность продержаться у власти. Теперь же эти аргументы выдвигает явно принадлежащий к правящей верхушке вельможа, что вызывает естественное негодование у выразителя взглядов автора – доктора Гаррисона. Чем вызван столь крутой поворот в позиции Филдинга? Дело в том, что как раз тогда покровитель писателя герцог Бедфордский порвал с Пелэмом, перейдя в оппозицию, как поступил еще один вельможа, с которым Филдинг поддерживал в эти годы дружеские отношения и у которого во время работы над «Амелией» не раз гостил; это был Джордж Доддингтон (1691–1762). Последнего можно было с полным основанием назвать политическим флюгером (см. примеч. XI, 5). Тем не менее Филдинг, посвятивший ему еще в 1741 г. хвалебную эпистолу «Об истинном величии»,[406] не изменил своего отношения к знатному другу и покровителю и назвал его в вышеупомянутой главе романа «одним из величайших людей, каких когда-либо рождала эта страна». Столь преувеличенная и незаслуженная оценка характеризует лишь самого Филдинга, его душевную щедрость, не знающую подчас меры, когда речь шла о тех, кого он любил, считал своим другом и кому был обязан.

Ни в «Истории приключений Джозефа Эндруса…», ни в «Истории Тома Джонса, найденыша», – хотя и в них, особенно во втором романе, конкретные приметы времени и жизненных обстоятельств Филдинга отразились во множестве встречающихся в тексте частностей и деталей, – нет такого широкого вторжения реальности в ход повествования. В «Амелии» она не ограничена уже одними частностями и деталями, а составляет сам материал, суть художественного повествования. И хотя редактируя роман для второго издания, Филдинг, будь то по своей воле или же под давлением критики, многое слишком злободневное или обусловленное прагматическими целями убрал (как, например, все, что касалось «Конторы всевозможных сведений», или многочисленные чрезмерные панегирики врачам, у которых он в это время лечился), но то, что касалось английской пенитенциарной системы или было связано с его судейским опытом и совпадало с материалом трактата «Исследование о причинах недавнего роста грабежей…» изъять из романа было невозможно, потому что это составляло его художественную плоть. Ведь роман, по определению самого Филдинга, был посвящен «разоблачению наиболее вопиющих зол, как общественных, так и частных» – именно это и составляло коренное отличие «Амелии» от той же «Истории Тома Джонса, найденыша», как и от большинства современных романов.

Наконец, говоря о времени и обстоятельствах написания романа, нельзя не упомянуть еще и об обстоятельствах сугубо личных: эти годы были для Филдинга временем все более резкого ухудшения его физического состояния; постоянно мучившая его подагра, принуждавшая писателя все чаще пользоваться костылями и в конце концов приковавшая его к креслу, то и дело сменялась лихорадкой (этим словом в ту пору обозначались едва ли не все болезни, сопровождавшиеся высокой температурой и ознобом). Недруги писателя утверждали, что это расплата за беспутную молодость и отсутствие меры в плотских удовольствиях. Сохранилось свидетельство церковнослужителя Ричарда Херда, впоследствии епископа Вустерского (правда, небеспристрастное и неприязненное), который видел Филдинга в 1751 г. в Прайор-Парке за обеденным столом у Ральфа Аллена, того самого Аллена, которому Филдинг посвятил свою «Амелию» и у которого он часто в то время гостил в Бате; вот как выглядел писатель во время работы над своим последним романом: «Несчастный мистер Филдинг из повесы превратился в развалину; дряхлость и подагра совершенно усмирили его непоседливую натуру».[407] А ведь Филдингу было в это время всего сорок четыре года! После очередной продолжительной болезни в декабре 1751 г. он, как мы уже говорили, принужден был передать свою должность судьи Вестминстера брату Джону. Его силы убывали. Вдобавок он потерял в течение нескольких месяцев (с лета 1750 г. по февраль 1751 г.) трех своих сестер; в живых осталась только пережившая писателя и тоже подвизавшаяся на литературном поприще романистка Сара Филдинг (1710–1768). В 1750 г. у него родилась дочь, которую он нарек именем героини своего прославленного романа – Софьей (она умерла ребенком вскоре вслед за отцом), но в том же 1750 г. он похоронил сына Генри, а годом ранее, когда он только приступал к работе над романом, умерла, не прожив и года, дочь Амелия, – возможно, что именно это предопределило имя героини его последнего романа. Столько потерь выпавших на долю Филдинга за каких-нибудь два года, не могли пройти бесследно даже для человека такого могучего жизнелюбия. Но он тем не менее полон планов. «Амелия» еще не успела выйти из печати, а писатель уже помещает 1 ноября 1751 г. в газете «Лондонские ежедневные ведомости» объявление о предстоящем издании нового «Ковент-Гарденского журнала», первый номер которого действительно появился 4 января 1752 г. Все вступительные эссе 72 номеров этого журнала (выходившего до конца ноября 1752 г.) были написаны самим Филдингом; это был лучший из всех его журналов, менее связанный с политической злобой дня, интересами кабинета Пелэма или его оппонентов, а также куда более разнообразный по характеру помещенных в нем материалов.[408] В 1753 г. он опубликовал еще один трактат, непосредственно связанный с «Исследованием о причинах недавнего роста грабежей…», но если в последнем он выступал главным образом как разоблачитель катастрофического нравственного и правого состояния общества и предлагал неотложные меры для исправления существующего положения, то во втором – «Предложение по организации действенного обеспечения бедняков для исправления их нравов и превращения их в полезных членов общества» – он принимал на себя в какой-то мере роль социального реформатора (рассмотрение предлагаемых Филдингом реформ, их оригинальности и эффективности увело бы нас далеко за пределы сюжета данной статьи).[409] Тем не менее, если, приступая к работе над «Амелией», он, как мы уже говорили, едва ли предполагал, что это будет его последний роман, то, заканчивая работу над трактатом, он уже отчетливо сознавал, что дни его сочтены.

Публикация «Амелии» сопровождалась всякого рода издательскими уловками, вполне, впрочем, для того времени обычными, целью которых было всемерно подогреть читательский интерес, а тем самым содействовать тиражу книги. В таких уловках, откровенно говоря, не было никакой особой надобности: репутация автора «Истории Тома Джонса, найденыша» была настолько высока в читательских кругах, что после первого же объявления о предстоящем выходе его нового романа, этого события ждали с нетерпением и успех на книжном рынке был, казалось, предрешен заранее. Однако писателя ожидало разочарование.

* * *

Что же, собственно, произошло? И в чем коренилась причина этой неудачи? В самом романе? В обстоятельствах его издания? В читателях или же предубеждениях критиков?

Что касается читателей, то роман, как это ни покажется странным, пришелся не по вкусу двум противоположным категориям, а именно как пылким поклонникам автора «Истории Тома Джонса, найденыша», так и тем, кто этих восторгов не разделял и предпочитал романы соперника Филдинга – Сэмюэля Ричардсона (1689–1761). Первые ожидали опять забавных приключений, их привлекала светлая комическая тональность, жизнерадостность предыдущего романа и его героя, легко преодолевающего житейские невзгоды и препятствия, и вполне естественно, что их постигло разочарование. Над главными героями «Амелии» – четой Бутов и их детьми – все более неотвратимо нависает угроза гибели, будь то в долговой яме или от голода. В ситуациях этого романа героям уже недостаточно неунывающего характера, чтобы преодолеть беду, выжить; здесь все против беззащитной жертвы: жестокость законов, продажность судей, развращенность и безнаказанность богатых и знатных. Как проницательно замечает Ф. Боуэрс: «Амелия» – произведение, которое по справедливости может быть названо первым романом социального протеста и реформ в Англии»; по его мнению, едва ли еще какая книга обращалась к этим проблемам на таком уровне вплоть до появления романов Диккенса.[410] В жалкие меблированные комнаты, дома предварительного заключения и лавки ростовщиков, куда бедняки относят свои последние пожитки, почти не проникает луч надежды, эти картины погружены в сумрак и не веселят душу.

В «Истории Тома Джонса, найденыша» героев в их занимательных приключениях по дорогам жизни сопровождал сам автор: он объяснял читателям мотивы их поступков (причем механика этих поступков была ему абсолютно понятна), иронизировал по адресу изображенных им лицемеров и ханжей, раскрывал забавный контраст между их словами и скрытыми помыслами; он подчас посмеивался и над своими любимыми героями, но посмеивался добродушно и снисходительно, а попутно щеголял образованностью: рассуждал о литературе, древней и современной, о театре, уничтожал критиков – невежд, педантов, а кроме того раскрывал свои эстетические принципы, свои писательские секреты и намерения. И общая атмосфера романа определялась в значительной мере личностью рассказчика, его юмором, иронией и в конечном счете доброжелательным отношением к людям, гармоничным восприятием жизни. В «Амелии» такого рассказчика и комментатора в сущности нет; за исключением первой вступительной главы первой книги Филдинг уже не пускается в пространные беседы с читателем (разве только кое-где позволит себе краткую реплику или краткое размышление под занавес в конце главы), тогда как в предыдущем романе он открывал такой главой каждую из 18 книг. Здесь он уже отнюдь не всегда объясняет мотивы поступков своих героев (но это предмет отдельного разговора), во всяком случае нам, читателям, приходится многое додумывать, возвращаясь мысленно к уже прочитанным главам, чтобы уяснить себе эти мотивы и понять, что же все-таки собой представляет данный персонаж С исчезновением такого обаятельного повествователя тоже, разумеется, существенно изменилась атмосфера романа.

Наконец, читатели, как известно, во все времена достаточно остро реагируют на любые отступления в художественном произведении от хорошо известных им фактов или деталей в реалиях своего времени; в их восприятии это часто куда более непростительный грех и искажение правды, нежели даже непоследовательность в логике характера или поведения персонажа и т. п. Так случилось и на этот раз. Читатели, естественно, недоумевали по поводу того, что герои романа в начале 30-х годов посещали гуляния в Рэнла, тогда как это излюбленное место увеселения лондонцев открылось значительно позже. Удивляло и то, что Филдинг, рекламируя свою Контору всевозможных сведений, указывал ее адрес на Стрэнде, тогда как читателям было доподлинно известно, что во времена, к которым отнесены события, Стрэнд попросту еще не был застроен; было немало и других столь же незначительных, но бросавшихся в глаза несообразностей (частью отмеченных нами в примечаниях), которые весьма повредили роману во мнении обычных читателей.

Что же до тех, которые и прежде не жаловали талант Филдинга, то они, конечно, почувствовали, что его Муза предстала в новом романе в ином свете: она почти отказалась от юмора, от комического элемента, стала строже, нравственно требовательней; они, разумеется, заметили, что Филдинг не чуждается теперь трогательных чувствительных сцен, а подчас и патетики, что здесь ощутимее моральная, назидательная установка, а посему пришли к выводу, что Филдинг просто решил писать в духе Ричардсона, но что это – попытка с негодными средствами. Почему? Да потому, что среда, обстановка, в которой обретаются герои Филдинга, – тюремные камеры, арестные дома и трактиры – грубая, низменная, куда не отправлял своих героев благопристойный Ричардсон, да и герои Филдинга – люди безнравственные, в них нет моральной определенности: как может Амелия любить человека, который способен проиграть в карты последние деньги, обрекая семью на голод? Как может Бут, изменив жене, уверять (и при этом, по мнению автора, уверять искренно), что он без памяти ее любит?

Одним словом, у обеих категорий читателей сработали стереотипы восприятия, нарушение которых никогда не проходит для автора безнаказанно, и инерция привычных эстетических вкусов, которая, как известно, всегда чрезвычайно медленно преодолевается. О читателях светских и, следовательно, более образованных (более ли?) Филдинг уже перед смертью удивительно проницательно и горько заметил: «В обществе существует множество зол, от которых люди самого привилегированного ранга настолько полностью отгорожены, что ничего о них не ведают и не имеют о них ни малейшего представления, равно как и о характерах, возникающих под их воздействием».[411]

Что касается критиков, то многие из них, и в том числе весьма известные и влиятельные, действительно чуть ли не на следующий день (тогдашняя английская пресса отличалась чрезвычайной оперативностью) обрушили на роман град стрел, в подавляющем большинстве крайне ядовитых. Были, конечно, и благожелательные отзывы (в «Лондонском журнале», например, где рецензия ограничилась подробным пересказом содержания, а также в «Ежемесячном обозрении», всегда доброжелательном к Филдингу), но они тонули в хоре хулителей.[412]

Писаки с Граб-стрит в первую очередь напустились на очевидные промахи в романе, и их стараниями эти частности заслонили в глазах неискушенных читателей все остальное. Такой главной мишенью явился следующий досадный промах автора: герой романа капитан Бут, рассказывая о том, как он влюбился в свою будущую жену Амелию, подчеркивает, что особенно этому содействовало мужество, с которым она перенесла случившееся с ней несчастье: карета, в которой она ехала, перевернулась, вследствие чего нос Амелии был рассечен и обезображен. Далее в романе и Бут, и автор не раз с восторгом говорят о ее красоте, не случайно она становится предметом домогательств безымянного вельможи и полковника Джеймса, но читатель все же оставался в недоумении относительно того, каким образом нос героини был восстановлен. Критики не преминули воспользоваться этой оплошностью и обыгрывали ее на все лады, а один из них даже намекал на то, что она утратила нос на службе у Венеры. Филдинг вынужден был как-то реагировать и сделал это в обезоруживающей добродушно-иронической манере (видимо, не теряя надежды, что этим все и обойдется): в 3-м номере своего «Ковент-Гарденского журнала» он среди прочего поместил краткое сообщение: «Повсюду только и разговоров о том, что знаменитый хирург, полностью исцелившей некую Амелию, у которой был ужасно искалечен нос, и сделавший это настолько искусно, что у нее едва заметен шрам, намерен вчинить иск против нескольких злонамеренных и клевещущих особ, разблаговестивших, будто у вышеупомянутой дамы вообще нет носа, и только потому, что автор ее истории в спешке забыл уведомить своих читателей об этой частности, о которой, будь у них самих хоть какой-нибудь нос, они бы конечно, пронюхали».[413] Однако надежда Филдинга не оправдалась: безносая героиня продолжала служить мишенью для насмешек. Приведем такой пример: маститый английский литературный критик и писатель Сэмюэл Джонсон (1709–1784), судя по рассказу его биографа Джеймса Босвелла (1740–1795), весьма уничижительно отзывался о Филдинге и считал, что между ним и его соперником, романистом Сэмюэлем Ричардсоном, «такое же большое различие, как между человеком, который знает, как устроен часовой механизм, и человеком, который может лишь сказать, который час, взглянув на циферблат».[414] Хотя Джонсон сделал исключение для «Амелии» (которую он будто бы прочитал не отрываясь),[415] но и он был убежден, что «этот злосчастный нос, который так и остался неизлеченным, пагубно отразился на продаже книги» Филдинга.[416] Думаю, критик на сей счет заблуждался, преувеличивая значение допущенного Филдингом ляпсуса.

Среди авторитетных и влиятельных недоброжелателей Филдинга, ко мнению которых весьма прислушивались, следует прежде всего назвать двух крупнейших английских романистов того времени – Смоллета (1721–1771) и особенно Ричардсона.

Первый из них – человек желчного, завистливого и мнительного нрава – решил, например, что Филдинг списал образ Партриджа («История Тома Джонса, найденыша») со слуги Стрэпа из его, Смоллета, «Приключений Родерика Рэндома» (1748); аналогичный пример плагиата он находил потом и в «Амелии», считая, что мисс Мэтьюз – это чуть ли не копия мисс Уильямс (девушки из хорошего дома, которую обстоятельства довели до проституции) из тех же «Приключений Родерика Рэндома», тем более что она сама, как и героиня Филдинга, рассказывает о своей судьбе во вставной главе. Вот почему, издавая свой следующий роман «Приключения Перегрина Пикля» (1751), Смоллет позволил себе грубые выпады против Филдинга и его покровителя Джорджа Литлтона (1703–1773), которому была посвящена «История Тома Джонса, найденыша». Дело в том, что Смоллет сам добивался покровительства Литлтона, но безуспешно. Впоследствии, – при втором издании своего романа, Смоллет, как он не раз это делал, убрал личные выпады, но Филдинг решил не остаться в долгу и комически рассчитаться со своим хулителем на страницах «Ковент-Гарденского журнала».[417] Немногих пародийных строк оказалось достаточно, чтобы привести Смоллета в ярость, и он тут же опубликовал памфлет «Правдивое повествование о бессовестных и бесчеловечных манипуляциях, коим были подвергнуты недавно мозги Хаббакука Хилдинга, судьи, маклера и торговца мелочным товаром, лежащего сейчас в своем доме в Ковент-Гардене в прискорбном состоянии помешательства». Под видом сочувствия Смоллет в самой оскорбительной форме (что по тогдашним литературным нравам отнюдь не было редкостью) изобразил Филдинга жалким прихвостнем Литлтона, физической и умственной развалиной (следствие крайней невоздержанности и распущенности), скрюченного подагрой, с перебинтованными ногами и текущей из беззубого рта прямо на кафтан табачной жвачкой. Добродетельную Амелию Смоллет обозвал потаскухой, а Тома Джонса – незаконнорожденным ублюдком. Впоследствии в своем «Продолжении истории Англии» (1766) он отозвался о Филдинге коротко, но вполне определенно: «Гений Сервантеса переселился в романы[418] Филдинга, который изображал характеры и высмеивал нелепости века с равной силой, юмором и правдивостью».[419] Но Филдингу эти строки уже не довелось прочесть.[420]

Сложнее складывались отношения с Ричардсоном. В этом случае Филдинг бросил вызов первым. Не успел выйти роман Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель» (январь 1740 г.), пользовавшийся огромным успехом, как Филдинг откликнулся притворно-иронической «Апологией жизни миссис Памелы Эндрус»; переделав таким образом имя героини романа, он придал ему вполне определенный смысл – притворщица (от английского слова sham). Добродетельная героиня Ричардсона была здесь, к полной неожиданности для автора, истолкована как хитрая лицемерка, для которой добродетель – средство повыгоднее устроиться в жизни. Ричардсон этого не забыл и, в отличие от Смоллета, не изменил своего отношения к Филдингу даже и после его смерти.

Будучи человеком сангвинического темперамента, увлекающимся, нередко впадающим в преувеличения и крайности, чуждый расчетливой осмотрительности, Филдинг легко отходил, был отзывчивым и сердечным, умел следовать за своими непосредственными чувствами и впечатлениями. И эти качества многое в нем извиняют. Спустя восемь лет после опубликования пародии на «Памелу», в октябре 1748 г., когда выходил отдельными томами шедевр Ричардсона – эпистолярный роман «Кларисса» (в семи томах), а работа над шедевром Филдинга —»Историей Тома Джонса, найденыша» – либо была уже завершена, либо приближалась к концу, он обратился к Ричардсону с письмом, которое еще не публиковалось в русском переводе и говорит само за себя:

«ДОРОГОЙ СЭР,

Я прочел Ваш пятый том… Можно ли мне сказать Вам, что я думаю о последней части Вашего тома? Впрочем, я предоставляю говорить за себя моему переполненному до краев сердцу.

Когда Кларисса возвращается на свою квартиру в Сент-Клер, я испытываю тревогу, и тут начинает говорить мое сердце. Я потрясен, меня охватывает страх, мной овладевают самые мрачные опасения за несчастное создание, которое предали, но когда я вижу, как она входит с письмом в руках и после вполне естественных проявлений отчаяния, обхватив руками колени негодяя, называет его своим дорогим Лавлейсом, хочет ив то же время не в силах умолять его о защите или скорее о милосердии, я до того растроган сочувствием и от ужаса испытываю такую слабость, что едва нахожу силы дочитать эту сцену до конца (эта сцена описана самим Лавлейсом в письме к приятелю: Кларисса поняла, что он заманил ее в ловушку и она погибла. -A.M.). Но по прочтении следующего письма я был словно громом поражен, и навряд ли возможно во многих строках выразить то, что я почувствовал после ваших двух.

Что мне сказать о задержке разрешения (Левлейс хлопотал о разрешении на брак. – А.И.)? Скажу лишь, что лучше задуманной картины еще не бывало. Поистине прекрасным должен быть художник, способный подобающим образом воплотить ее на полотне, как и, конечно, бездарен тот, кто не сумел бы в должной мере воспользоваться такой возможностью. Подробности эпизодов возвышенны и ужасны, но ее (Клариссы. – Л.И.) письмо к Лавлейсу выше всего, что я когда-либо читал. Не приведи Господь, чтобы наедине с моей дочуркой, когда поблизости не будет никого, кто мог бы прийти к ней на помощь, оказался человек, способный прочесть эти строки без слез. В эту минуту меня покидает охвативший было душу страх, и сострадание, влекущее за собой смятение и тревогу, сменяется вскоре восторгом: я восхищен и изумлен ее поведением и не в силах себе представить ничего более возвышенного и то же время деликатного и естественного. Мне приходилось слышать, что эта сцена нередко вызывает возражения. Таким критикам очень повезло, что эти строки диктует мне сейчас не разум, но сердце. Читая этот том, я нередко испытывал сочувствие, но еще более, думается мне, восхищение. Если бы мне даже и не намекнули о том, что произойдет дальше, то я должен был бы догадаться, что Вы подготавливаете почву к тому, чтобы довести до наивысшей степени восхищение Вашей героиней, точно так же как прежде с поразительным искусством подготовили наш ужас и одновременно сочувствие к ней. Это последнее наблюдение, похоже, продиктовано мне рассудком, а посему я на этом и закончу, ибо, уверяю Вас, ничто, кроме сердца не может принудить меня сказать хотя бы половину того, что я думаю об этой Книге. И все же, что тому препятствует? Ведь меня невозможно заподозрить в лести. Я слишком хорошо знаю ей цену, чтобы расточать ее там, где у меня нет никаких обязательств и где меня не ожидает никакое вознаграждение. Да и публика, без сомнения, едва ли подумает, будто я снисхожу до лести тому, кого, как она склонна считать, я ненавижу, если ей, разумеется, угодно будет вспомнить, что мы с Вами являемся соперниками из-за этой своенравной особы – миссис Славы. И все-таки, поверьте, если бы Ваша Кларисса не завладела моим расположением куда больше, нежели вышеупомянутая особа, то никакое Ваше искусство и правдоподобие не были бы в силах исторгнуть у меня хотя бы одну слезу, ибо что касается миссис Славы, то я уже давно овладел ею и состою в ней в постоянном сожительстве, вопреки мнению публики, будто именно она, публика, является ее опекуном и посему лишь одна обладает властью даровать ее. Объясню Вам эту загадку: дело не в том, что в сравнении с другими я скорее меньше, чем больше подвержен тщеславию. У меня его во всяком случае вполне достаточно, так что я могу так же тепло укутаться в собственное тщеславие, как древний – в свою добродетель. Если у меня есть какое-нибудь достоинство, то оно, конечно же, мне известно, и если свет не пожелает признать его за мной, то я признаю его сам. Мне бы не хотелось, чтобы Вы подумали (я мог бы сказать – решили), будто я настолько бессовестен, что способен уверять, будто презираю славу; однако смею торжественно утверждать, что моя любовь к ней настолько же холодна, как у большинства из нас – к небесам, а посему я ничем ради нее не пожертвую. Еще менее того я согласился бы (как поступают все пылкие его поклонники) приютить на своей груди зависть – чудовище, к которому из всех существ, будь то реальных или воображаемых, я питаю сердечнейшее и искреннейшее отвращение. Вы, я полагаю, придете к умозаключению, будто я не очень-то нуждаюсь в одобрении окружающих. Закончу в таком случае уверением, что от души желаю Вам успеха; я искренне убежден, что Вы в высочайшей степени заслуживаете его, и если Вы его не имеете, то с моей стороны было бы непростительной самонадеянностью рассчитывать на успех, – и в то же время постыдным малодушием не желать его.

Остаюсь, сударь, со всем моим расположением к Вам

Генри Филдинг.

Прошу Вас без промедления прислать мне последние тома».[421]

Удивительное письмо! Сколько в нем душевной щедрости, открытости, искренности! И сознания собственного достоинства и места в литературе: хотя «История Тома Джонса, найденыша» еще не вышла в свет и Филдинга еще не осенила огромная популярность, он уже сам сознает свои силы, свои творческие возможности. И вместе с тем, какое искреннее восхищение, умение восхищаться талантом соперника, художника, создающего совершенно иную, отличную от филдинговской эстетическую систему в английском романе; какое отсутствие эгоцентрической сосредоточенности на своем художественном пути. Эти соображения существенны для правильной оценки «Амелии». Примечательно, что Филдингу чрезвычайно по душе стремление автора как можно более возвысить в глазах читателей нравственный облик своей героини; так же поступит он и со своей будущей героиней – Амелией.

Стоит отметить, что последний роман Филдинга был назван не так, как прежние его романы, а просто именем героини, как назывались романы Ричардсона («Памела…», «Кларисса…»), в то время как сам Ричардсон назвал свой последующий роман в духе Филдинга: «История сэра Чарльза Грандисона» (1754); однако он подчеркивал в письмах, что создал историю хорошего человека, а не какого-то там найденыша или, прости Господи, подкидыша. И, наконец, нельзя не обратить внимание на еще одну весьма красноречивую особенность приведенного письма: на чрезвычайную эмоциональность восприятия Филдингом текста романа «Кларисса»: его сердце переполнено до краев, он растроган, он не может читать роман без слез. Так Филдинг, заканчивающий свой «комический эпос» (как он определил жанр «Истории Тома Джонса, найденыша»), адресованный читателю, понимающему и любящему юмор, смешное, обращает свое сочувственное внимание к иному типу читателя – читателю чувствительному, и сам едва ли не являет собой в данном случае образец именно такого читателя.

В письме отчетливо противопоставлены два типа восприятия – рациональное и чувствительное, и второму отдано явное предпочтение. Здесь так явственно звучит тема сочувствия, сострадания, которая является самой существенной тональностью нового, еще только зарождающегося художественного течения – сентиментализма. Вот почему так важно это письмо для понимания тех перемен в искусстве Филдинга, которые проявились в его «Амелии». В связи с этим хочется повторить, быть может, ставшую банальной, но не утратившую справедливость истину: когда один художник судит о произведениях другого, его суждения не столько объективно свидетельствуют о свойствах оцениваемого, сколько – о его собственных вкусах и художественных принципах; в данном случае, когда речь идет о Филдинге, – о его меняющихся художественных принципах.

Однако возвратимся к его отношениям с Ричардсоном. Письмо Филдинга нисколько Ричардсона не тронуло; он ни на йоту не изменил своего презрительно-снисходительного отношения, и это отношение ни от кого не скрывал, а напротив – настойчиво внушал своим поклонникам и еще более многочисленным поклонницам. И даже последний роман Филдинга своим серьезным тоном и содержанием, своей нравственной тенденцией, казалось бы, более близкий Ричардсону, вызвал у него столь же резко отрицательную оценку, как и предыдущие, хотя в письмах он уверял, что будто бы даже и читать его не стал. «Оставлю ли я Вас в обществе капитана Бута? – спрашивает он свою почитательницу Энн Донелан, просившую его поскорее напечатать своего «Грандисона» и не оставлять ее в обществе Бута. – Капитан Бут, сударыня, сделал свое дело. Мистер Филдинг исписался или недописался. Короче говоря, эта вещь, что касается ее продажи, так же мертва, как если бы она была написана сорок лет тому назад. Как Вы, наверно, догадываетесь, я эту «Амелию» не читал. То есть, я, конечно, ее читал, но только первый том (следовательно, сцены в суде и в тюрьме. – А. И.). Я собирался прочитать ее до конца, но обнаружил, что персонажи и ситуации до такой степени низкие и грязные, что ни к кому из них, как мне стало очевидно, я не смогу почувствовать интерес… Бут в его последнем романе – это опять сам автор. Амелия, даже вплоть до ее безносости, – это опять его первая жена. Опять его уличные перебранки, его тюрьмы, его арестные дома – все это списано с того, что он видел и знает».[422]

Филдинг, видимо, тяжело переживал постигшую его роман неудачу; чувствуя, что он не в силах противостоять преобладающему приговору, писатель решил уступить поле боя. Через месяц с небольшим после выхода романа он решил публично объясниться со своими хулителями на страницах «Ковент-Гарденского журнала» (№ 7 и 8 от 25 и 28 января 1752 г.) в разделе, который назван судом цензорского дознания. Он представил всю разноголосицу мнений в виде судебного разбирательства; в качестве обвинителя здесь выступает некий Таун (т. е. Город, олицетворяющий всех лондонских ниспровергателей романа), в то время как ответчицей является злосчастная «Амелия». Таун обвиняет роман, ссылаясь на старинный закон о скуке; вначале его речь, пересыпанная цитатами из Горация, притязает на ученость; Таун говорит, что представления о скуке в каждом веке иные и что нраву нынешнего века свойственно надо всем смеяться, а посему, дабы угодить вкусу современников, автору следовало представить в смешном виде не только священника Гаррисона и Амелию, но и духовенство, добродетель и невинность. Обвинительная речь Тауна завершается требованием примерно наказать роман, дабы это послужило устрашающим уроком всем будущим книгам, которые посмеют противиться нравам века.

Тут председательствующий в суде Цензор, прервав Тауна, просит его перейти к доказательствам, и тогда Таун объявляет книгу нагромождением хлама, скуки и чепухи – в ней нет ни юмора, ни остроумия, ни знания человеческой природы и света, а фабула, нравственное содержание, нравы и чувства достойны презрения. Далее идут обвинения по адресу самой Амелии, которые помимо желания Тауна свидетельствуют в ее пользу (ей ставится в вину, например, что она подает мужу ужин, одевает детей и выполняет ряд других «рабских» обязанностей; что, видя, как Бут мучается угрызениями совести, она его жалеет, проявляя тем самым непростительную слабость).

Наиболее удачно обрисована вызванная обвинителем свидетельница, принадлежащая к светскому кругу, пустоголовая модница, очень напоминающая миссис Джеймс в романе Филдинга, – леди Дилли-Дэлли (по-английски это означает – тратящая время попусту, бездельница). На вопрос Тауна, знакома ли ее милости обвиняемая (т. е. читала ли она роман), та признается, что точно не может на это ответить. «Но мне сдается, – продолжает допытываться Таун, – что вы, ваша милость, изволили отзываться по поводу «Амелии», будто это жалкая дребедень от начала и до конца». «Что ж, – отвечает свидетельница, – я вполне могла так сказать. Ах, я не всегда помню, что говорю, но если я так говорила, значит я от кого-то это услыхала… Ах, да, теперь я очень хорошо припоминаю… Мне сказал это доктор Доузвелл… Он объявил в довольно большой компании, что эта книга, вот только забыла, как она называется, жалкая галиматья и что у автора нет ни капли остроумия, ни учености, ни ума, ни вообще чего бы то ни было…»

В конце разбирательства к Цензору обращается автор со следующими словами: «Если у вас, господин Цензор, тоже есть дети, то вы проникнетесь ко мне сочувствием: ведь я отец этой несчастной девушки, представшей перед судом, и еще больше мне посочувствуете, если я прибавлю, что из всех моих чад, она – самое любимое (курсив наш. – А.И.). Могу чистосердечно сказать, что больше обычного потратил усилий на ее обучение, в чем, осмелюсь утверждать, я следовал правилам всех тех, кто, по общему признанию, лучше всего писал об этом предмете; и если как следует рассмотреть ее поведение, то обнаружится, что она очень мало в чем отклоняется от неукоснительного соблюдения всех этих правил; ни Гомер, ни Вергилий не придерживались их так тщательно, как я; причем именно этот последний, как убедится беспристрастный и образованный читатель, служил благородным образцом, которому я в данном случае следовал (курсив наш. – А.И.).

Я не считаю, что мое чадо вовсе свободно от погрешностей, но ведь и человеческое дитя, насколько мне известно, от них не свободно; хотя оно, без сомнения, не заслуживает той озлобленности, с которой ее встретила публика. Однако в мои намерения нисколько не входит ее защищать, и признаю справедливым любое решение суда, как это всегда бывало, когда книгу обвиняли в том, что она скучна. А посему торжественно объявляю вам, господин Цензор, что не стану впредь беспокоить свет своими отпрысками той же музы».[423]

Комментируя эту, казалось бы, не нуждающуюся в комментариях речь, необходимо отметить ее общий тон: здесь уже нет и попытки смягчить ситуацию юмором, насмешкой – ее тон от начала и до конца серьезный и печальный. Любопытно признание в том, что этот роман дороже ему всех прежних. Почему? Ведь даже и до конкретного анализа «Амелии» мы не скрывали от читателя, что все-таки высшим достижением автора – таков общий приговор читателей и критиков – является «История Тома Джонса, найденыша». Об этом, в конце концов, свидетельствует почти 250-летняя история бытования романов Филдинга, а это достаточно долгий испытательный срок. Но ведь примерам подобного авторского предпочтения несть числа. Тут, наверно, объяснением служит помимо прочего судьба произведения, то, как дался автору его любимый отпрыск, какой ценой и какие надежды он на него возлагал – эстетические и нравственные.

И еще один, на первый взгляд совсем уж странный момент: роман, который большинство читателей того времени сочло композиционно плохо слаженным, плохо выстроенным, оказывается, как уверяет автор, был написан по тем же правилам, по которым написана «Энеида» Вергилия. Такая ассоциация едва ли возникнет при чтении «Амелии» и у современного образованного читателя. Но к этому сюжету мы еще возвратимся в дальнейшем. В итоге следует сказать, что свое обещание Филдинг выполнил и романов больше не писал.

Последнее, впрочем, нисколько не остудило пыл его врагов. Напротив, брань, пародии и личные нападки еще более усилились. Несчастная «Амелия» не раз в них фигурировала, но самый жестокий и грязный выпад против романа сделал Боннел Торнтон (1724–1768), небесталанный журналист, издававший несколько позднее в содружестве с Джорджем Кольманом старшим (1732–1794) популярный юмористический журнал «Знаток» (январь 1754-го – сентябрь 1756-го).[424] На сей раз Торнтона просто нанял некий Далвен, который прежде служил под началом братьев Филдингов в их «Конторе всевозможных сведений», а затем открыл собственную аналогичную контору и, дабы сокрушить своих конкурентов, скомпрометировать их самих и их дело, а заодно и «Ковент-Гарденский журнал», его рекламировавший, обратился к ничем не брезговавшему Торнтону. Тот стал выпускать специально ради этого «Друри-Лейнский журнал» (само название уже обнажало замысел, поскольку два ведущих лондонских театра: Ковент-Гарден и Друри-Лейн тоже в это время соперничали и враждовали). Так вот, 13 февраля 1752 г. Торнтон опубликовал в своем «Друри-Лейнском журнале» новую главу из «Амелии», представлявшую пародию на роман Филдинга.[425]

Мы привели краткий пересказ этой пародии, дабы читатель мог хотя бы на одном этом примере представить себе не только характер нападок, которым подвергалась «Амелия», но и вообще степень ожесточенности тогдашней литературной полемики и литературные нравы.

Убедившись, что силы неравны, что он и сам нередко не может удержаться от недостойных его имени полемических выпадов, Филдинг решил прекратить издание «Ковент-Гарденского журнала». В последнем 72-м номере от 25 ноября 1752 г. (где он, надобно признать, опять не сдержался и разразился потоками брани по адресу одного из своих врагов – пасквилянта Хилла) он торжественно объявил, что, кроме исправления прежних своих сочинений, не имеет больше намерения поддерживать какие-либо отношения с более веселыми музами. Действительно, в оставшиеся два неполных года жизни он более не занимался художественным творчеством. Только после его смерти была обнаружена рукопись дневника, который смертельно больной писатель вел во время своего путешествия в Лиссабон, куда он в сопровождении жены поехал по совету врачей в надежде исцелиться.

Без всяких прикрас Филдинг описывает свое жалчайшее физическое состояние: он уже не в силах самостоятельно передвигаться, его подымают на корабль, как «мешок с костями»; в дороге его то и дело подвергают мучительным пункциям, чтобы освободить от жидкости вздувшийся от водянки живот; на его лице – печать смерти, и оно настолько изуродовано болезнью, что беременные женщины боятся на него глядеть, опасаясь дурных последствий. Обо всем этом Филдинг пишет без малейшего желания разжалобить; но самое удивительное – стоит ему только почувствовать себя немного лучше, как к нему возвращается любовь к плотским радостям жизни – еде, вину; в жизнелюбии Филдинга даже на краю могилы есть поистине нечто раблезианское.

Справедливо писала о нем Мери Монтегю (1689–1762), одна из самых образованных женщин Англии XVIII в., писательница и путешественница, состоявшая к тому же в родстве с романистом: «Я сожалею о смерти Филдинга, и не только потому, что не прочту больше новых его сочинений; мне кажется, он потерял больше, чем другие, – ведь никто не любил жизнь так, как он, хотя никто не имел для этого столь мало оснований… Его организм был так счастливо устроен (хотя он и делал все возможное, чтобы его разрушить), что позволял ему забывать обо всем на свете перед паштетом из дичи или бутылкой шампанского, и я не сомневаюсь, что в его жизни было больше счастливых мгновений, чем в жизни любого принца».[426]

В Лиссабоне, на чужбине, и покоится прах Филдинга, быть может, одного из самых английских писателей – по свойствам своего таланта, жизневосприятия, юмора и самой своей человеческой сути.

* * *

Обратимся теперь непосредственно к «Амелии». Начало повествования решительно отличается не только от вступительных глав прежних романов самого Филдинга, но и всех прочих известных английских романов того времени. Никаких предварительных сведений о героях, об обстоятельствах их рождения и воспитания, того, что должно подготовить нас к восприятию последующего сюжета. Читателя сразу погружают в гущу событий: группа задержанных ночной стражей правонарушителей предстает перед судьей Трэшером, творящим скорый и неправый суд; затем один из задержанных оказывается в тюрьме, и только здесь мы узнаем, что имя его капитан Бут и догадываемся, что он-то и будет одним из главных героев романа. В римской литературе существовал специальный термин для такого рода повествовательного приема – in médias ress, что означает – «в середину дела», т. е. ввести читателей с самого начала в разгар событий.

В тюрьме Бут неожиданно встречается с красивой дамой, тоже арестанткой, которую он знал несколько лет назад и которую, к его изумлению, обвиняют в убийстве. Какое стремительное и, можно сказать, увлекательное начало, столь необычное для романов той эпохи и столь характерное впоследствии для европейского уголовного романа! Удовлетворяя естественное любопытство героя, дама – мисс Мэтьюз, рассказывает ему не только о том, что привело ее в тюрьму, но и о том, как ей жилось в родительском доме. Затем, уступая настойчивым просьбам мисс Мэтьюз, капитан Бут сам в свою очередь посвящает ее – и притом еще более детально – в события своей жизни за те же годы.

Если рассказ мисс Мэтьюз занимает три главы первой книги, то вставной рассказ Бута занимает всю вторую и третью книги; мало этого, в романе есть еще один огромный вставной рассказ другой героини романа – миссис Беннет, впоследствии миссис Аткинсон, – о своем прошлом и своих несчастьях. Он непомерно растянут, включает множество подробностей, казалось бы, не очень относящихся к делу, а подчас и просто в данной ситуации неуместных. Этот рассказ занимает почти целиком всю седьмую книгу! Таким образом, вставным повествованиям отведено три книги из двенадцати, т. е. почти четверть всего объема романа, и они надолго оттягивают дальнейшее развитие сюжета.[427]

Одним словом, композиция романа представляется на первый взгляд неслаженной, недостаточно продуманной, а вставные эпизоды-рассказы воспринимаются как несколько неуклюжая попытка восполнить пробел и дать читателю необходимые сведения о героях. Выходит, Филдинг, начав так оригинально, нестандартно свое повествование у не знал, как потом ввести читателя в курс дела, а сам материал романа производит впечатление известной пестроты и неоднородности.

В предисловии к своему раннему роману «История приключений Джозефа Эндруса…» Филдинг обозначил жанр повествования термином «комический эпос» и пояснил, что большой охват событий, множество действующих лиц и протяженность во времени роднит его роман с эпосом Гомера и Вергилия, а то обстоятельство, что герои романа люди низкого звания и их приключения носят комический характер, сближает его с комедией. Однако строение сюжета и в уже названном романе и в «Истории Тома Джонса, найденыша» сближает их не столько с «Одиссеей» или «Энеидой», сколько с совсем другим и относительно современным жанром – испанским и особенно французским приключенческим плутовским романом – «Комическим романом» (1651–1657) Скаррона (1610–1660) и «Жиль Блазом» (1715–1735) Лесажа (1668–1747).

В обоих названных романах Филдинга использована сходная сюжетная схема: повествование представляет собой историю дорожных приключений – неожиданные встречи и нападения разбойников, таверны и гостиницы с непременными потасовками и недоразумениями, когда персонаж по ошибке забредает в чужой номер и т. п. Причем не все эти эпизоды так уж необходимы по логике сюжета, без некоторых из них можно было бы и обойтись, а некоторые и поменять местами без особого ущерба для повествования. И весь этот калейдоскоп эпизодов и приключений скрепляет воедино главный герой; он – как нитка, на которую нанизываются отдельные эпизоды и приключения, отсюда и термин, применяемый к такого рода композициям – нанизывающая. В конце романа происходит непременная встреча разлученных или потерявших друг друга героев (и Фанни, и Софья – героини этих романов Филдинга – отправляются на поиски своих возлюбленных), их соединение, которому ничто больше не препятствует, нередко возникающие неожиданно найденные родители, а с ними и установление подлинного социального статуса героя (дворянский сын), и неожиданно обретенное наследство, и, наконец, свадьба в идиллическом финале.

В «Амелии» же не только зачин романа выглядит иначе. Неспроста он и не назван традиционно «историей приключений», а именем героини. В основном сюжете нет никаких дорожных странствий, они вынесены за скобку – в предысторию: помещены во вставной рассказ Бута о том, как он отправился на войну, а его жена, узнав о его ранении, презрев опасности, последовала за ним. Нет здесь ни таверн, ни потасовок, ни комических недоразумений, нет и непременного свадебного финала: роман повествует о приключениях супружеской пары (история любви героев, всего что предшествовало их браку, тоже дана во вставном рассказе Бута), т. е. сюжет «Амелии» начинает развиваться после того события, которым обычно завершались тогдашние романы, и на это сразу же обратили внимание читатели и критики. Автор и сам объявляет об этом в посвящении романа; он и здесь сознательно отступает от традиции, хотя жизнь в браке, согласно господствовавшим тогда эстетическим представлениям, почиталась неинтересной, художественно непривлекательной.

Отметим еще несколько весьма существенных моментов, отличающих художественную структуру и содержание романа.

Исследователи обратили внимание на примечательные особенности, касающиеся временных и пространственных координат, в которых «располагаются» его события. Воспроизведем коротко наблюдения Боуэрса над временными границами повествования (эти наблюдения, в свою очередь, тоже большей частью предварены предшествующими исследователями).[428]

Хотя в начале своего рассказа Филдинг, явно подтрунивая над читателями, указывает, что описываемая им история начинается 1 апреля (т. е. в день розыгрышей, одурачивания), а вместо года ставит многоточие, он все же оставил в тексте, хотя и слегка закамуфлированные, указания, позволяющие дотошному читателю определить, к какому году относятся события. Коль скоро Бут участвовал в боях во время осады Гибралтара (а осада длилась с февраля по июнь 1727 г.), а далее автор словно между делом замечает, что старшему сынишке Бутов, родившемуся как раз во время осады, исполнилось к началу основных событий 6 лет (и точно так же Филдинг в другом месте, тоже как будто походя, уведомляет нас, что сержант Аткинсон служит к этому времени в армии уже 6 лет, а завербовался он в солдаты незадолго перед тем, как отправиться вместе с Бутом в Гибралтар); следовательно, основные события романа начинаются 1 апреля 1733 г.

Какие причины побудили Филдинга перенести события романа на десятилетия назад (ведь в предыдущих романах он этого не делал)? Исследователи полагают, что это было в первую очередь обусловлено политическими соображениями: здесь сурово критикуются социальные нравы и уголовное законодательство, которые Филдингу как судье и, следовательно, должностному лицу скорее надлежало защищать, а посему он предпочел сделать вид, что критикует порядки периода правления кабинета Роберта Уолпола, нежели несправедливости и беззакония, чинимые при нынешнем кабинете Пелэма. И все-таки Филдинг явно разыгрывает читателя, он словно говорит ему: если дашь себе труд хорошенько поразмыслить над прочитанным, то поймешь, что здесь изображены отнюдь не только картины ушедших нравов.

Отметим также, что Филдинг чрезвычайно скрупулезно фиксирует в романе время каждого происходящего в нем события: он точно указывает, через несколько дней, считая с обозначенного 1 апреля, Бут встретил в тюрьме мисс Мэтьюз (через два дня) и сколько дней провел в ее обществе (неделю) и т. д. и т. п., указывая даже, в какой день недели это произошло (особенно отмечая воскресенья, ибо именно в эти дни Бут мог покидать квартиру, не опасаясь быть арестованным за долги, посещать знакомых, гулять и прочее) и даже в какое время дня. У исследователей возникло поэтому подозрение, что, стремясь к наивозможной точности, Филдинг всякий раз заглядывал в календари и альманахи 1733 г. для достижения полного временного соответствия его сюжета с реальным календарем. Однако сопоставления показали, что романист отнюдь не заботился о полном временном соответствии, но зато здесь отчетливо просматривается иное – стремление к максимальной концентрации событий во времени.

Подсчет показал, что события романа длятся примерно с 1 апреля по 24 июня, т. е. меньше трех месяцев. От себя добавим, что если из этого и без того недолгого отрезка времени вычесть те дни, в которые ничего не происходит, тогда получится, что все основные события совершаются буквально в считанные дни. Причем насыщенность каждого дня событиями все возрастает: с середины романа они уже следуют день за днем, их описание, как правило, начинается словами «на следующее утро», и все, что происходит в романе с 9-й главы VI книги и до его финала (т. е. больше половины текста), занимает по времени 11 дней почти без перерыва. В этом смысле «Амелию» можно рассматривать как отдаленное и, разумеется значительно более простое предвестие того эксперимента со временем, который положен в основу романного времени в прославленном «Улиссе» Джойса, а вслед за ним во множестве других романов XX в. – «Лотте в Веймаре» Томаса Манна, повестях Генриха Бёлля и пр.

Такое же отдаленное предвестье эксперимента Джойса критики небезосновательно находят и в пространственных координатах «Амелии»: события романа происходят в Лондоне; по ним мы, пожалуй, впервые можем себе представить повседневные сцены лондонской жизни (как их запечатлел на своих гравюрах Хогарт, а несколько позднее в своей серии очерков «Гражданин мира» (1760–1761) – Оливер Голдсмит). «Амелия» – это городской роман и город едва ли не впервые в английской литературе представлен как источник соблазнов и средоточие пороков; это место гибельное для натур нравственно неустойчивых; неспроста Амелия так стремится уехать из Лондона и увезти оттуда своего мужа; их дальнейшее счастье будет связано с сельской идиллией (автор недаром подчеркивает в финале, что с тех пор Бут лишь однажды ненадолго посетил Лондон, да и то лишь, чтобы расплатиться с долгами).

Но хотя Лондон представлен здесь самыми разнообразными сценическими площадками: события происходят и на его улицах, где правит бал и вершит суд на свой лад непокорный, своевольный и подчас буйный простой люд, и на излюбленном месте встречи дуэлянтов в Гайд-Парке, в кофейнях и в придворной Сент-Джеймской церкви, в дешевых меблированных комнатах и домах знати, в театре во время исполнения оратории Генделя и на аллеях популярных увеселительных садов Воксхолла, в камере Ньюгейта и арестных домах, в лавке ростовщика и на маскараде в Хеймаркете – это далеко не весь Лондон, а лишь очень небольшая его часть, соседствующая с королевским дворцом, то пространство, на которое распространяется юрисдикция двора или, как тогда говорили, в пределах вольностей королевской конторы, ибо, напомним, именно там Бут может передвигаться, не рискуя быть схваченным и арестованным за долги. Даже не находясь в тюрьме или арестном доме, Бут все равно скован в своих действиях и передвижениях по Лондону, не может подчас высунуть нос за порог своего дома, да и в нем чувствует себя словно под домашним арестом.

Как и в «Клариссе» Ричардсона, здесь (правда, у соперника Филдинга действие вообще ограничено почти исключительно пределами домашнего интерьера) видна тенденция к более скромному, экономному использованию пространства (как выше мы отмечали возросшую концентрацию во времени). И то, и другое обусловлено тем, что и в «Клариссе» и в «Амелии» (хотя и в меньшей степени) центр тяжести сместился от интереса к внешнему событийному ряду (приключениям, сменяющим друг друга в большом мире, на дорогах и т. д.) к событиям, ограниченным рамками семейного круга; герои уже не колесят по стране – из провинции в Лондон, а из Лондона в поместье, их путь пролегает в соседнюю лавчонку да в ближайшую харчевню. Можно утверждать, что одним из героев «Амелии», быть может, впервые становится Лондон, как впоследствии неотъемлемой частью «Улисса» станет Дублин. Неслучайно к некоторым изданиям «Амелии» прилагается карта Лондона, а на ней выделен район, в пределах которого развертывается драма семьи Бутов, точно так же, как карта Дублина непременно прилагается к любому изданию романа Джойса.

Но есть еще одно обстоятельство, заставляющее вспомнить Джойса. В уже упоминавшемся нами судебном разбирательстве по поводу романа «Амелия» в 7-м и 8-м очерках «Ковент-Гарденского журнала»[429] Филдинг подчеркивал, что он придерживался в нем правил эпоса более неукоснительно, чем даже Гомер и Вергилий, и что именно последний служил для него благородным образцом. Казалось бы, что общего между «Энеидой» и «Амелией» и что тут имел в виду Филдинг? Исследователи убедились, что это не пустые слова и что для них есть немалые основания. Как мы уже отмечали, в первых же строках первой главы романа Филдинг объявляет его тему: предметом нижеследующей истории будут всякого рода испытания, которые пришлось претерпеть весьма достойной паре после того как она уже соединилась брачными узами. Но ведь именно так – с объявления темы – начинается по традиции, восходящей к Гомеру, каждая эпическая поэма; такой зачин стал после «Илиады» и «Одиссеи» нерушимым правилом, которому следовал и создатель «Энеиды». А далее в строении сюжета «Амелии» легко обнаруживаются явные параллели с сюжетом поэмы Вергилия, спроецированные в куда более прозаические обстоятельства жизни рядовых англичан XVIII в. Если Эней в начале поэмы бежит из горящей Трои, захваченной греками, и оказывается у берегов Африки, в строящемся Карфагене, то Бут (тоже, между прочим, воевавший, находившийся некогда в осажденном испанцами Гибралтаре, а теперь офицер в отставке и неудачливый фермер) бежит из английской провинции, спасаясь от кредиторов, в Лондон. Далее Эней встречается в Карфагене с царицей Дидоной, а Бут встречается в Ньюгейтской тюрьме с мисс Мэтьюз; Дидона бежала от убийцы своего мужа – Сихея, преследовавшего ее своими домогательствами, а мисс Мэтьюз пыталась убить обманувшего ее любовника; в «Энеиде» следует затем пространный, занимающий целых две песни из двенадцати, составляющих поэму, вставной рассказ Энея о гибели Трои и последующих своих странствиях – и мы опять-таки находим в «Амелии» явную аналогию с композицией сюжета в «Энеиде» (вставной рассказ Бута о своих злоключениях), только трагическая ситуация у Вергилия перенесена Филдингом в бытовую вульгарность Ньюгейта; в то время как горестная Дидона со стыдом и отчаянием, сопротивляясь себе самой, чувствует, что, испытывая страсть к Энею, она нарушает обет верности погибшему мужу, у Филдинга мисс Мэтьюз, напротив, выступает в роли сознательной и опытной обольстительницы, а стыд терзает Бута, нарушившего супружескую верность. Любовная сцена Энея и Дидоны происходит в романтической обстановке: пещера у берега моря, гроза и молнии, а у Филдинга – тюремная камера и циничный, корыстный смотритель тюрьмы, готовый за деньги содействовать ухищрениям мисс Мэтьюз. В поэме сам Юпитер напоминает Энею, что он должен расстаться с Дидоной, ибо ему предстоит основать Рим; в романе же, уплатив залог за Бута, мисс Мэтьюз уже готова увезти его с собой, но тут появляется Амелия, которая вызволяет мужа из лап обольстительницы. На этом собственно и кончается близость композиций этих столь разных по жанру, материалу и манере изложения произведений, и единственное так же заслуживающее упоминания сходство заключается в том, что роман Филдинга тоже состоит из двенадцати книг.

Сопоставление этих эпизодов из эпоса Вергилия и романа Филдинга может навести читателя на мысль, что Филдинг лишь преследовал цель дать травестийный вариант героического эпоса, переводя героев в низменные, жалчайшие бытовые обстоятельства (как это сделал, например, украинский писатель И. Котляревский (1769–1838) в своей комической перелицовке «Энеиды» (1798). Только так, например, воспринял эту параллель украинский исследователь.[430] Между тем такое предположение едва ли справедливо. Достаточно только вспомнить приведенную нами выше защитительную речь автора в цензорском суде на страницах «Ковент-Гарденского журнала», в которой Филдинг всерьез считает достоинством своего романа следование композиции «Энеиды». Не забудем, что при нем еще живы традиции и вкусы недавнего «августовского века» в английской литературе, когда заветы греков и римлян были чрезвычайно почитаемы и авторитетны. Филдинг в значительной мере на них воспитан, и неслучайно он так часто цитирует древних на страницах «Амелии». На наш взгляд, обращение к композиции «Энеиды» – это для него прежде всего средство эстетически приподнять своих героев, показать, что и они достойны столь же серьезного внимания и изображения; наконец, это композиция должна была, по его замыслу, придать стройность пестрому житейскому материалу, структурно скрепить его. С такой же целью, по мнению ряда исследователей, Джойс совместил будни и странствия своих героев по Дублину с композиционной сеткой странствий Одиссея, или, вернее сказать, такова одна из эстетических функций, которую эта композиция объективно выполняет в «Улиссе». «Амелия» Филдинга – первый роман, в котором была предпринята пусть робкая, не доведенная до конца попытка дать на втором плане – хотя бы лишь в ситуациях и композиции – эпическую, мифологическую параллель – прием, которым после «Улисса» нередко пользовались и многие другие писатели XX в.

Нельзя не отметить еще одну характерную для романа Филдинга особенность. Участие Бута в защите гибралтарской крепости действительно позволяет установить хронологическую точку отсчета событий. Но и в «Истории Тома Джонса, найденыша», например, тоже нетрудно определить время действия: в 11-й главе VII книги рассказывается о том, как во время дорожных странствий главного героя судьба свела его на постоялом дворе с ротой солдат; от их сержанта Джонс узнает, что они «идут против мятежников и надеются поступить под командование славного герцога Кемберлендского. Из этого, – продолжает Филдинг, – читатель может умозаключить (обстоятельство, о котором мы не сочли нужным упомянуть ранее), что описываемые нами события происходили в самый разгар последнего мятежа…»[431] Читатель и в самом деле может из этого умозаключить, что события романа относятся к середине 40-х годов, ибо последняя попытка молодого претендента (см. примеч. I, 49) высадиться в Англии и взять Лондон приходится на период с августа 1745 г. по апрель 1746 г. Но мы узнаем об этом лишь в середине повествования, да и то автор говорит, что не находил нужным это упомянуть. Оно и неудивительно: встреча с солдатами – случайный эпизод в дорожных приключениях Тома Джонса, его могло и не быть, и, если исключить его из сюжета, в судьбе героя ничего бы не изменилось. Том Джонс, правда, загорелся было желанием принять участие в этой кампании на стороне защитников престола и англиканской церкви, но на беду поссорился с прапорщиком, защищая честь своей возлюбленной – Софьи, за что получил такой удар бутылкой по голове, что о воинских подвигах не могло быть и речи. А вскоре Джонс и думать забыл о претенденте и защите правой веры. Немного погодя Софью, бежавшую из родительского дома, хозяин трактира, в котором она остановилась на ночлег, принял за любовницу молодого Стюарта – Дженни Камерон, скрывающуюся под чужим именем, но трактирщик был вскоре выведен из заблуждения; сама же Софья, хотя и способна «живее всякого сочувствовать бедствиям своей родины», так рада была ускользнуть от отца, что «высадка французов не произвела на нее почти никакого впечатления» (XI.6).

Одним словом, исторические события не интересуют героев прежних романов Филдинга, да и всех прочих просветительских романов того времени; ни сами герои, ни авторы романов еще не сознают никакой связи между этими событиями и своей судьбой, их беды и счастье обусловлены иными причинами: они преимущественно жертвы человеческих нравов, частных недостатков и пороков людей, от которых зависят; они живут в сущности вне исторического процесса.

В этом отношении последний роман Филдинга составляет заметное исключение: если бы Бут не отправился на войну, по окончании которой его, как и многих других солдат, уволили в запас с жалким вспомоществованием, его семья не очутилась бы в таком плачевном материальном положении; кроме того, его ранение побудило Амелию оставить родительский дом и поехать ухаживать за ним, а в их отсутствие как раз и произошли события, вследствие которых Буты утратили всю причитавшуюся им долю наследства; таким образом, не начнись тогда война, судьба Бутов, возможно, сложилась бы иначе. В романе со всей очевидностью, задолго до романов Вальтера Скотта и реалистических романов XIX в., пусть робко, но все же проступает намерение автора обусловить перемены в жизни героев их причастностью к историческим событиям, известной зависимостью от них, хотя романистам еще лишь предстояло научиться понимать и изображать эту связь.

* * *

Как явствует из первых же строк посвящения романа, его цель – «искреннее содействие добродетели и разоблачение наиболее вопиющих зол, как общественных, так и частных, поразивших нашу страну». Как это осуществлено в романе? Внимание автора сосредоточено прежде всего на изъянах тогдашнего английского уголовного законодательства и вопиющих злоупотреблениях в повседневной судебной практике, а также на существующей пенитенциарной системе. Это и неудивительно – сказался безрадостный жизненный опыт последних лет Филдинга в должности мирового судьи.

Сюжет романа построен таким образом, что десятки эпизодов имеют целью представить читателю положение дел в этой области: мы присутствуем при отправлении правосудия корыстным, пристрастным и невежественным мировым судьей Трэшером; герой романа попадает в печально знаменитую лондонскую тюрьму Ньюгейт и дважды находится в арестном доме, благодаря чему мы знакомимся с царившими там нравами, с системой всевозможных вымогательств, полного бесправия заключенных, среди которых ни в чем не повинные люди, чаще всего бедняки, содержатся вместе с отпетыми негодяями и преступниками, творящими нередко собственные суд и расправу. Даже будучи оправданы по суду, узники Ньюгейта не могут вырваться из паутины правосудия, не имея средств оплатить судебные издержки, и продолжают томиться в условиях чудовищной антисанитарии и скученности. Для мирового судьи, смотрителя тюрьмы и судебного пристава, содержащего арестный дом, их должности, оплачиваемые мизерным жалованьем и чаще всего в узаконенном порядке приобретенные за деньги, неизбежно и естественно превращаются в средство дохода и обогащения. Эту картину дополняет свора мошенников – ходатаев, стряпчих, клерков, готовых на любой подлог, на любое ложное истолкование или обход закона, подкуп свидетелей или подделку документов.

Судьба семейства Бутов – это судьба маленьких людей, угодивших в безжалостные лапы английской пенитенциарной системы и по логике событий обреченных на неминуемую гибель, если бы не появляющаяся всякий раз по воле автора в самый критический момент спасительная помощь их благодетеля – доктора Гаррисона и если бы не возвращенное им вследствие целой цепи счастливых случайностей и совпадений наследство героини. Типичность судьбы Бутов подчеркивается судьбами эпизодических персонажей – узников Ньюгейта.

Помимо этого, в романе то и дело встречаются ситуации, иллюстрирующие отдельные положения английского уголовного законодательства, которые Филдинг-судья считал противоправными. Так, в 3-й главе XI книги Филдинг специально рассказывает о подлоге, совершенном отцом лейтенанта Трента, стряпчим по профессии (он подписал документ чужим именем); и самое примечательное – истцу как лицу заинтересованному (?!) не разрешалось представить упомянутый документ в доказательство содеянного подлога. Все это совершалось на основании «прекрасного установления, именуемого законом о свидетелях, превосходно рассчитанного на то, чтобы сохранять жизнь мошенникам из числа подданных его величества», – негодующе комментирует Филдинг. Мало этого, подложный документ можно признать недействительным и аннулировать на основании показаний самого совершившего подлог стряпчего – в результате чего уничтожается единственная улика, стряпчий выходит сухим из воды, а закон о подлоге, требующий в таких случаях сурового наказания, теряет на практике всякую силу.

Еще одна нелепость тогдашнего английского законодательства проиллюстрирована в 7-й главе XII книги романа: похищение какого-либо конкретного предмета, даже ложки, квалифицировалось законом как воровство, а похищение, к примеру, документов о наследстве, в результате которого человек утрачивал все свое состояние, таковым не считалось и наказанию не подлежало.

О широко распространенной практике подкупа свидетелей, специально подобранных, и устранения свидетелей неугодных мы узнаем из беседы стряпчего Мерфи с мисс Мэтьюз; здесь же, в тюрьме, Бут, выражая мнение самого автора, негодует по поводу снисходительного отношения английских законов к лжесвидетелям, которые остаются безнаказанными, в то время как жертвы их оговора лишаются не только имущества и доброго имени, но подчас и самой жизни. Число подобных примеров юридического недомыслия и произвола, иллюстрируемых в романе, можно без труда умножить.

В конце романа доктор Гаррисон самолично задерживает на улице пытавшегося сбежать стряпчего Мерфи, и, когда последний кричит, что доктор не имеет такого права, Гаррисон, а через него и Филдинг, уведомляет собравшуюся толпу, а следовательно, и читателя, что закон предоставляет такое право любому частному лицу, а не одним лишь представителям власти; т. е. Филдинг использует роман не только для обсуждения и осуждения отдельных положений английского уголовного законодательства, но и для ознакомления читателей с их правами и обязанностями.

Общество, в котором живут герои Филдинга, отличается жестокостью, лицемерием, распущенностью и цинизмом. Попытку Бута заручиться с помощью взятки поддержкой у чиновника военного ведомства, на которого он так надеется, Филдинг уподобляет попытке вытащить счастливый билет в большой государственной лотерее распределения должностей и замечает, что «многие обездоленные тешат себя надеждой на выигрыш до конца своих дней, так и не узнав, что билет, который они вытащили, – пустой» (ХII, 2). Как это напоминает трагическую безысходность упований героев «Холодного дома» Диккенса! Впрочем, вся картина английского правосудия в романе Филдинга несомненно в какой-то мере предваряет изображение канцлерского суда и его жертв в романе Диккенса.

Завершить этот сюжет можно выводом, который делает в романе очень похожий на Филдинга судья, разбиравший иск Бута против воровки служанки: «…уж если хотите знать мое откровенное мнение, то существующие у нас на сей счет законы и принятое судопроизводство таковы, что, пожалуй, можно прийти к выводу, будто они предназначены скорее не для наказания мошенников, а для их защиты» (XI, 7).

Размышления об изображенных в романе «Амелия» жертвах английского правосудия неизбежно приводят к выводу, что это, как правило, бедняки, малые мира сего, причем они не только жертвы неправого суда, но и всего царящего в обществе порядка вещей, его цинизма и безнравственности. В самом деле, кто изображен здесь на первом плане? Младший армейский офицер (Бут ведь даже и не капитан, а лейтенант: капитанами тогда вежливости ради называли вообще младших офицеров, как, впрочем, и главарей разбойничьих банд), уволенный в запас и перебивающийся на нищенском половинном жалованье; доктор Беннет, нищий деревенский викарий, его жена, совращенная богатым вельможей и живущая на его подачки; сержант Аткинсон, из простых крестьян, волей случая ставший впоследствии офицером; главная героиня – Амелия (в пределах романного сюжета) – бесприданница, а благодетель Бутов – доктор Гаррисон, как потом выясняется, уже растратил почти все, что имел, на дела милосердия.

Персонажи Филдинга – люди не самого дна, хотя временами кажется, что им его не миновать, не безродные бродяги, не проститутки, не воры или авантюристы, они – именно «бедные люди», которые становятся в романе жертвами богатых и сильных, совращающих и насилующих, а затем откупающихся от своих жертв деньгами, подачками и должностями. Для богатого, распутного, пресыщенного милорда, для эгоистичного циника полковника Джеймса, не привыкшего отказываться от своих прихотей (он ко всему еще и член парламента), бедняки – это только средство для удовлетворения собственных желаний, для каковой цели к их услугам всегда свора своден и сводников, добровольных прихлебателей, таких как миссис Эллисон, офицер Трент и его жена.

«Амелия» – это роман о бедняках, борющихся за свое существование в условиях социально несправедливого и равнодушного к их страданиям общества, и об их совратителях, роман об униженных и оскорбленных и тех, кто их унижает и оскорбляет, и в этом состоит этический пафос произведения. Такой пафос присущ сентиментализму; для него, как правило, характерна ситуация, при которой честные бедняки становятся жертвами аристократической распущенности, начиная с героинь Ричардсона – Памелы и Клариссы (последняя, правда, из богатой буржуазной семьи) и кончая крестьянкой, – «бедной Лизой» Карамзина.

В настоящее время в литературоведении считается дурным тоном рассуждать о социальной проблематике произведения, но от того, что ею злоупотребляли много десятилетий, не следует впадать в противоположную крайность и игнорировать ее значение, а посему не будем выговаривать и Филдингу за интерес и сострадание к малым сим, к их судьбе. В его романе хижины противопоставлены дворцам, и солнце правды сияет, по мнению автора, только в хижинах; Филдинг считает, что английское общество разделено на трудовых пчел и трутней, «трутни не имеют перед ним никаких заслуг и живут, тем не менее, припеваючи за счет трудовых пчел, никоим образом не содействуя процветанию улья, тогда как те, кто рисковал ради интересов родины жизнью, брошены на произвол судьбы» (IV, 8).

Это вынуждает нас вновь обратиться к беседе доктора Гаррисона с высокопоставленным лицом (XI, 2). Негодование священника против мелкого политиканства, непомерных налогов, назначений на должности не по заслугам, а только в угоду интересов партийных группировок – это, вне всякого сомнения, негодование самого автора. Тем не менее, при сопоставлении с другими высказываниями Филдинга, рассеянными в тексте романа, начинаешь склоняться к мысли, что и с некоторыми рассуждениями циничного вельможи Филдинг тоже, в сущности, не может не согласиться. Ведь в поисках идеала доктор как человек книжный, в духе просветительских представлений, обращается к примеру древней Спарты, Афин и ранней истории римской республики. В ответ на это вельможа резонно замечает, что пытаться применить в современной Англии принципы управления, почерпнутые из греческой и римской истории, нелепо и невозможно; он тоже сравнивает нынешнюю Англию с римской республикой, но только в период ее полного упадка и разложения и заключает: «более развращенной нации, чем наша, на свете не бывало». Таков беспощадный приговор собеседника доктора Гаррисона, но ведь и сам автор «Амелии» говорит от своего лица примерно то же самое: «в наше время похоть, тщеславие, алчность и честолюбие торжествуют посреди безрассудства и слабодушия». Доктор и вельможа говорят на разных языках, и циничная откровенность вельможи, к сожалению, ближе к реальности, нежели нравственные, но книжные и далекие от реальной практики представления Гаррисона. Если идеалы Гаррисона и его упования на честного правителя – это идеалы Филдинга-просветителя, то в оценке реальности, в понимании того, что есть на самом деле, не соглашается ли, пусть против воли, Филдинг-судья с мнением вельможи, при всем своем отвращении к его цинизму? Это, на наш взгляд, в немалой мере спор Филдинга с самим собой и свидетельство кризиса просветительской теории рационального разумного общественного устройства, кризиса веры в возможность радикального усовершенствования его институтов. Роман «Амелия» знаменует переход к поиску смысла жизни, ее идеала в иной сфере бытия – частной, индивидуальной, семейной – к тем ценностям, на которых зиждется сентиментализм и прежде всего английский просветительский сентиментализм.

Вот почему в романе Филдинга перед нами предстают не просто «бедные люди», но и люди, не имеющие никакого отношения к государству, забытые им, оставленные им в небрежении, а потому и сами герои романа не обнаруживают никакого интереса к тем, кто правит Англией; их не прельщают гражданские почести, карьера, слава (недаром Амелия спрашивает мужа, что ему дороже – любовь, семья или воинские почести?). Этот роман, при всем его интересе к сфере социальной и правовой, прежде всего погружает нас в атмосферу частной жизни, он, в особенности ближе к финалу, свидетельствует о полном отторжении его героев от проблем общественных. Это тоже один из основополагающих принципов сентиментального романа и свидетельство кризиса просветительских идеалов. Спасение маленького человека не в разумном переустройстве общества, а в любящей, умеющей прощать и утешить жене, в семье и детях.

* * *

В расхожих читательских представлениях сентиментализм ассоциируется, и не без основания, с чрезмерной чувствительностью и слезливостью. В романе «Амелия» плачут много и по разному поводу; потоки слез то и дело облегчают героям душу. Плачут не только от горя, но и от счастья, при неожиданном радостном известии, от щемящих душу воспоминаний, в порыве благодарности, вызванной благородным или великодушным поступком. Плачут не только женщины, но и мужчины, и даже доказавшие свою храбрость на войне солдаты, так что офицер Бут и крестьянский парень сержант Аткинсон часто не могут слова вымолвить от избытка чувств или нахлынувших слез. При этом важно отметить, что легки на слезу, как правило, только хорошие добрые люди, чьи сердце исполнено сострадания к ближнему. Ни распутный милорд, например, ни высокомерный эгоистичный полковник Джеймс никогда не плачут, ибо им неведомы такие чувства. Узнав о том, как безжалостно власть имущие обошлись с сослуживцем Бута, Амелия восклицает: «Милосердный Боже, из чего же тогда сотворены наши вельможи? Быть может, они в самом деле существа особой породы, отличающиеся от остальных людей? Быть может, они рождаются без сердца?» (X, 9). Следовательно, этика сентиментализма делит людей на тех, кто умеет чувствовать (а значит и плакать, сочувствовать, сострадать), и тех, кто этой способности лишен, и чаще всего такими качествами наделены малые мира сего, те, кому ведомо горе. В этом преимущественно и состоит демократизм и гуманность сентиментализма.

Кроме того, именно сентиментализм, подчас не без внутреннего сопротивления читателей XVIII в., содействовал их эмоциональному воспитанию. Недаром Филдинг восклицает: «Ничто не доставляет мне большего удовольствия, нежели трогательные сцены (scenes of tenderness)!» Уступая вкусам тех читателей, коим трогательные сцены в тягость и кому неведомо удовольствие, доставляемое проявлением нежных чувств («of the tender kind»), он просит их пропустить следующую главу, которую так и называет «Сцена в трогательном вкусе» (III, 2) и которую он завершает выводом, что «такого рода сцены способны доставить усладу лишь сердцу, исполненному сострадания».

Вот это слово – tender – которое мы переводили и как «нежный», «деликатный», «трогательный», «сердечный», и еще слово – benevolent – «благожелательный», «участливый», «отзывчивый», «благорасположенный» – то и дело встречаются в тексте последнего романа Филдинга. Их вполне можно считать здесь ключевыми, определяющими человеческую сущность положительного героя сентиментального романа. Так, Аткинсон, характеризуя Амелию, говорит, что другой такой участливой и добросердечной души не сыщется во всей Англии, и на шкале ценностей сентиментализма это главные достоинства.

Тем не менее эмоциональность таких героев умеряется, контролируется их чувством долга перед близкими и вообще сознанием нравственной ответственности перед людьми. При всей их эмоциональной открытости, отзывчивости им чужда страсть, всепоглощающая, подчиняющая все в человеке. Это не романтические герои, немыслимые без страсти, притом страсти совсем не обязательно нравственной и высокой; это может быть и гордость, и ревность, и зависть – необузданные, не знающие меры; важно, что такая страсть наличествует, ибо тем самым подтверждается исключительность героя, его подлинность, она возвышает его над другими, над морем посредственностей. Таковы герои Байрона – его Гяур, Конрад, Лара, таковы персонажи русского романтизма – Алеко, Зарема, Демон, которых не останавливают возможные последствия их страсти, цена, которую заплатят за нее они сами и другие люди.

В сентиментальном романе эмоциональная температура много ниже и масштабы эмоций камернее. Более того, в последнем романе Филдинга страсти порицаются, ими наделены морально осуждаемые автором персонажи – прежде всего мисс Мэтьюз и полковник Джеймс. Потому что страсть выходит из-под контроля разума, ее последствия губительны как для самого порабощенного страстью человека, так и для окружающих. Филдинг убеждает читателей бежать от искушений любовной страсти; из всех обуревающих нас страстей, утверждает он, именно ей мы должны противостоять прежде всего, ибо даже в самых одаренных и благородных сердцах такая страсть дает очень пагубные всходы и порабощает в них лучшие природные качества (прежний Филдинг был, право же, снисходительней к этому чувству). Следует отметить, что и большая часть губительных поступков Бута представлена Филдингом как следствие его, Бута, ошибочной теории, будто поступки людей определяются в жизни преобладающими в данную минуту чувствами или страстью.

Автор и его персонажи то и дело признаются, что не в силах описать сцену нежности или горя, они не могут найти подходящих слов, выражений, «а посему, – признается Филдинг, – мне остается лишь воззвать к сердцам читателей, которые помогут им представить эти минуты» (VIII, 6).[432] Когда доктор Гаррисон застал Амелию в минуту крайнего горя с двумя приникшими к ее коленям малютками, «для очевидца, наделенного благожелательным сердцем, – это самое трагическое зрелище (курсив наш. – А.И.), и оно может послужить более веской причиной для горя и слез, нежели если бы ему довелось увидеть всех когда-либо существовавших на свете героев, повешенных на одной веревке» (IX, 1). Потому что и слово «герой» в этике сентиментализма понимается по-своему. Когда персонаж Филдинга говорит, что в жизни бывают минуты, за которые не жаль отдать целый мир, то он имеет в виду отнюдь не минуты героизма, успеха на гражданском поприще и прочее, а минуты любви, самопожертвования во имя любимого, минуты сердечных излияний. Так, Амелия в глазах Бута героиня, потому что нашла в себе душевные силы расстаться с мужем, уходящим на войну (III, 2).

В романе отчетливо проявилась и другая столь характерная для сентиментализма идея противопоставления и явного предпочтения деревенской, близкой к природе и, следовательно, естественной жизни – жизни городской, а тем более светской, заполненной иссушающей, бессмысленной суетой, никчемными формальностями этикета, приемов, визитов и развлечений. Настоящая гармония жизни и человеческих отношений царит в деревенской хижине крестьянки – кормилицы Амелии, – там и опрятность, и душевный покой, и почтительная сыновья любовь сержанта Аткинсона к своей матери, и довольство своим жребием, и чувство собственного достоинства, и природная деликатность этой необразованной старухи и, пожалуй, главное – довольство малым, счастье незаметного скромного существования – вот идеал, который сентиментализм предлагает миллионам простых смертных, тем, кто проходит свой жизненный путь безвестной тропой. Амелия то и дело повторяет, что не страшится бедности, что на пропитание всегда можно заработать трудом своих рук (дочь богатой помещицы, дворянка, она не стыдится и не страшится такого удела!) – лишь бы рядом были муж и дети.

Буты счастливы, сидя за скромным ужином, наблюдая забавные шалости своих детей, вспоминая картины недавнего прошлого и делясь надеждами на будущее. Для Филдинга такие бесхитростные сцены семейной жизни исполнены большой поэзии, поэзии повседневности; они словно предваряют картины Шардена и Греза. Но от автора требовалась немалая смелость, чтобы прорваться вопреки господствовавшим в тогдашней образованной среде вкусам к этой стороне реальной жизни, чтобы изобразить свою героиню любящей повозиться на кухне, умелой и во всех других домашних обязанностях, не гнушающейся их. Не за клавикордами и не с книгой в садовой беседке парка, а за приготовлением пирожков для детей и бульона из баранины для мужа предпочитает Филдинг изображать свою героиню. Именно в таких сценах, а в особенности рисуя отца семейства – Бута – мужчину в расцвете лет и сил, лежащего на полу и играющего со своими детьми (с ними же играет в другом эпизоде доктор Гаррисон), или Амелию, со слезами на глазах обнимающую приникших к ее коленям малюток в горькую для них минуту, Филдинг воплощает едва ли не главную мысль своего романа: семья как главный источник человеческих радостей, семейный очаг и родные лица как единственное прибежище и защита от житейских бед и социальных неурядиц.

Кто из читателей не помнит, как Шарлотта Буфф кормит своих младших братьев и сестер? В эту минуту ее впервые увидел Вертер, находящий особенную радость в общении с детьми. Именно сентиментализм открыл в литературе мир детства, а в английской литературе именно в «Амелии» дети едва ли не в первый раз (пусть только в нескольких эпизодах) становятся объектом художественного изображения и внимания; это естественное следствие интереса сентиментализма к природе человека, еще неиспорченного средой, пороками общества и дурным воспитанием. Своими недоуменными вопросами дети, сами того не ведая, обнаруживают неправедность, порочность царящей морали и существующих человеческих отношений. Если отец такой хороший человек, то почему его преследуют и причиняют ему зло? Если плохой человек обманул отца и заманил его в ловушку, значит зло и обман добиваются в этом мире успеха, а добро терпит поражение! Почему же мать внушает им, что надо быть добрым и тогда все будут тебя любить? И тогда матери, а с ней, видимо, и Филдингу приходится признать, что плохих людей на свете больше, чем хороших, и что они будут ненавидеть мальчика именно за его доброту; но любовь одного хорошего человека, утешает сына Амелия, значит больше, нежели любовь тысячи плохих людей. Однако, даже если бы и вовсе не было такого человека, тогда есть Бог, чья любовь важнее любви всего человечества.

Такой ответ многим покажется малоутешительным и печальным, но ведь и вся атмосфера романа разительно отличается от бодрого, чуждого всякого уныния жизневосприятия, присущего прежним романам Филдинга: там, как бы ни складывались обстоятельства, читатель чувствовал, что дело кончится хорошо, – столько было в героях Филдинга жизненного напора, энергии; это были очень гармоничные по своему складу люди. В «Амелии» нет этой гармонии ни вокруг, ни в душах персонажей; в просветительском оптимизме появилась трещина, и в поисках опоры сентиментализм обращается к Богу.

Ни Том Джонс, ни Софья Вестерн не изображались за молитвой, не обращались в трудную минуту за утешением к Богу, а священника Адамса мы воспринимаем прежде всего не как служителя церкви, а как прекраснодушного непрактичного чудака, добрейшего недотепу. Совсем другое дело доктор Гаррисон, который чрезвычайно строг как в исполнении религиозных заповедей, так и нравственного долга. Тут он непререкаем и не знает снисхождения. Результаты его суровой, но постоянной отеческой опеки над прихожанами дают свои плоды – в приходе ни драк, ни сквернословия, ни тяжб. Как истинный религиозный пастырь Гаррисон чужд всякого честолюбия (в противном случае давно бы стал епископом); он раздарил, растратил почти все свое состояние, помогая бедным и страждущим; его письмо к Джеймсу – это в сущности проповедь на тему евангельской заповеди: не возжелай жены ближнего; его беседы с приятелем-священником и его сыном – тоже проповеди, направленные в одном случае против пороков духовенства – корысти, честолюбия, гордости, а в другом – против мести, злопамятности, в защиту благожелательности, благоволения ко всем людям; а письмо из Парижа Бутам – опять проповедь против погони за призрачными и ничтожными земными благами и небрежения вечным, бессмертием души.

В религии Филдинг видит теперь могущественное средство удержания людей от окончательного падения, не надеясь больше ни на какие другие средства. Убеждать людей, что добродетель сама себе награда, – тщетно; им необходимо внушать, что порок будет наказан позором на земле и возмездием на небесах. Боязнь позора и посмертного воздаяния – вот что может удержать людей от плохих поступков; именно это Амелия с малолетства внушает своим детям. Богослужение – «самое великое и возвышенное зрелище на земле»; побывав на богослужении в Сент-Джеймской церкви, Амелия признается, что никогда еще она не молилась с таким воодушевлением (а молится она в романе часто – то просит у Бога заступничества за детей, то благодарит его за отсрочку расставания с мужем), и убеждена, что станет благодаря этому лучше до конца своих дней. Уступив взрыву отчаяния после ареста мужа, она тотчас берет себя в руки, ей стыдно своей минутной слабости – ведь она прегрешила тем против воли и желания Всевышнего, ибо все, что случается с людьми, происходит не иначе как с его соизволения. Начав роман с иронии над простаками, полагающимися на Фортуну и обвиняющими ее во всех своих неудачах и бедах, Филдинг в ходе повествования внушает мысль о силе божественного промысла, о необходимости полагаться на Провидение.

Не только закоренелый мошенник Робинсон видит в необычайном стечении обстоятельств и совпадений, предоставивших ему возможность исправить содеянное им преступление, руку Провидения. Так считает и доктор Гаррисон, и сам автор, специально выстроивший эту ситуацию, надобно признать, малоправдоподобную. Более того, все происшедшее произвело на пройдоху Робинсона такое впечатление, что он едва не лишился чувств и обратился после этого к Богу (правда, ненадолго). Персонажи романа, одержимые эгоистическими желаниями и страстями, потакающие своим прихотям, одновременно равнодушны к религии. Бут в этом отношении находится посередине, он не то чтобы совсем не верит в Бога и отнюдь не во всем разделяет мнение о человеке философа Мандевиля, но считает, что все люди – и худшие, и лучшие – руководствуются в своих поступках себялюбием; он полагает, что можно быть благородным человеком и не веруя в Бога. Вот, например, рассуждает Бут, полковник Джеймс, который смеется над религией и добродетелью, а между тем, какой он прекрасный и верный друг. Мисс Мэтьюз тоже, как и Джеймс, считает, что разглагольствования о вере и добродетели лишь пустые слова, коими прикрываются ханжи и лицемеры, – и это было действительно характерно для ряда героев прежних романов Филдинга. Теперь совсем другое дело: развитие событий в романе призвано проиллюстрировать насколько неотделимы друг от друга вера и нравственность. Но, благодарение Богу, в финале Бут возвращается на верную стезю: достаточно было едва ли не одного дня, проведенного в арестном доме за чтением проповедей доктора Барроу, чтобы Бут испытал благородное обращение. У читателей столь стремительное исправление героя оставляет, признаться, определенное впечатление искусственности и откровенного авторского вмешательства.

Нельзя не отметить, что и в эпоху Просвещения, особенно в первую половину XVIII в., атеизм был в сущности распространен главным образом в узком кругу аристократических вольнодумцев, привечавших во Франции, например, «скептический причет» энциклопедистов. Обращаясь к изображению простых людей, сентиментализм, естественно, разделял и их верования и моральные принципы (как, разумеется, и их суеверия, робость и консерватизм мышления).

Одним из основополагающих принципов этики сентиментализма был не только демонстративно провозглашаемый интерес к жизни простых людей, бедняков, но и убеждение в том, что их нравственные качества, богатство их душевного мира, способность к самопожертвованию не только не уступают, но зачастую и превосходят мораль тех, кто от рождения отличен и обласкан судьбой. В немалой степени это обусловлено связью сентиментализма с христианской этикой. Священнику Гаррисону по душе, что Буты, не считаясь с принятыми в обществе обычаями, ведут себя с Аткинсоном с подобающим уважением, как с равным: «ведь вопреки предписаниям нашей веры, заповеди которой велят нам считать друг друга братьями, нас приучают относиться к тем, чье имущество или общественное положение в какой-то степени уступают нашему, как к существам низшей породы» (IX, 5).

Мнение Амелии на сей счет еще более категорично: «Тот, для кого непременным условием счастья является высокое положение в обществе, не заслуживает счастья, да и неспособен его испытать» (XII, 3). Став богатой обладательницей поместья, она велит, чтобы рядом с ней во главе праздничного стола сидела ее кормилица-крестьянка. Желая устроить счастье своей героини – простой служанки Памелы, Ричардсон в награду за ее добродетель и смирение, сделал ее женой дворянина, поднял ее социальный ранг, видимо, полагая это, и для того времени не без основания, непременным условием благополучия и счастья (но в виде исключения из правил!). Амелия же, видя, как оскорбилась вульгарная сводня миссис Эллисон при одном предположении, что она могла выйти замуж за простого сержанта, говорит, что не устыдилась бы стать женой честного человека, каково бы ни было его положение в обществе, и даже если бы она принадлежала к куда более высокому кругу, то и тогда не посчитала бы для себя унижением назвать Аткинсона своим мужем. «Столько женщин, куда более обездоленных, радуются своей жизни. Разве я принадлежу к существам более высокого ранга в сравнении с женой честного труженика? Разве мы не существа одной породы?» – подобного рода суждения любимая героиня Филдинга высказывает на страницах романа не раз.

Задолго до того, как Карамзин провозгласил ставший с тех пор хрестоматийным тезис «и крестьянки любить умеют», Филдинг воплотил его в удивительном, не знающем, на наш взгляд, аналога в английской литературе XVIII в. образе преданного, любящего до полного самоотвержения, благородного своими помыслами и поступками крестьянского парня солдата Аткинсона. Говоря об этом персонаже мы бы, пожалуй, переставили акценты в словах Карамзина, ибо в романе Филдинга этот крестьянский парень умеет любить, как никто другой, даже Амелия.

Вот уже поистине святая душа, рыцарь без страха и упрека. Из любви к Амелии, тайной, тщательно скрываемой, потому что Аткинсон прекрасно понимает всю бесперспективность для него этого чувства, он отправляется на войну, чтобы оберегать и спасать на поле боя своего счастливого и ничего не подозревающего соперника – Бута. Об этой любви Амелия, как и читатель, узнает только в конце романа, и ее сердце, которое нельзя было купить за все земные блага, которое так противостояло лести и всем уловкам знатного лорда и красавца полковника Джеймса, было растрогано «бесхитростным, искренним, скромным, непроизвольным, деликатным и возвышенным чувством этого несчастного застенчивого деревенского парня – в ответ она почувствовала на мгновенье нежность и участие…» (XI, 6).

Нельзя все же умолчать о том, что, уступая подчас традиции изображения человека из простонародья комическим персонажем, Филдинг порой рисует Аткинсона в несколько смешном виде, когда, например, этот пригожий статный красавец в присутствии дам становится неуклюжим деревенщиной, не знающим от смущения, куда деть руки и ноги и как пройти по комнате, или, когда он, отваживая свою захмелевшую дражайшую половину, стал прыскать на нее водой, оказавшейся вишневой настойкой, а посему решил, что убил ее во сне и она плавает в луже крови (типичный и, пожалуй, единственный в «Амелии» отголосок прежних «комических романов» Филдинга). Однако большинство эпизодов с участием Аткинсона, его поступки, суждения о нем других персонажей и самого автора свидетельствуют о совершенно ином нетрадиционном подходе к решению этой задачи.

* * *

Следует остановиться еще на одной принципиальной особенности последнего романа Филдинга. Как мы уже говорили прежде, и критика, и многие читатели негодовали по поводу того, что Амелия с легкой руки автора изображена горячо любящей женой такого жалкого, ничтожного человека, как Бут, который куда безнравственней Тома Джонса и при этом лишен его обаяния и непосредственности. Тот становится жертвой искушения и изменяет своей возлюбленной по молодости лет и чувственности; он все же не связан с Софьей узами брака, тогда как Бут – зрелый мужчина, отец троих детей – изменяет не возлюбленной, а жене, что не мешает ему восхищаться ею и превозносить ее перед той, с которой он только что согрешил! Более того, во многих бедствиях, обрушившихся на семью Бутов, помимо уже упоминавшихся внешних обстоятельств, повинен главным образом сам глава семьи, которую он беззаветно любит и, тем не менее, своими поступками довершает ее разорение и ставит на грань катастрофы; и все из-за своей слабохарактерности, податливости, нравственной неустойчивости. Он вспыльчив и ревнив – неслучайно Филдинг не только не раз цитирует строки из «Отелло», но и в некоторых эпизодах дает явно сниженную бытовой обстановкой параллель к сценам Отелло и Дездемоны, в которых Бут учиняет Амелии ревнивый допрос, или когда он изъясняется так же цветисто и театрально, как шекспировский мавр («кто бы не исторг эти слезы из ваших глаз, я желаю, чтобы он заплатил за них столькими же каплями крови», X. 8). Он плохо разбирается в людях, да и попросту говоря, не очень умен. За что же в самом деле любит его Амелия? И как к нему относится автор?

Амелия любит его за то, что Бут, как и положено герою сентиментального романа, – добрейшая душа; сам нищий, он не в силах отказать своему бывшему сослуживцу офицеру и отдает ему последние гроши; он плачет, потрясенный благородством Аткинсона; он расположен к людям; собственные проступки и падения заставляют его мучительно страдать и раскаиваться, но как сладостны минуты примирения супругов, облегчаемые слезами радости и пылкими объятьями, потому что их любовь лишена и тени моральной отвлеченности. Филдинг и в этом печальном и нравоучительном романе не представляет себе семейного счастья без чувственной любви: Амелия любит Бута и многое прощает ему не только за то, что «едва ли в чьей груди бьется такое бесхитростное, такое беззлобное сердце», но еще и потому, что в его объятьях чувствует себя счастливейшей из женщин. Сам же автор, назвав Бута, изменившего Амелии, человеком, лишенным достоинства и чести, буквально на следующей странице приводит доводы, если не оправдывающие, то во всяком случае объясняющие его поведение и в значительной мере извиняющие его.

Для Филдинга и в какой-то мере для английского романа уходило время окончательных и безоговорочных нравственных приговоров. Неудивительно поэтому, что такая сложность характеров ставила читателей и критиков в тупик. Впрочем, у внимательного читателя и сейчас возникает желание вновь вернуться к отдельным эпизодам, перечесть их, и тогда он обнаруживает, что Бут был некогда первой любовью мисс Мэтьюз и, выходит, счастье Амелии оплачено ценой несчастья Мэтьюз, которая прямо говорит, что ее принесли в жертву, но по какой причине, при каких обстоятельствах герои расстались – остается неизвестным. Однако у нас есть теперь резон взглянуть несколько по иному на ее поведение с Бутом в тюрьме, на ее стремление вернуть его любой ценой, ибо она убеждена – и не без основания, что судьба, а вернее сказать Бут, поступила с ней несправедливо; и хотя автор изображает ее в этих сценах с явной иронической интонацией, мы вольны отнюдь не во всем с ним соглашаться: он сам дал нам для этого повод. Филдинг во всяком случае не ставит точек над и – каждый читатель волен истолковать прошлое героев и их нынешнее поведение по-своему. Поистине, тут возможны варианты. Но тогдашние читатели и критики еще не были готовы к такому самостоятельному осмыслению текста.

Какую, например, сложную смесь пороков и привлекательных, обаятельных черт соединил Филдинг в полковнике Джеймсе! Каким рыцарственным и деликатным может он быть, если хочет очаровать предмет своих домогательств, в какие изящные выражения способен этот человек, прошедший школу светского обхождения, облечь свои чувства! Превосходный тому пример – его письмо мисс Мэтьюз в тюрьму, оно безупречно и в отношении деликатности.[433] Джеймс способен испытывать смущение от того, что вел себя не так, как следует, – оскорбил ни за что, ни про что Бута; у него есть правила; Джеймс понимает, что страсть доводит его до безрассудства, но под ее влиянием теряет всякую власть над собой; да, он бывает добр, щедр, дружелюбен, он богато одарен природой, но он и непостоянен, капризен, эгоистичен, способен под влиянием страсти и соперничества предать друга и, чтобы овладеть его женой, превращает в сводню собственную супругу. Обаятельный и презрительный, циничный повеса Джеймс сродни ричардсоновскому обольстителю Клариссы Лавлейсу, достоинства которого тоже ставили тогдашних читателей в тупик, – не зря же некоторые из них обвиняли автора в чересчур снисходительном к нему отношении. Филдинг вообще был внимательным читателем «Клариссы» и не только дал в лице Джеймса, светского человека, свой вариант Лавлейса, но и воспроизвел на втором плане основную сюжетную коллизию романа Ричардсона в истории распутного милорда, совершившего насилие над миссис Беннет, предварительно опоив ее каким-то снадобьем. С тех пор мотив богатого дворянина, погубившего простую девушку, в различных вариантах становится весьма распространенным в литературе сентиментализма вплоть до «Бедной Лизы» Карамзина.

Но даже и те персонажи, которые, казалось бы, представлены как безусловно положительные, все же не вполне безупречны. На что уж всем пример доктор Гаррисон, никогда не забывающий о своем пастырском долге, но и тот в изображении Филдинга не всегда следует собственным предписаниям и, проповедуя смирение перед божьей волей и Провидением, сам грешит подчас излишней самоуверенностью и безапелляционностью в своих приговорах и решениях; он явно тщеславится собственной ученостью и очень уж открыто насмехается над промахами миссис Беннет, которую слишком бесцеремонно и настойчиво загоняет в угол откровенно казуистическими вопросами; наконец, он не может устоять перед очевидным заискиванием и угодливой лестью своего собрата – сельского священника, за глаза отзывающегося о нем едва ли не с презрением. Филдинг отдает себе отчет, что уважение некоторых читателей к доктору после этого несколько поубавится и они будут склонны считать его изрядным простаком, но таков уж его писательский долг – «описывать человеческую природу, какова она есть, а не такой, как нам хотелось бы ее видеть» (X, 4). Отношение Филдинга к человеческой природе в этом романе более противоречиво и, казалось бы, сочетает несочетаемое: с одной стороны, он никак не склонен ее идеализировать, он зорче видит, сколь она несовершенна, а потому и хочет удержать ее в должных границах с помощью религии, но, может быть, как раз вследствие этого писатель и более снисходителен к людям и не склонен предъявлять к ним чрезмерные требования.

Филдинг здесь, как и прежде, пользуется своим излюбленным приемом характеристики персонажей с помощью их контрастного противопоставления; так же как прежде, он противопоставлял искреннего, простодушного Тома Джонса лицемерному скрытному Блайфилу, так и здесь счастливой в своих бедах и нищете, любящей чете Бутов противопоставлена не ведающая, что такое нищета и бездомность, чета Джеймсов, которой вместе с тем неведомы ни духовная близость и взаимопонимание, ни плотская любовь, ни родительское счастье.

Ученой миссис Беннет противопоставлена «неученая» Амелия, весь читательский опыт которой ограничен Библией, стихами английских поэтов, комедиями Фаркера да проповедями доктора Барроу: «у меня есть то преимущество перед вами, что я не понимаю латыни», – иронически замечает она своей приятельнице (X, 1). И что же? Амелия мудра сердцем, которое хотя и способно обманываться в людях, но только вследствие собственной доброты и чистоты; сердечная отзывчивость – условие ее нравственности, верного жизненного выбора, тогда как ученость миссис Беннет отнюдь не укрепляет ее нравственных правил и нисколько не совершенствует ее как личность, как не удерживает и Бута, знающего сочинения греков и римлян, от его заблуждений и ошибок. Это чрезвычайно показательная для сентиментализма идея, одно из главных свидетельств его полемики с просветительским рационализмом.

Но прием внешнего противопоставления и контраста в этом романе – лишь подсобное средство характеристики персонажей; главным же средством является раскрытие их внутренней противоречивости, причем герои лишь постепенно обнаруживают перед читателем все новые свои качества и становятся подчас настолько не похожи на самих себя, настолько порой не соответствуют тому впечатлению, которое сложилось о них прежде, что читатель начинает сомневаться: достаточно ли внимательно читал он роман, уж не пропустил ли какие-то красноречивые детали; перелистывая прочитанное, он убеждается, что ему предстоит многое додумать, довообразить самому; читатель чувствует, что Филдинг далеко не всегда, как это бывало в прежних его романах, придет к нему на помощь, потому что романист уже утратил прежнюю уверенность, будто все в человеческих поступках и в характере можно до конца объяснить.[434] Более того, сами персонажи не только умышленно что-то скрывают или приукрашивают (рассказывая, например, о своем прошлом), но делают это подчас невольно, бессознательно; их часто увлекают темперамент, корысть, желания, и они совершают поступки, каких, возможно, и сами от себя не ожидали (особенно мисс Мэтьюз и миссис Беннет).

При этом Филдинг как повествователь нисколько не заблуждается насчет своих героев, их истинной нравственной сущности, ибо хотя он и пишет роман в новом для себя роде, но все же остается писателем просветителем и рационалистом. Он прекрасно дирижирует этим придуманным житейским спектаклем, но только не открывает нам сразу все карты, а главное – он глубже теперь понимает всю непредсказуемость (для него предсказуемую непредсказуемость) человеческого поведения. Это – сознательно избранная манера постепенного обнаружения сути характера, она-то и составляет одно из самых больших достижений Филдинга в его последнем романе. Именно в этом отношении «Амелия» как роман сентиментальный предвосхищает искусство романа психологического.

Наши рассуждения прежде всего относятся к обрисовке миссис Беннет. Печальная, молчаливая скромница в начале нашего с ней знакомства, она постепенно в ходе повествования буквально преображается: в сцене маскарада и последующих эпизодах перед нами уже совсем другая женщина – ученая дама и едва ли не синий чулок на глазах превращается в завистливую, тщеславную, ни перед чем не останавливающуюся для достижения своих целей, вульгарную и напористую особу. Происходит постепенное саморазоблачение (причем без какого бы то ни было авторского вмешательства и пояснений, что было бы совершенно невозможно в предыдущих романах Филдинга), и это вынуждает читателя мысленно возвратиться к рассказу этой особы о своей юности, замужестве, к истории ее совращения милордом и прийти к выводу, что миссис Беннет, где сознательно, а где помимо воли, была неискренна, приукрасила свое поведение. Чего стоит довод, которым она утешила себя после смерти мужа: если бы она знала точно, что все произошло по ее вине, то не сумела бы этого пережить, но проводивший вскрытие хирург, и притом очень сведущий, убедил ее, что она не виновата, чем она и утешилась. Прежде герои Филдинга лицемерили перед другими – миссис Беннет лицемерит и перед собой. Почему же тогда Филдинг усадил ее в финале за праздничный стол, за которым, по его словам, сидят «самые лучшие и счастливые люди на свете»? Может, действительно были правы в своих упреках ригористы и ханжи, винившие Филдинга в нравственной неразборчивости? Но, с другой стороны, та же миссис Беннет предупредила Амелию об угрожающей ей опасности и ради этого открыла ей правду (пусть неполную, с умолчаниями, попытками представить себя в наиболее выгодном свете) о своем прошлом. Так какая же она – миссис Беннет? Из всех писавших в последующие десятилетия о романе «Амелия», пожалуй, один только английский критик и теоретик романтизма Уильям Хэзлит (1778–1830) проницательно обратил внимание на новаторскую манеру изображения характеров, отличающую этот роман, и особенно выделил в этом отношении именно обрисовку характера миссис Беннет[435] («лицемерная, скрытная, интригантствующая, уклончивая») – поистине мастерское создание Филдинга. Совершенно очевидно одно: в этом романе, более, чем в прежних, Филдинг отходит от просветительских иллюзий о природе человека и идеальных представлений на сей счет; в подтексте романа заключен, пусть прямо не сформулированный, призыв быть к людям снисходительней (кроме, разумеется, таких насквозь порочных и неисправимых, как милорд) и видеть весь диапазон скрытых в человеке возможностей.

С этой точки зрения характер Амелии едва ли можно счесть столь же удачным и многосторонним. Она, в сущности, изображена Филдингом как идеальная с точки зрения сентименталистской этики героиня. Весь смысл жизни заключен для нее в муже и детях, в беззаветном служении и любви к узкому семейному кругу, и все, что выходит за его пределы, мало ее занимает. В этом и только в этом видит здесь Филдинг назначение женщины; все, что сверх этого, – от лукавого. Нет слов, автор наделил свою героиню чрезвычайно привлекательными нравственными качествами, но как раз желание воплотить в ней идеал жены и женщины явилось, возможно, причиной неполного художественного успеха Филдинга, как не удался и Ричардсону его идеальный джентльмен – сэр Чарльз Грандисон. Подобное впечатление возникает еще и оттого, что почти все персонажи и вместе с ними сам автор наперебой восхищаются красотой, благородством и прочими достоинствами Амелии, и читатель вследствие этого невольно ожидает нечто до того идеальное, что даже перу Филдинга, как он часто сам признается, уже не под силу с этим справиться. Кроме того, Амелии, как, впрочем, многим героиням сентиментальных романов, свойственна своего рода душевная анемия: как правило, они в сюжете – страдательные лица; их удел – сносить удары судьбы, их мужество – в терпении или даже в смирении перед ней, они больше жертвы, нежели протестантки. У Амелии совсем иной душевный склад, чем у ее предшественницы – Софьи Вестерн, девушки гармоничной, деятельной, жизнерадостной. И хотя над подобными сверх обычной меры впечатлительными и чувствительными героинями сентиментальных романов читатели поначалу посмеивались, однако постепенно именно сентиментализм в немалой мере содействовал тому, что душевная деликатность и повышенная эмоциональность была усвоена во всяком случае значительной частью образованного общества, постепенно вошла в моду и стала на время принятой формой поведения, хотя отнюдь не всегда отражала подлинный внутренний склад женщины.[436]

Тем не менее у Амелии были верные восхищенные почитатели; первым среди них следует назвать английского романиста и моралиста Уильяма Теккерея, считавшего Амелию «самым восхитительным из всех когда-либо нарисованных женских портретов».[437] И в другом случае он вновь замечает: «…портрет Амелии в повести, названной ее именем, по скромному суждению автора, самое прекрасное и восхитительное описание характера, какое только можно отыскать у любого писателя, не исключая Шекспира».[438] Пожалуй, несколько чрезмерная оценка, свидетельствующая прежде всего о вкусах и симпатиях самого Теккерея, но ведь недаром назвал он самую добродетельную героиню «Ярмарки тщеславия» тем же именем и нарисовал ее такой же верной супругой.

Последний роман Филдинга нельзя, конечно, причислить к его высшим художественным достижениям; ему не удалось вполне органично сочетать картину социальных нравом с романом в ином роде – камерным, семейным. Филдинг еще шел к такому роману, в корне отличному от традиционного – приключенческого, комического. Его роман – эксперимент, в котором многое еще не нашло полного художественного воплощения и лишь намечено; однако и того, что Филдингу удалось, достаточно, чтобы предпочесть эту полуудачу тем удачам, которые были достигнуты многими писателями, предпочитавшими идти проторенными, проверенными путями, гарантирующими успех.[439] Как знать, проживи Филдинг подольше, он, возможно, пришел бы к новому художественному синтезу, но и того, что в романе только намечено, предугадано, хотя и не до конца воплощено, более чем достаточно, чтобы оценить этот роман, как значительное событие не только в истории сентиментализма и английского Просвещения, но и в становлении европейского реалистического романа.

A.T. Ингер. «К истории публикации романа «Амелия»

Второго декабря 1751 г. в лондонской газете «Всеобщие ведомости» появилось сообщение о предстоящем 18 декабря выходе в свет нового романа Филдинга «Амелия» в 4-х томах, и тут же были напечатаны две строки из Горация, использованные автором в качестве эпиграфа к роману. А далее ловкий издатель, желая вызвать ажиотаж вокруг книжной новинки, уведомлял о том, что, стремясь удовлетворить нетерпеливое ожидание публики, он спешно печатает роман одновременно на четырех печатных станках, но вот только не поспеет к сроку переплести его, а посему будет пока продавать только сброшюрованным в отдельные тома, но зато со скидкой. Мало этого, объявляя книготорговцам о своих ближайших публикациях, находчивый Миллэр предложил им все прочие книги на обычных условиях, но по поводу «Амелии» предупредил, что спрос на нее слишком велик, чтобы он мог просто пустить ее в продажу, как прочие книги. Уловка удалась, и первый оттиск числом в 5000 экземпляров – это превышало первый тираж «Истории Тома Джонса, найденыша» – был стремительно разобран книгопродавцами, и ловкий издатель мог более не беспокоиться за его судьбу. Между тем основания для такого беспокойства у него были, поскольку человек, мнению которого он доверял, сэр Эндрю Митчелл, бывший английский посол в Пруссии, прочитавший по его просьбе роман, предупредил Миллэра о том, что книга едва ли придется по вкусу поклонникам «Истории Тома Джонса, найденыша» (вот почему книгоиздатель пускался на такие ухищрения). 3000 экземпляров, дополнительно отпечатанные через несколько недель почти без всяких изменений в тексте, осели на полках книжных лавок, и прошло десять лет, прежде чем возникла потребность в новом переиздании (о причинах неуспеха романа см. статью «Последний роман Филдинга» в наст. изд.). Заметим в скобках, эти экземпляры были отпечатаны вторым тиснением, а не вторым изданием, как полагал авторитетнейший литературный критик того времени доктор С. Джонсон (см.: Johnsonian miscellanies / Ed. G.B. Hill. L., 1897. Vol. 1. P. 297).

Тем временем Филдинг, не ожидавший такого поворота событий, учтя появившиеся в журналах критические высказывания не только его недоброжелателей, но и дружески настроенных к нему людей, спешно редактировал текст романа, готовя его к новому, второму изданию. Романисту не привелось дожить до его выхода, и все внесенные им изменения и исправления были учтены лишь в первом 8-томном собрании его сочинений, вышедшем в 1762 г. и в том же году переизданном в 4-х томах. В первом томе этих изданий был напечатан и первый критико-биографический очерк о жизни и творчестве Г. Филдинга. Издание это было осуществлено драматургом и эссеистом Артуром Мерфи (1727–1805), и открывавшая первый том статья также принадлежала его перу; в ней Мерфи в частности указывал на то, что текст «Амелии» печатается здесь с копии, выправленной автором собственноручно. «Вызывающие возражение места и неточности, допущенные по недосмотру, в этом издании сокращены, – предупреждал читателей Мерфи, – и в целом роман, как в этом можно будет убедиться, стал более совершенен, нежели в своем первоначальном виде» (Murphy A. Essay on the life and Genius of H. Fielding, esq. in Collected works of H. Fielding. Vol. 1–4, L. 1762. Vol. 1. P. 45).

Среди исследований, посвященных сравнению двух редакций романа «Амелия» и авторской правке, осуществленной Филдингом, назовем: Digeon A. Le texte des roman de Fielding. P., 1923; английские переиздания – L., 1925 и N.Y., 1962.

С тех пор текст романа в издании А. Мерфи считается аутентичным, на нем основано в частности и 3-томное Оксфордское издание 1926 г. и все последующие переиздания. На этом варианте основан и осуществленный нами перевод (особо важные изменения, внесенные в текст Филдингом-редактором, отмечены нами либо в статье, либо в Примечаниях).

Следует, однако, отметить, что ни одно из этих и тем более других изданий «Амелии», как и других произведений Филдинга, никак нельзя считать не только строго научными (в отношении редактуры текста, например), но и в хорошем смысле популярными и удобочитаемыми для широкого читателя, поскольку в них комментарии либо полностью отсутствуют (в том числе даже и в наиболее полном 16-томном издании сочинений Г. Филдинга. L.; N.Y., 1967), либо имеют выборочный характер и осуществлены по принципу – комментирую лишь то, что знаю. Между тем тексты романов Филдинга, и, пожалуй, в особенности «Амелии», насыщены, помимо большого количества цитат из английской и античной поэзии и драматургии, множеством требующих специального разъяснения реалий – в данном случае относящихся к английскому законодательству и судебной практике, в особенности уголовной. Приступая к переводу, мы испытывали вследствие этого немалые трудности, и далеко не все удавалось до конца разъяснить, хотя с этой целью мы тщательно сопоставили все нуждающиеся в пояснениях места в романе с тем, что Филдинг писал по тому же поводу в своей работе, специально посвященной проблемам уголовного законодательства и английской пенитенциарной системы (См.: FieldingH. An inquiry into the causes of the late increase of robbers, etc… // Fielding H. The complete works. Vol. 1– 16. L., 1967. Vol. 13). Вот почему немалым подспорьем в подготовке настоящего издания стало появление первой научно подготовленной публикации «Амелии», осуществленной под руководством профессора Мартина Баттестина (Battestin M.C.) – автора нескольких работ о творчестве английского романиста. Это издание было осуществлено сначала в Англии в Oxford University Press, 1983, а вслед за тем в США в рамках предпринятого там Веслианского издания сочинений Филдинга (Wesleyan University Press, Middletown, – Connect. 1984), в котором вышло уже несколько тщательно прокомментированных томов. Издание это снабжено не только предисловием и детальным комментарием Фредсона Боуэрса (Bowers Fr.), но помимо еще и выполненными им же несколькими приложениями, касающимися современной транскрипции текста Филдинга, различиями прижизненной и посмертной редакций романа, категориям пространства и времени в нем и т. д. А вслед за тем в серии Penguin classics роман был выпущен Дэвидом Блюэттом (Blewett D.), сопроводившим его содержательным предисловием и краткими комментариями, в некоторых частностях дополняющими комментарии Боуэрса (Harmonsworth, England, 1987); в отношении редакции текста эта публикация основывается на указанном нами выше издании. Появление этого последнего позволило многое уточнить и разъяснить в комментарии, а посему считаю своим долгом выразить признательность ученым, осуществившим его на уровне современной филологической науки.

Хотя роман «Амелия» успехом у современников не пользовался, однако до конца XVIII в. он переиздавался в Англии, Шотландии и Ирландии около 20 раз – правда, преимущественно в собраниях сочинений Филдинга, но несколько раз и отдельным изданием (интересующихся отсылаем к книге: Н. Fielding, a reference guide / Ed. by L.J. Morrisey. Boston, 1980). Что же касается переводов на другие европейские языки, то раньше других роман был дважды издан еще в 1752 г., т. е. в год первого английского издания, в Германии – в Ганновере и еще во Франкфурте и Лейпциге, после чего наступил перерыв, и только в 1762 г. появились один за другим два французских перевода: один из них принадлежал перу мадам Риккобони (1713–1792), поначалу актрисы, а затем известной и достаточно популярной во второй половине XVIII в. писательницы; а второй осуществил некий Филипп Флоран де Пюисье. Поскольку судьба первого русского издания «Амелии» была связана с переводом Риккобони, мы позволим себе несколько подробнее на этом остановиться.

Ко времени начала работы над переводом «Амелии» мадам Риккобони окончательно рассталась с труппой Итальянской комедии в Париже, так и не снискав успеха на актерском поприще; но к этому времени она уже добилась известности, опубликовав, в частности, роман «Письма миледи Кейтсби» (1759). Поклонница романов Ричардсона и Мариво, увлекавшаяся всем английским и переписывавшаяся с философом Юмом и актером Гарриком, она и большинство своих романов облекала в эпистолярную форму. Писала она легко, быстро и без особых затей и в чувствительных опусах противопоставляла эгоизму и бессердечию мужчин своих героинь, способных к самопожертвованию и бескорыстной любви. Возможно, именно это – контраст поведения Бута и его жены Амелии – и привлекло Риккобони к роману Филдинга, тем более что работа над ее собственным очередным романом – «История мисс Дженни» – никак не ладилась. О том, как был осуществлен перевод «Амелии», она с обезоруживающей или, скорее, обескураживающей откровенностью рассказала в письме к издателю – мосье Юмбло, ожидавшему от нее романа, а получившему перевод; издатель же, с ведома ли мадам Риккобони или без оного, сказать трудно, счет возможным предварить текст романа этим частным письмом, которое чрезвычайно выразительно характеризует тогдашние литературные нравы и отношение к так называемому авторскому праву, равно как и личность и принципы Риккобони-переводчицы.

Что же касается русского переводчика Петра Берга, то он, ничтоже сумняшеся, в свою очередь присовокупил перевод этого письма к тексту романа; возможно, что он и разделял мнение мадам Риккобони относительно романа Филдинга, хотя по незнанию английского языка сам о нем судить не мог. Поскольку это письмо, помимо прочего, весьма колоритно передает стиль и язык русского перевода, мы сочли возможным привести его текст целиком, тем более что первое русское издание «Амелии» давно уже представляет собой раритет и большинству современных читателей недоступно (письмо приводим с сохранением орфографии и пунктуации оригинала).

«При возвращении моем из деревни, известилась я, государь мой, что вы часто брали на себя труд посещать меня. Я уведомляю вас о моем приезде, однако же не имею ничего нового вам сообщить; мисс Дженни Танвиль все еще при той же тетради, которой начала она мне делать досаду. Я думаю, что очень дурно сделала, предприяв две части. Обширность моего рассудка без сумнения только до одной простирается, потому что Милади Катесби ни малого труда мне не стоила. Вы не осмеливаетесь назвать меня ленивицею, но немедленность моя вас безпокоит: к чему служит, говорите Вы, вычеркипать, раздрать, переписывать безпрестанно. Вы надмеру разборчивы. Я все то напечатаю, что вы ни напишите. Ни что не может быть учтивее сего. Вы напечатаете изрядно; но скажите, пожалуй, кто же станет читать? Разве ничем не обязаны мы публике? Должно ли употреблять во вред первыя ее благосклонности? Должно ли присоединять к своим всегда оказывающимся погрешностям, добровольную нерадивость? Нет: не похвально почитать сочинение оконченным, когда кто уверен, что трудясь еще над оным можно его до совершенства довести. Однако же, как я вас целыя два года беспокою, то желала бы натить средство удовольствовать вас, и чтобы в том успеть, предлагаю я вам дурачество.

Учась по Аглински без учителя, без правил, имея грамматику и лексикон перед собою, не глядя ни на то, ни на другое, перевела я все на оборот (сколько разумела) повесть г. Филдинга. То, что было трудно, оставляла без дальнейшего изследования (sic!); чего я не разумела, казалось мне, что не складно написано (sic!); я все продолжала. Наконец удалось мне измарать большую кучу бумаг, в коих я так изрядно запутывалась, что не возможно было попасть на прямой путь.

Одна особа, гораздо терпеливейшая меня, постаралась его сыскать, собрать и означить все маленькие лоскутки смешанных и разбросанных в моем переводе бумаг и между протчим вздором аглинских моих уроков, отыскала она продолжение сего странного сочинения. Она и присоветовала отослать его к вам; и вот оно.

Я думаю, что в истинну это может весьма несправедливый перевод повести г. Филдинга составить.

Мне кажется она дурна, я вас в том уведомляю; и чаятельно все переводчики такого же были о ней мнения, потому что не удостоили ее трудов своих. Но вам что до того нужды; напечатайте ее; пусть будет, что хочет. Естьли книга сия не понравится, тем хуже для аглинского сочинителя; мы скажем, что она точь в точь переведена (sic!). Естьли станут ее читать, то будем мы выхвалять наше чрезмерное искусство, с которым разпространили, сократили, исправили и украсили наш оригинал. Однакож, как бумагу даром не дают, то советую я вам отважиться только на две части. Одну из них продайте *ы скорее, естьли можно будет: другуюж держите в готовности под прессою, и глядя по успехам, издайте ее, или совсем уничтожте. Остаюсь, государь мой, с совершенным почтением, покорная ваша услужница

Рикобони».

Руководствуясь такими принципами, мадам Риккобони учинила, в прямом смысле этого слова, расправу над текстом романа. Начать с того, что его объем она сократила почти вдвое, оставив около 19 авторских листов вместо 32; она выбросила, например, вступительную главу с рассуждениями Филдинга о фортуне и об искусстве жизни, а также всю сцену допроса и неправедного судилища мирового судьи с выразительными фигурами задержанных, равно как и описание тюрьмы Ньюгейт, ее обитателей, причин, по которым они туда угодили, эпизод встречи с мошенником Робинсоном, который сыграет впоследствии такую важную роль в развязке сюжета, и многое другое. Одним словом, в переводе изъята сатирическая и драматическая картина нравов, всё, что выражало этическую и социальную позицию Филдинга, и оставлена лишь сюжетная линия Бута и Амелии, да история домогательств милорда, которого переводчица нарекла почему-то Манселом. Бут почему-то стал Фентоном, и переводчица присочинила ему богатого, но расстроившего свое состояние отца, владельца большого поместья, вследствие чего исчезло основание будущей драматической коллизии: брак нищего офицера и богатой наследницы.

Совсем исчез один из интереснейших персонажей романа – миссис Беннет, а ее сюжетные функции переводчица препоручила другому персонажу – квартирной хозяйке и сводне миссис Эллисон, которая фигурирует в переводе под именем Элизы и уже с самого начала повествования, как выясняется потом, замужем за… благороднейшим сержантом Аткинсоном (sic!); причем охарактеризована она самым причудливым образом: «исполненная живости, вертопрашества, благонравия, вольности, смеялась всему, ни в чем не упражнялась и не понимала, как можно мыслить о будущем или рассуждать о прошедшем…, ее искреннее добросердечие, веселость ума и доброе ее поведение привлекли ей почтение и дружбу от всех ее соседей».

Быть может, одно из самых забавных мест в переводе мадам Риккобони – беседа героев романа о том, какие книги кто из них предпочитает; это почти девять страниц текста, целиком придуманного самой переводчицей, прекрасно иллюстрирующих, как она уразумела вкусы и понятия героев Филдинга, а заодно – и ее собственные. Милорд спрашивает Амелию (которая в варианте Риккобони непрочь перекинуться в карты и только по случаю воскресенья отказывается от этого удовольствия), какие книги она предпочитает, на что та ответствует, что нравоучительные, ибо, как она поясняет, они научают «думать и размышлять угрюмо (так у Берга. – Л.И.), и дальше добавляет, что ей и ее молочному брату (Аткинсону. – Л.И.) лучше всего знакомы сочинения Лабрюйера и Ларошфуко (чему, конечно, очень бы подивился сам Филдинг, который, как свидетельствует текст его романа, не жаловал последнего). Затем речь заходит об исторических сочинениях, и «благонравная вертопрашка» миссис Аткинсон восклицает: «Ах, можно ли читать историю? Какие убийства, какие измены! Какие разбои!..» Ее супруг, изображенный Филдингом бесхитростным и простодушным крестьянским парнем, признается здесь, что он поклонник философии (!??) и почитает ее «наукою споспешествующею к нашему щастью и научающею устроевать блаженство прочих тварей. Она не укрощает страстей, но удерживает стремление оных и оставляет им только то действие, которое приносит удовольствие». Милорд же не советует углубляться в суть явлений и предметов и приводит тому весьма глубокомысленное доказательство (делающее, впрочем, честь и самой г-же Риккобони): «Разсмотрите самую малую муху, как она разпростирает лазоревыя и пурпуровыя свои крылья пред солнцем, что может быть лучше сего блестящего насекомого: позсмотрите же на нее чрез микроскоп, то покажется она вам чудовищем страшным, весьма украшенным и весьма безобразным. Все то, что нам нравится, что облыцает и пленяет нас, основано на приятности наружного токмо, а не внутреннего вида» (ч. III, с. 65–74). Вот так по мере своих сил и разумения дополняла и украшала Филдинга его французская переводчица, почитавшая своим долгом и правом поспособствовать успеху его неудачного сочинения.

Все это, помноженное на плохое знание языка оригинала, к чему присовокупил свою лепту и русский переводчик (у него, например, французская фраза о том, что у появившейся в тюрьме мисс Мэтьюз был весьма уверенный вид – avait la contenance assurée – выглядит так: «прекрасная пленница (sic!) имела надежный (?!) вид», а констебль в обоих переводах – французском и русском – был превращен в коннетабля. Решив, что слово minister означает по-английски только «министр», тогда как этим словом обозначается еще и священник, мадам Риккобони, а вслед за ней и П. Берг, сделали крестьянского парня Аткинсона родственником министра. Число таких примеров легко можно было бы умножить.

Совсем иначе был выполнен второй французский перевод. К сожалению, мы не можем привести никаких сведений о самом авторе – Пюисье, который предварил текст романа своим предуведомлением, откровенно полемическим по адресу мадам Риккобони. Пюисье пишет, что не решался публиковать свой перевод, поскольку прослышал, что ее перевод находится в печати, а литературная репутация переводчицы не ободряла его обнародовать свой труд, и он считал, что ему уготована участь остаться в забвении. Однако, ознакомясь с ее переводом (а еще прежде, прочитав предпосланное ему письмо, которое он «охотно принял бы за шутку», если бы дальнейшее чтение не убедило его, что мадам Риккобони говорила правду и в самом деле сдержала слово), «я, – пишет Пюисье, – обнаружил, что это собственно не «Амелия» Филдинга, но скорее извлечения из этого романа, который она изуродовала во всех его частях» (Р. III–IV).[440]

Перечислив затем «вольности», допущенные переводчицей, Пюисье делает вывод, что, изъяв из романа то, что составляет сильную сторону таланта Филдинга – изображение характеров и нравов, она сделала роман однообразным: ведь это не только любовная история, хотя и тут переводчица превратила Амелию в «прелестницу французского романа». «Амелия», по его мнению, не уступает другим произведениям этого автора, если же мадам Риккобони другого мнения о романе, то зачем же она взялась его переводить. «Возможно, я заблуждаюсь, но пусть публика нас рассудит. Если эта книга ей понравится в своем полном виде, в каком я ее представил и в каком счел необходимым ее опубликовать сам Филдинг, – моя цель достигнута; во всяком случае читатель будет иметь две «Амелии»: одну – французскую, а вторую – в английском вкусе, и сделает свой выбор» (Р. XI).

К сожалению, русский переводчик остановил свой выбор именно на переводе мадам Риккобони, хотя оба перевода после парижских публикаций 1762 г. переиздавались в XVIII в. не раз; правда, перевод Риккобони переиздавался чаще, но то, что Петр Берг остановился именно на нем, было скорее делом случая, а не сознательного выбора. Первый русский перевод романа пришелся на начало 70-х годов, которые следует назвать временем открытия Филдинга русским читателем: одновременно с «Амелией» в 1772–1773 гг. выходит первый русский перевод (с немецкого) «Истории жизни покойного Джонатана Уайльда Великого» («Деяния господина Ионафана Вилда Великого, писанныя господином Фильдингом»), причем при повторном издании в 1785–1786 гг. переводчик Иван Сытенский снабдил его предисловием – одной из первых на русском языке статей о Филдинге. В те же 1772–1773 гг. публикуется перевод еще одного романа Филдинга – «История приключений Джозефа Эндруса…» («Приключения Иосифа Андревса…»), выполненный с немецкого тем же Иваном Сытенским. Но начало знакомству с романами Филдинга было положено переводом его шедевра, озаглавленного – «Повесть о Томасе Ионасе или Найденыше», выполненного с французского Е.С. Харламовым (1770–1771) и украшенного гравюрами (роман был в его переводе переиздан в 1787-17 amp;8 гг., а в 1848 г. он в новом переводе был напечатан в журнале «Современник»). В 1766 г. выходит перевод «Путешествия в загробный мир»; мало этого, в эти же годы выходят два романа Смоллета, авторство которых было ошибочно приписано Филдингу; под его же именем было опубликовано еще несколько книг, сведения о которых, как и о всех, перечисленных выше, приведены в Сводном каталоге русской книги XVIII века. 1725–1800. М, 1966, Т. 3. С. 300–301.

Что же касается «Амелии», то она вышла двумя тиснениями, причем в первом были опубликованы только первые две части перевода, а во втором – все три (следует предупредить, что книга разделена на эти части переводчицей совершенно произвольно и к композиции романа самого Филдинга никакого отношения не имеет. Мало этого, в первых двух частях перевода речь идет о встрече Бута и мисс Мэтьюз в тюрьме, и помещены рассказы обоих о том, что с ними произошло за годы, прошедшие со времени их знакомства и до этой встречи, т. е. предыстория (у Филдинга она занимает 3 книги из 12), а все основные события романа подверглись у Риккобони (и соответственно у П. Берга) особенному сокращению, и содержание 9 книг Филдинга было втиснуто в одну 3-ю часть. На титульном листе первого тиснения значилось: Амелия, повесть, сочиненная г. Фильдингом; переведена с английского г-жею Рикобони, а с французского на российский язык коллежским переводчиком Петром ф. Бергом, Ч. 1–2. Спб., (тип. Акад. наук), 1772–1773. Издание Собрания, старающегося о переводе иностранных книг. Тираж 300 экз. (Причем в 1-й части 94 с, а во 2-й – 112. – А.И.).

Что же до второго тиснения, то хотя на титульном листе первой части стоял 1772 г., а на второй – 1773 г., на самом деле они вышли не ранее 1779 г., а 3-я часть – только в 1785 г., причем на этой последней вместо фамилии Берга было указано, что перевел роман с французского на российский «г.:……» Поскольку роман «Амелия» ни разу с тех пор не переиздавался и не переводился (в то время как все остальные романы Филдинга в послеоктябрьский период были заново переведены и не раз изданы), можно с полным основанием сказать, что настоящее издание представляет русскому читателю первый полный и неискаженный перевод последнего романа Генри Филдинга.

Основные даты жизни и творчества Генри Филдинга

1707, 22 апреля – В поместье Шарпем-Парк близ Гластонбери (Сомерсетшир) у лейтенанта, а под конец жизни – генерала Эдмунда Филдинга (1680–1744), принадлежавшего к знатной ветви обедневшего аристократического рода графов Денби, и Сары Гульд (1682–1718), дочери судьи королевской скамьи сэра Генри Гульда, родился первенец Генри, у которого впоследствии появилось пять сестер: Кэтрин (1708), Урсула (1709), Сара (1710) – впоследствии известная романистка, Анна (1713) и Беатриса (1714), а также брат Эдмунд (1716). В Шарпем-Парке, а несколько спустя в поместье Ист-Огоур (Дорсетшир) – оба поместья принадлежали сэру Генри Гульду – прошли детские годы писателя.

1719 – Через год после смерти Сары Эдмунд Филдинг женится вторично (в этом браке у него родились шесть сыновей; все они, кроме Джона (1721–1780), ослепшего в молодости, но ставшего впоследствии правой рукой Генри Филдинга-судьи, умерли в детстве) и вскоре после этого отправляет не ладившего с мачехой Генри учиться в Итон.

1721–1722 – Тяжба леди Гульд, бабки писателя, с его отцом с целью лишить его права контроля над имуществом покойной жены и подтверждения ее прав опекунства над внуками. Безуспешная попытка Эдмунда Филдинга выкрасть детей; бегство Генри Филдинга к леди Гульд, выигравшей тяжбу.

1724 – Покидает Итон (здесь Филдинг почерпнул знание латыни и древнегреческого и любовь к классической образованности; однокашниками писателя были его будущий покровитель Джордж Литлтон, которому он впоследствии посвятил «Историю Тома Джонса, найденыша», и один из будущих лидеров партии вигов – Уильям Питт, старший). В ближайшие годы Филдинг живет без определенных занятий преимущественно в Ист-Огоур и у леди Гульд.

1727 – В конце года переезжает в Лондон.

1728, январь – Представление первой комедии Филдинга «Любовь в нескольких масках» в королевском театре Друри-Лейн; прошла всего четыре раза.

1728 – Написана поэма «Маскарад» (под псевдонимом Лемюэля Гулливера, «поэта-лауреата королевства Лилипутии») – сатира на излюбленное развлечение лондонцев, происходившее обычно в оперном театре Хеймаркета.

1728, март – Филдинг – студент факультета словесности Лейденского университета (Голландия), где продолжает изучать классическую литературу, однако материальные затруднения вынуждают его прервать учение и, возвратившись в Англию, вновь искать пропитание на писательском поприще.

1729, август – Представление (в театре Гудмен-Филдс) и издание комедии «Щеголь из Темпля».

1730 – Представление (в Малом театре Хеймаркета) и издание комедии «Фарс сочинителя, или Лондонские развлечения» под псевдонимом «Скриблеруса Второго». Подписывая этим именем и ряд последующих своих пьес, Филдинг подчеркивал свою близость к позиции свифтовского сатирического кружка (Джон Арбетнот, Александр Поуп и др.), в котором и был придуман этот образ. В 1734 г. была заново переработана и представлена на сцене Друри-Лейна.

1731 – Представление (Малый театр Хеймаркета) и издание комедии «Насилие против насилия, или Судья, угодивший в собственную ловушку»; впоследствии, в переделанном варианте, называлась «Политик из кофейни».[441]

Издана пародийная пьеса «Мальчик с пальчик, трагедия. Сочинение Скриблеруса Второго». В переработанном позднее варианте получила название – «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть мальчика с пальчик» и была с необычайным успехом представлена в Малом театре Хеймаркета (40 представлений). Издана с фронтисписом В. Хогарта.

Представлен (Малый театр Хеймаркета) и напечатан фарс «Сочинители подметных писем, или Новый способ удержать жену дома. Сочинение Скриблеруса Второго».

Представлена (Новый театр Хеймаркета) и издана балладная опера «Валлийская опера, или Сивая кобыла – лучшая лошадь. Сочинение Скриблеруса Второго, автора «Трагедии трагедий».

Опубликована «Граб-стритская опера» (переделка «Валлийской оперы»); если и была представлена, то не более одного раза, поскольку тотчас была запрещена лордом-канцлером из-за откровенных намеков на принца Уэльского, короля и королеву.

1732 – Напечатан фарс «Лотерея»; как и несколько последующих пьес, был представлен не в Малом театре Хеймаркета, навлекшем на себя после «Граб-стритской оперы» неудовольствие правительства, а на сцене Друри-Лейна; кроме этого Филдинг отказался на время от политической сатиры.

Напечатана комедия «Современный муж» (впервые под собственным именем автора); возможно, желая загладить последствия «Граб-стритской оперы», автор посвятил ее леди Мери Монтегю. Публикация «Ковент-Гарденской трагедии».

Публикация комедии «Мнимый лекарь, или Излечение немой» (переделка комедии Мольера).

1733 – Представление и публикация комедии «Старые распутники. Сочинение автора комедии «Современный муж».

Представление и публикация комедии «Скупой» («Заимствована у Плавта и Мольера»).

Написано стихотворение «Целия, или Вероломный любовник». Опубликовано в 1747 г. в «Смешанных сочинениях», т. 1.

1734 – Представление и публикация комедии «Проделки горничной» (переделка пьесы Ж-Ф. Реньяра).

Представление (Новый театр Хеймаркета) и публикация балладной оперы «Дон-Кихот в Англии», посвященной герцогу Честерфилду; Филдинг вновь возвращается в ней к политической сатире.

Навещая свою бабку леди Гульд в Солсбери Филдинг знакомится с семейством Крэдок – вдовой миссис Крэдок и ее дочерьми Шарлоттой и Кэтрин; после четырех лет ухаживания Филдинг склоняет Шарлотту к побегу и 14 апреля 1734 г. они, вопреки воле миссис Крэдок, венчаются в деревенской церкви близ Бата.

1735 – Представление (Друри-Лейн) и публикация комедии «Умудренный опытом старик, или Разоблаченная девственница».

Представление (Друри-Лейн) и публикация комедии «Всеобщий любовник, или Различные мужья» (пьеса провалилась и была снята после третьего спектакля). После неожиданной смерти миссис Крэдок, отказавшей все свое состояние Шарлотте, Филдинг проводит с женой девять месяцев в Ист-Стоур. Публикация фарса «Эвридика, или Дьявол под башмаком». Сближается с молодыми лидерами оппозиции правительству Р. Уолпола своими однокашниками по Итону У. Питтом, старшим, и Дж. Литлтоном.

Арендует Малый театр в Хеймаркете, чтобы не зависеть более от театральных антрепренеров, и организует собственную труппу.

1736, март – Представление во вновь созданном театре Филдинга и публикация комедии «Пасквин. Драматическая сатира на современность», представляющая собой репетицию двух пьес – комедии под названием «Выборы» и трагедии под названием «Жизнь и смерть здравого смысла».

1736, апрель – Рождение дочери, названной в честь матери Шарлоттой (ум. 1742).

1737, март – Представление и публикация пьесы «Исторический ежегодник за 1736 г.» Шумный успех спектакля (прошел более 60 раз). Однако острая политическая сатира на власть предержащих и особенно на правительство Р. Уолпола переполнила чашу терпения правительства, и официальная «Ежедневная газета» публикует в мае грозное предостережение автору. В ответ Филдинг присовокупил к спектаклю небольшой фарс «Освистанная Эвридика», содержащий под видом отклика на провал фарса «Эвридика, или Дьявол под башмаком» новые выпады в адрес Уолпола, который в ответ провел в парламенте закон о театральной цензуре.

1737,21 июня – Закон о цензуре вступил в силу; театр Филдинга был закрыт и это означало конец карьеры Филдинга-драматурга. Рождение дочери Элинор Гарриет (ум. 1766).

1737, ноябрь – Записывается студентом лондонской юридической школы при корпорации Мидл-Темпл, в которой некогда состоял и его дед сэр Генри Гульд, и за три года осваивает семилетний курс обучения.

1739 – Получает от лидеров оппозиции предложение стать издателем газеты «Борец, или Британский Меркурий», направленной против кабинета Р. Уолпола и его политики, и на первых порах совмещает эти нелегкие обязанности издателя и одного из основных авторов с учебой в Мидл-Темпле. Газета выходила трижды в неделю с 15 ноября 1739 г. по 19 июня 1741 г.

1740, июнь – Допущен к адвокатуре и становится членом корпорации Мидл-Темпла.

Издание «Борца» отдельной книгой.

1740, апрель – В связи с выходом в свет романа Ричардсона «Памела» (ноябрь 1740) публикует анонимно пародию на него под названием «Апология жизни миссис Шамелы Эндрус». Пародия послужила причиной недоброжелательства Ричардсона, сопровождавшего Филдинга до конца его дней.

1742, 2 февраля – Падение кабинета Роберта Уолпола.

1742, 22 февраля – Выход в свет романа Г. Филдинга «История приключений Джозефа Эндруса и его друга мистера Абраама Адамса» (в двух томах).

Представление (Друри-Лейн) и публикация комедии «Мисс Люси в Лондоне», являющейся продолжением «Разоблаченной девственницы». Публикация перевода комедии Аристофана «Плутус» с пояснениями и заметками.

1742 – Будучи горячим поклонником покойного полководца герцога Мальборо, под началом которого служил его отец, Филдинг публикует памфлет «Полное оправдание вдовствующей герцогини Мальборо…»

1743 – Представление (Друри-Лейн) и публикация комедии «Свадебный день».

Выходят в свет «Смешанные сочинения» в 3-х томах, в которые вошли следующие прежде не публиковавшиеся произведения Филдинга:

I том – Стихи, «Эссе о беседе», «Эссе о постижении человеческих характеров», «Трактат относительно Ничто», «О средстве облегчения скорби, вызванной утратой наших друзей», «Диалог между Александром Великим и циником Диогеном».

II том – «Путешествие в загробный мир и прочее».

III том – «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого».

1744, осень – Филдинг пишет предисловие к первым двум томам романа своей сестры Сары Филдинг (ум. 1768) «Приключения Давида Простака».

1744, ноябрь – Смерть любимой жены Шарлотты.

1745 – Высадка в Англии «молодого претендента» – Чарльза Эдуарда Стюарта и военные действия против него (23 июня – 4 декабря), закончившиеся поражением якобитов под Куллоденом.

В связи с вторжением претендента Филдинг издает антиторийскую газету «Истинный патриот» – с 5 ноября 1745 г. по 10 июня 1746 г. (вышло 32 номера).

1747, 27 ноября – Женится на своей служанке Мери Даниел (1721–1802).

1747,5 декабря – В связи с теми же попытками Стюартов возвратить себе английский престол

начинает издавать «Журнал якобита» (по 5 ноября 1748 г.) – вышло 49 номеров.

1748, февраль – Рождение сына Уильяма (ум. 1820).

1748,15 октября – Пишет письмо Ричардсону, в котором выражает свое восхищение его новым романом «Кларисса».

1748, 25 октября – Принимает назначение на должность мирового судьи Вестминстера.

1748, конец декабря Рождение дочери Марии-Амелии (ум. декабрь 1749).

1749, январь – Под юрисдикцию Филдинга-судьи отнесено также и графство Мидлсекс.

1749, февраль – Вместе со сводным братом Джоном открывает «Контору всевозможных сведений».

1749, 28 февраля – Выходит в свет роман «История Тома Джонса, найденыша» в 6 томах.

1749, начало июня – Беспорядки в центре Лондона (на Стрэнде). Филдинг пишет в связи с этими событиями памфлет «Правдивое изложение дела Босаверна Пенлеца…»

1749, 29 июня – Произносит свое «Напутствие Большому суду присяжных Мидлсекса по случаю начала судебной сессии», которое вскоре по решению суда было опубликовано.

1750, январь – Рождение дочери Софьи (ум. в конце 1755 – начале 1756). 1750 Смерть трех сестер писателя – Кэтрин, Урсулы и Беатрисы.

1751 – Публикует «Исследование о причинах недавнего роста грабежей…»

1751,18 декабря – Выходит в свет роман «Амелия» в 4-х томах.

/752 – Издает – с 4 по 14 ноября – «Ковент-Гарденский журнал (вышло 70 номеров).

1752, декабрь – Рождение дочери Луизы (ум. в начале мая 1753).

1753, январь – Публикует «Предложение по организации действенного обеспечения бедняков

для исправления их нравов и превращения их в полезных членов общества».

1753, март – Публикует памфлет «Истинное положение дела Элизабет Каннинг…»

1753, август – Получает распоряжение герцога Ньюкасла представить план борьбы с преступностью.

1754 – Резкое ухудшение здоровья; в апреле Филдинг слагает с себя обязанности судьи и передает их сводному брату – Джону.

1754, апрель – Рождение сына Аллена (ум. 1823).

1754, 26 июня – Путешествие в Лиссабон с целью поправления здоровья; во время которого

7 августа – Филдинг вел дневник, опубликованный вскоре после смерти писателя.

1754, 8 октября – Кончина Филдинга. Погребение на английском кладбище в Лиссабоне.

Примечания

1

Аллен Ральф (1693–1764) – покровитель и друг Филдинга в последние годы жизни писателя. Начав свой путь с помощника почтмейстера в Бате, Аллен предложил затем усовершенствовать систему организации почтовых перевозок в Англии и стал директором почт в качестве частного предпринимателя, а позднее еще более разбогател, приобретя каменоломни близ Бата и деятельно участвуя в перестройке этого чрезвычайно популярного тогда курорта. Аллен был филантропом и щедрым покровителем писателей. В роскошном особняке Аллена в Прайор-Парке в Бате бывал известнейший английский поэт и переводчик Гомера Александр Поуп, политический деятель и писатель Джордж Литлтон, однокашник Филдинга по школе в Итоне, и многие другие. Фил дин г познакомился с Алленом, видимо в начале 1740-х годов и с тех пор часто наезжал в Бат; он не раз упоминает с восхищением имя Аллена в своих произведениях; существует мнение, что Аллен был в числе прототипов одного из главных персонажей романа Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» (1749) – сквайра Олворти; писатель назвал его именем своего младшего сына. Аллен не только оказывал материальную помощь Филдингу, но и после смерти романиста выделял ежегодно сумму на воспитание его детей и завещал средства членам его семьи. Филдинг заканчивал свой роман «Амелия», поселившись в 1751 г. рядом с поместьем Аллена в Бате; это, по-видимому, была последняя встреча писателя со своим патроном.

2

Вручить наилучшему из людей (лат.).

3

Я не преследую… их обычной цели… – т. е. не добиваюсь денежных подачек.

4

Боу-стрит – на этой улице, расположенной близ Ковент-Гардена, Филдинг поселился в декабре 1748 г. вскоре после назначения его на должность судьи Вестминстера; он не только жил здесь, но и исполнял обязанности мирового судьи; на первом этаже помещалась зала для судебных заседаний. Дом располагался на участке, принадлежавшем герцогу Бедфордскому (1710–1771), при содействии которого Филдинг получил эту должность и к которому Филдинг обратился вскоре после своего переезда на Боу-стрит с просьбой сдать ему в аренду за небольшую сумму еще несколько домов, на что герцог ответил согласием. Эта юридическая уловка позволила Филдингу получить одновременно и должность мирового судьи графства Мидлсекса, ибо для этого требовался определенный имущественный ценз; юрисдикция этого графства распространялась и на многие кварталы Лондона. На Боу-стрит жил с Филдингом и его сводный брат Джон – сын отца романиста, генерала Филдинга, от второго брака, ослепший в 18-летнем возрасте.

5

Латинский эпиграф на титульном листе заимствован Филдингом из «Од» Горация (I, XIII, 17–18); второй эпиграф – древнегреческое ямбическое двустишие – приписывается Семониду Аморгосскому (2-я пол. VII в. до н. э.?), см.: Poetae Lyrici graeci / Ed. Th. Bergk. Vol. 1–3. Lipsiae, 1886. Vol. 2. P. 738; однако во времена Филдинга автором сохранившихся отрывков считался Симонид Кеосский; переводы А.И. Горшкова. (Стихотворные переводы, не оговоренные в Примечаниях, выполнены А.Г. Нигером.)

6

Должности тюремщиков, шерифов, судебных приставов, тюремных надзирателей покупались, они считались, естественно, средством заработка, извлечения дохода, что и делалось за счет тех, кто попадал под жернова пенитенциарной системы. А стражники или констебли назначались из числа жителей данного прихода; они выполняли эти обязанности в течение года, причем без всякой оплаты. В большинстве своем люди уже почтенного возраста, они обязаны были ходить по улицам от зари до зари с дубинкой и фонарем, но чаще отсиживались в кабаках, боясь показаться на улицах. Под началом у Филдинга было сперва 80 констеблей, однако он убедился вскоре, что может доверять лишь немногим из них. Существовал также штат осведомителей – доносчиков, это была платная узаконенная должность.

7

Собственно Вестминстер состоял из двух приходов, однако его вольности, т. е. власть его муниципалитета, распространялись еще на семь приходов, расположенных в прилегающей к нему местности.

8

В их обязанности входила тогда борьба с преступниками и поддержание общественного порядка.

9

Здесь Филдинг имеет в виду политического деятеля и писателя, в прошлом одного из лидеров партии тори – Генри Сент-Джона, виконта Болинброка (1678–1751), написавшего в 1747 г. три письма: «О духе патриотизма», «Об идее короля-патриота» и «О политическом положении при восшествии на престол короля Георга I»; они были опубликованы в 1749 г., т. е. незадолго перед тем, как Филдинг приступил к написанию «Амелии». В первом из этих писем, критикуя кабинет министров-вигов во главе с Робертом Уолполлом, Болинброк замечает, что необходимо делать различие между теми источниками коррупции, которые должны быть уничтожены, и теми, которые все же следует сохранить, несмотря на то, что ими пользуются подчас во зло: с их помощью можно держать людей в подчинении и даже поддерживать благое управление, поскольку ни один из человеческих институтов не способен достичь совершенства, и самое большее, чего может добиться человеческая мудрость, – это обеспечить такое же или даже большее благо ценой меньшего зла. Филдинг относился к Болинброку с презрением как к тори и неверующему, что он наиболее отчетливо выразил в своем «Fragment of a comment on lord Bolingbroke's Essays» (1754), поэтому эпитет «прославленный» употреблен им здесь в ироническом смысле.

10

Кок Эдуард (1552–1634) – прославленный английский юрист и парламентарий, в последние годы жизни стойко отстаивавший обычное право от прерогатив короны и церкви. Филдинг, который был о нем очень высокого мнения и часто на него ссылался, вольно цитирует в этом абзаце мысль Кока из «Комментариев к Литлтону» (L., 1628), представляющих первый том его знаменитых «Установлений» (1628–1644), где он формулирует различие между законом, который является искусственным совершенным разумом, и природным разумом отдельных людей и отсюда заключает, что, если бы даже разум, раздельно существующий в головах людей, собрать воедино, он все же не сотворит такого закона, как английский, ибо над ним трудилось несколько поколений вдумчивых и ученых мужей, которые с помощью долгого опыта довели его до совершенства.

11

Грэм Джордж (1673–1751) – знаменитый часовщик и механик, начав с подмастерья у известного тогда часовщика Кампиона, унаследовал затем его мастерскую; многими изобретенными им инструментами пользовались в Гринвичской обсерватории; Грэм умер примерно за месяц до выхода «Амелии» и был погребен в Вестминстере в могиле своего учителя Кампиона (возможно, это упоминание – дань романиста его памяти).

12

Дефо в своем памфлете «Street-Robber's conßider'd» (1728) писал, что обычно стражниками были люди за 50, и платили им всего лишь 10 фунтов в год, а посему они старались повысить свое жалованье, либо вымогая деньги у невинных, либо беря взятки у виновных. Весной 1751 г. в парламент был представлен билль, предлагавший увеличить число стражников и, повысив их жалованье, привлечь молодых и здоровых мужчин. Филдинг еще в 1748–1749 гг. предпринял меры для увеличения эффективности стражи и констеблей, а в 1753 г. правительство уполномочило Филдинга осуществить его план реорганизации института констеблей в первые полицейские силы в Лондоне.

13

…Такие дары не подходят,

Сын мой, ни силам твоим… (лат.)

Филдинг цитирует здесь «Метаморфозы» Овидия (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.), II, 54–55 (пер. С. Шервинского); это слова Аполлона, обращенные к Фаэтону, просящему у отца его колесницу, влекущую солнце; в контексте романа вместо юноши – старики, а вместо колесницы – дубинка, что придает этой цитате иронический подтекст.

14

Ларошфуко Франсуа де (1613–1680) – французский писатель-моралист, который в своих «Размышлениях или Моральных изречениях и максимах» (1665 г.) проводит среди прочего мысль, что главным побудительным мотивом человеческих поступков является себялюбие и расчет. В апреле 1749 г. появился новый английский перевод этой книги. Для Филдинга Ларошфуко, как и английские мыслители – философ Томас Гоббс (1588–1679) и моралист Бернард Мандевиль (1670–1733), писатель, придерживающийся взглядов, слишком циничных и принижающих человеческую природу.

15

Лондонский госпиталь Брайдуэлл, перестроенный в 1720 г в исправительный дом, где женщин, задержанных за проституцию и бродяжничество, заставляли трепать пеньку и давали на один пенни хлеба в день Филдинг считал такое наказание слишком суровым.

16

Констебль, которому донесли, что видели мужчину и женщину, входящих в непотребный дом или совершающих прелюбодеяние, имел право, если заставал их вдвоем, привести их к мировому судье без предписания на арест и обязать их явиться на сессию суда.

17

Согласно принятому еще при королеве Елизавете установлению, человек, обвиненный в лжесвидетельстве, мог быть заключен в тюрьму на полгода или выставлен на час у позорного столба, к которому прибивались гвоздями его уши.

18

Opus est interprète (эти слова нуждаются в пояснении – лат.). Согласно английским законам, оскорбительные слова не подлежат судебному наказанию, однако некоторые не в меру ретивые блюстители порядка при обращении к ним какой-нибудь сварливой женщины с просьбой наказать обидчицу, горя желанием вершить правосудие, истолковывали пустяковую и безобидную перебранку как бесчинство, каковое на языке закона означает грубейшее нарушение общественного спокойствия, учиненное несколькими лицами, – по меньшей мере тремя, ибо меньшему числу предъявить такое обвинение попросту невозможно. На основании этого слова – бесчинство или бесчинность (ибо я видел, что его пишут и так, и эдак) – многие тысячи пожилых женщин были задержаны и приговорены к уплате судебных издержек, а иногда их сажали и в тюрьму единственно за некоторую несдержанность в выражениях. С 1749 года подобная практика пошла на убыль (примеч. Г. Филдинга).

19

События этой главы происходят в знаменитой старинной лондонской тюрьме Ньюгейт, просуществовавшей с XIII в по 1902 г. Здесь содержались грабители, воры, мошенники и несостоятельные должники. Однако читателю следует иметь в виду, что тюрьма не была тогда местом отбывания срока, арестованные дожидались здесь начала очередной судебной сессии, где должно было рассматриваться их дело, а после вынесения приговора оставались здесь либо до дня казни, совершавшейся обычно на окраине Лондона в Тайберне, либо до дня отплытия корабля, если были приговорены к ссылке в колонию, и только должники, которые не могли уплатить необходимую сумму, находились здесь нередко годами. Нищим и беднякам отводился мрачный сырой подвал, где они спали на каменном полу, те же, у кого водились деньги, могли получить за плату постель, белье, уголь, свечи, пищу из ближайшей лавки и даже отдельную комнату и право принимать гостей, так, героиня романа Филдинга, мисс Мэтьюз, располагалась в «привилегированной» части тюрьмы и за деньги пользовалась другими поблажками. В то же время в подвале тюрьмы была такая скученность и такой ужасный воздух, что в Ньюгейте свирепствовал особый вид лихорадки – тюремной, от которой погибало множество арестантов.

20

Назначался шерифом Лондона, закон запрещал всякие попытки извлекать из этой должности доход, но поскольку шерифы, как правило, взимали огромную сумму за назначение на эту должность, то, следовательно, само собой подразумевалось, что смотритель тюрьмы возместит свои расходы за счет поборов и вымогательств с арестантов. Взятки за должность и накопленные смотрителями доходы исчислялись многими тысячами фунтов.

21

– Приход Сент-Джайлз-ин-де-Филдс пользовался тогда особенно дурной славой; театры (и в частности знаменитый Друри-Лейн) соседствовали здесь с множеством публичных домов и питейных заведений. Именно здесь обитают персонажи сатирических гравюр Уильяма Хогарта – «Карьера шлюхи» и «Переулок джина».

22

На воровском жаргоне это слово означает разбой на больших дорогах (примеч. Г. Филдинга).

23

На этом же жаргоне так называли карманщиков (примеч. Г. Филдинга).

24

Эта философская теория фатализма была в XVII в оживлена Гоббсом и Спинозой (1632–1677), ее защитником выступил английский философ Коллинз (1676–1729), которого здесь главным образом имеет в виду Филдинг, тем более, что упоминающийся далее доктор Кларк горячо полемизировал с Коллинзом, последний был мишенью ожесточенных нападок как атеист, особенно после выхода его трудов «Размышления о вольнодумстве» (1717) и «Философское исследование касательно человеческой свободы» (1717). Как и доктор Кларк, опубликовавший свои «Замечания» (1717) по поводу «Философских исследований «Коллинза, Филдинг считал, что такая теория ослабляет нравственность людей.

25

Кларк Сэмюэл (1675–1729) – богослов, священник, здесь Филдинг имеет в виду «Бойлевские чтения» (1704, 1705), в которых Кларк опровергает аргументы Гоббса, Спинозы и прочих «вольнодумцев», чьи взгляды разделяет мошенник Робинсон.

26

Клодиан (370–410) – римский поэт, здесь цитируется сатирическая инвектива Клодиана «Против Руфинуса» (1,14–19), последний был начальником телохранителей при императоре Феодосии, который, умирая, назначил Руфинуса опекуном одного из своих сыновей, Клодиан не мог с этим смириться и написал после убийства Руфинуса в Константинополе свою инвективу В строках, предшествующих приведенной здесь цитате, Клодиан пишет:

Я часто размышлял, и часто был в сомненье,

Хранят ли вышние, и правят ли сей свет?

Иль нет правителя, оставлено ль смотренье?

И случаем слепым все смертное течет?

Когда он наблюдает, как все согласно и гармонично в природе – смена времен года, дня и ночи, движенье звезд, тогда он верит, что весь этот порядок установлен богами, но стоит ему обратить свой взор к делам смертных, и его вера рушится; см.: Клавдиан Кл. Творения с латинского подлинника на российский язык переведенные титулярным советником… Михаилом Ильинским. СПб., 1782. С. 83.

27

и, слабея, шаталась

Вера, и я С НЕОХОТОЙ к другому склониться сужденью

Вынужден был что нет ни порядка, ни лада, ни толка

В коловращенье частиц, что не замысел новые формы

В полной творит пустоте, а случай, что то ли на свете

Нет вовсе богов, то ли знать о нас боги не знают (лат.)

Перевод выполнен C.K. Аптом. Выделено Г. Филдингом.

28

Брут Марк Юний (84–42 гг. до н. э.) – защитник римской республики; перед тем, как покончить с собой после своего поражения в битве при Филиппах, он будто бы, как повествует в своей «Римской истории» Дион Кассий (XI; XII, 49), назвал доблесть – рабыней судьбы.

29

В таких случаях, например, дело передают на рассмотрение суда Королевской скамьи на основании certiorari [Certiorary – предписание, направляемое высшей судебной инстанцией низшей, о передаче ей материалов дела для повторного рассмотрения; обвиняемый в лжесвидетельстве мог воспользоваться такой уловкой, ссылаясь на необъективность низшей судебной инстанции для оттяжки решения по делу и увеличения расходов истца. В марте 1750 г., т. е. во время написания «Амелии», такая практика была запрещена парламентом. ], с помощью чего слушание дела постоянно откладывается и судебные издержки возрастают непомерно, пока вконец не измотают истцов, так что некоторые из них оказываются не в состоянии продолжать судебное преследование. Verbum sapienti (понимающему сказанного достаточно – лат.). (Примеч. Г. Филдинга).

30

Возмущение Испании британской оккупацией Гибралтара было подогрето Утрехтским договором 1713 г., завершившим войну за Испанское наследство и подтвердившим принадлежность Гибралтара Англии. Следствием этого и явилась война между Испанией и Англией и ее союзниками (1727–1729), а также осада испанцами Гибралтара с февраля по июнь 1727 г.

31

Речь идет о Королевском госпитале, основанном королем Карлом II в 1682 г. в предместье Лондона – Челси для престарелых и раненых солдат.

32

Методизм – религиозное движение, широко распространившееся в Англии XVIII в., признанными руководителями которого были проповедники Джон Уэсли (1703–1781) и Джордж Уайтфилд (1714–1770), в своем учении существенно расходившееся с официальной доктриной англиканской церкви. В частности методисты утверждали, что для оправдания человека (а значит и его конечного спасения) достаточно одной веры, тем самым отрицая по существу значение для этого же спасения добрых дел. Вот почему Филдинг считал их фанатиками и лицемерами, постоянно прикрывающимися цитатами из Священного писания; персонаж его романа «История Тома Джонса, найденыша» – эгоистичный негодяй и лицемер Блайфил – становится в конце концов методистом. Однако, выводя методиста в романе «Амелия», Филдинг допускает анахронизм: ведь события романа относятся в основном к 30-м годам, когда методизм только-только начинал возникать.

33

Т. е. бездонные или дырявые сосуды. Данаиды, внучки египетского бога Бела (отсюда Белиды), как повествует древнегреческий миф, за убийство своих мужей были осуждены вечно наполнять в царстве мертвых бездонный сосуд.

34

В игре в вист четыре главных козыря – туз, король, дама, валет.

35

Хогарт Уильям (1697–1764) – английский художник-жанрист; неистощимый интерес Хогарта к повседневному быту со всеми его подробностями, создание им сюжетно связанных, остро сатирических гравюр, адресованных прежде всего демократическому зрителю, откровенно нравоучительный характер его офортов роднили его искусство с творчеством автора «Истории Тома Джонса, найденыша». Филдинг чувствовал это родство, гордился дружбой с художником; не раз, желая помочь читателю представить себе кого-либо из своих персонажей, Филдинг отсылает их к полотнам Хогарта и равняет его даже с самим Шекспиром. Но более всего он ценит Хогарта за наставительность, а посему объявляет его одним из самых полезных сатириков; не случайно дом священника Гаррисона, одного из героев «Амелии», украшают его гравюры (III, 12). В первом издании романа «Амелия» Гаррисон не только называл Хогарта «нравственным художником», но даже утверждал, что ни один священник не должен обходиться без его картин, чтобы «с их помощью наставлять прихожан, как он сам это нередко делает»; однако, принимая во внимание нескромность многих сюжетов Хогарта, Филдинг, готовя роман ко второму изданию, счел все же за лучшее столь категорическое утверждение убрать.

36

Клайв Кэтрин (1711–1785) – комическая актриса; Филдинг один из первых открыл ее дарование, назвав еще в 1732 г. в предисловии к своей пьесе «Мнимый лекарь» одной из «восходящих звезд театра». Ею восхищались Гаррик, Гендель, Сэмюэль Джонсон и др.

37

Далила – героиня библейского предания, предавшая своего возлюбленного Самсона в руки его врагов – филистимлян и тем погубившая его (Суд., 16, 4-20).

38

Иезавель – дочь правителя Сидона в Финикии, жена израильского царя Ахава, подстрекавшая мужа на злодейства и отличавшаяся жестокостью (она убивала пророков Господних), за что Господь предрек ей позорную гибель: ее тело съедят псы за городской стеной (3 Царств, 18,4; 21, 23–26).

39

Медея – героиня древнегреческого мифа, чародейка, из мести покинувшему ее мужу Язону убила их общих детей, а также невесту Язона.

40

Семирамида – легендарная основательница Вавилона и Ассирийской империи, известная жестокостью и сластолюбием (IX в. до н. э.); она уговорила мужа даровать ей хотя бы на несколько дней власть, получив которую приказала тут же его умертвить (см.: Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, II, 1-20).

41

Фаризат – персидская царица (V в. до н. э.), подвергла самым жестоким пыткам убийц своего сына Кира-младшего (см.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Артаксеркс).

42

Танаквилъ – согласно Титу Ливию, женщина знатного этрусского рода, из честолюбия побудившая своего незнатного мужа переселиться в Рим, где он стал в конце коцов царем под именем Луция Тарквиния Древнего; она же после гибели мужа сумела обеспечить переход власти к мужу своей дочери Сервию Туллию; в нужный момент отличалась хладнокровием и находчивостью (см.: История от основания Рима, I, 34, 39,41).

43

Ливия Ливилла (13 г. до н. э.– 31 г.) отравила своего мужа римского трибуна Друза Младшего (13 г. до н. э. – 23 г. н. э.) по просьбе своего любовника Сеяна, за что император Тиберий велел ее казнить (см.: Тацит. Анналы, И, 43, 84; IV, 3, 10, 12, 39, 40, 60; VI, 2, 29).

44

Мессалина Валерия (ок. 23–48 гг.) – третья жена римского императора Клавдия, известная распутством и жестокостью и убитая в конце концов центурионами (см.: Тацит. Анналы, XI, 34–38; Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. – Божественный Клавдий).

45

Агриппина Младшая (16–59) – следующая после Мессалины жена Клавдия, прославившаяся жестокостью и властолюбием; отравила Клавдия, чтобы возвести на римский престол своего сына Нерона, по приказу которого и была впоследствии умерщвлена (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. – Калигула, Клавдий, Нерон).

46

Брюнхильда – героиня германского эпоса, женщина-воительница, подстрекнувшая своего мужа – короля Гуннара убить богатыря Сигурда («Сага о Вельсунгах»); она же фигурирует в немецкой «Песне о Нибелунгах».

47

Эльфрида (945-1000) – вторая жена английского короля Эдгара, которая будто бы ради последующего перехода короны к ее сыну от первого брака Этельреду погубила своего пасынка и законного наследника престола Эдуарда Мученика; однако не исключено, что последний стал жертвой религиозного конфликта.

48

Леди Макбет – властолюбивая героиня трагедии Шекспира, подстрекнувшая своего мужа на кровавые преступления ради короны.

49

Джоанна Неаполитанская – судя по всему, Филдинг имеет в виду правительницу Неаполя Джоанну I (1326–1382), отличавшуюся жестокостью и авантюризмом; первый из ее четырех мужей пал жертвой организованного ею же заговора; сама она была задушена.

50

Кристина Шведская (1626–1689) – дочь шведского короля Густава Адольфа, властолюбивая и распущенная, после отречения от престола в 1654 г. жила во Франции; склонила любовника убить ее мажордома и прежнего возлюбленного – итальянца Мональдески.

51

Кэтрин Гайс (1690–1726) – героиня одного из самых громких криминальных дел того времени. Жена плотника, побудившая его переехать в Лондон, где она открыла лавчонку и сдавала квартиры жильцам. С двумя своими жильцами Кэтрин Гайс, к тому времени уже мать двенадцати детей, вступила в одновременное сожительство, после чего они втроем решили убить ее мужа. Голова Гайса была вскоре выловлена в Темзе и вывешена в церковном дворе для опознания, после чего его расчлененное тело было обнаружено в сундуке. Все трое были схвачены и в итоге приговорены: мужчины к повешению, а Кэтрин – к сожжению, что и было исполнено 9 мая 1726 г. после неудачной попытки Кэтрин отравиться. Ее история по распространенному в те времена в Англии обычаю стала предметом многочисленных баллад, а также печатного жизнеописания; на этом материале Теккерей написал в 1839–1840 гг. свою «Кэтрин».

52

Сарра Малколм (17107-1733) – приходящая поденная работница, убившая с целью ограбления нанимавшую ее престарелую даму и ее служанку, за что была приговорена к смертной казни. Перед исполнением приговора ее посетил в камере Хогарт, нарисовавший портрет преступницы, гравюра с которого вскоре продавалась на улицах Лондона. Ее тело было перед погребением выставлено по распространенному тогда обычаю для всеобщего обозрения и привлекло толпы любопытных, а после анатомического вскрытия скелет был выставлен в Ботаническом саду Кембриджа в стеклянном ящике (что характеризует тогдашние нравы).

53

Хотя эта последняя – не из самых худших (примеч. Г. Филдинга).

Тереза Констанция Филипс (1709–1765), известная куртизанка и авантюристка, героиня скандальных приключений в Англии, Франции и Вест-Индии, не раз оказывавшаяся в тюрьме за долги; то, что Филдинг решил завершить этот перечень убийц, жестоких преступниц и властолюбивых интриганок именем этой сравнительно заурядной особы, вызвано, видимо, тем, что в 1748–1749 гг. вышла ее «Апология» в 3-х томах (в 1750 г. – 2-е изд.), где на страницах 318–323 последнего тома эта дама предприняла попытку очернить самого Филдинга. Скандальная откровенность этой «Апологии» имела целью не только оправдать распутное поведение вышеназванной дамы и скомпрометировать тех, кто, по мнению Филипс, опорочил ее, но также – шантажировать бывших любовников.

54

День рождения Джеймса (Иакова) Френсиса Эдуарда Стюарта (1688–1766), сына свергнутого в 1689 г. английского короля Иакова II, проживавшего в изгнании во Франции; его называли «старым претендентом». Событие это служило обычно поводом для праздника сторонников свергнутой династии Стюартов – якобитов (по имени Иакова II – последнего короля этой династии); в тех населенных пунктах, где они составляли большинство, звонили в колокола, устраивали фейерверки, гуляющие украшали себя белой розой – эмблемой Стюартов, пили в кабаках за здоровье изгнанника и распевали песню о том, что «король будет вновь владеть тем, что ему принадлежит».

55

Борей – в античной мифологии – северный ветер.

56

Имеется в виду революция 1689 г., в результате которой в 1714 г. после смерти королевы Анны окончательно утвердилась власть новой, немецкой по своему происхождению, династии Ганноверов, приверженцев протестантизма, в то время как Стюарты и тайно, и явно тяготели к католицизму. Филдинг был пылким сторонником нового порядка. Говоря о последствиях революции 1689 г., он, судя по всему, имеет в виду неоднократные попытки Стюартов возвратить себе утраченную власть с помощью заговоров, мятежей и интервенции, особенно драматическими и кровавыми из которых были якобитские восстания 1715 и 1745 гг.

57

Речь идет здесь о сыне «старого претендента» Джеймса Стюарта – Чарльзе Эдуарде Стюарте (1720–1788), так называемом молодом претенденте; именно он, высадившись в 1745 г. на английском побережье, дошел со своим войском почти до Лондона, но затем потерпел поражение.

58

Виги – так называлась вторая из тогдашних политических партий, противников Стюартов и тори; это была партия более либерального толка, выражавшая интересы прежде всего коммерческих и деловых кругов.

59

Бетти Кейрлесс (ум. 1752 г.), в 30-е годы содержала пользовавшиеся скандальной известностью бани в районе Ковент-Гардена, но затем, в 1739 г., ее заведение перешло в руки матушки Дуглас (см. примеч. X, 17, а сама Бетти, прежде одна из самых процветающих особ лондонского полусвета, окончила свои дни в приходском приюте для бедных.

60

Поскольку события романа отнесены к 1733 г., то, следовательно, речь может идти о кабинете Роберта Уолполла, бывшего премьер-министром с 1721 по 1742 г.; оппозиция критиковала его среди прочего за беззастенчивую практику подкупа и взяток и полную нравственную неразборчивость, а также и за то, что он держал самую большую армию в мирное время.

61

Друри-Лейн – один из двух главных драматических театров Лондона (второй – Ковент-Гарден); оба театра носили титул королевских.

62

Йоркшир – графство, расположенное в северной Англии.

63

Успокаивая мисс Мэтьюз, стряпчий дает ей понять, что ее поступок можно квалифицировать как убийство без умысла, совершенное сгоряча или спровоцированное пострадавшим; если в этом удавалось убедить суд и преступление было к тому же совершено впервые, тогда ответчик мог претендовать на так называемую неподсудность духовенства, которая первоначально на протяжении столетий распространялась только на умеющих читать, т. е. практически в те времена на одних церковников; однако при правлении королевы Анны эта привилегия была распространена на всех, так что если суд признавал непреднамеренность преступления, то полагавшееся повешение заменялось всего лишь клеймом на левом мизинце (на случай повторного преступления), да и то наносимым нередко условно (т. е. не горячим железом, а холодным), на что и намекает стряпчий.

64

самозащита (лат.).

65

в гавань (лат.).

66

средоточие всего (лат.).

67

то, что не очевидно, следует рассматривать, как несуществующее (лат.).

Правильно эта латинская фраза должна выглядеть следующим образом: de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio, однако невежественный стряпчий вместо слова existentibus – существовать, употребил слово insistentibus – настаивать.

68

помалкивайте (лат.).

69

Странный перевод латинского слова Тасе, предлагаемый самим стряпчим, – свеча, служит, видимо, для отвода глаз и предназначен для присутствующих здесь посторонних лиц.

70

жаргонное слово, означающее ложное показание под присягой, лжесвидетельство (примеч. Г. Филдинга).

71

искаженное se deffendendo.

72

Замечание Бута справедливо: согласно принятому при короле Иакове I указу, убийство, совершенное с помощью холодного оружия, не попадает под «привилегию духовенства», особенно, если пострадавший не вынул оружия и не нанес удара первым.

73

и вопреки букве закона (лат.).

74

В первом издании романа Филдинг забыл упомянуть, что нос героини был искусно восстановлен хирургом, – оплошность, давшая немалую пищу для острот и издевательств тогдашних критиков. Редактируя роман для повторного издания, Филдинг постарался ее исправить и в гл. 1-й кн. II и в гл. 7-й кн. IV, где он упоминает об оставшемся после этого происшествия шраме на носу Амелии, который, однако, делал ее скорее еще более прелестной; об этом же говорит в новой редакции романа и миссис Джеймс в гл. 1-й, кн. XI.

75

В 10 – 30-е годы XVIII в. годовое содержание такого офицера, как Бут, составляло 8 фунтов 18 шиллингов в год.

76

Т. е. нарисовать униформу английского пехотного офицера на портретах святых.

77

…что был Альфонсо! – строка из трагедии английского драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729) «Невеста в трауре» (1697) II, 2,35. Героиня пьесы – принцесса Валенсии Альмерия – взята в плен королем Гренады, мечтающим выдать ее замуж за своего сына Альфонсо. Она соединяется с ним брачными узами, но в тот же день теряет своего мужа, поэтому она невеста в трауре (эта ситуация отчасти совпадает с положением Бута, получившего согласие на брак с Амелией, но тут же потерявшего ее). Альмерии грозит брак с нелюбимым человеком, в отчаянии она идет в усыпальницу, где находится будто бы и гробница ее мужа; взывая к покойному, она просит помочь ей умереть, чтобы они могли соединиться за гробом, и слышит в ответ фразу, которую цитирует Бут. В финале пьесы Альмерия и мнимо умерший Альфонсо соединяются.

78

Троекратное предварительное объявление в церкви о предстоящем бракосочетании совершалось не только для оповещения всех желающих при нем присутствовать, но и для того, чтобы каждый, знающий о каких-либо обстоятельствах, компрометирующих одного из брачующихся или препятствующих браку (сокрытие, например, того, что человек уже состоит в другом браке), мог об этом предупредить.

79

Офицерские должности в английской армии обычно покупались; эта была в сущности узаконенная система поборов, которая продержалась до 1871 г.

80

Захватив Гибралтар в 1704 г. во время войны за Испанское наследство, Англия добилась формального права на владение им согласно условиям Утрехтского договора 1713 г. Первого февраля 1727 г. испанские войска атаковали укрепления Гибралтара, начав его осаду, которая длилась до июня, а полностью была снята лишь весной 1728 г., когда были выработаны предварительные условия мира.

81

За убийство арестованного на поруки не отпускали, но, если жертва была только опасно ранена и врач давал подтверждение, что пострадавший останется жив, тогда виновного под залог все же отпускали.

82

Т. е. в королевской конной гвардии, сформированной по приказу короля Карла II в 1661 г. под командованием Орби де Вера, графа Оксфорда.

83

В своем опубликованном в 1751 г. труде «Исследование о причинах недавнего роста грабежей» Филдинг в разделе VII (О задержании преступных лиц) жалуется на то, что закон, поощряющий, в том числе и материально, людей, выступающих в роли осведомителей, в сущности сводится на нет из-за презрения и ненависти к ним простонародья, для которого быть осведомителем – это хуже и бесчестней, нежели быть вором или грабителем с большой дороги. С пойманными осведомителями толпа жестоко и беспощадно расправлялась.

84

По существовавшему тогда закону вор или участник бандитской шайки, который выдавал своих сообщников властям, не только избегал виселицы и вообще наказания, но даже вознаграждался деньгами, лошадью, сбруей и прочим того, кого он выдал; одно денежное вознаграждение достигало по этому закону 40 фунтов.

85

Замечание смотрителя тюрьмы небезосновательно: капитаном величают и героя популярнейшей в те времена пьесы Джона Гэя (1685–1732) «Опера нищих» (1728) главаря банды грабителей Макхита и реального разбойника Томаса Льюиса, известного под кличкой капитана Флэша, показания которого позволили Филдингу разоблачить шайку уличных грабителей в феврале 1750 г.

86

скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты (лат.).

Смотритель искажает эту латинскую пословицу; правильно – noscitur a socio. Филдинг приводит ее и в «Истории тома Джонса, найденыше» – III, 2.

87

Неточная цитата из пародийной комедии Джорджа Вильерса, второго герцога Букингема (1625–1687), «Репетиция» (1672), III, 2.

88

Леди Баунтифул – персонаж комедии английского драматурга Джорджа Фаркера (1678–1707) «Уловка щеголей» (1707), богатая помещица, которая лечит всех своих соседей от всевозможных болезней, начиная от ревматизма и кончая бледной немочью.

89

Как указывает в своем комментарии Ф. Боуэрс, в январе 1750 г. была опубликована под таким же названием поэма некоего Джеймса Киркпатрика, в которой среди прочего описывается буря на море, послужившая, возможно, отчасти литературным источником этого описания у Филдинга.

90

Поскольку городок, в котором живут семья миссис Гаррис и доктор Гаррисон, это, как считают исследователи творчества Филдинга, Солсбери, то местом, где Бут должен был присоединиться к своему полку, был, судя по всему, Портсмут, расположенный в 40 милях от Солсбери, откуда действительно флотилия транспортных и военных судов отплыла в начале февраля 1727 г. в Гибралтар, куда она прибыла через две недели.

91

Острова Силли – расположены у самого западного побережья Корнуолла (у края земли). В начале 1750 г., как указывает Ф. Боуэрс, была опубликована книга капитана Роберта Хита «Естественное и историческое описание островов Силли, в которой шла речь и об окружающих острова скалах, которые иногда принимают за Сциллу, описанную Гомером в «Одиссее». В книге описывалось, каким опустошительным оказался для каравана судов свирепый шторм, настигший его близ скал Силли, и давались советы, как избежать опасности. Газеты рекомендовали эту книгу мореплавателям, и Филдинг, видимо, был знаком с этими публикациями.

92

Великие Моголы – так европейцы называли династию, правившую в Индии, их феодальная держава возникла после победы властителя Ферганы полководца Бабура (ум. 1530) в 1526 г. над правителями Делийского султаната; империя Моголов распалась в XVIII в.; восточные монархи были в просветительской литературе ходячим примером деспотизма.

93

Знаменитая книга Свифта была опубликована в 1726 г., т. е. незадолго до описываемых здесь событий.

94

Мандевиль (1670–1733) – лондонский врач и писатель-моралист, автор стихотворной басни «Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными» (1705), которую он затем переиздавал, дополнив комментариями и прозаическим трактатом «Исследование о природе общества». «Басня о пчелах», как ее стали потом называть, имела красноречивый подзаголовок: «Частные пороки – для общества благо», в котором в сущности выражен главный тезис нравственной философии Мандевиля. Вслед за Гоббсом, считавшим, что людям от природы свойственны жадность, страх, стремление к выгоде, Мандевиль утверждал, что человек движим преимущественно эгоистическими устремлениями, но желание удовлетворить жажду роскоши, честолюбие и пр. содействует развитию ремесел, торговли, общественных институтов и т. д., тогда как общество людей честных, непритязательных, добродетельных обречено на нищету и прозябание. Выход книги Мандевиля вызвал бурную и преимущественно отрицательную реакцию, которую разделял и Филдинг. Хотя Вилли Бут и считает, что поступки людей не зависят от религии и морали, а определяются их страстями, он все же не разделяет философию Мандевиля в целом и считает, что любовь – источник лучших человеческих поступков, как уже от своего имени утверждает сам Филдинг, который весьма саркастически отзывается о подобных философах (правда, не называя их по имени) в главе «О любви» романа «История Тома Джонса, найденыша» (VI, 1).

95

Алебарда была своего рода знаком различия сержантов английской пехоты.

96

Речь идет не о словесных шутках, но о злых проделках (по-английски – practical jokes), которые были в Англии XVIII в. очень в ходу, это средство не только расквитаться за что-нибудь, но и просто вывести человека из равновесия, заставить его мучиться в догадках или выставить на всеобщее посмешище.

97

В те времена весьма распространенное заболевание (судя по литературным источникам), склонность, особенно среди женщин из обеспеченных слоев общества, к своего рода нервной или душевной депрессии. Объяснение этому в XVIII в все еще основывалось на средневековом медицинском учении, согласно которому физическое или душевное расстройство вызывается нарушением равновесия между четырьмя жидкостями в организме человека: кровью, флегмой, желчью и черной желчью. Преобладание черной желчи порождает в организме пары, которые подымаясь к голове, вызывают депрессию, головные боли и припадки ипохондрии.

98

За нежелание фараона отпустить евреев из Египта Господь превратил воду в реке и водоемах в кровь, а затем поразил всех первенцев египетских (Исх., 7, 16–20, 12, 29–30).

99

осада была снята… – 23 июня 1727 г.

100

Монпелье – город на юге Франции, славившийся своим целебным климатом и медицинским факультетом, был в то время популярным курортом. Поскольку считалось, что холод и туман усугубляют ипохондрию, то Монпелье особенно рекомендовали в таких случаях.

101

Жребий брошен (лат.).

Бетти допустила в этих словах красноречивую обмолвку: вместо aléa она сказала – alia, что означает другая женщина, – и тем бессознательно выдала свою ревность и злобу Жребий брошен – известная фраза, принадлежащая не пастору Гаррисону, как полагает мисс Бетти, а римскому полководцу Юлию Цезарю, когда он переправлялся через реку Рубикон, чтобы направиться на юг для завоевания Рима (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей, I, 32).

102

Иначе говоря, перекупил их у тех, кому Джеймс эти векселя дал в счет долга, т. е. оплатил стоимость векселей без наросших за это время процентов, которые, однако, офицер взыщет с Джеймса, когда предъявит векселя к оплате.

103

См. Mалах., IV, 2.

104

На самом деле это не совсем бульон, английское «caudle» – это жидкая сладкая кашица, смешанная с пряностями, яйцами, вином или элем, которую пили в горячем виде.

105

Горячим молоком, смешанным с вином или элем, с прибавлением сахара и пряностей лечили обычно простуду.

106

Порция, жена защитника республики в Риме Марка Юния Брута (85–42 до н. э.), о его нежной привязанности к Порции упоминает Плутарх в своих «Сравнительных жизнеописаниях» (Брут, 13), эта черта его характера выделена и Шекспиром в трагедии «Юлий Цезарь», II, 1, IV, 3.

107

Карл XII (1682–1718), в XVIII в. был весьма популярной фигурой и слыл свирепым и честолюбивым полководцем. Его жизнь описана Вольтером в «Истории Карла XII» (1732), которая была тогда же переведена на английский язык, о нем писал и английский критик, эссеист и лексикограф Сэмюэль Джонсон (1709–1784) в своем труде «О тщетности человеческих желаний» (1749, 11). В книге Густава Адлерфельда «История походов Карла XII, короля Швеции» (Adlerfeld G. Military history of Charles XII, King of Sweden L., 1740. Vol 1–3) среди прочего повествуется и о таком эпизоде: узнав во время событий под Полтавой в 1709 г. о смерти своей сестры герцогини Голштейнской, Карл был настолько потрясен, что удалился в свой шатер и не хотел никого видеть (vol. 3, р. 274–275). Филдинг принимал участие в переводе этой книги с французского для указанного выше издания.

108

Ксеркс (485–465 до н. э.), персидский царь. Как повествует греческий историк Геродот, вид его огромного войска, усеявшего берег Геллеспонта, вызвал у Ксеркса слезы при мысли, что из всего этого множества людей сто лет спустя никто не останется в живых (Геродот. История, VII, 46–61).

109

компании (фр.). Более точный смысл: прогулка двух мужчин и двух женщин.

110

В первом издании романа Филдинг вывел Багийяра аббатом, и критики тотчас обратили внимание на оплошность, допущенную автором, у которого католический священник носит шпагу; см.: Ковент-Гарденский журнал, № 7 от 25 января 1752 г.

111

Строки из стихотворения английского поэта Мэтью Прайора (1664–1721) «Влюбленный молодой джентльмен. Рассказ» (1702; 43–46). Эти строки произносит некая Целия, отвечая своему возлюбленному Селадону, уверяющему ее, что он любит ее больше славы и богатства; она тоже клянется ему в постоянстве, но как только они расстаются, Селадон отправляется ко двору хлопотать о выгодной должности, а Целия зовет спрятавшегося под постелью Тирсиса; таким образом в контексте стихотворения эти строки носят иронический характер, и они, как справедливо отмечает Ф. Боуэрс, как бы заранее изобличают нрав мисс Мэтьюз, о чем она, возможно, и не подозревает.

112

Эти слова принадлежат героине трагедии Николаса Роу (1674–1718) «Прекрасная грешница» (1703) и обращены они к обманутому ею мужу Альтамонту, которого она в конце концов погубила.

113

Бремя становится легким, если его легко сносишь (лат.).

Овидий. Любовные элегии, кн. 1, 11,10.

114

Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ, авторитет которого в XVIII в. после утвердившейся в предшествующем веке эмпирической философии Бэкона и Локка был в значительной мере поколеблен, вызывал у Филдинга нередко ироническое отношение; однако отдельные труды Аристотеля – «Политику», «Риторику» и «Этику» – он считал несравненными (Ковент-Гарденский журнал, № 70 от 11 ноября 1752 г.). Персонаж Филдинга полемизирует с «Никомаховой этикой» Аристотеля, где тот пишет: «Чтобы быть счастливым, надобно обладать совершенным благом и свершить свой земной путь, ибо столько всякого рода перемен и превратностей случается на протяжении человеческой жизни, что даже самый удачливый человек может с большой долей вероятности столкнуться с большим несчастьем уже на склоне лет, как, например, повествуется в поэме о судьбе Приама (имеется в виду «Илиада» Гомера. – А.И.)\ ведь никто не назовет человека счастливым, если на его долю выпали беды Приама и он пришел к столь горестному финалу». (I, IX, 10–11).

115

Приам – троянский царь, переживший гибель всех своих детей и падение своего царства; ходячий пример человека, испытавшего превратности судьбы.

116

Взирать на все человеческие дела, как не заслуживающие внимания (лат.).

Филдинг цитирует здесь третью книгу «Тускуланских бесед (VII, 15) римского оратора, политического деятеля и моралиста Марка Туллия Цицерона (106-43 до н. э.). К мнению Цицерона о бессмертии Филдинг обращался и ранее; на эту тему рассуждает и персонаж его романа «История Тома Джонса, найденыша» философ-доктринер Сквейр (XVIII, 4).

117

Существовал в Лондонском Сити еще с первой половины XVI в., но в 1749 г. несколько таких судов было учреждено в Вестминстере, Саутверке и ряде других приходов и избирательных округов; этот суд рассматривал вопросы о взыскании долгов не свыше 40 шиллингов.

118

Гэрруэй – кофейня, существовала с XVIII в. и была расположена близ Биржи в Корнхилле, поэтому ее завсегдатаями были торговцы и финансисты; Уайт – кондитерская, находившаяся близ королевского дворца в Сент-Джеймсе, излюбленное место светских щеголей, игроков и пр.

119

Речь идет о королевском госпитале для душевнобольных; название – от искаженного Вифлеем.

120

Нищенствующие философы, развлекавшие знатных людей за их столом шутовскими рассуждениями о добродетели (примеч. Г. Филдинга).

Ареталоги – это слово произошло от латинского arete, т. е. рассказ о доблести, мощи, чудесной силе божества; эти легенды распространялись первоначально жрецами и служителями храмов, которых и называли ареталогами, но постепенно это название перешло к рассказчикам всякого рода фантастических историй и небылиц, развлекавших богатых римлян и даже императоров во время застолья, и приобрело уничижительный смысл. См.: Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. – Божественный Август, 74.

121

Немезида – в греческой мифологии – богиня возмездия, карающая за чрезмерную самонадеянность, гордыню и т. п.

122

Фукидид (ок. 460–400 гг. до н. э.) – древнегреческий историк, автор «Истории Пелопонесской войны»; приведенные далее Филдингом слова представляют, судя по всему, свободное изложение мысли из обращения древнегреческого политического деятеля Перикла к афинянам (II, 61).

123

Уилтшир – графство, расположенное в северной Англии; это указание подтверждает предположение, что дом Амелии находился в Солсбери.

124

Как предполагает Ф. Боуэрс, это должно было произойти вскоре после заключения мирного договора по поводу Гибралтара в феврале 1728 г., а следовательно, Бут с женой возвратились в Солсбери весной того же года.

125

Район, примыкающий к Уайтхоллу и Сент-Джеймскому дворцу; поскольку он находился под юрисдикцией главного лорда-камергера, или иначе лорда, управляющего королевским дворцом, то власть гражданских властей и в том числе судов на него не распространялась; вот почему этот район был облюбован должниками, которым грозил арест. В пределах этого района находился и Спринт Гарден, где Бут снял квартиру, и Сент-Джеймский парк, Конститьюшен Хилл и Гайд-Парк, где Бут мог передвигаться без опасения быть задержанным судебным приставом.

126

Эта строка Филдинга явно навеяна сценой из пьесы английского поэта и драматурга Джона Драйдена (1631–1700) «Все за любовь, или Пусть мир погибнет» (1677), где взгляд Клеопатры в тот момент, когда она на корабле плывет по Нилу, описан теми же словами (III, 168–171). Это подтверждается и тем, что в следующей главе романа мисс Мэтьюз утверждает, что готова пожертвовать за любовь целым миром, повторяя в сущности вторую часть названия Драйдена.

127

Та часть тюрьмы, в которой находилась мисс Мэтьюз, – Пресс-ярд и Замок (Castle) – и до Филдинга называлась «заколдованным замком», поэтому романист иронически именует так смотрителя тюрьмы. Практика, позволявшая арестантам мужского и женского пола проводить за плату ночь в одной камере, была широко распространена во многих тогдашних лондонских тюрьмах.

128

Лондонские бани были нередко в то время прибежищем распутства или своего рода публичными домами, недаром мисс Мэтьюз так покраснела при упоминании о них.

129

Филдинг здесь несомненно имеет в виду Констанцию Филипс, о которой шла речь выше (см. примеч. 1,45). В 1748 г. появился также первый том Мемуаров Петиции Пилкингтон (1712–1750), чье поведение, хотя и без особых оснований, сравнивали с поведением К. Филипс. А в то время, когда Филдинг писал «Амелию», вышел из печати роман Тобайаса Смоллета (1721–1771) – «Приключения Перегрина Пикля», в котором в качестве отдельной большой главы были опубликованы Смоллетом подлинные «Мемуары знатной дамы», имевшие скандальный успех. Ее автором была леди Вэн, в девичестве мисс Хауэс (1713–1780); ее признания и попытки самооправдаться позволяют читателю получить представление о распутных и циничных нравах английской знати того времени.

130

Для выпуска арестованного должника под ручательство требовалось по меньшей мере два поручителя, и оба они должны быть достаточно богаты, чтобы на всякий случай каждый из них мог заплатить всю сумму залога.

131

Эти строки взяты из поэмы М. Прайора «Паоло Пурганти и его жена» (1708; 45–46); их произносит смазливая и похотливая супруга ученого педанта Пурганти, которая осуждает слабости и пороки других, но со своей плотью совладать не может.

132

…двум пенсам… – Т. е., поскольку Бут отправлял письма после девяти часов вечера, он не мог воспользоваться услугами обычного посыльного из Главной почтовой конторы, располагавшейся на Ломбард-стрит, а прибег поэтому к услугам существовавшей с 1711 г. и соперничавшей с этим государственным учреждением Пенни-почтой, отправив письмо с ее посыльным; отправитель в таком случае авансом оплачивал доставку одним пенни за письмо (в пределах Лондона); если же письмо было адресовано в провинцию, тогда за доставку платил уже адресат, в зависимости от расстояния. Изображая ненадежность Пенни-почты, Филдинг явно хотел сделать приятное одному из руководителей почтового ведомства, своему покровителю и другу Ральфу Аллену (см. примеч. к Посвящению).

133

В Англии того времени такие вывески украшали не только вход в трактир, но и заменяли отсутствовавшую тогда нумерацию домов, которая была введена только в 1764 г.; вот почему в знаменитом журнале «Зритель» (1711–1712) можно прочесть следующие строки: «Наши улицы переполнены голубыми кабанами, черными лебедями и красными львами, не говоря уже о летающих поросятах и свиньях в доспехах» (№ 28).

134

Т. е. нового стиля; большая часть европейских государств приняла грегорианский календарь (новый стиль) еще в 1582 г., тогда как Англия придерживалась нереформированного, юлианского календаря (старый стиль), по которому новый год начинался с 25 марта (это день праздника Благовещения) и различие между старым и новым стилями составляло в XVIII в. 11 дней. В Англии новый стиль был принят лишь в сентябре 1752 г. Как отмечает в своем комментарии Ф. Боуэрс, дата на письме, проставленная доктором Гаррисоном, – 21 января – не совсем сообразуется с временным планом повествования, поскольку Бут получил его в середине апреля по старому стилю.

135

Здесь Филдинг, судя по всему, имеет в виду Фукидида и его «Историю Пелопонесской войны» (см. примеч. III, 34), где в речи к афинянам при погребении афинских воинов Перикл в частности говорит: «…в бедности у нас не стыдно признаться, а постыднее не выбиваться из нее трудом» (II, 40). Пастор Гаррисон перефразировал это место.

136

Согласно 29 статуту Карла II (параграф 7), нельзя было арестовать человека или вести судебное разбирательство в воскресенье, за исключением дел о государственной измене, тяжких уголовных преступлений и нарушения спокойствия.

137

Портшез – кресло в закрытой кабине с дверью и окнами, с прикрепленными к кабине двумя параллельными палками, ухватившись за которые его и подымали носильщики; наряду с каретами очень распространенное в то время средство передвижения.

138

…способна на все в исступленье женщина… (лат.)

Вергилий. Энеида, V, 6. Герой поэмы Эней, покинув по воле богов и с целью исполнения своего долга карфагенскую царицу Дидону, опасается того, что она может совершить в порыве гнева и отчаяния (пер. С. Ошерова).

139

Спринг-Гарден – этот сад был расположен между Сент-Джеймским парком, в котором и гулял Бут, Черинг-Кросс и Уайтхоллом и служил тогда излюбленным местом прогулок, а кофейня, следовательно, тоже располагалась в пределах вольностей королевского дворца.

140

Королевский Герб – таверна, расположенная на Пел-Мел, излюбленное прибежище беспутных светских хлыщей, открытое днем и ночью; упоминается еще дважды в романе.

141

Марк Туллий Цицерон

142

Вот что пишет об этом Филдинг во вступительном эссе к кн. VI романа «История Тома Джонса, найденыша»: «…то, что обыкновенно называется любовью, именно, желание утолить разыгравшийся аппетит некоторым количеством нежного белого человеческого мяса, ни в коем случае не есть та страсть, которую я здесь отстаиваю. То чувство правильнее будет назвать голодом…»; а в помещенном в № 4 «Ковент-Гарденского журнала» ироническом «Современном словаре» читаем: «Любовь – в прямом смысле слова: приверженность к каким-либо видам пищи; иносказательно этим словом обозначают иногда другие наши вожделения».

143

Речь идет о воскресенье; жест блюстителя порядка, клавшего руку на плечо человека, означал задержание, арест.

144

Карточная игра, но не азартная, а коммерческая; в Англии самые ранние упоминания о ней относятся к началу XVII в.; участвуют обычно четыре игрока, которые набирают очки, начисляемые за каждую взятку по определенным правилам; роббер составляют две лучшие партии из трех, если одни и те же партнеры выигрывают две партии подряд, третья не играется; следовательно миссис Джеймс сыграла 6 партий.

145

В данном случае открытое пространство в Сент-Джеймском парке позади помещений конной и пехотной гвардии королевского дворца.

146

Видимо, Филдинг имеет в виду мысль Цицерона о том, что неприязнь к публичным выступлениям обусловлена «скромностью и тем, что я могу назвать застенчивостью благовоспитанности и неуверенностью чистосердечия» (Об ораторе, И, 3,10); в своем «Современном словаре» Филдинг определяет это слово явно иронически: «Скромность – неловкость в обхождении, провинциальность», но это ирония по адресу его современников, их отношения к такому человеческому качеству.

147

Филдинг не раз выражал критическое отношение к распространенному в Англии обычаю, по которому младшие сыновья из влиятельных знатных семей могли приобрести офицерскую должность в обход старых и опытных ветеранов, оказывавшихся нередко под началом у этих юнцов (такова судьба храброго лейтенанта в «Истории Тома Джонса, найденыша», VII, 12), а также старого приятеля Бута – Боба Баунда (см. X, 9).

148

Уподобление человеческого общества улью имеет давнюю литературную традицию, восходящую еще к поэме римского писателя Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.) «Георгики», но непосредственно предшествующее по времени использование этого уподобления мы находим у Мандевиля (см. примеч. III,7), где есть очень близкие по смыслу строки:

Одни всегда стремились туда, где было жарко,

Теряли кто руку, кто ногу, пока не становились полными инвалидами,

И не увольнялись со службы, получив половинное жалованье;

Другие же никогда не участвовали в боях,

А сидели по домам, получая, однако, двойной оклад.

(Мандевиль. Басня о пчелах. Пер. с англ. Е. Лагутина. М., 1974. С. 55.)

149

Гендель Георг Фридрих (1685–1759) – немецкий композитор, поселившийся с 1712 г. в Лондоне. В соперничестве с популярной б Англии итальянской оперой Гендель добился победы и признания в новом жанре – оратории. Написанные на библейские сюжеты для хора, оркестра и солистов, они исполнялись на концертной эстраде без декораций, костюмов и сценических эффектов и были более серьезным музыкальным жанром. Филдинг не раз восхищался музыкой Генделя (см.: История Тома Джонса, найденыша, IV, 2; Ковент-Гарденский журнал, № 62 от 16 сентября 1752 г.). Свои первые оратории «Эсфирь» (1732) и «Дебора» (1733) Гендель написал именно в то время, к которому приурочены события романа; обе они исполнялись в театре Хаймаркет в марте и апреле 1733 г., когда героиня романа и могла оказаться в числе слушателей.

150

Одна из служб, находившаяся под началом лорда главного камергера (лорда-стюарда) двора; называлась так по зеленому сукну на столе, за которым заседали чиновники; обладала правом рассматривать дела, связанные с нарушением общественного спокойствия в пределах вольностей двора. Дабы избежать ордера на арест, выданного этим судом (или маршальским судом: под юрисдикцию этих двух судов подпадала территория, о которой шла речь выше), Буту надлежало не выходить из квартиры. Однако практически дворцовый суд в XVIII в. не осуществлял этих функций, так что угрозы Мерфи были в сущности пустыми.

151

Фрибль – женоподобный щеголь, персонаж одноактной комедии «Несовершеннолетняя девица» (1747) предназначенной для представления после основного спектакля и принадлежащей перу знаменитого актера Давида Гаррика (1717–1779). Пьеса была написана в 1747 г., и, следовательно, герои романа не могли ее знать.

152

ложным стыдом (фр.).

153

Эссекс Джон – известный танцмейстер и автор нескольких трактатов, посвященных искусству танца; кроме того, Эссекс опубликовал в 1722 г. книгу «Наставник молодых леди» (The young ladies conductor; rules for education, with instructions for dress and advice to young wives), в которой зашел так далеко, что стал утверждать, будто танец важнее всех прочих искусств и даже наук; вот почему Филдинг шутливо упоминает о нем в «Истории Тома Джонса, найденыша», говоря, что если бы Гомер, Вергилий, Аристотель, Цицерон и пр. собрались вместе и задумали бы написать трактат о танце, то едва ли могли бы тягаться в этом с Эссексом (XIV, 1).

154

Это слово состоит из двух смысловых единиц: джентль (gentle) – означает по-английски благовоспитанный, благородный, но и кроткий, нежный (что, видимо, особенно не по душе миссис Эллисон), а мен (man) – мужчина.

155

Миссис Эллисон не совсем точно цитирует уже упоминавшуюся выше (см. примеч. III, 1) комедию Фаркера «Уловки щеголей» (II, 2), герой которой Арчер из сословной гордости противится своему чувству к дочери трактирщика.

156

Лукан Марк Анней (39–65) – римский поэт, автор поэмы «Фарсалия, или Поэма о гражданской войне», в которой описана война между Цезарем и Помпеем; ее Филдинг далее и цитирует. См. \\ Лукан. Фарсалия… / Пер. Л.Е. Остроумова. М., 1951.1, 125–126 (Лит. памятники).

157

Цезарь не может признать кого бы то ни было – первым,

Равных не терпит Помпеи (лат.).

158

См. прим. 150

159

Иначе назывался еще судом Маршалси; рассматривал обычно дела, возникавшие между лицом, находящимся на службе во дворце, и любым из тех, кто просто проживает в пределах вольностей королевского двора; однако этот суд был наделен также правом расследовать все действия, касающиеся ответчика, – его долги, правонарушения, оскорбления, незаконное владение чем-либо и пр.; вот на это, видимо, и рассчитывает стряпчий Мерфи, памятуя, например, об участии Бута в уличной драке и пр., когда собирается обратиться в этот суд.

160

Лондонская колонна – была воздвигнута в 1671–1677 г. по проекту архитектора Кристофера Ренна (1632–1723) в память об опустошительном лондонском пожаре 1666 г.; внутри этой колонны высотой в 202 фута было 311 ступеней – это-то и имеет в виду Амелия.

161

Сити – та часть Лондона, которая располагалась в древних границах города и где проживали преуспевающие коммерсанты и ремесленники, в то время как люди светского круга предпочитали селиться вблизи королевского двора в Вестминстере.

162

Гровенор-Гейт – вторые ворота в Гайд-Парк (другие – Гайд-Парк-корнер), построенные в середине 1724 г. и названные так по имени строителя.

163

Здесь Филдинг, видимо, имеет в виду самого искусного хирурга того времени и своего друга Джона Рэнби (1703–1773), который был в 1740 г. назначен Георгом II лейб-медиком двора, а в 1742 г. – руководителем общества хирургов; Филдинг очень тепло отозвался о нем еще в «Истории Тома Джонса, найденыша» (VIII, 13), а в первом издании романа «Амелия» в комментируемой главе было даже сказано, что Рэнби – «самый выдающийся хирург во всем королевстве, или, возможно, в мире», но, редактируя роман ко второму изданию, писатель убрал эти слова; Рэнби консультировал Филдинга во время его последней болезни.

164

Филистимляне – племя, возможно, переселившееся с о. Крит и располагавшееся в XIII–XII вв. до н. э. на южном побережье Палестины (от которой оно, по-видимому, и получило свое название); враждовало с другими племенами, и в частности иудейскими, поэтому не раз упоминается в Древнем Завете; в широком смысле филистимлянин – враг; Филдинг употребляет это слово иронически, применительно к судебным исполнителям и чиновникам магистрата – бейлифам, выполнявшим приказ об аресте.

165

настороже (фр.).

166

Филдинг процитировал здесь слова из поэмы Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный рай» (1674), И, 846; с такой улыбкой смерть взглянула на Сатану.

167

Ломбер – карточная игра испанского происхождения, не азартная, а коммерческая, как и вист, например; была тогда весьма популярна в Англии.

168

Судя по всему, Филдинг здесь имеет в виду следующие строки из оды римского поэта Квинта Флакка Горация:

Восхищен я Гликерою,

Что сияет светлей мрамора Пароса,

Восхищен и задором я,

И опасной для глаз прелестью личика.

(1,19, 5–8; пер. А. Семенова-Тян-Шанского)

Филдинг ссылается на эти же строки, когда восхищается красотой Софьи в романе «История Тома Джонса, найденыша» (IV, 2).

169

Беллами Жорж Энн (17317-1788) – незаконнорожденная дочь лорда, воспитывалась в монастыре во Франции; возвратясь в Англию, познакомилась с Гарриком и стала актрисой; Филдинг со свойственными ему иногда преувеличениями не только восхищался ею как актрисой, но и называл одной из прекраснейших женщин своего века (Ковент-Гарденский журнал, № 71 от 18 янв. 1752 г.).

170

Сиббер Сюзанна (1714–1766) – невестка известного в то время поэта-лауреата, актера и драматурга Колли Сиббера (1671–1757) и одна из популярнейших актрис своего времени, искусство которой Филдинг высоко ценил («История Тома Джонса, найденыша», IX, 1). Как раз во время его работы над «Амелией», в сезон 1751–1752 г., началась война двух ведущих театров – Друри-Лейна и Ковент-Гардена, поставивших одновременно «Ромео и Джульетту» Шекспира; в первом главные роли исполняли мисс Беллами и Гаррик, а во втором – миссис Сиббер и Барри; о войне театров см. указанный выше номер «Ковент-Гарденского журнала»; говоря об изумлении на лицах этих актрис, Филдинг, видимо, имел в виду изумление Джульетты, когда она узнала о гибели ее двоюродного брата Тибальда от руки Ромео.

171

Бердкейдж-аллея – находилась в южной части Сент-Джеймского парка; называлась так потому, что там располагалась построенная при Карле II вольера для птиц (bird – по-английски птица, cage – клетка).

172

Ящик Пандоры – вместилище бед. Пандоре – прекрасной женщине, созданной по воле Зевса и наделенной богами всеми совершенствами, Зевс подарил ящик (сосуд), в котором были заключены все человеческие беды и болезни; любопытная Пандора открыла ящик и выпустила их на волю.

173

Марк Антоний (837-30 гг. до н. э.) – римский полководец; в данном случае полковник Джеймс имеет в виду, судя по всему, любовь Антония к Клеопатре, ради которой он пожертвовал интересами Рима и в какой-то мере собственной судьбой.

174

до кошелька (фр.).

175

Так в поэме Мильтона «Потерянный рай» Адам описывает Рафаилу, представшую перед ним Еву (VIII, ср. 482–484, 488–489); см.: Мильтон. Потерянный рай / Пер. А. Штейнберга. М., 1976. С. 237–7.

176

Уоллер Эдмунд (1606–1687) – английский поэт, автор стихотворений политического и религиозного содержания, но прежде всего любовной лирики. Филдинг цитирует здесь стихотворение «Любовь с первого взгляда» (Of loving at first sight). См.: The poetical works of Edmund Waller. Vol. 1–2. Edinbursh, 1784. Vol. 1. P. 105, 11–14.

177

Саклинг Джон (1609–1642) – английский лирический поэт и драматург; Филдинг цитирует здесь его «Песню» (Song), в которой речь идет об Амуре, не раз пытавшемся сладить с непокорным сердцем поэта, поразить его своими стрелами. См.; The works of sir John Suckling, containing all his poems, love verses, songs… L., 1699. P. 57, 7-12; пер. А. Горшкова.

178

Строка из поэмы Драйдена «Авессалом и Ахитофель» (1681–1682), в которой описывается Авессалом (I, 30); строка несколько изменена.

179

сразу никто не бывал негодяем (лат.).

Ювенал. Сатиры, II, 83; пер. Д. Недовича и Ф. Петровского. Цит. по: Римская сатира. М., 1957. С. 176.

180

Сент-Эдмундсбери – главный город в графстве Суффолк (теперь обычно – Бери Сент-Эдмундс); в XVIII в. его называли английским Монпелье за прекрасный воздух и живописные окрестности, чем он и привлекал представителей светского Лондона.

181

Двустишие из комедии У. Конгрива (1670–1729) «Пути светской жизни» (1700), III, 12; героиня пьесы миссис Милламент выражает в ней удовлетворение женщины, пленившей мужчину, по которому тщетно вздыхает ее подруга.

182

Цитируемые далее слова можно найти вовсе не в притчах Соломоновых, а в Псалмах Давида (141, 3) и в существенно иной редакции: «Положи, Господи, охрану устам моим и огради двери уст моих».

183

Аддисон Джозеф (1672–1719) – журналист и драматург; Филдинг цитирует далее строки из трагедии Аддисона «Катон» (1713), II, 4.

184

См. примеч. 119; в Лондоне XVIII в. излюбленное место развлечений; за определенную плату можно было рассматривать находящихся за решеткой больных.

185

Величайший поэт… – Шекспир; далее приведены строки из трагедии «Отелло», III, 3, 319-21; пер. Б. Пастернака.

186

Рэнла – чрезвычайно популярное место развлечений светского Лондона, находилось в Челси на берегу Темзы: здесь среди садов, разбитых на земле, принадлежавшей покойному графу Рэнла (отсюда и название), была выстроена внушительных размеров ротонда, которая и была местом балов и маскарадов. Однако Рэнла открылся только в 1742 г., и, следовательно, Филдинг допустил здесь явный анахронизм, поскольку основные события романа происходят в 1733 г. Это было тотчас же подмечено тогдашними критиками; не исключено, что романист сознательно допустил такой анахронизм, поскольку у маскарадов в Рэнла была дурная нравственная репутация. В своем «Обращении, врученном большому жюри» (A charge, delivered to the Grand Jury… L., 1749) Филдинг явно имел в виду Рэнла, когда писал, что «помещения, претендующие на места невинного развлечения и забав, являются на самом деле храмами разврата». Любопытно, что юбилейный маскарад в Рэнла был запрещен магистратом графства Мидлсекс, как «служащий поощрением азартным играм, разврату и всякого рода распущенности…», о чем сообщала газета «Всеобщее обозрение» от 24 апреля 1750 г.

187

Строка, завершающая третье действие комедии У. Конгрива «Пути светской жизни».

188

Барроу Айзек (1630–1677) – известный кембриджский математик и теолог, прославился главным образом своими проповедями, считавшимися образцом ясной, исчерпывающей и энергичной прозы. Филдинг высоко ценил Барроу в качестве морального авторитета и многократно цитировал в «Ковент-Гарденском журнале» его проповеди, четыре тома которых были опубликованы как раз в 1751 г во время работы писателя над «Амелией».

189

Барнет Гилберт (1643–1715) – епископ Солсберийский, главные труды Барнета, которые имеет в виду Филдинг, – это «История церковной реформы в Англии» в 3-х томах (1679, 1681, 1715) и особенно ценившаяся Филдингом «История моего времени» в 2-х томах (1723, 1724), почтение писателя к нему было настолько преувеличенным, что в первом издании романа в этой главе Барнету был посвящен следующий панегирик: «пожалуй, единственный английский историк, о коем будут знать потомки, которые вероятнее всего будут равнять его с величайшими писателями древности». Барнет был автором провигистской ориентации, сторонником протестантского престолонаследия и большей религиозной терпимости, поэтому и Филдинг считал его «беспристрастным историком», о чем свидетельствует, например, памфлет Филдинга «Полное оправдание вдовствующей герцогини Мальборо» (A full vindication of the Duchess Dowager of Marlborough, L., 1742), однако критики из лагеря тори оценивали «беспристрастность» Барнета более чем скептически.

190

О повторных браках Филдинг размышляет в «Ковент-Гарденском журнале» (№ 66 от 14 ноября 1752 г.) почти в тех же выражениях: «поскольку в древнем Риме вторичное замужество считалось для вдовы позорным, этого почти никто себе не позволял».

191

Петрарка Франческо (1304–1374) – здесь имеется в виду трактат Петрарки «Средство против Фортуны», в котором есть раздел «О втором браке» (Petrarch. De remediis Utnusque Fortuna, Lib. I, Dial. LXXVI. De secundis nuptns), Филдинг мог познакомиться с суждением Петрарки по английскому переводу: Twyne Т. Physicke against Fortune. L., 1579. P. 100–101.

192

Здесь имеется в виду послание св. Иеронима «К Фурию, о долге женщины, оставшейся вдовой», это послание как раз цитирует Петрарка, откуда Филдинг, возможно, и познакомился с суждением св. Иеронима.

193

Каронда (ок. серед. VI в. до н. э.) – законодатель греческой колонии Катании на о. Сицилии, а вовсе не Фурии. О законе Каронды рассказывается у Диодора Сицилийского в его «Исторической библиотеке» (XII, 12)), именно у него ошибочно указано, что Каронда был законодателем Фурии, тогда как эта греческая колония была основана примерно на сто лет позже времени процветания Катании. Бут не совсем точно пересказывает этот отрывок из Диодора: «Когда мужчины приводили в дом к своим детям мачеху, он (Каронда) приказывал, чтобы они в наказание за это не допускались к участию в обсуждении дел их отечества, поскольку считал, что те, кто так скверно поступили со своими детьми, поступать так же скверно и со своим отечеством. Ибо, говорил он, все те, что были счастливы в первом браке, должны быть довольны своим счастливым жребием, тогда как тех, что были несчастливы в браке и все же совершили ту же ошибку вторично, следует считать людьми безрассудными». Как отмечает в своем комментарии Ф. Боуэрс, эти рассуждения применительно к семейным обстоятельствам самого Филдинга приобретают иронический смысл, поскольку его отец был женат четырежды, а сам писатель после первого счастливого брака вскоре после назначения на должность судьи женился на своей домоправительнице, уже имевшей от него ребенка.

194

Валерий Максим (первая пол. I в. до н. э.) – римский исторический писатель-моралист, автор сочинения «Замечательные дела и слова» (Factorum et dictorum memorabihum) в 9 книгах, где, в частности, пишет о том, что вступление вдовы во второй брак почиталось у римлян поступком безнравственным – II, 1,3. Филдинг ссылается на это свидетельство Валерия Максима и в своем «Ковент-Гарденском журнале», № 66 от 14 ноября 1952 г.

195

короной целомудрия (лат.).

196

В упоминавшемся выше Послании к Фурию (примеч. 192) – члену этой семьи – св. Иероним пишет о том, что ни одна из женщин этого рода не делила ложе со вторым супругом.

197

Марциал Марк Валерий (ок. 40-ок. 104 гг.) – римский поэт-эпиграмматист; далее следует строка из эпиграммы 7, кн. VI, строка 5; пер. Ф. Петровского.

198

Замуж идти столько раз не брак, а блуд по закону (лат.).

199

Дидона – героиня поэмы Вергилия «Энеида», карфагенская царица, потерявшая любимого мужа Сихея, вероломно убитого ее же братом Пигмалионом.

200

Пусть, однако, земля подо мной разверзнется прежде,

Пусть всемогущий отец к теням меня молнией свергнет,

К бледным Эреба теням, в глубокую ночь преисподней,

Чем тебя оскорблю и нарушу закон твой, Стыдливость!

Тот любовь мою взял, кто первым со мной сочетался, —

Пусть он ее сохранит и владеет за гробом! (лат.).

Вергилий. Энеида, IV, 24–25; пер. С. Ошерова.

201

мадам Дасье Анна (урожд. Лефевр, 16547-1720) – ученый филолог, знаток, издатель и переводчик древнегреческой и Древней римской литературы, (Анакреонта, 1683; Плавта, 1683; Аристофана, 1684; Теренция, 1688; а также особенно высоко оцененные прозаические переводы поэм Гомера «Илиада» (1699) и «Одиссея» (1708); приобрела благодаря этому европейскую известность; Филдинг чрезвычайно высоко о ней отзывался во многих своих произведениях, а в «Путешествии в загробный мир и прочее» (I, 8) поместил ее в Элизиуме, где старик Гомер посадил ее к себе на колени. См.: Филдинг Г. Избранные сочинения / Пер. В. Харитонова. М., 1989. С. 52.

202

Эссекс – графство, расположенное на юго-востоке Англии.

203

Гемпшир – графство, расположенное в южной Англии.

204

Речь идет о распространенной в то время практике, согласно которой знатный патрон прихода, находящегося на территории его владений, имел право представлять епископу на утверждение в должности священника этого прихода своего кандидата; более того, в XVIII в. он мог отдать приход своему избраннику даже и вопреки воле епископа (в такой зависимости от своего патрона-благодетеля находился, видимо, и доктор Гаррисон: патрон попросил его сопровождать своего отпрыска в путешествии по Европе, и пастор не мог ему в этом отказать – см. III, 12). В случае, если патрон прихода брал у священнослужителя, добивавшегося этого прихода, деньги заранее, при живом священнике, или зная, что данный претендент собирается представить епископу свою кандидатуру на это место, такая сделка квалифицировалась как симония, т. е. торговля церковной должностью, и сурово каралась церковным судом. Патрон имел право представлять на освободившееся место своего кандидата лишь в течение шести месяцев, после чего это право переходило к епископу. Тем не менее такая практика вымогательства денег за должность была довольно широко распространена чуть ли не до 1898 г., когда появился указ о церковных бенефициях.

205

В дьяконы рукополагали после 23 лет, а в священники – после 24.

206

Т. е. тот, кто хотел быть рукоположенным в священный сан, должен был подтвердить, что у него есть определенное вакантное место, где он намерен исполнять соответствующие обязанности; такие сведения необходимо было представить епископу; в данном случае герой должен был получить подтверждение от священника, что в его приходе есть вакантное место дьякона.

207

Трудно сказать, у кого именно из латинских авторов миссис Беннет нашла этот образ, поскольку он достаточно часто встречается у римских писателей – например, в «Эпиграммах» Марциала (III, XLIV, 6–8), в «Фиваиде» Стация (IV, 312–316) и т. д.

208

Промах автора, ведь в своем письме к миссис Эллисон (VI, 3), миссис Беннет зовет своего сына Томми.

209

Полированный коралл, помещенный в оправу, часто дорогую, из редкого металла, давали детям, у которых режутся зубы.

210

Видимо, на языке тогдашней медицины это обозначало сгусток крови или тромб.

211

…влавку детских игрушек миссис Ченивикс (ум. 1755). – Ее муж был модным в тогдашнем светском Лондоне ювелиром; после его смерти в 1743 г. она, как и ее отец, торговала игрушками; ее лавка помещалась на пересечении Кокспер-стрит и Варвик-стрит; следовательно, Бута не только выманили из квартиры, где арестовать его в связи с неприкосновенностью жилища было нельзя, но и за пределы вольностей королевского двора.

212

Судебный исполнитель или пристав – судебный чиновник магистрата, помощник шерифа, в обязанности которого входило осуществлять вызов в суд, выполнять предписание на арест, опись и конфискацию имущества. Обычно судебный пристав (по-английски – бейлиф) держал у себя арестный дом или дом предварительного заключения, где должники находились несколько дней, пока искали за себя поручителей, если же они таковых не находили, тогда их переводили в тюрьму.

213

Хитрость и храбрость

Равны в битве с врагом (лат.)

Искаженная цитата из «Энеиды» Вергилия (II, 390–391: пер. С. Ошерова); эта строка в оригинале выглядит следующим образом: Dolus an virtus quis in hoste requirat? Троянский воин Кореб призывает соратников поменять свои щиты на греческие и нацепить вражеские знаки, чтобы ввести врагов в заблуждение; однако замена слова Dolus на Bolus, сделанная бейлифом, придала этой строке новый и тоже подходящий смысл, ибо слово Bolus означает по-латыни – вытащить сеть с уловом.

214

Грейз-Инн Лейн – иннами в Лондоне назывались кварталы, в которых располагались старинные юридические корпорации; в них входили как студенты юридического факультета, так и практикующие юристы; Грейз-инн – один из главный четырех иннов (по имени первоначального владельца этого квартала лорда Грея оф Уилтона), который располагался за пределами Сити.

215

Такая практика рассматривалась Филдингом как способ надувательства читателей; он сходным образом отзывался об этом и в «Истории Тома Джонса, найденыша» (XIII, 1).

216

В 1738 г. палата общин постановила считать незаконными публикацию дословных отчетов о парламентских прениях в связи с чем издатели «Журнала джентльмена» и «Лондонского журнала» стали использовать наемных писак для составления кратких отчетов о событиях в парламенте, которые нередко сочинялись самими писаками, над чем Филдинг иронизировал в той же «Истории Тома Джонса, найденыша» (XIII, 5), но особенно в «Истории жизни покойного Джонатана Уайльда великого» (III, 6), где выражается мысль, что невежественные парламентарии едва ли в состоянии так красноречиво говорить и что все цветы риторики придуманы за них сочинителями отчетов. Попыткой обойти запрет палаты общин была нашумевшая публикация в «Журнале джентльмена» такого отчета под видом «Дискуссий в сенате Лиллипутии», а с 1741 г. по 1743 г. к сочинению парламентских речей был привлечен Сэмюэл Джонсон. Но поскольку события романа относятся к 1733 г., то Филдинг допустил здесь очевидный анахронизм.

217

К Свифту Филдинг относился с глубоким почтением, особенно в последние годы творчества; он часто и неизменно с любовью упоминает его в своем «Ковент-Гарденском журнале» (№ 10,11, 15, 18, 52 и др.) и следует его сатирическим традициям.

218

Сатира Рабле на церковь, сочетание в его сатире фантастики и реального, приемы гиперболизации, пародии, гротеска были широко использованы Свифтом в книгах «Сказка бочки» (1704) и «Путешествия Гулливера» (1726); однако хохот Рабле, жизнерадостный, от избытка сил и душевного здоровья, отличается от желчного, холодного, саркастического смеха в сатире Свифта.

219

Творчество Сервантеса действительно имеет мало общего с наследием Дж. Свифта, и Филдинг упомянул его здесь скорее потому, что сам являлся пылким поклонником великого испанца.

220

Строки из поэмы друга Свифта Александра Поупа (1688–1744) «Дунсиада» (1728), дающей сатирический обзор современной английской словесности как царства мнимой учености и бездарности (1,17–20); Декан – Дж. Свифт был с 1713 г. и почти до конца своих дней деканом или иначе говоря настоятелем кафедрального собора св. Патрика в Дублине; Суконщик – от лица безымянного дублинского торговца сукном Свифт опубликовал в середине 1720-х годов серию памфлетов, получивших общее название «Письма суконщика»; Бикерстаф – под именем этого персонажа Свифт опубликовал пародийный альманах предсказаний на 1708 г.»; Поуп, видимо, сочинил эти строки вскоре после опубликования «Путешествий Гулливера», где мнимая ученость тоже служит объектом сатиры.

221

Лукиан (ок. 117-ок. 190 гг.) – греческий писатель-сатирик; исследователи издавна считали, что некоторые эпизоды и сюжетные мотивы в «Путешествиях Гулливера» были подсказаны чтением Лукиана; так, например, идея Летучего острова в 3-й части книги Свифта заимствована, возможно, из «Правдивой истории» Лукиана, а сцены с тенями мертвых – известными «Диалогами в царстве мертвых» греческого сатирика. Замысел произведения самого Филдинга «Путешествие в загробный мир и прочее» тоже явно подсказан «Правдивой историей» Лукиана – пародией на авантюрно-фантастические повествования; здесь изображаются путешествия на Луну, на остров блаженных и другие острова, где читатель встречается с великими людьми прошлого, философами Эпикуром, Диогеном и др. (см.; Филдинг Г. Избранные сочинения. С. 27–113).

222

Мойл Уолтер (1672–1721) – политический деятель и филолог-классик; в 1-м томе его опубликованных в 1726 г. сочинений (в 2-х томах) были среди прочего и «Рассуждения о веке Филопатриса, Диалог, приписываемый Лукиану»; Филдинг сам собирался в это время вместе со священником Уильямом Юнгом подготовить издание Лукиана в новом переводе; в связи с этим он изучал существовавшие до того английские переводы Лукиана, которому он посвятил целый очерк в «Ковент-Гарденском журнале», № 30 от 30 июня 1752 г.: «по правде говоря, я не могу найти лучшего способа дать английскому читателю наиболее полное представление о греческом писателе, нежели, сказав ему, что переводить Лукиана на английский язык означает дать ему второго Свифта», которого он в этом очерке называет «бессмертным» (см. статью «Последний роман Генри Филдинга» в наст. изд.).

223

«Петух» – речь явно идет о диалоге Лукиана «Сновидение, или Петух»; петух разбудил башмачника Микилла как раз в тот момент, когда ему приснилось, что он разбогател; петух утешает его россказнями о своих прежних перевоплощениях: он был, оказывается, и участником Троянской войны и знаменитой гетерой и возлюбленной Перикла Аспазией и пр., а в заключение, как истинный софист доказывает, что бедность лучше богатства. Из последующих слов сочинителя видно, что он не имеет о диалоге Лукиана никакого представления.

224

Роу Николас (1764–1718) – драматург, опубликовал в 1718 г. перевод поэмы о гражданской войне в Риме и битве при Фарсалии римского поэта Лукана (30–65 гг.).

225

4-томное издание Лукиана с предисловием Драйдена появилось в 1710–1711 гг.; переводы в нем были выполнены разными людьми, в том числе и Уильямом Юнгом; вскоре после выхода из печати «Амелии» Филдинг и Юнг стали рекламировать предполагаемое издание по подписке нового перевода Лукиана (уже упоминавшийся № 30 «Ковент-Гарденского журнала» был с этой целью весь посвящен Лукиану, но, несмотря на неоднократно публиковавшиеся в журнале предложения о подписке, дело продвигалось туго, и Филдинг отказался от своего замысла. В этом же номере журнала Филдинг писал, что переводы Лукиана, опубликованные Драйденом, так же напоминают оригинал, как «отвратительные подражания мазилки, рисующего почтовые вывески на домах, могут передать дух неподражаемого Хогарта».

226

Судя по опубликованному каталогу библиотеки Филдинга, у него было несколько французских и латинских переводов Лукиана, и вполне естественно, что при его издательских намерениях он их все сличал; однако такая осведомленность в этом вопросе простого пехотного офицера Бута не может не выглядеть в высшей степени неубедительно. Читателю следует также иметь в виду, что тексты греческих классиков печатались зачастую параллельно на двух языках: греческом и латинском.

227

Издания «Илиады» (1715–1720) и «Одиссеи» (1725–1726) проводились по подписке и принесли переводчику около 9 тысяч фунтов дохода.

228

так воля свершалась Зевеса (др. – греч.)

пер. Н. Минского; в переводе Поупа в пятой и шестой строках идет другой текст – о непогребенных телах воинов, лежащих на пустынном морском берегу и терзаемых прожорливыми псами и голодными стервятниками; Бут далее возражает против этого перевода, ибо в нем игнорируется истинная причина, смысл всего происходящего в поэме. Следует отметить, что прежде Филдинг был другого мнения о переводе Поупа: в журнале «Борец» («The Champion») от 31 мая 1740 г. он называл его «божественным», а в «Путешествии в загробный мир и прочее» Гомер «много расспрашивал его о мистере Поупе и говорил, что очень хотел бы его увидеть, ибо читал «Илиаду» в его переводе почти с тем же удовольствием, какое, как он полагает, поэма доставляет другим в оригинале» (I, 8).

229

мосье Евстафий (1160–1198?) – архиепископ Фессаллоникийский, автор широко известных комментариев к Гомеру. Поуп действительно постоянно сверялся с переводом Дасье и комментариями «мосье» Евстафия.

230

Да и в утехах любви одно продолжение рода

Он признавал. Был он Риму отцом, был Риму супругом (лат.)

Фарсалия, II, 387-8; в вольном переводе Роу смысл этой строки был передан иначе: «его родина была его детьми и его супругой»; речь здесь идет о Марке Порции Катоне младшем по прозвищу Утическом (95–46 гг. до н. э.). См. примеч. V, 6; Лукан. Указ. соч. С. 39.

231

Следует отметить, что именно в таком смысле, в каком эти строки понимает Бут, переведены они в издании Loeb Classical Library, ed. Duff J., 1928, а не так как они переведены в цитируемом нами русском издании.

232

Стаций Публий Папиний (ок. 48 – ок. 96 гг.) – римский поэт, автор эпической поэмы «Фиваида» о походе семи вождей против Фив, а также пяти стихотворных книг под названием «Сады» (или «Леса») – так назывались тогда по традиции сборники разнообразного содержания; в XVIII в. его поэзия появилась на английском языке в переводах Поупа и Грея.

233

Силий Италик. Тибериус Катий (26-101) – римский поэт, автор эпической поэмы «Пуническая война», написанной в подражание Вергилию.

234

Орест и Пилад – герои др. – греч. мифологии, традиционный пример верной дружбы; Орест подружился с Пил адом, сыном царя Фокиды, находясь в изгнании; с его помощью он умертвил свою мать Клитемнестру, отомстив ей за убийство отца; Пилад сопровождал Ореста после его бегства из родного города Аргоса и разделял его дальнейшие злоключения.

235

Дамон и Финтий – юноши-друзья, жившие, согласно легенде, в Сиракузах во времена Дионисия младшего; приговоренный к смерти за покушение на тирана Финтий, попросил отпустить его на короткий срок, оставив заложником своего друга Дамона. Поскольку назначенный срок истекал, а Финтия все не было, Дамона уже собирались было казнить, но тут прибежал запыхавшийся Финтий. Пораженный Дионисий простил юношу и попросил принять его в их дружеский союз третьим, но юноши ответили отказом. Этот сюжет использован Ф. Шиллером в балладе «Порука».

236

Орундат – персонаж чрезвычайно популярного в свое время многотомного романа французского писателя Ла Кальпренеда (1610–1663) «Кассандра» (1642–1650), в котором претензии на историческую подлинность (изображение эпохи распада империи Александра Македонского) сочетались с куртуазной и галантной стилизацией в духе рыцарских романов (любовные приключения паладинов Александра при дворе персидского царя Дария); Орундат – сын скифского царя, влюбленный в Статиру, вдову Александра Македонского, и подвергающийся вследствие этого многочисленным опасностям и испытаниям, – образец верного влюбленного; упоминается и в «Истории Тома Джонса, найденыша», XVI, 9.

237

Статира – дочь Дария, гордая, безмерно любящая своего мужа женщина; англичанам эта героиня была также известна по популярной трагедии Натаниэля Ли (1653–1792) «Царицы-соперницы, или Смерть Александра Великого» (1676), представлявшей собой переделку романа Ла Кальпренеда; пьеса эта ставилась в Англии и в XVIII в.

238

Строка из героической драмы Джона Драйдена «Император Индейцев, или Завоевание Мексики испанцами» (1665), III, 2.

239

В оригинале не совсем точная цитата из трагедии Шекспира «Отелло» (III, 3, 327–329); пер. М. Лозинского.

240

Ванбру Джон (1664–1726) – драматург и архитектор; Филдинг цитирует здесь его комедию «Вероломный друг» (1702), I, 1.

241

Как справедливо отмечено в комментариях Ф. Боурса к роману, использованное здесь уподобление подсказано Филдингу притчей из Библии (1 Царств, XII).

242

Иов – библейский персонаж; желая проверить покорность Иова своей воле, Господь подверг его многочисленным и тяжким испытаниям, и в том числе потере достояния, детей, а также тяжкой болезни; возможно, именно это дало Филдингу основание назвать миссис Аткинсон Иовом в юбке.

243

омрачают

Взор твоих смертных очей (лат.)

Вергилий. Энеида, II, 603; пер. С. Ошерова.

244

Уорд Джошуа или, как еще его тогда называли, Уорд с пятном (1685–1761), потому что у него на лице было большое пятно, – один из самых процветающих знахарей в Англии XVIII в.; ему покровительствовали король Георг II и лорд Честерфилд, его наблюдению препоручили в раннем детстве знаменитого английского историка Эдуарда Гиббона (1737–1794). Уорд считал свои пилюли универсальным средством (они представляли собой смесь сурьмы и мышьяка и, будучи очень сильно действующим средством, нередко отправляли пациента на тот свет). Уорд был постоянной мишенью тогдашних сатириков, и Филдинг тоже относился к нему скептически, но незадолго перед смертью, страдая от водянки, стал его пациентом, хотя и безрезультатно. Уорд умер, оставив большое состояние и скромное требование – похоронить его перед алтарем Вестминстерского аббатства.

245

Джеймс Роберт (1705–1776) – популярный в то время медик-шарлатан, рекламировавший свой порошок, являвшийся сильным потогонным средством, а также составитель «Медицинского словаря» (1743–1745), который Филдинг упоминает в «Дневнике путешествия в Лиссабон» (воскресенье, 14 июля). Об отношении романиста к этому лекарю можно судить по тому, что в первоначальном варианте этой главы романа, Филдинг всемерно рекомендовал порошок «моего достойного и изобретательного друга доктора Джеймса, который в едва ли не любой стране, кроме этой, был бы удостоен общественных почестей и наград». Похвалы Филдинга настроили против его романа весь медицинский факультет Лондона, враждовавший с Джеймсом, и романист изъял эти похвалы во втором издании. Считалось, что порошки Джеймса были причиной смерти Оливера Голдсмита; однако ими пользовались многие известные люди, например Лоренс Стерн и маркиза Помпадур.

246

Здесь, видимо, имеются в виду строки из эпиграммы Марциала, посвященные безвременной смерти возничего колесницы Скорпа:

Ты умираешь и вот черных впрягаешь коней,

На колеснице всегда твой путь был кратким и быстрым,

Но почему же так скор был и твой жизненный путь?

X, 50, 6–8; пер. Ф. Петровского.

247

Здесь, возможно, имеются в виду строки из «Метаморфоз» Овидия:

Время само утекает всегда в неустанном движеньи,

Уподобляясь реке; ни реке, ни летучему часу

Остановиться нельзя. Как волна на волну набегает,

Гонит волну перед собой, нагоняема сзади волною,

Так же бегут и часы, вослед возникая друг другу»

Новые вечно, затем, что бывшее раньше пропало.

(XV, 179–184; пер. С. Шервинского).

248

Благое

Вижу, хвалю, но к дурному влекусь (лат.)

Овидий. Метаморфозы, VII, 20–21.

249

Здесь, возможно, имеется в виду то место из Никомаховой этики, где говорится следующее: «истинные радости и печали не зависят от милостей фортуны, но от деятельного использования наших способностей в согласии с добродетелью» (I, X, 9).

250

В своем «Современном словаре» (Ковент-Гарденский журнал, № 4 от 14 января 1752 г.). Филдинг точно таким же образом иронически разъясняет значение слова «честь». Требования запрета дуэлей постоянно раздавались в Англии XVIII в. с церковных кафедр, об этом писали газеты и журналы, а известные богословы, такие как Джон Тилотсон (1630–1694) и Сэмюэл Кларк (1626–1701) посвятили этому предмету специальные проповеди. Но в данном случае аргументация доктора Гаррисона – это перефразированные доводы известного трактата Джона Кокберна «История и исследование дуэлей, показывающая их отвратительную сущность и необходимость их запрещений» (1720), где автор тоже настаивает на необходимости делать различие между незаконными дуэлями по частному поводу и поединками, в которых древние отстаивали честь родины, как например, когда Гомер описывает единоборство Париса и Менелая, Энея и Диомеда, Гектора и Аякса, Гектора и Ахилла и т. д.

251

Полковник Бат, судя по всему, имеет в виду Менелая, поскольку он и Агамемнон были из одного рода – Атридов: их отцы Фиест и Атрей были братьями; речь идет также о поединке Менелая с похитившим его жену Елену царевичем Парисом.

252

….с закадычным другом Ахилла…. – т. е. Патроклом, которого Гектор убил.

253

Драйденова Вергилия…. – Переводы Вергилия и в том числе его поэмы «Энеида» Джон Драйден (см. примеч. IV, 1) опубликовал в 1697 г.

254

Действительно, офицер, получивший оскорбление, оказывался перед затруднительной дилеммой: идя на дуэль, он рисковал лишиться своего звания, а значит и средств к жизни согласно гражданским законам, а отказываясь от нее, – лишиться чести согласно традиционному воинскому кодексу.

255

Гомер.

256

Имеется в виду известная сцена свидания Гектора с Андромахой, когда «дитя к благовонному Лону прижала мать, улыбаясь сквозь слезы». «Илиада», VI, 483–484; пер. Н. Гнедича.

257

Почти дословно та же самая мысль выражена в очерке Джозефе Аддисона, напечатанном в популярнейшем журнале начала века «Зритель». «Афоризм, принадлежащий древнему философу, гласит, что «красивое лицо – это рекомендательное письмо»«(№ 221. 13 нояб. 1711 г.). Высказывалось предположение, что под философом Аддисон имел в виду Аристотеля, которому Диоген Лаэртский (нач. III в.н. э.) приписывает сходную мысль в своей книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» (V, 19–20), хотя там Аристотелю приписаны на сей счет лишь слова, что красота – это дар божий, и что «на вопрос, почему так приятно водиться с красивыми людьми, он сказал: кто спрашивает так, тот слеп» (пер. М.Л. Гаспарова).

258

Свидетельством того, что Филдинг и в самом деле был чрезвычайно озабочен нравственным состоянием английского общества, особенно высших его слоев, может служить также то обстоятельство, что он посвятил вопросу о наказании супружеских измен два номера своего» Ковент-Гарденского журнала» (№ 67 и 68 от 21 и 28 окт. 1752 г.), в которых он в, частности, перечисляет наказания, которым подвергали за такой проступок у евреев (смертная казнь, как и за убийство), египтян (тысяча плетей ему и отрезание носа у изменницы), древних греков (Троянская война из-за Елены) и т. д., а посему он не может понять, почему в Англии закон не рассматривает это, как преступление, ибо прелюбодеяние следует считать столь же позорным, как воровство. Кроме того, Филдинг открыто здесь объявляет, что как судья он не мог в таких случаях содействовать торжеству справедливости.

259

Так Аристотель называет в своей «Политике» искусство наживать богатство (примеч. Г. Филдинга).

См.: Аристотель. Политика, 1, 2, 3.

260

Эта фраза стала тотчас после выхода романа объектом насмешек критиков, поскольку оплошность Филдинга, забывшего рассказать, что нос героини был восстановлен хирургом, давала им основание утверждать, что его героиня – безносая. В частности, известный тогдашний литератор Боннел Торнтон объявил в «Друри-Лейнском журнале» от 30 января 1752 г., что эти слова чувствительного автора насчет носа Амелии являются «злонамеренными, лживыми и беспочвенными».

261

Шекспир. Отелло, III, 3, 424–425; у Шекспира Яго рассказывает Отелло, что он был свидетелем, как Кассио при нем видел сон, будто он обладает Дездемоной; далее Яго делает вид, что хочет преуменьшить значение собственных слов: ведь это только сон; Отелло отвечает ему словами, которые процитировал Филдинг; Ф. Боуэрс замечает по этому поводу, что здесь романист предлагает читателю сравнить его изображение ревности Бута с изображением ревности Отелло Шекспиром.

262

….сразу все четыре онёра… – Т. е. все старшие козырные карты при игре в вист, винт.

263

Брэг – карточная игра испанского происхождения, похожая на современный покер, в нее играли тогда главным образом женщины; о ее популярности в то время свидетельствует хотя бы публикация в «Журнале джентльмена» в апреле 1751 г. целой поэмы «Об игре в брэг».

264

Самые модные в то время английские курорты с минеральными источниками; среди прочего на этих курортах были и специальные залы для ассамблей и развлечений.

265

Пастор Гаррисон в сущности цитирует здесь Евангелие от Иоанна, которое в русском синодальном переводе выглядит так: «Вот подлинно израильтянин, в котором нет лукавства» (1,47).

266

Фокилид (VI в. до н. э.) – уроженец Милета, автор нравоучительных элегий, подражавший, видимо, Семониду Аморгосскому (см. примеч. к эпиграфам романа), а также кратких изречений, одно из которых и приведено Филдингом.

267

Делать добро негодяю – в море бросать семена (др. – греч.).

268

Д'Эспри (примеч. Г Филдинга)

Д'Эспри Жак (1611–1678) – французский моралист, светский аббат, близкий по своим взглядам к янсенистам; друг Ларошфуко; автор книги «Лживость человеческих добродетелей» в 2-х томах (La Fausseté des vertus humaines. P., 1677–1678. Vol. 1–2); в библиотеке Филдинга имелось голландское издание этой книги 1710 г. Доктор Гаррисон перефразирует здесь пассаж из главы XXVIII – «Благодарность» (La reconnaissance).

269

Эта мысль, видимо, подсказана доктору библейской притчей о хозяине, нанимавшем работников в свой виноградник утром, днем и вечером, но расплатившимся с ними одинаково (Матф., XX, 1–6).

270

Агриппа – видимо, имеется в виду правитель Иудеи Ирод Агриппа I (10 г. до н. э. – 55 г. н. э.), благосклонно относившийся к евреям и преследовавший христиан; защищаясь от возведенных на него обвинений, апостол Павел рассказал ему о своем обращении в христианство и спросил затем Агриппу, верит ли тот пророкам; Агриппа ответил, что в какой-то мере верит (Деяния апостолов, XXVI, 28–29); эту половинчатость веры Агриппы и имеет в виду доктор Гаррисон.

271

Аксил – Гомер. «Илиада», VI, 14–15; пер. Н. Гнедича. Следует отметить, что в своем комментарии к строкам поэмы, посвященным Аксилу, переводчик поэмы А. Поуп считает этот характер прекрасным и не согласен с теми комментаторами, которые видят в этом образе Гомера пример неразборчивой щедрости; неслучайно Гомер, продолжает Поуп, удостоил Аксила благородным званием Друга Человечества, и то, что никто из тех, кому предоставлял свой кров Аксил, не помог ему в беде – это укор человечеству (см.: The Iliad of Homer / tranl. by A. Pope. Vol. 1–3. L., 1802. Vol. 1. P. 336–7). Следует отметить, сам Филдинг включил в № 16 «Ковент-Гарденского журнала» от 25 февраля 1752 г. письмо от лица некоего Аксила, который выше всего ценит в людях добросердечие; а в другом своем письме (№ 29. 11 апр.) Аксил одобряет тех людей, чья благотворительность распространяется не только на собственную семью, родственников или соседей, на членов своей секты или тех, кто разделяет их мысли, но и на людей, которые никогда не делали им добра и не в состоянии его сделать. Следовательно, Филдинг разделяет точку зрения Гаррисона, а не его оппонента – молодого церковнослужителя.

272

людям был другом,

Всех он радушно в дому принимал у себя при дороге (др. – греч.)

273

В своем комментарии к строкам Гомера о гостеприимстве Аксила Евстафий (см. примеч. VIII, 19) приводит следующую историю о Платоне: он был принят в качестве гостя одним человеком, но вскоре убедился, что тот так же гостеприимен и по отношению ко многим другим людям, а посему разорвал с ним отношения, не желая, чтобы случайные люди удостаивались того же приема, что и достойный человек, и чтобы благосклонностью и гостеприимством этого хозяина все пользовались в одинаковой степени (см.: Eus tat hi i, archiepiscopi Thessalonicensis. Commentarii ad Homeri Iliadem ad fidem exempli romani editi. Lipsiae, 1827–1830. Vol. 1–4. Vol. 2. P. 82).

274

Варне Джошуа (1654–1712) – профессор греческой литературы в Кембридже, автор многочисленных и разнообразных трудов, трудолюбивый и начитанный, но посредственный ученый; много лет штудировал Гомера (пытался даже доказать, что автором обеих поэм был библейский царь Соломон!), перевод поэм которого он опубликовал на свои средства: Barnes Homeri Ilias et Odyssea, et in easdem scholia etc. Opera studio et impensis Yosuae Barnes, Cambridge, 1711. Vol. 1–2, что довело его до нищеты. Примечание, на которое ссылается Гаррисон, см. у Барнса: Vol. 1. Р. 232.

275

Речь идет о статье, предпосланной переводу сочинений Вергилия, выполненных Драйденом, однако статья принадлежала не ему, а Найтли Четвуду (1650–1720). Отмечая, что щедрость римлян едва ли когда распространялась далее, чем на собственных родственников и близких друзей, Четвуд говорит, будто не припомнит, чтобы ему встретился у римлян столь благородный человек, как эпизодический герой Гомера Аксил.

276

ибо он (Господь) повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных (др. – греч.)

Матф. V, 45.

277

Пул Мэтью (lb24-1679) – пресвитерианин, автор «Комментариев к Священному Писанию» {Pool M. Annotations upon the Holy Bible. L., 1683–1685. Vol. 1–2); однако комментарий, на который ссылается молодой церковнослужитель, к стихам 44-му и 45-му главы V Евангелия от Матфея, напечатанный во 2-м томе «Комментариев…» Пула, принадлежит не ему, а тем, кто завершал его труд; они представились в книге как «рассудительные и ученые церковнослужители». Этот сводный труд, начатый Пулом, составил пять томов и получил название Синопсиса.

278

Оппонент доктора Гаррисона цитирует лишь окончание 20-го стиха (гл. 12) Послания апостола Павла к римлянам и намеренно подчеркивает именно эти слова, как и Пул в своих комментариях. Полностью этот стих выглядит в синодальном переводе так: «Если враг твой голоден, накорми его, если жаждет, напои его; ибо делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья» (см. также Книгу притчей Соломоновых, XXV, 21–22).

279

Матф. V, 44.

280

Т. е. 44-й и 45-й V главы Евангелия от Матфея.

281

Все тот же 44-й стих; в русском синодальном переводе: «да будете сынами Отца Вашего небеснаго».

282

Здесь частично и не совсем точно процитировано Первое послание апостола Петра (III, 9).

283

В своем трактате «Исследование причин недавнего роста грабежей…» Филдинг вновь обращается к этой мысли: закоренелые преступники часто остаются в живых и на свободе, продолжают творить зло «из-за неуместной отзывчивости и сочувствия к ним со стороны тех, кто может и должен был преследовать их. Такому человеку я хотел бы внушить следующие соображения: Первое. Если он хороший человек, то должен принять во внимание, что первейший его долг – это долг перед родиной, для безопасности и блага которой учреждены все законы, а посему его родина требует от него содействовать всеми имеющимися в его распоряжении средствами исполнению этих законов. Разбой – это преступление не только против отдельного человека, но и против общества, которое поэтому имеет право преследовать виновного, и тот, кто препятствует или сдерживает такое преследование, отнюдь не является невинным человеком, но, напротив, повинен в тягчайшем преступлении против общественного блага» (см.: Fielding H. The complete works. Vol. 1– 16. L., 1967. Vol. 13 (Legal writings). P. 110–111).

284

Филдинг имеет здесь в виду Роберта Саута (1634–1716), богослова, о котором он был очень высокого мнения; как указывает в своем комментарии Ф. Боуэрс, приведенная далее мысль о мести взята Филдингом из проповеди Саута на тему строк из XXV главы Первой книги царств (2-35). В этой главе рассказывается о том, как грубо и негостеприимно обошелся с пастухами Давида богатый человек по имени Навал. Давид решил ему за это отомстить, но жена Навала, умная и красивая Авигея, желая загладить проступок мужа, выехала навстречу Давида с хлебами, вином и прочей снедью и на коленях молила Давида, чтобы он не проливал напрасно крови и удержался от мести. И в ответ на это в стихах 32 и 33 Давид благодарит Бога, пославшего Авигею навстречу ему, и благословляет ее за то, что она удержала его от мести. Поэтому справедливо замечание Боуэрса, что неодобрительный отзыв о Сауте отнесен, в сущности, к одной вырванной из контекста проповеди фразы, тогда как смысл всей проповеди в целом как раз совпадает с мнением и аргументами доктора Гаррисона.

285

Сады Воксхолла – модные увеселительные сады, расположенные на южном берегу Темзы, открытые, возможно, незадолго перед Реставрацией (1660); после того как их владельцем стал приятель Филдинга Джонатан Тайерс (с 1728 и по 1767 г.) и особенно после посещения садов принцем Уэльским в 1732 г., они стали самым модным местом для гуляний. Вдоль аллей были выстроены павильоны, разделенные на отдельные кабинеты или лоджии, где стояли столы; ужинавшие там люди могли одновременно обозревать гуляющую по аллеям публику; в этих павильонах висели зеркала, люстры и картины, иллюстрирующие сцены из пьес Шекспира; была в Воксхолле и большая ротонда, стены которой были разрисованы; в небольшой рощице, скрытый от глаз посетителей, играл оркестр. Сезон в Воксхолле длился с мая по конец августа, но летом аристократическая публика и обзаводившиеся в подражание знати загородными поместьями буржуа покидали город, поэтому в августе здесь бывала публика попроще, главным образом лондонское мещанство. Добраться до Воксхолла было непросто: мосты через Темзу бывали так запружены каретами, что многие, как и герои романа Филдинга, предпочитали плыть туда на лодках.

286

Сент-Джеймская церковь – выстроенная по проекту Кристофера Ренна, и освященная в 1684 г. была одной из главных приходских церквей в Вестминстере; расположенная рядом с королевским дворцом, она посещалась членами королевской семьи и знатью.

287

Довольно частое в то время оскорбительное обвинение по адресу духовенства, отъедающегося на поросятах, получаемых в счет церковной десятины.

288

Т. е. крахмальная манишка, непременный атрибут одежды англиканского священника.

289

вол, вор, боров, священник (лат.).

Джек нарочно слегка изменил эту фразу, которая должна выглядеть так: bos et sus atque sacerdos и означает установленные исключения из правил, управляющих в латыни именами существительными третьего склонения, и в этой версии слово священник (sacerdos) оказывается в одном ряду со словами оскорбительными для молодого дьякона. Эти примеры Филдинг, видимо, почерпнул из кн.: Наупе Th. Grammaüces, latinae compendium. [S.I.] 1640. P. 10.

290

Tida, tidu, Tidum – бессмысленные, якобы латинские слова, которыми лорд хочет позлить доктора Гаррисона.

291

Эта глава – не единственное свидетельство того, что Филдинга беспокоило растущее неуважение к духовенству; десятью годами ранее он поместил в своем журнале «Борец» серию очерков под названием «В защиту духовенства» (29 марта и 5, 12, 19 апреля 1740 г.). А в 1749 г. он в специальном памфлете обратился к большому жюри присяжных Вестминстера с призывом преследовать и наказывать тех, кто оскорбляет религию (Charge delivered to the Grand Jury, см.: Henley W Vol. 8. P. 195).

292

Парис Мэтью (ум. 1259) – бенедиктинский монах, летописец, продолжил хронику своего предшественника Роджера де Уэндауэра (ум. 1237) «Цветы истории, охватывающие историю Англии от происхождения саксов и до 1235 г.», где и находится приводимая Филдингом история о двух священниках, во времена Филдинга «Цветы истории» приписывались Мэтью Парису.

293

Видимо, доктор Гаррисон имеет в виду строки из Книги притчей Соломоновых: «ибо семь раз упадет праведник – и встанет, а нечестивые впадут в погибель» (XXIV, 16).

294

Вся эта фраза кратко воспроизводит мысль из Нагорной проповеди Иисуса: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут: но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут» (Матф. VI, 19–20).

295

Маммона – бог богатства и наживы у древних сирийцев, синоним алчности, корыстолюбия, доктор тут в сущности цитирует Библию: «Никто не может служить двум господам… Не можете служить Богу и Маммоне (Матф. VI, 24).

296

Речь идет о широко распространенном в то время обычае приезжать к знатному вельможе, чтобы присутствовать при его утреннем туалете и выходе из опочивальни, свидетельствуя тем самым ему свое почтение; этот церемониал обозначался непереводимым французским словом levée.

297

Эта заслуга – за ним, но другие признать не могу я… (лат.).

Гораций. Сатиры, I. 10,13, пер. М. Дмитриева.

298

Нестор – пилосский царь, старейший из участников похода на Трою, особенно почитавшийся за свою мудрость, один из героев «Илиады».

299

Речь идет о наиболее популярных маскарадах, происходивших в открывшемся в 1720 г. оперном театре в Хеймаркете (выстроен по проекту драматурга и архитектора Джона Ванбру), руководил ими некий Джон Хейдеггер (1659–1749), которого король Георг II назначил придворным церемониймейстером. Маскарады вызывали протесты блюстителей морали как рассадники распущенности, но также еще и потому, что здесь свободно и беспрепятственно смешивались под масками люди разных социальных рангов. Очень сходная сцена изображена Филдингом в главе 7, «описывающей маскарадные нравы» в театре Хеймаркета в романе «История Тома Джонса, найденыша» (кн. XIII), итогом которой становится измена главного героя своей возлюбленной.

300

Женщину двое богов одну погубили коварно! (лат.).

Вергилий. Энеида, IV, 95.

301

Правильно смотрит толпа иногда, но порой погрешает (лат.).

Гораций. Послания, II, 1, 63; пер. Н. Гинцбурга.

302

Женская ученость была во времена Филдинга неистощимым источником сатиры и всякого рода пародий, однако здесь за ироническим предположением доктора о возможности спора между ученым мужем и ученой женой образованные читатели его времени могли угадать происходивший в начале века ученый спор между мадам Дасье (неслучайно Гаррисон насмешливо ставит миссис Аткинсон рядом с ней) и Антуаном Годаром де ля Моттом (1672–1731) по поводу Гомера. В ответ на упреки мадам Дасье в непочтительном отношении к Гомеру ля Мотт утверждал, что даже «Метаморфозы» Овидия, хотя они и уступают Гомеру в единстве построения действия, читать приятнее, ибо Овидий лучше знал правила строения фабулы. Гаррисон заменил «Илиаду» любимой и столь часто цитируемой миссис Аткинсон «Энеидой», видимо, чтобы подразнить ее, а возможно, он следует здесь за французским филологом Этьеном Фурмонтом, который, продолжив этот ученый спор, противопоставлял «Метаморфозам» не только «Илиаду», но и «Энеиду» (Fourmont Е. Examen pacifique de la guerelle de madame Dacier et de monsieur de la Motte sur Homer. P. 1716. Vol. 1. P. 94).

303

…довольно, пора замолчать (лат.).

Гораций. Сатиры, I, 1, 121; в переводе М. Дмитриева – строка 120. Этой же фразой из Горация Филдинг завершил и последний очерк своего Ковент-Гарденского журнала», № 72 от 25 ноября 1752 г.

304

Бентли Ричард (1662–1742) – известный английский филолог и критик, ректор Тринити-кол-леджа в Кембридже, участник дискуссии «о старых и новых книгах», в которой он со свойственным ему пылом отстаивал (в отличие от Свифта, например) превосходство современных писателей над древними; был издателем многих произведений античных авторов, которых он редактировал, предлагая подчас свои варианты отдельных мест, далеко не всегда достаточно убедительные, как, например, в том случае, который приводит доктор Гаррисон. Так, в своем издании Горация Бентли доказывал, что в первой эпистоле второй книги Посланий необходимо в строке 5-й читать не Ingentia Facta (могущественные деяния), a Ingentia fata. Однако это прочтение не утвердилось в издательской практике, и поэтому прав автор краткой заметки, подписанной инициалами Т.С.С. и опубликованной в Notes and querries…, vol. CLXXXVI, January-June 1944, Oxford University press, 20 may 1944, p. 245, который считает, что Филдинг предъявляет к читателям, а доктор Гаррисон – к учености миссис Аткинсон непомерное требование: не называя автора этих строк и ссылаясь на непринятый издателями Горация вариант, пытается таким способом посрамить претендующую на ученость героиню.

305

Могущественной судьбой (лат.).

306

Изменчива и ненадежна

Женщина (лат.)

Вергилий. Энеида, IV, 569–570; пер. С. Ошерова.

307

Итон – прославленная аристократическая школа, в которой Филдинг учился с 1719 по 1924 г. и где «с истинно спартанским мужеством приносил я в жертву кровь мою на березовый твой алтарь» («История Тома Джонса, найденыша», XII, 1).

308

Это справедливо, поскольку поэт работал над отдельными эпизодами «Энеиды» и не успел полностью свести их воедино, завершив связующие переходы, и устранить некоторую их несогласованность; вот почему, умирая, поэт завещал ее уничтожить, однако этому воспротивился сам Октавиан Август.

309

В первом издании романа вместо слова «животное» стояло слово «вещь» (thing), как и в переводе «Энеиды» Драйдена (VI, 820).

310

Формирования вооруженных горожан, которые при чрезвычайных обстоятельствах должны были дополнять регулярные войска.

311

Одна из главных улиц лондонского Сити, месторасположение лавок и контор богатых буржуа, которые никак не относились к светскому Лондону, расположенному в западной части города (аристократический Уэст-энд) и в Вестминстере.

312

Формулировка, которой начинается текст английского молитвенника и которой во время утреннего и вечернего богослужения начиналось чтение библейских текстов.

313

Исход, XX, 14; Второзаконие, V, 18.

314

Матф., V, 27–28.

315

Олд Бейли – старинный центральный уголовный суд в Лондоне.

316

Речь явно идет о «матушке» Дженни Дуглас (ум. 1761) – см. примеч. 1,51; в 40-е годы приобрела репутацию повелительницы всех потаскух Ковент-Гардена, однако на старости лет раскаялась.

317

Видимо, имеется в виду тот эпизод «Илиады», когда один вид греческого героя Ахилла, потрясенного известием о гибели своего друга Патрокла, и его горестные вопли устрашили троянцев и заставили их отступить (XVIII, 203–231).

318

Иосиф – младший из одиннадцати сыновей библейского патриарха Иакова, традиционный пример чистого юноши. Проданный в рабство братьями, стал предметом любовных домогательств жены своего хозяина Потифара, начальника телохранителей фараона, от которой в смятении бежал (Быт. XXXIX, 1-20). Филдинг использовал этот сюжет в комическом плане в своем романе «История Джозефа Эндрюса…», герой которого – добродетельный слуга, носящий то же самое имя (Джозеф – Иосиф), становится объектом вожделений своей хозяйки.

319

Следующий далее диалог Амелии и Бута, испытывающего ревность и допрашивающего жену, представляет явную параллель к сцене Отелло и Дездемоны в трагедии Шекспира (III, 3, 279 и далее); почти текстуальное совпадение вопроса Бута: «Кто этот джентльмен, с которым вы беседовали, когда я к вам подошел»? – с вопросом Отелло (III, 3, 35 и далее), как и фраза: «Бог свидетель, как бы я хотел, чтобы вы не ходили на этот маскарад», – еще более обнаруживают, что Филдинг добивался возникновения у читателей соответствующих аналогий.

320

Здесь герой Филдинга, видимо, имеет в виду работу Ньютона «Optics» (1704); сходную фразу можно найти и в «Истории Тома Джонса…» (VI, 1).

321

Как указывает в своем комментарии Боуэрс, мнение Гаррисона совпадает с точкой зрения Джона Брауна (1715–1766), опубликовавшего как раз во время работы Филдинга над «Амелией» памфлет «Эссе по поводу Характеристик (Essay on the Characteristics. L., 1751), направленный против суждений английского философа и моралиста Энтони Шафтсбери (1671–1713). В своих работах «Письмо касательно энтузиазма», «Опыт о свободе остроумия и юмора» (1709) и особенно в работе «Характеристики людей, нравов, людей и времени» (1711) Шафтсбери провозгласил, что осмеяние – самый верный способ испытания истины, в том числе и религиозной, чем, по мнению Брауна, стимулировал распространение вольнодумства. Филдинг, как и его герой доктор Гаррисон, объявлял в своем «Ковент-Гарденском журнале», № 10 от 4 февраля 1752 г., что охотно передал бы сочинения Аристофана и Рабле палачу для предания их огню, поскольку «умысел авторов очевидно состоял в том, чтобы сжить со свету умеренность, скромность, достоинство, добродетель и религию».

322

Ферсит – рядовой воин греческого войска, осаждавшего Трою; изображен Гомером в «Илиаде» как наглый вития, не испытывающий никакого почтения к знатным греческим полководцам и публично их поносящий (II, 213-16).

323

Это место перефразировано у Поупа следующим образом:

Ни совести не зная, ни стыда,

Бранить и укорять готов всегда,

Храбрец лишь в оскорбленьях и хуле,

Иной услады он не знает на земле

(примеч. Г. Филдинга).

Филдинг неслучайно воспользовался словом «перефразировано», потому что описание Ферсита дано у Гомера ощутимо иначе и по смыслу и метрически: гекзаметр заменен у Поупа рифмующимися двустишиями, написанными так называемым героическим размером – пятистопным ямбом. Вот как эти строки переведены Н. Гнедичем:

Только Терсит меж безмолвными каркал один, празднословный;

В мыслях вращая всегда непристойные дерзкие речи,

Вечно искал он царей оскорблять, презирая пристойность,

Все позволяя себе, что казалось смешно для народа.

(Илиада, И, 213–216);

в переводе Поупа это строки 257–260.

324

Во всем войске не было другого такого негодяя (др. – греч.).

325

Что дерзко тщится вызвать пошлый смех

И бранью злобною снискать успех. —

Фрэнсис (примеч. Г. Филдинга).

В латинском оригинале здесь цитируется Сатира Горация (1,4, 82–83); однако Филдинг цитирует эти строки в переводе Филиппа Фрэнсиса (1708–1772), чьи переводы Горация в 4-х томах были опубликованы в 1746–1747 гг., и в его переводе это, соответственно, строки 107–108. В русском переводе М. Дмитриева эти строки переданы так:

кто слышит о друге

Злые слова и не хочет промолвить ни слова в защиту;

Тот, кто для славы забавника выдумать рад небылицу.

326

Римлянин! Вот кто опасен, кто черен! Его берегися! (лат.).

Там же, строка 85.

327

Как уже указывалось выше, греческие тексты печатались обычно с параллельным латинском переводом.

328

Андромаха – жена Гектора; не застав ее дома и возвращаясь на поле битвы, он увидел Андромаху, идущую от ворот Трои с ребенком на груди после тщетной попытки разыскать мужа; далее доктор цитирует «Илиаду» (VI, 490–492); пер. Н. Гнедича.

329

Но возвращайся домой и займися своими делами —

Пряжей, тканьем, наблюдай за служанками, чтобы прилежно

Дело свое исполни (др.-греч.).

330

Гипподамия – героиня с таким именем фигурирует в различных греческих мифах. Здесь, видимо, речь идет о сестре троянского героя Энея и дочери Анхиза, Гомер упоминает о ней в песне XIII, строки 431–433; Гипподамия стала женой Алкафоя.

331

Ювенал (ок. 60 г. – ок. 127 г.) – римский поэт-сатирик; доктор несомненно имеет в виду его VI сатиру, направленную против римлянок, их нравов, причуд и распущенности; среди прочего Ювенал смеется над теми из них, кто притязает на знание греческого языка; поэтому слова доктора о том, что Ювенал «вознаградил» ученых женщин – саркастическая реплика по адресу миссис Аткинсон (Ювенал, VI, 434–456).

332

«Илиада», VI, 490–492.

333

полемос (πόλεμος – др. – греч.) – брань, война.

334

Одно из распространенных в тогдашней Европе мифических представлений о верованиях и обычаях турок; об этом уже упоминается в комедии Фаркера «Уловка щеголя» (IV, 5); кузина Филдинга Мэри Уортли Монтегю, одна из образованнейших женщин своего времени, писала во время своего путешествия в Константинополь, что это примитивное представление; на самом деле турки считают, что души женщин не столь возвышенны и потому не могут быть допущены в рай, предназначенный для мужчин, но и для всех хороших женщин тоже припасено счастливое место, где им предстоит пребывать в вечном блаженстве (см.: Montegue M.W. Complete letters / Ed. R. Halsband, Oxford, 1965. Vol. 1. P. 363).

335

В оригинале неточная цитата из трагедии «Отелло» (IV, 2, 56; пер. Б. Пастернака).

336

Хотспер – персонаж драматической хроники Шекспира «Генрих IV», самолюбивый, вспыльчивый и драчливый феодал, чем он, видимо, и пришелся особенно по душе не в меру ревнующему о своей чести Бату, который неточно цитирует реплику Хотспера («Генрих IV», ч. I, д. 1, сц. 3). Вот последующие строки, которые Бат не может вспомнить:

Где лот не достигает дна, – и честь —

Утопленницу, вытащить за кудри;

И должен тот, кто спас ее из бездны,

Впредь нераздельно ею обладать.

Не потерплю соперников по чести!

(пер. Е. Бируковой)

337

Мэл – модное в то время место для прогулок в Сент-Джеймском Парке.

338

Оплошность Филдинга, забывшего, что его герой совсем недавно играл в тюрьме в карты с Робинсоном и проиграл ему все свои деньги (1,5), а несколько дней тому назад проиграл 5 гиней на светском рауте.

339

Гроувенор-сквер – самое фешенебельное место в Вестэнде.

340

Перу драматурга, кроме уже упоминавшейся комедии «Уловка щеголя», принадлежат еще пьесы: «Любовь и бутылка» (1699), «Верные супруги» (1699), «Близнецы-соперники» (1702), «Офицер-вербовщик» (1706) и др.

341

Джозеф Аддисон, размышляя в журнале «Зритель» (№ 62,11 мая 1711) об отличии истинного остроумия от ложного, писал следующее: «Когда поэт говорит нам, что грудь его возлюбленной бела, как снег, то в таком сравнении нет юмора, но когда он добавляет со вздохом, что она при этом и так же холодна, тогда это становится остроумным».

342

Начиная с этой реплики, диалог героев явно напоминает диалог Отелло и Дездемоны (IV, 2, 38–40 и далее).

343

Здесь имеются в виду слова Фальстафа, опустившегося, потерявшего всякие подобающие рыцарю-дворянину нравственные устои, паразитирующего на чужих пороках (характерно, что его слова импонируют именно Тренту): «Может ли честь приставить новую ногу? Нет. А руку? Не может. А уврачевать рану? Тоже нет. Значит честь не хирург? Нет» («Генрих IV», часть 1,1; пер. Б. Пастернака).

344

Всякий порок достигает своего предела (лат.)

Возможно, искаженная цитата из Ювенала (Сатиры, I, 149), где эта строка выглядит так: omne in praecipit vitaum stetit; она трудно поддается истолкованию и в переводе Д. Недовича и Ф. Петровского выглядит так: «Всякий порок до предела дошел…». См.: Римская сатира. М., 1957. С. 172.

345

Согласно постановлению парламента 1714 г. проценты на одолженные деньги не должны были превышать 5 процентов в год, и превышение этой суммы каралось по закону, однако ростовщики постоянно его нарушали и избегали наказания.

346

Правительство годами не выплачивало жалованье морякам и пенсии вдовам погибших на войне матросов, о чем не раз писали в 1750–1751 гг. английские газеты.

347

Джон Черчилль (1650–1722), первый герцогМальборо, командовал английскими войсками в войне за Испанское наследство (1702–1711) против Людовика XIV. Филдинг им восхищался и написал в защиту его вдовы Сары памфлет «A Full vindication of Dutchess Dowager of Marlborough» (1742).

348

Изречение, почерпнутое Филдингом из комедии римского драматурга Теренция (ок. 195–159 гг. до н. э.) «Сам себя наказывающий». Однако смысл изречения в передаче Амелии не совсем соответствует оригиналу: Homo sum: humani nihil a me alienum puto: общепринят иной перевод: я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Филдинг цитирует это знаменитое изречение и в «Истории Тома Джонса…» (XV, 8), и в «Ковент-Гарденском журнале», № 16 от 25 февраля 1752 г.

349

Вот что написал по этому поводу Филдинг в «Ковент-Гарденском журнале» № 2 от 7 января 1752 г.: «Когда наши вельможи обладают властью, с каким благородством и беспристрастностью осыпают они своими милостями других. Дабы избежать малейшего подозрения в предвзятости, они заполняют обычно вакантные должности такими личностями, которых чрезвычайно трудно представить себе как предмет особого расположения или благосклонности; более того, щедрость этих сановных людей распространяется так далеко, что они нередко раздают весьма важные должности своим лакеям».

350

к такой же должности (лат.).

351

Как отмечает в своем комментарии Фр. Боуэрс, хотя циничному взгляду вельможи, согласно которому в развращенном и безнравственном обществе ни одно правительство не может удержаться, не прибегая к таким же безнравственным методам, здесь противостоит как будто совпадающее с позицией самого автора мнение доктора Гаррисона, однако сам Филдинг незадолго перед тем в «Диалоге между джентльменом… и честным олдерменом» (1747) писал, что отрицать развращенность английских общественных нравов означало бы не считаться не только с истиной, но и с тем, что общеизвестно. Однако тут же Филдинг достаточно прагматически замечает: «Конечно, эта политическая истина покажется дерзкой, но определенная степень продажности всегда сопровождала и всегда будет сопровождать богатую и процветающую нацию».

352

Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.), римский историк, в своем главном труде «История Рима» писал, в частности, что Капуя пала в 211 г. до н. э. после того, как знать покинула государство, отказавшись собраться в сенате, что и привело к переходу власти в руки недостойного правителя Сеппия Лезия (XXVI, XII, 8). Капуя была в то время римской провинцией, перешедшей в 216 г. во время второй Пунической войны на сторону Ганнибала, а в 211 г. вновь отвоеванной римлянами.

353

Кромвель Оливер (1599–1658) – английский государственный деятель, лидер Английской буржуазной революции середины XVII в., провозглашенный в 1653 г. своими сторонниками лордом-протектором Англии. Филдинг, прежде не одобрявший деспотизм Кромвеля (журнал «Борец» от 6 декабря 1739 г.), затем переменил мнение о нем к лучшему, возможно, под влиянием ряда журнальных статей тех лет, где в противовес правительству Пелэма, широко прибегавшему к подкупу и назначавшему за деньги людей недостойных, политика Кромвеля, содействовавшая величию Англии, и его умение привлекать людей достойных всячески ставились в пример («Вестминстерский журнал» от 11 марта 1749 г.; журнал «Пчела», № XI от 1750 г. и др.).

354

Филдинг имеет здесь в виду Джорджа Доддингтона (1691–1762) и далее цитирует строки из его «Эпистолы достопочтенному сэру Роберту Уолполу» (1726), бывшему в то время главой правительства вигов. Такую оценку Доддингтона нельзя не признать крайне преувеличенной. Будучи политическим деятелем весьма неустойчивых взглядов, он не раз менял свою политическую ориентацию: начав свою карьеру в качестве пылкого приверженца Уолпола (на выгодной должности в казначействе), одного из самых продажных и циничных премьер-министров в истории Англии, он затем перешел под крыло принца Уэльского и, естественно, стал поносить Уолпола за беспринципность, хотя принадлежал к его лагерю 17 лет и приобрел тем немало выгод; покинув затем лагерь принца Уэльского, он принял пост в кабинете Пелэма, мало чем отличавшегося от Уолпола, но в 1749 г. Доддингтон вновь перешел в лагерь принца Уэльского, пообещавшего ему за это в будущем, когда он станет королем, титул пэра и пост государственного секретаря. Вот тогда-то Доддингтон стал всячески изобличать продажность Пелэма и его прихвостней, причем не столько своим пером, сколько пером часто писавшего за него некоего Джеймса Ральфа, которого Филдинг еще прежде привлекал к сотрудничеству в своем журнале «Борец» (1739–1741). Как отмечают исследователи, некоторые обвинения и аргументы доктора Гаррисона явно совпадают с разоблачительными доводами в писаниях Доддингтона-Ральфа в 1750 г. В своем «Послании к вельможному лицу» Доддингтон призывает для блага Англии назначать на должности лишь тех, кто обладает истинными заслугами. Филдинг не раз отзывался о нем комплиментарно; в частности, в «Истории Тома Джонса…» (XI, 9) он отмечает, с каким вкусом было обставлено поместье Доддингтона Истберри в Эссексе, хотя в действительности оно отличалось безвкусной пышностью.

355

В уже упоминавшемся «Диалоге между джентльменом… и честным олдерменом «Филдинг занимал не столь категорическую позицию и в отличие от своего персонажа выражал мысль, будто кабинет Пелэма невольно принужден был прибегать к подкупу, чтобы расстроить планы оппозиции, и продолжал: «…я искренне считаю, что каждый честный беспристрастный человек признает, что подкуп в какой-то степени необходимость не только для того, чтобы сохранить короля на его троне, но также религию и свободу нации, которые пытаются разрушить самой грязной подкупностью» (см.: Fielding H. On true greatness // Fielding's works. L., 1872. Vol. 11. P. 99–110).

356

В оригинале не совсем точная цитата из «Макбета» Шекспира» (III, 2, 55); пер. Ю. Корнеева.

357

Авгий – герой древнегреческой мифологии, конюшни которого очистил богатырь Геракл, осуществив тем самым один из своих двенадцати подвигов.

358

Иными словами, содержавшая там дом свиданий.

359

Такие школы, существовавшие на добровольные пожертвования, были открыты в 1699 г. Обществом содействия христианскому образованию и предназначались для детей бедняков.

360

Насильственное рекрутирование в морской флот существовало в Англии на протяжении ряда веков и было широко распространено в XVIII в. В романе «Истории Тома Джонса…» леди Белластон предлагает лорду Фелламару прибегнуть к этому средству, чтобы избавиться от своего соперника – Тома Джонса (XVI, 8).

361

Хотя согласно принятому при Георге II указу (действовавшему до 1832 г.) подлог был причислен к особо тяжким преступлениям, он был весьма в то время распространен.

362

В своем «Исследовании о причинах… недавнего роста грабежей» Филдинг писал, что один весьма ученый судья согласился с его собственным мнением, что чет такой отрасли законодательства, «которая была бы более громоздкой, более путанной и, я бы сказал, более абсурдной, нежели закон о свидетелях, как он ныне выглядит» (IX, Р. 116).

363

Суд общего права (или иначе общих тяжб) – гражданский суд, который основывался на обычном праве и судебных прецедентах (ибо в Англии и по сей день нет кодекса законов), чем и пользовались судейские, необычайно запутав, усложнив и монополизировав судопроизводство.

364

Подобная практика была в то время весьма распространена, и Филдинг говорит об этом устами своего персонажа мистера Модерна в комедии «Современный муж», в романе «История Тома Джонса…» (XII, 12) и в «Джонатане Уайльде Великом» (II, 1; III, 10).

365

Семела – героиня древнегреческого мифа, царская дочь, предмет страсти самого повелителя богов Зевса (Юпитера), являвшегося к ней под покровом ночи; подстрекаемая завистливыми сестрами, не верившими ее рассказам, она уговорила Зевса явиться к ней в полном божественном облачении – с громами и молниями, от которых загорелся дворец и Семела погибла в муках.

366

Т. е. охотничьей собаке – пойнтеру или сеттеру, используемым для обнаружения дичи.

367

Согласно принятому в 1710 г. при королеве Анне Закону об азартных играх (9 статут 14) расписка, выданная проигравшим и удостоверяющая сумму долга, считалась недействительной; чтобы обойти этот закон, выигравший продавал ее третьему лицу, которое уже могло предъявить ее ко взысканию. Это довольно широко практиковалось (предполагалось, что предъявитель не знал о характере долга) до 1741 г., когда впервые в таком иске было отказано и возник соответствующий прецедент.

368

Согласно тогдашнему законодательству вору действительно грозила виселица, если стоимость украденных вещей составляла шиллинг или более; однако суды зачастую предпочитали оценить украденное на сумму менее двенадцати пенсов, что освобождало от смертной казни.

369

Мысль о необходимости различать преступников, видимо, очень занимала Филдинга, недаром он дважды возвращался к этому в своем «Исследовании о причинах…» в разделе VIII и X, который он назвал «О поощрении, оказываемом грабителям частыми помилованиями».

370

В XVIII в. на этой улице, расположенной в приходе Сент-Джайлз, находились многочисленные лавки старьевщиков и продавцов ношеной одежды, а также ростовщиков, принимавших вещи под залог.

371

Мирмидоняне – название ахейского племени из Фессалии (Сев. Греция); участвовали, как повествуется в «Илиаде», в троянской войне под началом Ахилла; в данном случае употреблено Филдингом в ироническом смысле для обозначения толпы, бежавшей за Бутом.

372

Рынок, на котором продавалось совсем уж изношенное и более дешевое старье, нежели на Монмут-стрит; находился на Розмери-лейн близ лондонского Тауэра.

373

Для того, чтобы скупщики краденых вещей (этим занимались преимущественно ростовщики) были признаны соучастниками, необходимо было доказать, что они знали, что вещи украдены; если же вор был оправдан, то, разумеется, и скупщика нельзя было привлечь, как в данном случае. Филдинг считал скупщиков негодяями, которые, подобно другим паразитам, жиреют, высасывая кровь бедняков; он требовал искоренить эту практику, и в 1752 г., не без его влияния, был принят соответствующий закон (см.: Исследование о причинах…, V).

374

Действительно, согласно уже упоминавшемуся закону (12, королевы Анны, статут 7), если украденные вещи стоили меньше шиллинга, такой проступок квалифицировался лишь как злоупотребление доверием.

375

Филдинг иронически уподобляет возможности получения Бутом должности с весьма проблематичной возможностью вытащить выигрышный билет в популярных тогда государственных лотереях, проводившихся ежегодно начиная с 1694 по 1826 г. по специальному постановлению парламента с целью сбора средств на общественные нужды (например строительство Вестминстерского моста или учреждение Британского музея). Одна из комедий Филдинга так и называется «Лотерея» (1732); см. об этом же в «Истории Тома Джонса…» (II, 1).

376

Бейль Пьер (1647–1706) – философ, автор «Исторического и критического словаря» (1697–1702). Пассаж, на который ссылается доктор Гаррисон, находится в статье о герцоге Гизе; в английском издании, которым мог воспользоваться Филдинг, см.: Bayle P. A general Dictionary, historical and critical. L., 1734–1741. Vol. 5. P. 643.

377

Герой Филдинга, видимо, имеет в виду строки 426–441 из III песни «Илиады». В «Истории Тома Джонса…» Филдинг тоже указывает, что упреки Париса в трусости служат подтверждением мыслей Бейля о женском тщеславии (IV, 13).

378

См.: Илиада, VI, 405-39.

379

См.: Вергилий. Энеида, IV, 1, где Дидона признается, что полюбила Энея за доблесть.

380

См. примеч. 14 к кн. VI; трудно сказать, какие именно проповеди читал Бут; в библиотеке Филдинга имелось более позднее двухтомное издание сочинений Барроу (1741), где во втором томе содержалось 34 проповеди.

381

Самозащита (лат.), правильно – se defendendo.

382

Брутон Джон (1705–1789) считался основателем бокса в Англии и более двадцати лет неизменно выходил победителем, однако в апреле 1750 г. в присутствии многочисленных зрителей был крепко избит Джоном Слэком, мясником из Нориджа.

383

В поздние годы жизни Филдинг, видимо, основываясь на собственном опыте судьи, узнал, какой скорой и нередко жестокой на расправу бывает толпа, как, например, в истории с казнью Босаверна Пенлеца в 1749 г., делу которого Филдинг посвятил специальный памфлет. A true state of the case of Bosavern Penlez (см. статью «Последний роман Генри Филдинга» в наст. изд.), может быть, поэтому в одном из самых важных очерков «Ковент-Гарденского журнала», № 47,49 от 13 и 20 июня 1752 г., говоря о существовании в Англии четвертого сословия, Филдинг называет его Mobility, образовав его от слова Mob – толпа, но в таком варианте, что оно напоминает название другого английского сословия – Nobility – знать, Филдинг пишет, что если чернь уже давным-давно не уничтожила все другие общественные сословия, то только вследствие боязни закона и армии.

384

Это действительно предписывалось законом, а подлог был объявлен уголовным преступлением согласно закону, принятому в 1729 г.

385

По свидетельству современников стихийные бунты на улицах Лондона мгновенно собирали тысячные толпы, в которых немалую роль играли преступные и деклассированные элементы, об этом сам Филдинг пишет в памфлете о деле Пенлеца и в письме к герцогу Бедфордскому от 3 июля 1749 г.

386

Фредсон Боуэрс в своем исследовании временных рамок романа указывает, что события в этой главе происходят на второй неделе июля, а Бут проиграл деньги Робинсону 2 апреля (1,4).

387

Действительно, согласно тогдашнему английскому законодательству любые похищенные документы, касающиеся, например, передачи по наследству земельного участка или какого-нибудь иного вида недвижимости, которую невозможно украсть в прямом смысле слова, нельзя квалифицировать как воровство.

388

Онирополос – у древних греков толкователь снов.

389

В своем послании к Пизонам («Поэтическое искусство») он пишет:

Книга, в которой, как будто в горячечном сне, возникают

Странные образы (7–8).

390

их ниспосылает людям Юпитер – ибо и сны от Зевеса (Илиада, I, 63), пер H. Минского.

391

Если теперь совершить Олимпийский Зевес не рассудит.

Поздно, но он совершит, – и трояне великою платой,

Женами их и детьми, и своими главами заплатят.

Илиада, IV, 160–162.

392

Это прославленное издание, предпринятое по указанию французского короля Людовика XIV «для пользы дофина» (т. е. наследника французского престола), называлось так, поскольку на каждом томе эти слова были напечатаны на латыни musum seremssimi Delphini (отсюда и закрепилось за этим изданием название Дельфин); оно включало в себя исключительно латинских авторов, поэтому высказанное миссис Аткинсон желание прочесть в этом издании Гомера – греческого писателя – является грубейшей оплошностью со стороны этой ученой дамы. Следующее вслед за тем пожелание доктора, чтобы Амелия прочла в этом издании греческого философа Аристотеля или христианских богословов, – это закамуфлированное издевательство над той же миссис Аткинсон.

393

сей опус имеет пояснение (лат.).

394

Турн, по воле своей быстротечное время дарует

То, что тебе обещать не дерзнул бы никто из бессмертных.

Вергилий. Энеида. IX 6–7. Эти же строки приведены на языке оригинала в романе «История приключений Джозефа Эндруса «(II, 15).

395

Пул – морской порт в Досетшире (юго-восточная Англия).

396

Глава II из кн. V приводится по тексту первого издания «Амелии». Редактируя роман для второго издания, Филдинг изъял эту главу, и в этой редакции роман перепечатывался обычно впоследствии. В связи с изъятием этой главы Филдинг внес некоторые незначительные изменения в последующие главы, чтобы восполнить пробел в повествовании.

397

Вся эта хвалебная глава посвящена если не шарлатану, то во всяком случае врачу чрезвычайно сомнительной репутации – Томасу Томпсону, которого поносил и разоблачал весь лондонский медицинский факультет (вражда между ним и прочими, не входившими в него лекарями, продолжалась в XVIII в. десятилетиями). Главным средством излечения Томпсон избрал слабительное; им он лечил умиравшего поэта Александра Поупа, а в 1749 г. и самого Филдинга, у которого была тогда лихорадка и приступ подагры; а упоминающийся в главе пациент, в смерти которого Томпсон будто бы был повинен – некий Уинништон.

398

только раз в три часа (лат.).

399

Размеры статьи не позволяют нам подробно остановиться на предшествующих этапах жизни и творчества Филдинга, однако в отличие от интересующего нас последнего периода они не раз освещались в предисловиях к изданиям других романов писателя, а также специально посвященных ему работах: см. Мокульский С.С. Генри Филдинг – великий английский просветитель // Филдинг Г. Избранные произведения: В 2 т. М., 1954. Т. 1; Елистратова АЛ. Филдинг. М., 1954; Алексеев М.П. Сатирический театр Филдинга // Алексеев М.П. Из истории английской литературы. М.; Л., 1960; Кагарлицкий Ю.И. Великий роман и его создатель // История Тома Джонса, найденыша. М., 1973 (Б-ка всемир. лит.); Харитонов В. Разный Филдинг // Филдинг Г. Избранные произведения. М., 1989; Соколянский М.Г. Творчество Генри Филдинга. Киев, 1975; Роджерс П. Генри Филдинг: Биография. М., 1984; и др.; кроме того, см. «Основные даты жизни и творчества Г. Филдинга» в наст. изд.

400

Этот вопрос и по сей день служит предметом дискуссий. Автор 3-томной монографии о Филдинге У. Кросс (Gross W.L. The history of Henry Fielding. Vol. 1–3. New Haven: Yale university Press, 1918. Vol. 2. P. 312) утверждает, что Филдинг, без всякого сомнения, приступил к работе над романом только после публикации памфлета «Исследование о причинах недавнего роста грабежей…», т. е. после января 1750 г. и, следовательно, написал его менее чем за год; той же версии придерживается и автор насыщенной многообразным фактическим материалом двухтомной монографии Ф. Дадден (Dudden F.H. Henry Fielding: Works and times. Vol. 1–2. Oxford: Clarendon press, 1951. T. 2. P. 798). Однако в предисловии Фредсона Боуэрса (Bowers F. General introduction. P. XLI) к первому научному изданию текста романа, послужившему основой и для нашего издания (Fielding H. Amelia / Ed. by M.C. Battestin. Middletown (Connec): Wesleyan university press, 1984), приводится ряд соображений, в силу которых начало работы над романом следует отнести самое позднее к осени 1749 г. Приведем хотя бы два из них: во 2-й главе романа (кн. I) упоминается «прославленный автор трех писем», под которым Филдинг имеет в виду Болинброка, чьи «Письма о духе патриотизма…» были напечатаны 2 мая 1749 г., а в главе четвертой той же книги Филдинг дает собственный комментарий к осуждаемой им практике, благодаря которой лжесвидетели препятствовали возбуждению судебного преследования с помощью certiorary (см. примеч. I, 21 наст, изд.), и поскольку такая практика была запрещена парламентом в марте 1750 г., то, следовательно, работа над романом была начата после вышеназванной публикации Болинброка и до постановления парламента, т. е. после весны 1749 г. и до весны 1750 г. (остальные аргументы Боуэрса не представляются нам столь же убедительными).

401

Имеется в виду суд графства Мидлсекс, на очередной сессии которого Филдинг председательствовал и которому он адресовал свое обращение: A charge, delivered to the Grand Jury at the sessions of the Peace…, by H. Fielding, esq. L., 1749; The complete works of H. Fielding / Ed. by W.E. Henley. Vol. 1– 16. L.; N.Y., 1967–1970. Vol. 8. P. 195 (далее – Henley W.).

402

Приводим полное английское название: An Enquiry into the causes of the late increase of Robbers etc. with some proposals for remedying this growing Evil. In which the present reigning vices are impartially exposed, and the laws that relate to the provision for the poor, and to the punisment of Felons are largely and freely examined (см.: Henley W. Vol. 8. P. 7).

403

К упомянутым публикациям следует присовокупить еще, одну осуществленную Филдингом в 1749 г. в очень распространенном и любимом тогдашней публикой (впрочем, только ли тогдашней?) жанре биографии какого-нибудь особенно отличившегося преступника или отчета об обстоятельствах особенно нашумевшего преступления и судебного разбирательства, – речь идет о брошюре ценой в один шиллинг «Правдивое изложение дела Босаверна Пенлеца, казненного в связи с недавними беспорядками на Сгрэнде…» (A true state… См.: Henley W. Vol. 8). Филдинг преследовал в данном случае не только литературные или коммерческие цели – он хотел оправдать свои действия в этом деле в качестве судьи, а заодно и рассмотреть эффективность существующего на сей счет законодательства.

404

Такое же впечатление инородной, не совсем органичной вставки производит и уже упоминавшаяся 5-я глава кн. VIII, посвященная делам литературным. В тюрьме, при обстоятельствах, скажем прямо, не слишком подходящих, младший пехотный офицер Бут обнаруживает среди прочего удивительную для человека его профессии осведомленность в вопросе о качестве существующих английских переводов Лукиана и сравнительных достоинствах латинских и французских переводов того же автора. Но тут ларчик, как говорится, открывался просто: Филдинг собирался в это время предпринять издание нового английского перевода Лукиана и хотел таким способом заронить в сознание читателя мысль, что такой перевод совершенно необходим.

405

См.: Bowers F. General introduction // Fielding H. Amelia / Ed. by M.C. Battestin. P. XXXVII.

406

Fielding H. On true greatness // Fielding's works. L., 1872. Vol. 11. P. 99–110.

407

Cross W.L. Op. cit Vol. 2. P. 310.

408

См.: Fielding H. The Covent-Garden journal by sir Alexander Drawcansir… / Ed. by G.E. Jensen. New Haven, MDCCCCXV. Vol. 1–2.

409

Лучшей работой, посвященной анализу социальных памфлетов Филдинга, является, на наш взгляд, исследование: Zirker M Я. Fielding's social pamphlets. Burkeley; Los Angeles, 1966.

410

Bowers F. Op. cit. P. XV–XVI.

411

Fielding H The journal of a voyage to Lisbon // From fact to fiction / Сост., предисл. и коммент. К. Атаровой. М.: Raduga publishers, 1987. Р. 173.

412

Все эти материалы опубликованы в кн.: Fielding H. The critical heritage / Ed. by R. Paulson Th. Lockwood. L.; N.Y., 1969.

413

Cross W.L. Op. cit. Vol. 2. P. 341.

414

Fielding H. The critical heritage. P. 438.

415

Цит. по: Fielding H. A critical antology / Ed. by C. Rawson. Harmondsworth, 1973. P. 176. (Запись сделана Дж. Босвеллом 12 апреля 1776 г.).

416

Ibid. P. 183.

417

Fielding H. The Covent-Garden journal by sir Alexander Drawcansis… Vol. 1. P. 145–146 (№ 2 от 7 января 1752 г.).

418

В оригинале здесь использовано слово – novel, а не – romance, и по английским литературным понятиям в этих словах заключено большое смысловое различие, ибо romance, что, собственно, и соответствует слову – роман, это повествование о необычайных приключениях, любовных историях, включающих поэтический и даже фантастический элемент, и такому жанровому обозначению соответствуют рыцарские романы и пародирующий их роман Сервантеса, в то время как словом – novel, не имеющим прямого аналога в русском языке, обозначаются прежде всего повествования бытовые, отражающие прозу жизни, т. е. реалистические в прямом смысле этого слова; именно к последним Смоллет относил и свои собственные произведения, и романы Филдинга.

419

Цит. по: Fielding H. The critical heritage. P. 403.

420

Подробности этой так называемой газетной войны и сведения об оппонентах Филдинга см.: Dudden F.H. Op. cit Vol. 2, ch. XXXII. P. 928–954.

421

Цит по H Fielding A critical antology P 72-74

422

Относительно оценок романа «Амелия» в письмах читателей-современников и особенно в переписке Ричардсона с его почитателями см Fielding H The critical heritage P 311–320, 334, 353, 396.

423

FieldingH.The Covent-Garden Journal by sir Alexander Drawcansir… Vol. 1. P. 178–180, 186–187.

424

О нем, а также о «Ковент-Гарденском журнале» и журналах д-ра С. Джонсона см. статью: Ингер A. Г. Из истории английской журналистики XVIII века: 50-е годы // Учен. зап. Читан, пед. ин-та. Вып. 9: Общественные и гуманитарные науки. Чита, 1963. С. 129–153.

425

В этой главе Амелия, напрасно прождав весь вечер возвращения Бута, садится ужинать одна; несмотря на свое горе, она угощается гренками с сыром, запивая их солодовым пивом. У ее колен играют дети, а рядом похрапывает в кресле миссис Аткинсон, хлебнувшая слишком большую порцию вишневой настойки. Раздается неистовый стук в дверь, от которого пытавшаяся встать миссис Аткинсон валится на пол; Амелия же по обыкновению своему едва не лишилась сознания, но во время подкрепилась пивом. В этот момент Аткинсон вводит шатающегося, едва стоящего на ногах Бута, которого сержант почему-то поддерживает одной вытянутой рукой, в то время как пальцами второй он зажимает свой нос. Амелия, бросившись к мужу, обнимает его и только тут обнаруживает, что он весь перепачкан зловонной жижей; на ее деликатный вопрос, не ушибся ли он где-нибудь ненароком, Бут рыгает ей в лицо; в довершение всего его кривой, напоминающий скрипичную кобылку римский нос (видимо, намек на форму носа самого Филдинга) оказывается рассечен на части, и Амелия, тоже утратившая прежде такую же «рукоятку» от своего лица, проникается к нему особым сочувствием по случаю их общей беды – отсутствию «хрюкала».

В дальнейшем выясняется, что, возвращаясь от милорда, Бут, мертвецки пьяный, наткнулся в темноте на оставленную золотарем посреди улицы бочку, о которую он и разбил себе нос и, угодив в которую, едва не захлебнулся. Придя в себя и разглядев эту сцену, миссис Аткинсон заливается лошадиным ржанием и комментирует происходящее латинскими цитатами из Овидия и Горация, вследствие чего обе дамы едва не вцепились друг другу в волосы, но сержант остудил свою благоверную, приложив к ее голове пластырь, после чего увел от греха подальше, в то время как Амелия уложила в постель кое-как отмытого Бута. Но каковы были благие последствия этого происшествия, читатель, если у него вообще есть хоть какое-то обоняние, пронюхает в следующей главе. См.: Н. Fielding. A critical antology. Op. cit. P. 127–130.

426

Цит по H Fielding The critical heritage. P. 394.

427

К этому следует прибавить, что сцены суда и тюремных нравов, поражающие достоверностью и жизненностью, контрастируют с куда более традиционным материалом во вставных рассказах, если можно так сказать, уже освоенных тогдашней литературой. Многое в истории Бута, например, кажется заимствованным из произведений другого рода и выглядит в контексте романа чужеродным и зачастую неубедительным. Так, насильно разлученный со своей возлюбленной Бут, не зная, как с ней увидеться, решает спрятаться в корзину, в которой местный виноторговец должен был доставить в дом, где жила Амелия, бутылки с вином. В этой корзине Бут проводит несколько часов, а затем совершает в ней же путешествие в деревенскую усадьбу, где его и обнаруживают. Такой эпизод естественней представить в какой-нибудь комедии интриги (в связи с этим невольно вспоминается шекспировский Фальстаф из «Виндзорских проказниц», спрятавшийся в корзине с грязным бельем). Удивительно и то, что эту затею герою подсказал самый почтенный и основательный герой романа, очень строгий в вопросах морали и поведения и не скупящийся на произносимые докторальным тоном поучения священник Гаррисон; он же и договорился на сей счет с упомянутым виноторговцем. Все это никак не вяжется с обликом священника, как он изображен в дальнейшем в романе. Перед нами явная литературная реминисценция, тем более очевидная и досадная, что этот эпизод соседствует с материалом, отличающимся беспощадной жизненной подлинностью.

Еще пример: рассказывая о событиях, имевших место несколько лет тому назад, Бут тут же в подтверждение своих слов достает из кармана полученные им тогда письма, которые, выходит, он все эти годы неизвестно зачем носил всегда с собой и которые чудесным образом сохранились (несмотря на то что кафтан Бута побывал только что в руках арестантов-уголовников).

428

Bowers F. Appendix 1 // Fielding H. Amelia / Ed. by M.C. Battestin. P. 535–539.

429

См.: Fielding H. The Covent-Garden Journal by sir Alexander Drawcansir…

430

См.: Соколянский М.Г. Указ. соч. С. 78.

431

Здесь и далее перевод А. Франковского.

432

Интересные хотя отнюдь не бесспорные соображения по этому поводу высказаны в кн.: Alter R. Fielding and the nature of the novel. Harvard university press, 1968. Ch. 5: Fielding's problem novel.

433

Не менее выразительно характеризуют и других персонажей их письма: каждое из них написано в совершенно иной манере, иной стилистике, лексике, изобличающих и характер, и воспитание, и степень образованности. Письма эти принадлежат к лучшим страницам романа; Филдинг показал себя в них не только учеником, но и достойным соперником мастера эпистолярного жанра – Ричардсона.

434

См. любопытные, хотя и не бесспорные наблюдения по этому поводу в кн. Varey S. Henry Fielding Cambridge Cambridge university press. 1986. P. 128.

435

«Впечатление неопределенности, которое остается после встречи миссис Беннет с ее бывшим совратителем, восхитительно. Филдинг поистине был мастером того, что может быть названо double entendre (двусмысленностью, двойственностью (фр.). – А.И.) характера, и он поражает нас тем, что оставляет в тени (и что едва ли известно самим персонажам), не меньше, чем неожиданными открытиями, которые делает в реальных чертах и деталях характера и которые, как вы убеждаетесь, были вам неизвестны». И общий вывод Хэзлита о романе таков: «Сами характеры, как в «Амелии», так и в «Джозефе Эндрусе» нисколько не уступают ни одному из тех, что изображены в «Томе Джонсе»… и являются шедеврами изображения (курсив наш. – А.И.). Все сцены в меблированных комнатах, описание маскарада и прочие в «Амелии» столь же занимательны, как и подобные сцены в «Томе Джонсе», и даже отличаются большей тонкостью и пониманием характеров. Из лекции У. Хэзлита об английских комических писателях, 1819, лекция VI; цит. по: Н. Fielding. A critical antology. P. 224–225.

436

Со временем такая манера чувствовать дошла и до наших палестин: именно таким представляется нам психологический склад хрупких и одухотворенных мечтательниц на рокотовских портретах, а A.C. Пушкин позднее и потому уже иронически навсегда запечатлел эту моду в известных строках своего романа: «Траги-нервических явлений, / Девичьих обмороков, слез / Давно терпеть не мог Евгений: / Довольно он их перенес» (гл. 5, XXXI).

437

Из письма к миссис Брукфилд от 15 августа 1848 г. Цит. по: Н. Fielding. A critical antology. P. 269.

438

Из очерка о Филдинге, опубликованном в «Таймсе» в сентябре 1840 г., цит. по: Ibid. P. 264.

439

Примечательно еще одно высказывание о романе Филдинга того же Уильяма Хэзлита: «Приведу один-два примера того, что мы понимаем под естественным интересом, который прививается к искусственным предметам, и о принципе, который, тем не менее сохраняет их раздельность. Тушеная баранина в «Амелии» Филдинга – вот один из таких примеров, который я мог бы упомянуть Тушеная баранина – предмет кухонного обихода, занимающий весьма скромное место на шкале искусства, далеко отстоящего от простых плодов природы; и все же мы считаем необходимым заметить, что этот скромный деликатес, который Амелия приготовила мужу на ужин, а потом так долго тщетно ждала его возвращения, – основа одного из наиболее естественных и волнующих происшествий в одной из самых естественных и волнующих книг на свете (курсив наш. – А И). Никакое описание самого пышного и роскошного пиршества не могло бы с ним сравниться. Об этой книге будут помнить, когда «Альманах для гурманов» и даже статьи о романе в «Эдинбургском обозрении» будут преданы забвению». Хэзлит У. Поуп, лорд Байрон и мистер Баулз, очерк впервые опубликован в июне 1821 г. в журнале «Лондон Мэгэзин». Цит. по: Ibid. P. 243.

440

Здесь и далее цитирую по изданию: Ouevres de m. Fielding, A Genève, 1781–1782. Vol. 1-14, в первых томах которого была опубликована «Амелия» под названием «Амелия Бут. Английская история», но имя переводчика, а также и автора предуведомления не указано.

441

Почти все пьесы Филдинга печатались обычно после представления на сцене в театральном варианте.

Content

Генри Филдинг
Амелия

Книга первая

Глава 1, содержащая вступление и прочее

Глава 2 Начало истории. Замечания касательно совершенства английского государственного устройства, а также рассказ о достопримечательном дознании, учиненном мировым судьей

Глава 3, содержащая описание тюрьмы

Глава 4, раскрывающая еще некоторые тюремные тайны

Глава 5, содержащая описание происшествий, приключившихся с мистером Бутом в тюрьме

Глава 6, содержащая рассказ о необычном поведении мисс Мэтьюз во время ее встречи с Бутом, а также некоторые попытки доказать с помощью доводов и авторитетных источников, что для женщины вполне возможно казаться такой, каковой она на самом деле не является

Глава 7, в которой мисс Мэтьюз начинает свой рассказ

Глава 8 Продолжение рассказа мисс Мэтьюз

Глава 9, в которой мисс Мэтьюз завершает свой рассказ

Глава 10 Застольная беседа в тюрьме, содержащая забавные рассуждения

Книга вторая

Глава 1, в которой капитан Бут начинает рассказывать свою историю

Глава 2, в которой мистер Бут продолжает свою историю В ней содержатся некоторые пассажи, могущие послужить своего рода оселком, с помощью которого молодая женщина может испытать сердце своего возлюбленного. Я посоветовал бы поэтому вменить каждому влюбленному в обязанность прочесть ее в присутствии своей дамы сердца и чтобы она во время чтения внимательно следила за проявлением его чувств

Глава 3 Продолжение рассказа мистера Бута. Еще об оселке

Глава 4 Продолжение истории мистера Бута. В этой главе читатель слегка познакомится с нравом очень достойного священника вкупе с некоторыми материями деликатного свойства

Глава 5, повествующая об удивительном непостоянстве Фортуны

Глава 6, содержащая много удивительных приключений

Глава 7 Продолжение истории Бута. Еще более удивительные приключения

Глава 8, в которой наши читатели, возможно, разойдутся во мнениях относительно поведения мистера Бута

Глава 9, содержащая сцену совсем в другом роде, нежели все предыдущие

Книга третья

Глава 1, в которой мистер Бут продолжает свой рассказ

Глава 2, содержащая сцену в трогательном духе

Глава 3, в которой мистер Бут отправляется в путешествие

Глава 4 Морская сцена

Глава 5 Прибытие Бута в Гибралтар и что с ним там приключилось

Глава 6, повествующая о предметах, которые кое-кому из читателей придутся по вкусу

Глава 7, в которой капитан, продолжая свой рассказ, останавливается на некоторых подробностях, которые, мы не сомневаемся, покажутся многим добродетельным людям неправдоподобными

Глава 8 Продолжение истории Бута

Глава 9, повествующая о материях из ряда вон выходящих

Глава 10, содержащая письмо весьма любопытного свойства

Глава 11, в которой мистер Бут рассказывает о своем возвращении в Англию

Глава 12, в которой мистер Бут завершает свой рассказ

Книга четвертая

Глава 1, содержащая материи весьма загадочного свойства

Глава 2, конец которой, как мы надеемся, понравится читателю больше, нежели начало

Глава 3, содержащая мудрые наблюдения автора и прочие материи

Глава 4, в которой Амелия предстает в отнюдь не неблагоприятном свете

Глава 5, содержащая панегирик невинности и прочие серьезные материи

Глава 6, свидетельствующая о том, как порой злоупотребляют словом любовь

Глава 7, повествующая о чрезвычайном и приятном происшествии

Глава 8, повествующая о самых различных материях

Глава 9, в которой Амелия отправляется вместе со своей приятельницей слушать ораторию

Книга пятая

Глава 1, в которой читателю предстоит встреча со старым знакомым

Глава 2, в которой Бут наносит визит великодушному лорду

Глава 3, в которой речь идет преимущественно о сержанте Аткинсоне

Глава 4, содержащая материи, не нуждающиеся ни в каких предисловиях

Глава 5, содержащая множество героических материй

Глава 6, в которой читателя ожидают материи, заслуживающие того, чтобы над ними поразмыслить

Глава 7, содержащая различные материи

Глава 8 Героическое поведение полковника Бота

Глава 9, завершающая пятую книгу

Книга шестая

Глава 1 Панегирик красоте и прочие серьезные материи

Глава 2, которая, как мы смеем думать, не покажется неправдоподобной всем читателям, состоящим в браке

Глава 3, в которой наше повествование возвращается несколько вспять

Глава 4, повествующая об одном из ряда вон выходящем происшествии

Глава 5, содержащая материи не столь уж неправдоподобные

Глава 6 Сцена, в которой поведение Амелии, возможно, покажется иным дамам совершенно необычным

Глава 7, в которой содержится немало поучительного

Глава 8, повествующая о необъяснимом поведении миссис Эллисон

Глава 9, рассказывающая о чрезвычайно странном происшествии

Книга седьмая Глава 1 и притом весьма краткая, а посему не требующая никакого предисловия

Глава 2 Начало истории миссис Беннет

Глава 3 Продолжение истории миссис Беннет

Глава 4 Продолжение истории миссис Беннет

Глава 5 Продолжение истории миссис Беннет

Глава 6 Продолжение истории миссис Беннет

Глава 7 Дальнейшее продолжение истории

Глава 8 Продолжение истории

Глава 9 Окончание истории миссис Беннет

Глава 10, завершающая седьмую книгу

Книга восьмая

Глава 1, которой начинается эта восьмая книга

Глава 2, повествующая о товарищах Бута по несчастью

Глава 3, повествующая о несколько необычном поведении миссис Эллисон

Глава 4, содержащая, помимо прочих материй, рассказ о примерном поведении полковника Джеймса

Глава 5 Рассуждения касательно сочинителей

Глава 6, напоминающая скорее сатиру, нежели панегирик

Глава 7, заслуживающая очень внимательного прочтения

Глава 8, содержащая серьезные материи

Глава 9 и прелюбопытная, из которой любопытный читатель может сделать различные умозаключения

Глава 10, содержащая немало глубоких философских загадок

Книга девятая

Глава 1, в которой повествование возвращается вспять

Глава 2, в которой повествование устремляется вперед

Глава 3 Беседа между доктором Гаррисоном и другими гостями

Глава 4, содержащая беседу Бута с Амелией

Глава 5, повествующая о разговоре Амелии с доктором Гаррисоном и его последствиях

Глава 6, содержащая, быть может, самое удивительное происшествие, о коем когда-либо повествовала история

Глава 7, в которой автор выказывает немалую осведомленность в той глубокомысленной науке, которая именуется знанием лондонских нравов

Глава 8, в которой появляются незнакомые читателю персонажи

Глава 9 Сцена остроумия и юмора в современном вкусе

Глава 10 Занимательная беседа, в которой участвовали доктор Гаррисон, молодой священнослужитель и его отец

Книга десятая

Глава 1, которую мы не станем предварять каким-нибудь предисловием

Глава 2, повествующая о событиях, произошедших на маскараде

Глава 3 Последствия маскарада, не столь уж необычные и не столь уж удивительные

Глава 4 Последствия маскарада

Глава 5, в которой полковник Бат предстает во всем своем величии

Глава 6 Читай, игрок, и возьми себе на заметку

Глава 7, в которой капитан Трент наносит визит Буту

Глава 8, содержащая некое письмо и прочие материи

Глава 9, которая содержит кое-какие вещи, заслуживающие внимания

Книга одиннадцатая

Глава 1, содержащая чрезвычайно галантную сцену

Глава 2 Дела политические

Глава 3 История мистера Трента

Глава 4, повествующая о произошедших вслед за этим несчастьях

Глава 5, содержащая еще больше полыни и прочих ингредиентов

Глава 6 Сцена в трагическом роде

Глава 7, в которой мистеру Буту довелось испытать не одно приключение

Глава 8, в которой Амелия предстает скорее прелестной, нежели веселой

Глава 9 Крайне трагическая сцена

Книга двенадцатая

Глава 1, открывающая книгу весьма изысканной историей

Глава 2, в которой Амелия навещает своего мужа

Глава 3, содержащая материи весьма для этой истории существенные

Глава 4, в которой доктор Гаррисон посещает полковника Джеймса

Глава 5, повествующая о том, что произошло в доме судебного пристава

Глава 6, повествующая о предмете разговора между доктором Гаррисоном и больным арестантом

Глава 7, в которой наша история приближается к завершению

Глава 8, в которой эта история еще более приближается к завершению

Глава 9, в которой эта история завершается

Дополнение

Из первой редакции книги пятой

Глава 2, в которой речь идет о двух лекарях и всевозможных медицинских материях

Приложения

А.Г. Ингер. «Последний роман Генри Филдинга»

A.T. Ингер. «К истории публикации романа «Амелия»

Основные даты жизни и творчества Генри Филдинга

Примечания