Мирослав Бакулин

Зубы грешников. Рассказы

Посвящается моим родителям: Юрию Степановичу и Галине Дмитриевне.

Бабушка бежит за архимандритом:

– Батюшка, батюшка, благословите зубы вставлять?

Он удивленно:

– А зачем зубы грешникам? В Писании сказано: «Зубы грешников сокрушил еси» (Пс. 3, 8).

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС 12-205-0349

© М. Ю. Бакулин, 2012

© Издательство «Никея», 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную. Как это сделать – узнайте на нашем сайте www.nikeabooks.ru

Если в электронной книге Вы заметили какие-либо неточности, нечитаемые шрифты и иные серьезные ошибки – пожалуйста, напишите нам на info@nikeabooks.ru

Спасибо!

Про Васю Курицу

Заболел я сильно. И случилось это на Севере, у поселка Мужи. Надоело мне быть городским хлыщом, преподавать молоденьким девушкам философию в университете, слушать модную музыку и ходить по одним и тем же улицам. Надоело страшно. Посему я нанялся к одному авантюристу матросом на речной флот. Нужно было дойти от Тюмени до Салехарда, по дороге принимать рыбу у местного населения и складывать ее в морозильник.

Увидел я новую для меня жизнь, настоящих людей, гадости увидел много. На себя самого посмотрел со стороны. Короче, развеялся. И философия, и девушки, и улицы вновь стали родными, милыми и приветливыми. Полезно вот так иногда сменить жизненное пространство.

Одна история из моего северного похода запала в душу. С собой в дорогу я взял Библию и книгу митрополита Сурожского Антония «О вере и Церкви». Эти книги перевернули тогда многое во мне.

И был с нами на корабле человек такой – Вася Курица. Он возвращался в Мужи после короткой отсидки в тюрьме за какие-то темные дела нашего хозяина-авантюриста. Вася был сорокапятилетним крепким мужиком с суровым лицом и добрыми светлыми глазами. Говорил он негромко, но всегда по делу и толково. Он давно жил в тайге, в своей избушке, охотился и рыбачил. Добычу менял на топливо для моторки и необходимые припасы. Таких, как он, люди называют «хороший человек». Во всем он хотел видеть положительные стороны. Даже рассказывая о тюрьме, говорил, что там учат всему, чему не успела научить мама: мыть руки после туалета, быть вежливым, разговаривать с людьми уважительно… Попробуй не вымыть руки после параши, с тобой никто здороваться не будет.

Но меня одно смущало в этом хорошем человеке – не видел я веревочки на его шее. Веревочки или цепочки, на которую вешают главную персональную святыньку – нательный крест. И спросил его об этом:

– Где у тебя, Вася, крест? Ты что, в Бога не веришь?

Он покосился с недоверием на меня и на мою Библию и сказал:

– Верить надо, когда страшно.

На этом наша богословская дискуссия и закончилась. Больше я к нему не приставал.

Через две недели мы оказались у Мужей. А еще через две недели Вася позвал меня прогуляться в недалекий мансийский поселок, километров тридцать ниже по реке. К тому времени я уже отведал сырой обской воды и, жестоко отравившись, лежал с температурой. Добивали еще белые ночи: солнце, проделав круг по небу, вставало за кусты и через час снова неторопливо карабкалось наверх. Проснувшись, невозможно было определить, утро это, день, вечер или ночь – все время светло.

Чтобы как-то развеяться, я согласился поехать. Мы съездили до поселка, поговорили с мужиками, поели нерхи – тухлой подсоленной сырой рыбы – и отправились обратно. Вот здесь-то Васе и захотелось показать мне всякие разные протоки обские, которых там сотни, и они разрезают тайгу, как улицы в большом городе. Никто в совершенстве не знает этих мест. Потеряться там – запросто. А у Васи было чудное настроение, он палил из ружья по мелькавшим на берегах животным, взахлеб рассказывал об их повадках, шутил. И все время круто поворачивал в первый подходящий проливчик. Короче говоря, мы заблудились. И у нас кончился бензин. Двигатель фыркнул в последний раз и заглох. Наступила тишина. Лодку стало сносить.

– Ничего, куда-нибудь да вынесет, – подмигнул мне Вася, – здесь кругом люди, по человеку на квадратный километр.

Около часа нас несло течением. Вдруг мы увидели дымок на берегу и стали на веслах подгребать к берегу. Навстречу нам вышла немолодая «сарафанка». Так здесь называют коми-зырянок, потому что они всегда ходят в национальной вышитой одежде. В руках она держала ружье. Слова ее были просты:

– Идите отсюда!

– Это новая жена Болгарина, – прошептал Вася.

Болгарин, местный мужик, тоже промышлял в тайге. Зимой он любил пьяным рассекать на своем «Буране» и поэтому постоянно ломал то руку, то ногу о твердый снежный наст. И так как к врачам не обращался, то и руки, и ноги срастались неправильно и криво. Особенно это было заметно, когда Болгарин пил водку. До стакана он «добирался» весьма непросто, через сложные телодвижения, напоминающие брейк-данс. Как-то, глядя на это, я вспомнил игрушку-трансформер, которая превращается то в робота, то в автомобиль. Мое сравнение тогда всех развеселило, и Болгарина стали незлобно обзывать Трансформером. К сезону он нашел себе жену-сарафанку, потому что ни одна русская не выдержала бы ни условий тайги, ни общества угрюмого Болгарина. Вот эта новая жена и держала нас на прицеле.

– У нас два выхода, – сказал Курица, – мочить бабу и искать топливо или валить отсюда, пока она не начала стрелять.

– Ну что ты! Нужно объяснить ей, – начал было я.

– Понимаете, мы оказались в сложном положении, у нас кончился бензин, а до стоянки наших барж километров пятьдесят…

Женщина посмотрела на меня и взвела курок. Стало понятно, что стрелять она действительно будет.

Пришлось отчалить. Нас долго сносило течением, пока мы не наткнулись на избушку на берегу, в которой спал олений пастух-зырянин. На одном из многочисленных островов он пас оленей своего богатого родственника. Усталые и изможденные, мы упали спать в сено.

Наутро я обнаружил, что совсем разболелся, меня лихорадило. К тому же испортилась погода, на реке начиналась буря, шел мокрый снег. Ветер с яростью бросал белые хлопья во взбаламученную свинцовую реку. Бледный и ослабший, кашляя, я вышел из избушки, пройтись с ружьем по острову.

Небо… Меня поразило небо. Оно было низким-низким. Небольшие облачка проносились, кажется, над самой головой. Я стал молиться. Вдруг из соседних кустов вспорхнули утки. Из какого-то детского азарта я выстрелил и подбил одну. Раньше я никогда не ходил на охоту и не стрелял уток. И вот у меня на руках лежала мертвая птица. Еще теплая. Ее остывающее тепло тогда мне о многом сказало.

Мне стало так плохо от себя, от глупого выстрела, от жизни, которая покинула Божью тварь и медленно вытекала из меня. Я сел на кочку и стал думать о Боге, о жизни, о себе. Здесь, в тайге, среди бури и снега, все нарастающего природного катаклизма внутренний катаклизм уставшего слабака-интеллигента казался глупой загогулиной на ладонях Бога. Да, я сидел на кочке перед мертвой птицей и вдруг совершенно отчетливо ощутил себя на ладони у Бога. Тогда, на острове, я понял, ДЛЯ ЧЕГО я уехал из города и ЧТО я должен был найти ЗДЕСЬ.

Поясню другим примером.

Одна студентка пришла ко мне однажды посоветоваться. Как-то в воскресенье она сидела с мужем и вязала, муж пил пиво и смотрел телевизор, их маленький сын ползал на ковре и играл сам с собой. И вдруг этой молодой женщине стало невыразимо скучно. Она подумала, что вот так пройдет вся жизнь: она будет вязать на диване, муж – смотреть телевизор, ребенок – ползать… Из глубины тоски она позвонила подруге, ее позвали на вечеринку, где она много выпила и изменила мужу с каким-то незнакомым парнем. Ей было ужасно горько. Она рыдала. И вдруг она увидела свою комнату, где она сидит с мужем на диване, где ребенок ползает по ковру, внутри маленького прозрачного шарика. Все то, что было ей дорого, что созидалось каждый день, все настоящее и любимое, вся эта близкая нашему сердцу и столь незаметная с короткого расстояния повседневность, все это вдруг повисло на тоненькой ниточке, готовой в любой момент оборваться. Все, что казалось надежным и незыблемым, стало призрачным и невозможным. Что мне было ей посоветовать? Я предложил ничего не говорить мужу, которого она на самом деле сильно любила, и примириться с Богом, покаяться и понести епитимью, если священник ее благословит. Она согласилась и, помолчав, добавила:

– Теперь я понимаю, почему в Церкви говорят про спасение. Я поняла, ЧТО нужно спасать: любовь, мир в семье, радость жизни. Нужно ежедневно спасать это, потому что все это – такое хрупкое.

Вот и я понял, ЧТО нужно спасать. Понял – значит, нужно жить, значит, нужно возвращаться.

Я вернулся в избушку и обнаружил, что к нам присоединился Сашка Четырехгубый. В какой-то драке ему рассекли лицо, и губы не срослись, поэтому, когда он говорил, шевелились все четыре половинки губ, как у муравья. К нам на остров его загнала буря. Но у него в лодке оставалось немного горючего.

Буря и болезнь моя, однако, усиливались. Через день я совсем ослаб; как мне казалось, стал помирать.

Вася понял, что мне срочно нужно в больницу. Как только буря начала ослабевать, стали готовиться к выходу. В лодку Четырехгубого загрузились я и Курица. Вася отматерил по своей старой привычке двигатель, его маму, его изобретателя и всю систему внутреннего сгорания.

За время бури вода приобрела дикий оттенок битого пивного стекла, ветер гнал куски грязной пены. Мы оттолкнулись от берега, лодку здорово качало. Шел дождь. Васька дергал двигатель, он все не заводился.

– Не приведи, Господи, на большой воде встанет, – сказал я.

– Ты еще не представляешь, что творится на большой воде, – ответил Вася, – там волны метровые. А нам надо будет метров четыреста до острова идти. Дойдем ли, не знаю.

И снова стал материть двигатель. Четырехгубый молчал, вцепившись в борт лодки. Наконец мотор взревел, и Вася на полном газу выстроил лодку на середину протоки. Перед нами замелькали речные повороты. Курица вел лодку ловко, лишь иногда она зарывалась носом в волну, и тогда мы, и без того мокрые, покрывались градом ледяных капель. Я держался за борт и судорожно молился: «Господи, помилуй! Господи, помоги!»

Вдруг лодка из очередной протоки выскочила на заросший травой луг. От неожиданности я привскочил и чуть не выпал.

– Здесь протока поверху травой заросла, – прокричал Васька, – не бойся, я фарватер знаю!

Через час мы наконец добрались до большой воды. Я впервые увидел, что такое шторм на Оби: дождевые и снежные струи, свиваясь, вонзались в высоченные пенистые волны.

– Смотрите, – поверх воя ветра и рева мотора прокричал Васька, – за каждой волной идет желоб! В это углубление нам нужно встроиться лодкой и идти по нему. Если отвернем, лодка перевернется. Если лодка перевернется, снимайте одежду и пытайтесь плыть к берегу. В одежде сразу утонете.

Он погазовал двигателем и встал, всматриваясь в реку, ожидая, видимо, выгодного желоба в волнах. Мы судорожно вцепились в борта, было по-настоящему страшно.

Вдруг Вася повернулся ко мне, глаза его яростно блеснули, и он прокричал:

– Вот ты меня спрашивал, верю ли я в Бога. Я сказал, что верю, когда страшно. А страшно… – он наклонился ко мне, – а страшно ВСЕ ВРЕМЯ!

Он рванул рубаху на груди. Там, прямо на коже, был вытатуирован большой православный крест.

– Ну, с Богом! – прокричал он и рванул двигатель.

Как мы добрались до острова, я не помню. Помню только, что я почти кричал: «Господи, помилуй!», помню брызги и вой ветра.

Когда мы оказались на нашей барже, я ввалился в кубрик, сделал себе обезболивающий укол в ногу через штаны, а мужикам налил спирту. Они выпили, сняли с себя мокрые рубахи, вышли на палубу и начали драться. Они били друг друга молча. Потом стояли усталые и тяжело дышали, так из них выходил страх.

Потом я попал в больницу. И вскоре вернулся в свой город. Про Васю я знаю только то, что недавно он отморозил пальцы на руках и ногах, но на лыжах, говорят, ходит.

Апельсиновый кекс

Она сказала мне:

– Фруктовые кексы очень вкусны, пока еще теплые.

– Я не ем кексы.

– У меня есть апельсиновый кекс. Он очень вкусный. Хочешь?

– Я не ем сладкого, я не ем шоколада, не ем молочного, не ем фрукты.

– А что же ты ешь?

– То, что дают или что есть сейчас.

– Но апельсиновый кекс – это же так вкусно.

– Для меня это то же самое, как если бы мне налили стакан мазута и предложили выпить. Для меня не существует апельсиновых кексов, они не входят в мою галактику.

Я вспомнил, как оказался в глухой сибирской деревне, от которой остался один дом. В нем жил старый дед. Остальную деревню он потихоньку разобрал на дрова. Оставил только этот дом, в котором оборудовал церковь и где молился неспешной, иногда на целую ночь, молитвой.

Дороги в деревню не было. Добраться можно было только по воде, свернув с основного русла в лес по небольшой речушке. Но никто не сворачивал сюда много лет. Электричества нет, вода из колодца, еда бегает и растет в лесу.

Особенно дед обрадовался хлебу, точнее, килограммовому пакету с мукой:

– Просфоры буду теперь печь.

Короче, я оказался в далеком прошлом. Разговаривали неторопливо, дед покашливал, сказывалась привычка не пользоваться голосом. Охотников-хантов он давно отвадил, да и слава о нем шла такая – поговаривали, что не все с ним чисто. Короче, он давно людей не видел. Смотрел мимо меня, куда-то внутрь пространства, и вопросы его были направлены туда же. Мы сидели у его дома на завалинке. Честно сказать, я оробел маленько. Он сначала помолчал со мной для затравки. Потом спросил:

– Войны нету большой?

– Нету. Так, кой-где воюют.

– Это плохо, значит, не сильно-то спасается народ. Что там в будущем?

– В будущем?

– Ну, ты же из будущего. Относительно меня.

– Получается так. Ну что там? В общем – скучно: мобильные телефоны, компьютеры, космические корабли, автомобили.

– Облегчил, значит, народ себе жизнь механизмами. Руками-то работают?

– Да мало.

– А что говорят, добрые-то победят?

– Говорят, что внешне для человеческого обозрения проиграют, а внутренне – победят.

– Ты про Царство Небесное?

– Ну да.

– Так если его здесь не построить, его и ТАМ не будет. Хотя глубоко сердце человека…

Мы помолчали.

– А что, веруют люди еще?

Он поворотил на меня синие свои глаза и посмотрел, как ребенок на мамку.

– Немного совсем.

– Христос-то им нужен?

– Не знаю. Теперь особо никто не общается. Обходимся без задушевностей.

– С другой стороны, кабы все верующими стали, какой прок всех спасать?

Я не понял, поежился. Он продолжил:

– Я вот в нелюбви к миру человеческому здесь живу, каюсь пред Господом-то. Об чем мне с ними, с людьми-то? Убивать будут, пусть убивают, я привыкший. Я вот сколько здесь один, а все от людей отвыкнуть не могу, привязалось оно и здесь где-то стоит.

Он глухо постукал по старческой груди.

– Дитя живет при матери, солдат при смерти, а я – при этой нелюбви своей. Я себе и могилку придумал, дерну за веревочку – она меня сама закопает.

– Живой еще, что ли, дернешь?

– Почему живой? Как помирать соберусь, руку привяжу, и как только рука ослабеет, меня и засыплет.

– Так ведь живой еще можешь быть. Самоубийство все же…

– Да какая разница, я и так мертвец. Я уж теперь наверняка знаю, что спасаться среди людей надо, да только мне ходу в мир человеческий нету. Любовь между людьми тонкой нитью все связывает. Господь одного святого в Царство Небесное потянет, а за ним все привязанные этой ниточкой потянутся. Враг людской тоже сети расставил, один грешник в ад упадет, за ним все, грехом связанные, посыплются. И где слабее нитки, там и рваться начнет, вот тебе и суд. Раздерется человечество, как платок, надвое. Да и разодралось уже, поди.

– Романтичные у вас размышления.

– Станешь тут в лесу романтичным. У меня и разговору-то здесь только со зверями, а они – народ простой, без приподвыперта.

Мы помолчали. Я достал из рюкзака упакованный в золотинку апельсиновый кекс. Он подержал его в руках, поразглядывал:

– Это что?

– Сладость, кекс апельсиновый. Скушайте.

– Да нет, мне нельзя, у меня свой строй жизни, баловать нельзя, а то загрущу. Ты его бабе дай, бабы сладкое любят. Или засуши да потом на елке к Рождеству ребятишкам повесишь. Они в чае его размочат да и съедят.

Он улыбнулся, подумав о детях. Только их одних он допускал из нелюбимого человечества до старого сердца своего.

Я вспомнил про кекс только дня через четыре. Стоя на переправе через Обь, я достал кекс и развернул золотинку. Кекс зачерствел и давно подернулся зеленой плесенью. Я оглянулся, на кекс голодными глазами смотрела лайка. Тощая лайка, которая отбилась от хозяина, заигравшись на сеновозе, и долго оставалась одна на острове. Ее подобрали рыбоприемщики и сейчас переправляли в поселок, где был порт ее приписки. Она смотрела на меня, точнее, на кекс. Я знал, что лайка на станет есть не из рук хозяина. Но почему-то бросил кекс ей. Она понюхала, сглотнула слюну и, поиграв лапой, столкнула кекс в холодную и мутную воду реки. Кекс упал, от него пошли по воде радужные масляные разводы. Он немного покачал в волне своим золотым и довольным боком, потом пошел в гости к щекурам и пыжьянам.

Университет

(Рассказ старика)

Взяли меня из-за моего пристрастия к классической литературе. И дали-то десятку, а огреб я там все свои университеты. А начиналось все простенько и задушевно. На первом курсе филологического задали нам учить стих «О Лесбия, о нимфа», а в группе из парней был я один, да еще этот рыжий подонок. Я спрашиваю девчонок: «А кто это – Лесбия?» Ну, они мне рассказали. Оказалось, что греки жили симпатично, без особых затей. И вот написал я первую курсовую, сделал сравнительный текстологический анализ «Метаморфоз» Апулея и «Золотого осла» Лукиана с параллельными местами из персидской поэзии. Казалось бы, альковные утехи, а следователи отнеслись к этому весьма с пристрастием. Вспомнили мне утерю комсомольского билета и поцелуйчики в мойке третьей общаги. И накатали за эти поцелуйчики десять лет без права переписки. До Воркуты мы ехали в теплушках, воду нам не давали, и мы сосали грязные черные сосульки, которые получались от нашего дыхания на потолке. Здесь бал правили рецидивисты, они были «социально близкими». А я со своей альковной контрреволюцией оказался «политическим». Меня как-то сразу окружили интеллигенты и попы, потом в лагере я их и держался. Хотя сказать «держался» – не вполне точно, там держались только пайка и почти больше ничего. Странные университеты это были. Вот стоит крепкий председатель колхоза, которого взяли за проросшую на обочине копенку из просыпанного пшена, а перед ним гном-конвойный. Председатель просит его:

– Вы видите, профессору Виноградову совсем плохо, пожалуйста, выдайте ему хотя бы четверть пайка.

– У вашего профессора паек на верху березы привязан. Вот и пилите.

И мы валили деревья. И люди валились, как подпиленные. Через полгода из нашей теплушки осталось только трое: я, председатель и поп. Поп этот оказался большим затейником и веселым человеком. В лагере было много священников и даже епископов. Некоторые очень строго держались старой веры, трое даже как-то залезли в колодец и там, на перевернутом ведре, служили литургию. Сделали себе епитрахили из мешковины, слепили из хлеба просфоры, надавили морошки в какую-то посуду, которую взяли с кухни. Из-за этой посуды и погорели. Взяли их как раз, когда они причащались, стоя по колено в ледяной воде на дне колодца. Начальник лагеря приказал колодец вместе с ними засыпать, а в пятидесяти метрах поодаль вырыть новый. Заживо и засыпали.

Наш поп Николай все смеялся над ними – и когда они звали его с собой, и потом, когда их засыпали. Он все картишки блатным благословлял, говорил только про баб и составил акафист чашке кипятка. Очень мы развлекались, когда он читал его по вечерам нараспев.

А потом нас клопы замучили. Так он придумал молебствие, чтобы наши клопы пошли войной на клопов соседнего барака, как на Трою. И три дня прыгал вокруг кровати, крестил все вокруг. Шутки шутками, но в диаметре трех метров от его кровати клопы пропали, и первым это понял я, потому что спал рядом с отцом Николаем. Уже через неделю я проиграл это место в карты, а потом рядом с попом могли спать лишь паханы, потому что клопов не было только у его нар. Потом его стали таскать к лагерному начальству, он возвращался совершенно пьяный и всегда говорил, что возвращается из Каны Галилейской[1]. Блатные трезвонили, что он стучит на всех. Однажды его притащили без чувств, а на его левой руке не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Ночью он очнулся и, как оголтелый, бегал по бараку, вытянув перед собой правую руку, как факел, всем ее гордо показывал и кричал: «Правая цела, правая взяла!» Но его прыть охранники окоротили прикладом.

Вскоре поп Николай стал медленно сходить с ума. Однажды он напялил на себя найденную где-то рваную женскую юбку и носил ее под робой. Его уже почти не вызывали к начальству. Он стал спать в обмотках, которые никогда не снимал, и все чаще говорил по-иностранному с какими-то дикими выкриками, почти лаем. Один учителишка определил в лае французский и греческий. Блатные начали сторониться его. Он уже не благословлял карты, а только пел частушки:

Сидит кошка на заборе,

Вышивает новый хвост,

Парни Пасхи не дождались,

Напились в Великий пост.

Скоро его перевели в медицинский барак, где оставляли только помирать. Скоро и я попал туда, получив гвоздем-двухсоткой в брюхо от одного пронырливого зека. Там поп Николай взялся за меня. Врачи думали, что у меня перитонит, и оставили меня в покое. Отец Николай вытащил меня, почти бесчувственного, в ближайший лесок, положил рядом с пеньком и быстро-быстро зашептал что-то. Голова ходила чугуном, я слабо понимал, что он хотел делать. Вдруг он схватил меня за голову, прижался ко мне и стал шептать в ухо:

– Ты… ты… хочешь новой жизни?

Он смотрел мне в глаза дикими бегающими зрачками:

– Ты хочешь снова родиться? Понимаешь, родиться!

Глаза его безумно сияли:

– Ты хочешь родиться в вечность?

Я облизнул обсохшие губы:

– Батя, ты чего? Видишь, я помираю.

– А я вот тебя и спрашиваю, таракан ты эдакий, ты хочешь не умирать вечно? Хочешь?

– Ты чего?

– Хочешь быть со Христом?

– Ты меня добить собрался, так добей, мне жить часы остались, да и лучше умереть, чем так жить.

– Ты молодой, ты еще не знаешь жизни. Будешь со Христом?

– Ты меня крестить, что ли, хочешь перед смертью?

Он, безумный, сияя глазами, радостно закивал. Мне было, собственно, уже все равно. Еще раньше в детстве меня хотела крестить бабушка, но отец запретил ей, меня даже, кажется, наоборот – «звездили». На первом курсе я читал Евангелие, и Христос мне тогда показался настоящим революционером. Но теперь – перелесок рядом с больничным бараком зоны, в котором меня скоро и закопают… И вдруг во мне мелькнула слабая надежда, может, клопы сделали свое дело. Я кивнул:

– Валяй, батя…

Он стоял рядом на коленях и шептал что-то, а потом волок меня к единственной маленькой неглубокой лужице, которая осталась посреди рощи. Спина моя намокла, мне сделалось хуже, я стал терять сознание. В какой-то момент я увидел, что поп Николай с ужасным, искореженным лицом вдавливает своими руками мою голову в грязь. Уши уже были забиты, я оглох и убоялся, что он хоронит меня вот так страшно, стал хвататься руками за его горло, но грязь залила мне лицо, и я потерял сознание. Очнулся только на третьи сутки. Врачи называли меня сукиным сыном, говорили, что я родился в рубашке. Температура сошла на нет, а рана стала затягиваться.

Когда через две недели я выбрался из барака, то увидел отца Николая, который сидел на любимом пеньке в рощице и рассматривал свои босые белые ноги. Я с ужасом увидел, что все пальцы на ногах у него ампутированы. А он весело пел какие-то частушки. Теперь говорили, что его оставили варить похлебку для больных и выгребать нужник в санчасти. Я подошел к нему:

– Мне тогда померещилось, ты меня убить хотел?

– А я и убил. Ты помер, нет тебя.

– Тогда чего про Христа говорил?

– Хочешь Его увидеть?

– А где Он?

– У меня за пазухой. Вот, гляди.

Он достал из кармана какую-то тряпицу и постелил ее на пенек, потом вынул красный квадратный платок с рисунками и надписями и постелил поверх тряпицы. Сверху он водрузил портновский наперсток, в который вылил что-то бурое из медицинской пробирки. Он показал мне на эту композицию на пеньке рукой и, как всегда, с сумасшедшим взглядом добавил:

– Прошу тебя, познакомься, это – Христос!

Меня скорее развлекала вся эта сцена, чем пугала.

Я был очень рад, что остался жив.

– Так что, примешь Господа своего?

– Это съесть, что ли, надо?

Он опять радостно закивал головой. Потом вдруг стал серьезным и добавил:

– Только покаяться нужно.

– Это как?

– Рассказать, что сделал нехорошего.

– Чтобы ты потом меня начальству лагеря сдал, а они тебе водки за это налили, а меня – под вышак?

– А ты не говори того, за что ОНИ тебя под вышак могут подвести.

Это стало меня забавлять, я давно не развлекался в лагере. Было похоже на шпионскую игру. И я начал издалека, рассказал про Лукиана и Апулея, про альковные страсти и поцелуйчики в мойке общаги. Он радостно кивал, ему, любителю частушек про баб, это, видимо, нравилось. Я рассказал ему про филологический и про то, как выпил из папиной бутылки в детстве, а свалил все на брата. Вспомнил про ворованные ягоды, которые протекли сквозь карман моих штанов, все увидели, и мне было стыдно. И вдруг мне стало невыносимо жалко себя, я вспомнил неудавшуюся свою юность и зарыдал. Я плакал, уткнувшись в его колени, на которых до сих пор тряпьем красовалась изношенная женская юбка. Я оплакивал свою кривую жизнь, которая показалась такой маленькой и ненужной перед чем-то огромным, о чем я грезил в университете. Я рыдал, а он гладил меня по голове, и обрубки пальцев на его левой руке смешно царапали мою обритую голову. Вдруг он остановил меня, обтер мне лицо и спокойно сказал:

– С Богом!

И опрокинул содержимое наперстка мне в рот. Я, всегда голодный, немедленно проглотил, почувствовав вкус морошки и хлеба. Это было мое первое причастие.

А потом жизнь стала совсем другой. Отец Николай совсем немного говорил со мной, готовил меня к своей смерти. Действительно, скоро пришло какое-то письмо, его забрали, снова допрашивали, а потом доктор сказал, что отца Николая расстреляли.

Затем было девять лет лагерей. После чего я забрался от советской власти за полярный круг, жил в таежной избушке дикарем, охотился и рыбачил. Читал Евангелие и другие святые книги, которые смог выменять у охотников. Раз в году я служил Литургию на антиминсе[2] отца Николая, просфору вырезал из хлеба, вино делал из лесных ягод. А потом оказалось, что все изменилось, но я был уже старый, и первый поп, которого я увидел после отца Николая, сказал мне, что я не мог причащаться, потому что я не священник. И я не стал с ним спорить. Я просто умер, и первого, кого я увидел ТАМ, был поп Николай. Он, как всегда, был веселым, обнял меня. И когда я рассказал ему про новые времена и мои затруднения, он улыбнулся и сказал:

– Сказано в Писании – по вере вашей будет вам.

Заговоренный

В небольшом селе Посново жил старик Николай Александрович Жегин. Старик дельный, твердый, односельчане его уважали и даже побаивались. Звали его все Дед-Непосед. А история его была простая. В юности жил он в средней России в неприметном селе Зайчики. Отца его расстреляли по доносу во времена революционного лихолетья, и Коля с тремя братьями, двумя сестрами и матерью жили тем, что Бог пошлет. Коля был самым маленьким. Советская власть семью Жегиных не жаловала, потому что мать Коли была женщиной набожной и на одной стене с портретом товарища Сталина имела Казанскую икону Божьей Матери, молилась по ночам сама и детей старалась воспитать в страхе Божьем. Но дальше жизнь разбросала детей. Старшие пошли по партийной линии, девки выскочили замуж за военных. И только Николай был утешением матери, да вот беда – любил он баловать, дурить да драться, и мать с ним ладу не знала. Особенно Николай уважал подраться и имел особое мастерство, которое досталось ему от родного дядьки Мефодия. Тот научил его настучать врагу «в бубен», кинуть противнику «плюху», дать «рюмочку с закусочкой», сделать «журавля» или «куличика»… Он перенял, а тот и плясал, и дрался с одним жаром любым макаром. Искусство этого боевого пляса – «буза» – досталось Мефодию от деда, а тому от его деда. Вроде человек пляшет под гармошку, но только скинет он пиджак с одного рукава, как все на танцульках понимают, что хочет он подраться. Если пляшут в избе, то гармонисту голову женским платком повяжут (чтобы, случаем, не порезали), девки с визгом – под скамейки, лампы керосиновые задуют, парни достают ножи из-за голенища, и пошла поножовщина в полной темноте. Гармошка поет свое, парни пляшут, кулаками да ножами машут. Иной раз и полчаса, и час бьются, но так никто никого и не порежет, вот как оружием владели. Удары-то одни и те же, что мужик дрова колет, что косой траву косит, что сено граблями шевелит, что веслом гребет, теми же движениями танцуют, ими же и воюют.

Однажды Коля сильно захворал. В жару он пролежал несколько дней, и районный врач посоветовал готовиться к худшему. Мать завернула бесчувственного паренька в простыню, укутала и повезла в лес, где в охотничьей избушке два беглых монаха организовали скит и жили тихо, для безбожной власти неприметно. В селе их считали колдунами и ходить в ту сторону боялись. Мать вернулась из леса одна. Монахи оставили у себя умирающего паренька, молились над ним, натирали его отварами разных трав. Николай пробыл в скиту всю зиму. К весне, слабый, он вернулся домой показаться матери, что живой. Но скоро снова ушел в скит, потому что молитвы монахов перевернули всю его жизнь. Он перестал баловаться, стал тихим и серьезным, научился читать Псалтирь и Евангелие. Он все больше жил в скиту, приходя в село, только чтобы помочь матери управиться с хозяйством. Скоро монахи померли от старости, и Николай, собрав их книги и иконы, вернулся домой. Под крыльцом выкопал себе келью и сидел там часто, молясь и обдумывая заветы старых богомольцев. На селе все считали, что его сглазили и что ему лучше было умереть от лихоманки, чем дураком сделаться. Мать его ничего не говорила, только плакала по ночам. Затем началась война.

Вести о скором приближении немцев всколыхнули все село. Народ пошел в эвакуацию, собирали, кто что мог, садились на колхозные телеги и уезжали. Скоро в селе остался один Николай. Он разозлился на врагов: как это посмели они прийти на его Родину? Как позволили им? Он решил выйти к ним навстречу и отвести беду крестным знамением. Он сделал из двух жердин крест и вышел навстречу колонне немецких пехотинцев, которые вслед за танком и тремя мотоциклетками входили в деревню. Он нес крест спокойно и, подойдя к офицеру, который с удивлением глядел на шедшего к нему мужичка, хотел сказать что-то гневное, вразумительное, что отвратит врага топтать чужую землю. Офицер не стал дожидаться его слов, достал пистолет и выстрелил Николаю в грудь.

Тело мужичка бросили в кусты. Но он не был мертв. Пуля засела глубоко в теле, но не убила его. Она поразила нервный центр, так что Николай навсегда перестал чувствовать боль. Ночью он очнулся и поджег избы, в которых спали немцы. Через месяц в этом районе появился партизанский отряд Деда-Непоседа. Так звали теперь Николая и враги, и свои за широкую русскую бороду и непримиримый нрав.

Приходящих в лесной скит мужиков Николай обучал народному военному искусству «буза». Благо учить ему было легко – оно глубоко лежало в сказках, былинах и песнях, да и в самом деревенском быту русского человека. Все корневые движения «бузы», несущие гибель врагу, лежали в крестьянской привычке. Бузовские резали врага тихо, без единого выстрела. В ход шли нож, топор, вилы, коса и любое полено. Они входили в село ночью, как духи леса, и оттого еще более напоминали немцам души русских, которые и мертвые были страшны для врага.

После войны Непоседа хотели наградить, но когда узнали о том, что его партизаны жили в скиту, все покрестились, нашли где-то попа и жили христианской общиной, его по политической статье сослали в Сибирь без права смены места жительства. В селе Посново, куда Николая отправили, он нашел себе хорошую верующую девушку Любашу, сосватал ее, и вроде зажили они хорошо. Родилась дочка, но скоро после родов Любаша померла. Николай растил один дочку Леночку. Не гулял, почти не выпивал, только на сельских праздниках плясал лихо и неистово. К преклонным годам, когда дочь пошла замуж, Николай ушел в лес, построил себе избу и стал жить один, среди зверей и лесных духов. В селе его считали колдуном, побаивались и уважали.

Скоро о нем и вовсе позабыли бы, если бы не родившийся сынок Елены, которого нарекли в честь деда Николаем. Этот Николай тоже был непоседа, болтун и шалопай. Любил наврать с три короба, за что и бывал бит нещадно. Он нашел своего уже почти девяностолетнего деда в лесу и стал захаживать к нему в гости. А дело было так.

Дед уже много лет жил в лесу. А молодой Колька почти и не знал о его существовании. Мать боялась притеснений за веру и по совету мужа не говорила об отце.

Как-то зимой Колька с дядьями, братовьями отца, пошел на медвежью охоту. Нашли берлогу, высадили все патроны, но подраненный медведь кинулся на охотников. Все пустились врассыпную, забыв о Кольке. Медведь пошел на парня, которого сковал ужас. Он упал, сознание у него помутилось. Уходя в обморок, он увидал какого-то бородатого человека, который подошел к медведю, взял его за ухо, что-то прошептал, а потом повел за собой в лесную чащу. Колька очнулся в избушке, огляделся и увидел стены, сплошь покрытые иконами. Когда он поправился, бородатый старик отвез его в деревню. Мать Елена признала в старике своего отца Николая Александровича, выхлопотала для него паспорт у новых властей, но в село возвращаться старик отказался, и Колька стал навещать деда в лесу.

Дед, поначалу сторонившийся внука, полюбил его вранье и нахальство и стал потихоньку учить его драться да молиться. То и другое он не отделял. Молитва была для него битвой, а битва – молитвой. Под гармошку или балалайку старик учил внука танцевальным движениям, которые по надобности превращались в страшные боевые удары, захваты и броски. Корневые движения этого боевого искусства были просты: танец переходил то в защиту, то в нападение, главное – научиться ладовать с противником, двигаться с ним в одном темпе.

Поначалу Кольке было интересно, да и защищаться он научился быстро. Но однажды, наблатыкавшись в боевом танце, он чуть не убил соседского сына и с тех пор боялся страшных советов деда. Он реже появлялся в лесном скиту, научился курить и пить самогон, начал ухлестывать за девками. И вот оставался ему год до армии, как Дед-Непосед сам стал появляться на селе. Специально для Кольки. Он нес несусветную чушь про конец времен, про антихриста, про кары Господни и еще про многое, чего Колька понять не мог и не хотел: молитва к нему так и не пристала. Дед постоянно говорил про войну, отлавливал Кольку в сельском клубе и снова и снова заставлял его вспоминать приемы боевого пляса, которые должны были помочь Кольке на войне.

– Нету никакой войны, понимаешь, нету! – кричал раздраженный Колька.

– Сейчас нету, завтра будет, – твердо отвечал дед, – ты, главное, Коленька, учись да молись. Тебе пока самому-то думать рано, ты вот хоть меня слушай.

В военкомате Колька попросился в десантуру. За месяц до призыва дед захворал. Он перестал есть, только пил крещенскую воду из фляжки. Перед смертью он позвал дочь и Кольку попрощаться.

– Господь судил мне за верность помереть на Пасхальной седмице. Поэтому не отпевайте меня.

– Да как же, папа, как же не отпевать-то? Времена уже не те… – сокрушалась дочь. – В райцентре и церковь открыли, молодой священник туда ездит, святит…

– Я говорю, не отпевать, – твердо сказал дед, – все равно превратите поминки в пьяную тризну. Закопайте, и все.

– Иди ко мне, – позвал он Николая.

Тот подошел.

– Вот что, Коля, ты на войну едешь, не перебивай, перед смертью моей дай слово. И слово твое должно быть крепко. Одного тебя я учил здесь «бузе». Да жаль, не научил с Богом разговаривать. Так вот, когда ты окажешься на войне и увидишь врага, который будет танцевать наш воинский танец, знай, что ты должен его убить. Убить, а иначе наше искусство воинское против нас же и обратится.

– Да меня на Кавказ посылают… – начал было Колька.

– Ты не перебивай, молодой еще и не знаешь, что прошлая кавказская война сто лет шла, и кавказцы наше боевое искусство на себе сто лет знали. Многое за это время переняли, многое проведали. Поэтому дай ты мне слово, что если такого врага найдешь, ты его убьешь. Дай слово.

Ну, Колька под слезы материнские и дал слово выжившему из ума Деду-Непоседу, который наконец помер и которого похоронили без отпевания.

Перед отправкой Колька напился до беспамятства, плохо помнил, как их везли на барже от родного поселка до райцентра, как потом долго тащились они на автобусе до областного города, и очнулся только в поезде, где царило всеобщее ликование молодых бойцов, отправлявшихся на край света тянуть армейскую лямку.

Край света оказался Чечней, где как раз разгорались военные действия. После учебки на блокпосту Колька чувствовал себя героем фильма Копполы «Апокалипсис сегодня», но только до тех пор, пока снайперской пулей не разнесло череп его другу Лехе. На разминировании он познакомился с ребятами из соседнего батальона. Они рассказали ему, что за два года батальон сменился почти наполовину, много парней улетало домой «грузом двести».

Все больше и больше стал понимать Колька, как много дал ему Непосед, как многому научил. Однажды ему пришлось охранять связанного пленного чечена. Тот неожиданно вырвался и бросился с острой палкой на Кольку, который привычным, автоматическим движением сделал «жаворонка», вырубил нападавшего и связал его. Страх навалился, когда все уже было позади. Колька ухватился за дедовы уроки, как за ниточку, которая связывала его с безмятежной прежней жизнью, с возможностью выжить.

Были в соседнем батальоне и свои легенды. Ребята рассказывали про Заговоренного. Звали его Иван Кутовой. Этот щуплый, тихий парнишка уже успел понюхать настоящего пороху. Его взвод два раза полностью менял свой состав. Первый раз ребята погибли на перевале, а Ивана засыпало землей в окопе, и он откапывался, контуженный, несколько часов. Второй раз в дозоре снайпер уложил троих его товарищей, а он, простреленный, снова остался жив. Через полгода службы солдаты старались быть как можно ближе к Заговоренному: его смерть не трогала. За него, говорят, молились мать и весь приход их маленького дальневосточного рыбацкого поселка. Это непонятное слово «молитва» окружало Заговоренного какой-то тайной. Солдаты верили, что Ивана заговорила его мать, которая могла не отпустить единственного сына в армию, но он исполнял обет покойного отца, офицера-подводника, считавшего воинский долг святым обязательством русского мужчины.

Скоро вера в то, что смерть не властна над Иваном, стала своего рода талисманом всего батальона. Офицеры уже не ругали солдат, которые рыли окопы рядом с окопом Ивана, нарушая все законы дислокации огневых точек.

Служба свела Кольку и Заговоренного на одном блокпосту. Их, уже почти дембелей, послали в село неподалеку от Грозного, где боевые действия не велись. Они должны были проверять проходящий транспорт, разминировать соседний лес. Село было маленькое, спокойное, все друг друга знали.

Колька расспрашивал Ивана про его жизнь, про то, кем он будет после армии. Иван собирался поступать в семинарию, стать попом. Все это смешило Кольку. Поначалу он подтрунивал над Иваном, два раза они подрались, причем Колька разбил Ивану лицо и при этом шутил, что Заговоренного только чеченские пули боятся. Колькина «буза» казалась выше тайных молитв Кутового. Но Колька вспоминал Непоседа, его твердую веру и осекался, когда на языке вертелось очередное богохульство.

Через месяц службы, когда, казалось, война окончательно отошла от поселка, на блокпостах стали пропадать солдаты. То один, то другой исчезали ребята, никто не просил за них выкупа, нигде не находили трупы. Ребята стали собранней, внимательней.

Осенью в селе играли свадьбу, со всего района съехалась родня жениха, свадьба была небольшая, но шумная. Охранять ее послали Кольку с Иваном.

Здесь-то, на свадьбе, Колька и увидел ВРАГА.

В самом центре села стоял бывший Дом быта, в котором теперь располагались поселковая администрация и отделение милиции. Из бытовых услуг здесь остался только парикмахер. Его звали Махмет. Это был высокий, почти совсем седой человек, молчаливый и, казалось, даже медлительный. Он стриг мужчин и мальчиков, но не отказывался и от дополнительного ветеринарного заработка – помогал резать и разделывать коров.

И вот на свадьбе, когда мужчины танцевали, он вышел в круг и, поначалу мелко засеменив ножками, стал вдруг размахивать руками, как большая неуклюжая птица, потом попал в размер барабана и стал совершать те движения, которые были так знакомы с детства Кольке. Вот он сделал «веретено», двух «жаворонков», ухнул ногой «кочергу», развернул руки в «плюхе», а потом, несколько наклонившись, пошел «волчьим шагом».

У Кольки в душе захолонуло. Махмет знал дедовскую «бузу» и знал ее хорошо. Дай такому нож…

Ночью Колька нашел Ивана и рассказал ему про виденное.

– Понимаешь, я деду слово дал, что должен его убить.

– Да ведь ты под трибунал пойдешь…

– Я слово дал. Такие люди свое искусство не просто так получили, это мастерство, как шило в мешке… Оружие, оно войны просит. А может, это он и режет ребят наших?

– Убить живого человека – грех страшный, такого у Бога не отмолишь. А если он действительно ребят наших режет, тогда он враг страны нашей и за это должен ответить, – решил Заговоренный.

– А как же узнать, что он – тот самый враг?

– Нужно устроить ему засаду.

– Да ведь в засаду приманку нужно положить. А мы чем его приманить можем?

– Я буду приманкой, – решил Иван, – меня все считают Заговоренным, вот мы и поглядим, какой я заговоренный.

– Да ведь он тебя убить может…

– Мой Господь, в Которого ты не веруешь, говорит, что без Его ведома ни один волос с нашей головы не упадет. Решено – я буду приманкой, а ты – охотником.

Через неделю они все спланировали. Они уже знали, куда и когда ходит Махмет, что раз в неделю он ездит в соседнюю деревню к родне, ночует там. И как раз в том направлении был блокпост, на котором пропало двое молодых солдат.

Засада была простой. Иван должен был попроситься в машину к Махмету доехать до ближайшего блокпоста. Колька должен был следить за машиной с высокой точки, где дорога делала крутой поворот. Если что-то произойдет, машина все время будет на виду, снайперская винтовка поможет разрешить ситуацию быстро и точно.

Как и договорились, Иван сел в машину к Махмету. А Николай ждал ее в засаде. Он уже слышал звук красного жигуленка Махмета и весь напрягся, боясь, что не увидит на соседнем кресле Ивана, что он (или, может быть, уже его труп) лежит в багажнике, и тогда он всадит весь боекомплект в тугую седую башку Махмета. Но звук двигателя вдруг умолк. Николай дернулся в сторону, туда, откуда только что ехала машина. Он быстро побежал по склону к дороге, уже не думая о возможных растяжках. То ли кровь, то ли красное пятно машины мелькало перед его глазами. Да, вон она стоит в кювете пустая.

Неожиданно – удар в затылок, и взгляд Николая померк.

Придя в себя, он увидел Ивана, жестоко связанного алюминиевой проволокой, избитого, с затекшим левым глазом. Пошевелил руками, они связаны веревкой за спиной, голова гудит, как колокол, ноги затекли.

Небольшая поляна в лесу, скорее похожая на воронку от фугаса, в яме посередине догорает небольшой костерок. У костра сидит Махмет и протирает новенький «калашников».

– Что, пришел в себя? Хотели меня, как барана, вдвоем порешить? Нет, у Махмета чутье, Махмет знает, когда смерть внимательно смотрит ему в глаза. Это Махмет будет резать вас, как баранов. Резал вас и резать буду. Тихо, спокойно. Аллах мне воздаст за каждого неверного.

Как же хотелось Николаю вырвать руки из веревки и душить Махмета, убивать его, жестоко, по-звериному. Он и вправду зарычал и посмотрел на Ивана, надеясь, что эта же звериная ненависть в глазах друга поможет ему сделать невозможное.

Но Иван лежит смиренно и улыбается, глядя куда-то в небо. Он молится, ему хорошо.

– Махмет не всех пропавших солдат сам резал. Ваши цеплялись за жизнь, они помогали Махмету красть с блокпостов солдат, некоторые, спасая себя, убивали своих же. А другие – глупые, не знают Аллаха, не знают, что самоубийство – грех. Когда нужно было убить своего, чтобы сохранить себе жизнь, пускали пулю себе в лоб.

Николай рвется:

– Ну, убей, гад, я смерти не боюсь. Я вижу, ты «бузу» нашу знаешь, давай честно – один на один.

– Здесь честно не будет, ты – неверный, а я – мусульманин, ты – молодой, а я – старый. Тебе нечего терять, а я жить хочу. С тобой сражаться не буду. А вот с ним, – показывает на Ивана, – буду.

– Я смерти не боюсь… – слабо отвечает Иван.

– Я знаю, я с тобой не руками, я с тобой там, – Махмет показывает на небо, – сражаться буду. Я буду тебя мучить, пока ты от своего Бога не откажешься.

Махмет берет автомат и прикладом вырубает Николая. Сознание его меркнет.

Когда он приходит в себя, видит, что вся грудь Ивана изрезана ножом, на ней вырезано несколько крестов, лицо разбито, и Махмет, наклонившись над ним, держит в руках кусок отрезанного уха. Иван тяжело дышит, изо рта его течет кровавая слюна. Слышно, как он шепчет разбитым ртом: «Живый в помощи Вышнего в крове Бога небесного водворится, речет Господеви…»

Николаю хочется закричать, но крик его упирается в кляп, которым забит рот. Николай закрывает глаза: «Господи, если Ты есть, лучше бы мне мучиться, чем Ваньке. Он же молится Тебе, почему Ты не слышишь его? Господи, ответь мне, спаси его, Господи… Спаси». От накативших слез он зажмуривается, и вдруг свет заливает его сознание, он открывает глаза и видит, как какой-то парень стоит у дерева неподалеку. Стоит и улыбается. В руке у него венок из одуванчиков, такой, какие девчонки делали в школе. Он шепчет губами так же, как Иван.

«Это что еще за малахольный, – подумал Николай, – сумасшедший какой-то, из своих? Или из местных, да нет, вроде белобрысый…» Он пытается вглядеться в него, но глаза его застилают слезы, он начинает моргать и, когда снова открывает глаза, видит, что парень пропал.

Николай поднимает глаза на Махмета, тот задумчиво жарит ухо Ивана на костре.

– Ах же ты, гад! – Николай вдруг чувствует, что кожаный ремень, стягивавший его ноги, ослаб. Он наклоняется и обнаруживает, что ремень перерезан. Он бросается на Махмета со связанными руками, валит его в костер, вцепляется в его горло зубами и давит, давит, рвет его горло, чувствуя, как нож Махмета раз за разом входит в его живот.

«Все, конец», – проносится в голове, и Николай вонзается последней хваткой в горло врага, чувствуя, что слабеет, но в то же время последним проблеском сознания замечает, что удары того тоже слабеют и рука останавливается.

«Господи, да спаси же Ты Ваньку!» – мелькает в голове последнее.

Когда он открывает глаза, над ним стоит молодая девушка в белом.

Это больница. Над ним капельница. А в углу стоит тот самый малохольный пацан из леса, держит венок, глупо улыбается, и легкий летний ветерок, залетающий в палату из открытого окна, теребит перья на его больших белых крыльях.

Фотография

Вы растворяетесь, словно сахар в теплой воде… Словно сахар в теплой воде. Да, вам сравнительно неплохо. Даже, скорее, хорошо. Вы расслабились и сквозь дрему рассматриваете милую фотку. Что это на ней, собственно? Парень с девушкой. Улыбаются. Представьте: молодость, глупость, половая зрелость, внезапно осознавшая себя, шило взрослости в мешке припухшего детства. Вовка Джаггер (Медведев) и его жена Женька Бойкова (Медведева). А ведь эта фотка имеет свою историю обретения новых миров и растерянности перед ними.

Есть такой хороший человек – Марат Губайдуллин, мало сказать, татарин, так еще и щурится. Ну и вот, в желании открыть эти тщательно скрываемые жемчужины глаз, из чистого любопытства, я всячески настаивал на силовых методах вскрытия раковин его век: мол, чего ты, козел, щуришься, слепой, что ли? Ну и доконал его выписать себе очки. Пошли в «Оптику» на углу улиц Республики и Мориса Тореза, взяли. Аккуратненькие такие, в тусклой металлической оправе. Идем себе по Республике мимо кинотеатра «Юбилейный», мимо газончиков, кустиков подстриженных. Типа весна. А я всячески подзуживаю, ну, мол, надевай, очкастый. Он и надел. И как, простите меня, охренел! Глядит во все стороны, глаза карие таращит и говорит:

– Смотри, трава-то, она из отдельных листиков состоит!

Сказать, что я удивился, – значит ничего не сказать.

– А какой она тебе раньше представлялась?

– Ну, как мох, такая вся однородная…

Вот, думаю, так ведь это он раньше вообще очки не носил. Стеснялся запятнать себя главным в нашей детской жестокости знаком неполноценности. Не носил и ничего не видел, точнее, видел, но в прекрасно-романтическом, размытом облике, как сквозь матовый светофильтр, устраняющий все недостатки. Человек жил в мире диаметром в пятнадцать метров, за которым все превращалось в яркий наркотический бред художника-абстракциониста, давно потерявшего надежду продать плоды своего таланта. В общем, теперь с очками ему было неплохо, в любом случае – интересно.

Между тем обретение мира в подробностях влекло за собой не только радости, но и горести и потерю иллюзий. Безудержная эйфория Марата быстро сменилась мрачным разочарованием и унынием. Особенно из-за девушек. Юность нередко выдают угри и прыщи. Девушки просто снесли ему голову. Вместо призрачных нимфообразных порхающих милых созданий – родственниц тропических бабочек – он увидел разнузданных сибирских девок, дефекты кожи, дешевую помаду, тушь, пудру и прочее. Марат был унижен ничтожностью мира, он чувствовал себя уязвленным.

Открытие мира в восемнадцать лет настолько потрясло Маратку, что он понял: мир достоин, чтобы быть запечатленным. И решил стать фотографом. Логично. Он завел себе «Зенит», зарядил пленку и начал всех фотографировать, хотя ему сильно мешали очки. Зашел как-то и к нам в общагу. Был май 1988-го, и мы писали так называемый майский альбом: играя на гитарах «Урал», стучали на коробках, которые заменяли нам барабаны, и орали дикие песни дикими голосами. Среди нас оказались и Вова Джаггер (Медведев Владимир Борисович), прозванный так из-за поразительного сходства с популярным исполнителем, и его жена Женька Бойко. Они были так милы, юны, блондинисты и счастливы, что мне немедленно зажглось их запечатлеть. Схватил Мараткин «Зенит» – выдержка, диафрагма, снято. И забыл об этом.

Вам весело, вы улыбаетесь и не стесняетесь себе в этом признаться, тогда как из белого, сияющего студне-киселеобразного пространства к вам приближается сумрачная фигура Маратки, рассматривающего только что проявленную пленку. Первая пленка представляла собой ровную серую ленту с практически незаметным прозрачным рисунком, но в середине ленты красовался ровный черно-белый квадратик – единственный четкий кадр, замершая фототень юности Вовы и Жени, нечаянно забредшая на негативы того, что снять невозможно, на негативы удивления миром.

Марат стал хорошим, профессиональным фотографом. У меня нет никаких сомнений в закономерности патологии зрения у фотографов. Они все очкастые. Или одноглазые. Или дальтоники. Вот и восполняют «третьим глазом». Фотоаппарат – это отдельная история. Я же вот какой опыт поимел с Мараткиного открытия. Несколько дней подряд, для эксперимента, я носил специальные очки, совершенно черные и плотно прилегающие к лицу. В них были сделаны узкие прорези, сквозь которые я видел лишь ничтожную часть обычного мира, да и то подвергнутую сильнейшей дифракции с интерференцией. Проходил я в них несколько дней, снимая лишь при наступлении темноты. Когда я наконец снял очки, то испытал сладостное и удивительное состояние. Мир, который меня привычно окружал, вдруг оказался лишь чередою ширм. Подул ветер, упали ширмы, и открылся огромный мир, незнакомый, приятно пугающий и манящий. Эйфория, сатори[3]. Чувствуешь? Нет? Тогда еще пример.

Похожее ощущение я испытал, когда мне было семь лет и меня с десятилетней сестрой оставили дома на вечер одних. История эта на самом деле про удивительное изобретение человечества – дверную цепочку. Мы недавно въехали в бывшую генеральскую квартиру, и нашу семью, привыкшую к бытовому социализму, изумляло это устройство на входной двери. И вот, уходя в гости, родители попросили нас закрыть дверь изнутри на цепочку. Мы закрылись, мы были послушными. Очень поздно раздался звонок. Мы бежим к двери:

– Кто там? В ответ пьяный голос:

– Открывайте, позовите родителей.

Я говорю:

– А родителей дома нет.

Он говорит:

– Открывайте дверь.

Строго так, по-взрослому. И я открыл дверь. Но открылась она ровно на цепочку. На площадке – здоровый пьяный грязный мужик с огромным топором.

– Открывай, – говорит.

Сестра звонко, по-пионерски, говорит:

– Уходите, родителей нет, вы пьяный, мы вам не откроем, уходите!

А он как заорет:

– Открыва-а-айте!

Топором замахивается и хвать по цепочке, чтобы разрубить. Цепочку-то не разрубил, а вот дверь, когда он потянул топор назад, захлопнулась. Мужик за дверью неистовствовал. Он рубил нашу крепкую дубовую дверь, которую нипочем не выбить, потому что она, единственная в подъезде, открывалась наружу. Я же, испугавшийся одного вида его, стоял одеревенелый от ужаса. Я был не способен даже пошевелить пальцем от сковавшего меня страха. Так в природе всякое существо, как потенциальная жертва, снабжено психологическим механизмом, защищающим от боли, когда ее ловят и пожирают. От нее откусывают, а ей не больно, она в защитном шоке.

От меня тогда не только откусить, меня распилить можно было. Но вот дверь захлопнулась, и только что столь близкая опасность стала недосягаемой. Сестру сразу как ветром сдуло, она убежала и спряталась в другую комнату. Мысль, сначала смутная, как предчувствие, затем тонкая, как нить, затем все более стучащая и оживляющая мертвое от страха тело мальчика… Вдруг я ощутил, что ЗА МНОЙ есть ПРОСТРАНСТВА, ИХ МНОГО и в них безопаснее, и я медленно, словно бы плавясь, начал отворачиваться от двери, отдающейся ударами и бранью, потек, мелко и медленно семеня ножками, в детскую. Медленно, трепетно-сладко залез под свою кровать и свернулся в калачик. Спрятался, нет меня. Наплевать на вас, гады. Спрятался. Тихо, тепло, уютно, хорошо, и крепкий мышечный корсет, сдавливающий тело, начинает плавиться, течь, он растворяется, как сахар в воде. Как кусочек сахара в стакане горячего чая. Попейте чайку, рассмотрите фотографию угодной Богу цепочки. У Бога много пространств и обителей, и обретаются они разными способами. Один надевает очки, другой залезает под кровать.

Воры

Меня крестили в 1971 году в храме Семи отроков Эфесских города Тобольска. Похоже, в России нет больше храмов, посвященных этим удивительным уснувшим отрокам. Крестить меня привела бабушка. Отец, партийный человек, был против этого. Крестили 21 августа, как раз в день моего святого – святителя Мирона, епископа Критского. Батюшка так и сказал:

– Что это за имя дурацкое – Мирослав? Таких святых нет и не может быть. Будет он называться Мироном. Тем более что сегодня как раз именины всех Миронов.

Уже на крещении я проявил свой ужасный, как говорит мой духовник, эксцентрический характер: все пошли по кругу, а я в другую сторону. За это батюшка не повел меня в алтарь посвящать Богу, всех мальчиков взял, а меня – нет. Так я и остался непосвященным Богу. Наверное, поэтому я встретился с живым, воскресшим Христом только в юности.

О святителе Мироне мы знаем немного, всего пару анекдотов из времен гонений римского императора Деция[4].

Святому Мирону досталась каменистая земля острова Крит, которую он возделывал много лет. В конце концов он таки превратил ее в цветущий сад, приглашая трудиться и питаться от плодов ее всех бедных христиан острова. Он был уже пожилым человеком, когда произошло оставшееся в истории событие. К нему на гумно пролезли воры. Воры – люди лихие, но слабые, потому что не занимаются ежедневным трудом. Мирон застал их на гумне, когда они тщетно пытались взвалить мешки с зерном себе на плечи. По тем временам закон был прост: застал вора на месте преступления – смерть ему. Достаточно было крикнуть работникам, чтоб они сбежались. Но вместо этого Мирон обратился к ворам:

– Могу ли я помочь вам?

Воры огляделись, они никак не ожидали увидеть рядом кого-либо. Старичок показался им наивным, и они согласились на то, чтобы он своими сильными и натруженными руками набросил на их плечи по мешку с зерном, да еще и взялся вывести из поместья. Они идут и вдруг слышат, как с Мироном здороваются работники. Воры начинают понимать, что старичок этот – хозяин усадьбы. И ему достаточно крикнуть работникам, вооруженным мотыгами, косами и топорами, чтобы те схватили и убили их. И вот они идут своим крестным путем, между окриком хозяина с мгновенной смертью и тем, что из-под мешка с зерном просто так не выскочишь и не побежишь. Обливаясь смертным потом, они прошли с ним до ворот. Там он выпустил их с мешками и сказал:

– Я вижу, вы – люди лихие, воры, но сегодня вы почувствовали вкус смерти. Идите и больше не воруйте.

Говорят, что вкус смерти отбил у них охоту воровать. А святой Мирон стал епископом острова Крит и ныне глубоко почитаем не только греками, но и всеми православными.

Один мой знакомый монах после пострижения долго не мог отвыкнуть от мира и ноутбука. Все ночи напролет он просиживал в чатах и живом журнале. Чувствуя свою зависимость, он попросился из солидного городского монастыря в небольшой деревенский скит, который промышлял ловлей рыбы на озере и имел свою пасеку. Но и здесь Интернет вползал в ноутбук через его мобильник. Видя, как он, не выспавшийся после очередной интернет-ночи, сонно перебирает сети, старый монах пожалел его и сказал:

– Зря ты смотришь в свой компьютер по ночам. Он сжигает твои глаза. Смотри вон на ту яркую звезду, и она восстановит тебе и глаза, и ум.

Инок взглянул в молодое утреннее небо и увидал звезду. Так странно было видеть ее не ночью.

На следующий вечер он выбрался на поляну и стал наблюдать за звездой. Она, единственная на небосклоне, сияла ярко и, казалось, не двигалась. Инок смотрел на звезду, вспоминал, когда и как все началось. Свою первую исповедь и первое причастие, первые молитвы и первые радости от церковной жизни. В этот вечер он только отправлял электронную почту, а на следующий день забыл уже и это сделать. Сидя на крыше домика, он смотрел на свою звезду. В него вливались красота и тишина ночная, он тихонько молился, и миром наполнялось его сердце.

Через полгода в его домик проник вор. Это был наркоман из соседнего поселка, который подумал, что у монахов должно быть много денег и золотой утвари. Он долго рылся в домике молодого инока, но так ничего и не нашел. Когда монах застал его, он злобно зарычал и хотел было кинуться на него. Но монах сразу понял, что к чему, и, порывшись у порога, протянул оторопевшему вору свой ноутбук:

– Вот, возьми, здесь больше ничего нет.

Когда вор ушел, монах залез на крышу и посмотрел на небо. И вздохнул:

– Я отдал ему то, что мне самому не нужно. Вот если бы я смог подарить ему мою звезду…

Когда я работал сторожем, ко мне на объект пробрался вор. Он хотел своровать колеса от легковых машин. Я подобрался к нему сзади и приставил берданку прямо к голове. Он поднял руки и повлекся за мной в сторожку. По дороге он бурчал, что только освободился из тюрьмы, что он голоден и у него нет денег. Я накормил его тушеной картошкой, в дорогу налил полстакана водки, дал хлеба и сала, а потом отпустил. Он взял еду, посмотрел на меня с обидой и сказал:

– Ты меня по всем понятиям обидеть хочешь? Ты меня поймал, ты меня должен ментам сдать. А ты хлеба дал, выпить налил. Презираешь меня? Считаешь ничтожеством?

Я вытолкал его за ворота, а вместе с ним – те старые времена, когда от воровства вразумлялись либо воры, либо ограбленные. Теперь между ними никакой разницы нет.

Деньги

Вокруг только и разговоров, что про деньги. А что про них говорить, если они воняют. Говорят, что деньги не пахнут, да как же не пахнут, если они смердят. Мама мне сказала в детстве:

– Не бери монеты в рот, мало ли кто их брал руками.

Создалось четкое ощущение нечистоты.

Вот и сегодня по служебным обязанностям мне нужно было пересчитывать купюры. От них несло каким-то протухлым человеческим жиром и запахом старого дома с недавно умершей старушкой. Я питаю презрение к этим бумажкам, у меня аллергия на них, даже лучше бы сказать – идиосинкразия.

В детстве мама играла с нами в лото на копеечки. Копеечки, конечно, нужно было потом возвращать маме. Мы жили с Димой Крускопом в одном дворе и тоже играли в лото, и, по-моему, у нас была еще игрушечная рулетка. А деньги мы рисовали сами. Естественно, доллары. Потому что даже Бодрийяр[5] заметил, что икона современного мира – это кейс, наполненный баксами. Доллары рисовал я, и Дима тоже рисовал. Изображали знак доллара, более известный как знак медного змия Моисея в пустыне, писали one dollar и что-то еще. Доллары были разрисованы с двух сторон. Мы были серьезные пацаны и поэтому делали крупные ставки. И чем крупнее мы делали ставки, тем больше приходилось рисовать баксов. У нас их скопилось очень много. Приходилось их считать, потому что мама говорила, что деньги любят счет и размножаются только у тех, кто их внимательно считает. Так, в магазине она приучала мысленно высчитывать сдачу до копейки и быть точным в своих отчетах после похода в магазин. Мама готовила нас к внимательной экономии и вдумчивой бедности.

Однажды я открыл свой стол и обнаружил кучу нарисованных долларов, увязанных в тщательно посчитанные пачки. Я посмотрел на них, и мне показалось, что они воняют. Такими глупыми показались мне эти бумажки. И с тех пор я не могу отделаться от омерзения к банкнотам, пусть даже они совершенно новые.

Тем летом меня отправили в летний лагерь в Грузию. Мама дала мне десять рублей, чтобы я мог покупать себе билеты на возможные экскурсии, мороженое или газировку. Но она всегда учила, что приличный человек из поездки должен привезти всем родным сувениры, чтобы им было приятно. Так же дело обстояло с шоколадками и другими подарками взрослых. Шоколадку следовало поделить так, чтобы досталось по кусочку моим сестрам, маме, бабушке и папе, а также тем детям, которые в этот момент находились в гостях. Чаще всего мне самому ничего не доставалось. Поэтому в первую очередь я купил в Грузии маме бусы, бабушке полукруглый гребень для волос, сестрам медальоны с изображением Богородицы (они мне очень понравились, у нас таких не было), а папе, раз он был журналистом, – ручку в виде грузинского кинжала с ножнами. Себе я позволил купить несколько стаканов газированной воды «Тархун» – у нас не водилось зеленой газировки вообще, потому что тогда был примерно 1978 год.

От всех покупок у меня осталось три рубля семьдесят четыре копейки. Сдачу было принято класть на холодильник в прихожей. Я еще раз пересчитал деньги и положил их, как учили: сначала зеленую трешку, потом монетки, сначала широкие, а потом узкие, ровной горочкой. Под трешкой лежала бумажка с точными расчетами о сдаче.

Когда я приехал домой, вся семья, кроме папы, была на даче. Папа мой всегда отличался простотой. Он посмотрел на свой подарок и сказал, что он ему не пригодится. Заметив, что я погрустнел, он уточнил, что, кажется, мне своим глупым подарком удалось совместить блатной жаргон и эпистолярный жанр, а для усиления эффекта рассказал о книге поэта, бывшего беспризорника, Павла Железнова[6] «От пера к перу».

Далее произошло непредвиденное. Он подошел к холодильнику и увидел сдачу.

– Это что?

– Деньги, сдача. Мне мама десять рублей давала на пионерский лагерь.

– И что, ты привез сдачу?

– Да, все ровно. Три рубля семьдесят четыре копейки.

Он посмотрел на меня и вдруг горько заплакал:

– В кого вы превратились? Кто вырастет из вас? Вы нищета! Жалкая нищета! Босота! Как мы могли довести вас до этого? Почему, почему ты не истратил все деньги на себя? Почему вы не умеете просто жить? Кто из вас вырастет?..

Я не понимал его. Я вроде бы все сделал правильно. Чем он был недоволен? Что еще я должен был сделать?

Мама, вернувшись, отругала папу за то, что он отверг мой подарок, поблагодарила за бусы и отпустила гулять. Я вышел во двор. Было лето, я ходил и думал, чем я так расстроил папу. Должно быть, он тоже учуял, как смердят деньги.

Сребролюбие

Когда одного святого спросили про бесноватых, он ответил, что не о бесновании надо говорить, а о сребролюбии, потому что сребролюбие хуже беснования. Бесноватых не часто встретишь, а сребролюбцев полным-полно. К примеру, вот я ужасный сребролюбец. Поэтому в начале девяностых подал документы на вакантную должность заместителя директора одного крупного банка. Полгода меня внимательно рассматривали из головного банка в Москве. А я в это время начал преподавать в Духовном училище при Свято-Троицком монастыре. И в один прекрасный день наместник монастыря игумен Тихон предложил мне начать издавать православную епархиальную газету. Он завел меня в пустой кабинет, в котором не было даже стула, и сказал:

– Вот, у тебя будет редакция.

– Так здесь же ничего нет.

– А ты представь, что все скоро будет.

И он сделал широкий жест, подобно тому, как жених невесте очерчивает туманное, но светлое будущее. На сердце у меня потеплело, чем-то вроде этого мне и хотелось заниматься. И вот я иду домой и несу в себе светлую мысль, что буду издавать «Сибирскую православную газету». Подхожу к дому, а меня ждет машина с роскошной дамой, и дама говорит мне:

– Вы приняты на работу.

– Куда?

– В банк. Вы же подавали заявку, вас отобрали из ста пятидесяти претендентов. У вас теперь есть свой кабинет и секретарша, завтра можете приступать к работе.

Я говорю:

– Вы меня, пожалуйста, извините, но вы на полчаса опоздали, я устроился редактором в православную газету.

Роскошная женщина на меня посмотрела как-то странно и говорит:

– Как хорошо, что мы вовремя это узнали. Вы же совершенно сумасшедший человек! Такой шанс бывает в жизни один раз, здесь и зарплата, и карьера. А что выбрали вы? Нет, вы положительно сумасшедший!

Мотая головой и фыркая, роскошная женщина села в машину и уехала. Сумасшедшим сочли меня и все родные, но мне было ясно, что выбор лежал между монастырем и банком, то есть между Богом и мамоной. Поэтому, собственно, и выбора-то для меня, идиота, не было.

Начались веселенькие дни. Я, конечно, и не представлял, что такое православная журналистика. Мне приходилось закупать бумагу, договариваться о верстке, фотографировать, писать, бегать по типографиям, забирать тираж, распространять его по нашей необъятной епархии – и все это в одиночку. Ну да об этом можно написать роман, а я не люблю писать романы. Особенно приходилось тяжко верстальщикам. Из-за моей газеты у них ломались компьютеры, возникала куча проблем, и, в конце концов, они мне отказали. К этому времени у меня чудом появился компьютер, я научился верстать и следующий номер сверстал сам. Я платил верстальщикам полторы тысячи рублей монастырских денег. А тут сделал сам. И спрашиваю жену: что делать с деньгами? Она, конечно, считает, что это деньги – уже не монастыря и даже не мои, а ее деньги. Поэтому говорит:

– Ты сделал работу, деньги твои, тут и судить нечего.

У баб все просто. Ладно. А мне как раз надо было ехать в Тобольск по делам. И вот зимним вечером я приехал туда и пошел, конечно, приложиться к мощам святителя Иоанна Тобольского[7], благословиться у него. Иду, и душа моя в сомненьях – в кармане рубашки лежат деньги, которые я взял у отца игумена. Мои они или я их уворовал? А если уворовал, как буду подходить к святыне? А с другой стороны, работу-то я сделал. И все же… Вот в таких переживаниях подхожу я к Покровскому собору, и прямо из двери, как чертик из коробки, на меня выпрыгивает архимандрит Зосима и ни здрасте, ни до свиданья, не здороваясь, не благословляясь, глядя мне прямо в глаза, начинает быстро-быстро говорить:

– Денег мне дай, денег мне дай, денег мне дай, денег мне дай…

У меня из глаз от переживаний брызнули слезы. Я достал из кармана куртки какие-то свои деньги и протянул ему.

Он продолжал, как юродивый, наскакивать на меня:

– Да нет, ты мне деньги, деньги дай!

– На, бери. На что они тебе?

Тут он ловко выхватил десятирублевку из моих денег, наклонился ко мне к уху и прошептал:

– Вот конверты да марочки куплю, буду письма писать.

И побежал от меня куда-то в морозную ночь. А я зарыдал от собственной низости. На следующий день, вернувшись в монастырь, я зашел к отцу наместнику и рассказал ему, как отец Зосима отучил меня воровать, и отдал деньги. Отец Тихон нахмурился, но сказал, что я правильно вернул деньги:

– Все-таки они монастырские.

К следующей моей мизерной получке редактора газеты было начислено на полторы тысячи больше. Бесноватых не часто встретишь, а сребролюбцев полным-полно.

Холуй

Он снова выл на улице. Я выскользнул из постели, захватив из-под подушки жены пистолет. Он был тяжелый и струился, переливался ее теплом. Включил в коридоре свет, снял пистолет с предохранителя, в сенях надел резиновые тапки и передернул затвор. Пистолет, жестко клацнув, загнал патрон в патронник. Я вышел на улицу. Ярко светила луна, была середина ноября, странная, бесснежная. Он, как всегда, стоял на крыше моего домика, весь переливался темным клокочущим дымом, таким плотным, какой бывает, когда жгут автомобильные покрышки. Он выл гортанно, голос его клокотал, и в вое слышалась насмешка. Я выстрелил. Он упал, жалобно звякнули стекла, метнулась из-под забора кошка, завыли соседские собаки. Я не стал смотреть на часы, и так знал, что сейчас 4.14. Это всегда случается в 4.14.

Все началось, когда мне было восемь лет и мы переехали на улицу Ленина, в большую генеральскую квартиру. Мебели не было, и мы играли с сестрами в футбол. Интеллигентные соседи, вместо того чтобы знакомиться, приходили жаловаться на неподобающий шум. С новыми дворовыми друзьями мы пошли за цветными проволочками на строящуюся рядом телефонную станцию. Из проволочек мы плели смешных человечков. Ребята возились с проводками, а я стоял и зачерпывал сухой и холодный песок своей сандалькой, а потом так наклонял ногу, что песок лился из сандальки тоненькой струей. Вот тогда первый раз остановилось время. Пожалуй, впервые в жизни я почувствовал удивительный мир, абсолютную тишину, полное счастье и вдруг сделался частью этой тишины, этого ясного майского дня. Я всегда помню этот момент. Было такое ощущение, что снова родился. Вдруг увиделись краски мира, стало понятно все на свете. Я был захвачен красотой, совершенно в ней растворился, меня перестало быть.

С того момента мне вдруг стало все интересно, я начал читать запоем. Читать меня научили мои жестокие старшие сестры, когда мне было четыре года. Они играли со мной в школу, усаживали за стол и писали на доске мелом буквы. Мне это не нравилось, я норовил убежать на улицу, но у средней сестры Светки была линейка, и она пребольно била меня по рукам. Этому ее научила учительница Ксения Андреевна Сметанникова, которая потом, в первом классе, тоже била меня по рукам линейкой. Я жаловался на сестер маме, но ей нравилось, что я научился читать таким маленьким.

Школу я люто возненавидел, все мне казалось там глупым, ничто не захватывало и не увлекало. Я уже умел читать и писать, а все сидели и притворялись, как маленькие. После того счастливого дня во дворе телефонной станции учиться в школе мне стало совсем невмоготу, учителя казались злыми, а предметы – неинтересными.

Как много вреда моей стране приносят плохие учителя, которые говорят, что «жи-ши» нужно писать через «и», а на вопрос «почему?» не могут ответить, потому что плохо учились в институте. И не помнят особенности артикуляции: между шипящим и почти горловым гласным стоит «йот», который мы не можем не произнести.

Положение дел спасал папа. Он никогда не знал, в каком классе я учусь. Когда к нам приходили гости и папа был в приподнятом настроении, он встречал меня в коридоре и спрашивал:

– Привет, балда, как дела?

– Хорошо.

– Ты в каком классе-то учишься?

– В пятом.

– Ну, я надеюсь, что, как и все Бакулины, ты учишься на одни пятерки?

– Нет, я ударник.

– Не переживай и не обращай внимания на учителок ваших, все они дуры.

И он, хлопая меня по плечу, отпускал. О, какую услугу он мне оказал! Он спас меня от того, чтобы воспринимать весь бред, который несли в школе, серьезно. Мир разделился для меня на «необходимое» и «интересное».

И вот в пятом классе у нас появилась учительница словесности Екатерина Гавриловна. Маленького роста, очкастая, с большим носом, она сразу получила прозвище Противогаз. Она очень интересно вела уроки, впервые я слушал учителя внимательно. Но на первом же родительском собрании она сказала моей маме, что я «подобострастно гляжу ей в рот». Я был оскорблен.

Вот тогда я почувствовал в себе это неприятное холуйское чувство – что же, если мне впервые интересно, то, значит, сразу «подобострастно»?

И с этого дня я все чаще и чаще стал замечать, теперь уже как бы со стороны, что когда я бываю всецело, глубоко захвачен чем-то, погружен полностью, как тогда на телефонной станции, то при этом глупо выгляжу.

Я стал ловить себя на том, что совершенно по-холуйски отношусь к тем, чей ум поражает меня своей глубиной. Я рад был всем служить, потому что просьба, ко мне обращенная, вдруг поглощала меня своей важностью, и я забывал про собственные дела.

Став старше, в храме я встретил живого Христа и так замер перед Его иконой, что меня еле выпроводили домой. Холуйство мое, подобострастие приобрело фантастический размах и стало пугать меня. Но однажды я прочитал мемуары художницы Глебовой[8] о том, как ее привели в мастерскую Павла Филонова. За мольбертами сидели сорок учеников, и все маленькими кисточками копировали небольшую работу мастера. Вначале это так возмутило Глебову, что она немедля хотела уйти, но сказала себе: «Если есть во мне что-то хорошее, оно разовьется, а если нет ничего, так и не жаль». То есть она добровольно осталась, осмысленно подчинилась Филонову, и теперь мы не помним никого из тех сорока учеников, но рядом с именем Филонова стоит имя его самой одаренной ученицы – Глебовой.

Я знаю, на кого похож в русской литературе – на Молчалина из пьесы Грибоедова «Горе от ума». Обычно в школе его преподают как самого раболепного и глупого персонажа. Напыщенный западник Чацкий презрительно бросает: «И царствуют Молчалины на свете», – что, мол, хуже некуда, чем жить в России, «стране рабов, стране господ, народа, преданного голубым мундирам». Мне же, по моему холуйству, Молчалин кажется русским Гамлетом. Его, деревенского паренька, взяли в дом к барину, в столицу, где в него втюрилась начитавшаяся любовных французских романов Софья. А он любит горничную Лизаньку, но должен терпеть надоедливые ухаживания барыни, терпеть и молчать. В этом раболепном молчании есть что-то от традиционного долготерпения моего народа. Есть в нем умилительное упивание своим эмбриональным духовным развитием, но есть и молчаливое созерцание, есть любование как душевная захваченность.

Эта раболепная захваченность, о которой теперь я пишу, по прошествии целой жизни мне кажется лучше, чем горделивое самолюбование. Вот я спросил недавно своего друга Петра Ивановича, курил ли он анашу, а он мне сказал, что ни за что не стал бы курить, потому что ему, принцу Датскому, не пристало унижаться до таких глупостей. И я с удивлением подумал, что вот это «не пристало мне унижаться» мне не свойственно по жизни. Я всегда был плебеем и ничтожеством, не способным на что-то самостоятельное. Я, как собака, виляю хвостом, как только чувствую присутствие Истины, преданно смотрю ей в глаза и желаю услужить. Я – лаковый пробор официанта, лоснящийся любезностью и холуйством.

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать.

Я из друзей и слуг его, я тот,

Кто репликой интригу подтолкнет,

Подаст совет, повсюду тут как тут,

Услужливый, почтительный придворный,

Благонамеренный, витиеватый,

Напыщенный, немного туповатый,

По временам, пожалуй, смехотворный,

По временам, пожалуй, шут.

Захваченность мыслью, красотой, когда я полностью растворялся в чем-то или ком-то, давала мне неизмеримо много – я был счастлив. Само русское слово «счастье» подразумевает, что ты – часть чего-то большего, чем ты сам: часть Церкви, семьи, мысли, которая мыслится через тебя сейчас, часть красоты, которую создал Господь. И ты счастлив, что тебя, ничтожество, вообще допустили жить и не выгоняют из общества взашей, а даже терпят.

Я стоял во дворе ночью, было 4 часа 15 минут. Я взял лестницу и залез на крышу. Клубящийся дымом человек, распластанный, лежал навзничь. Я выстрелил в него еще раз. Потом подошел к нему – моей гордыне, – сел рядом и попросил:

– Не ори, а?

Встреча

Раньше я совсем не верил этой поповской пропаганде. Совсем. Как? А вот так… Не верил. Ну, то есть как совсем не верил?

Вот бабушке моей, которая нас всех у Бога отмолила, говорил с вызовом и пониманием: «Бабушка, космонавты летали, не видели». Она, бабушка, улыбалась мне и говорила: «Ты не веришь – не верь, только молись». Вот так: «Не верь, только молись». И сама все время молилась. А я не молился. Я только загадывал желания у елки в Новый год, и они сбывались. Абсолютно все. Через некоторое время мне уже и желать-то нечего было. Нет, ну не то что клюшку, как у канадского профессионала Бобби Хала, или еще что-то, что радует жизнь, а как-то по-тупому исполнялось все, что бы ни попросил.

Дед мой веру свою особо не выставлял, он просто ушел весь в нее. Никому ничего не говорил, но и богохульствовать не позволял. Возьмет огромную такую книгу на непонятном языке, откроет ее и читает. Почитает да вздохнет. Покачает головой и снова своим кривым, черным от работы пальцем по строкам водит и губами шевелит.

Я его спрашиваю:

– Дедушка, что это за книга?

– В этой книге про всех людей и про все дела человеческие написано.

– А почему на непонятном языке?

– А чтобы дураки не поняли.

Он таким молчаливым с войны пришел. И книгу оттуда принес. На фронт он уходил малограмотным парнем из глухой деревни. Про родителей помнил только, что они были странноприимцами, детей было десятеро, и хлеб на всю семью пекли на целую неделю, но одну булку всегда откладывали для странников и калик перехожих. И когда его в молотилку подо Ржевом закинуло, там он и прошел все свои университеты. Встретился с лейтенантом-ветеринаром из Белоруссии. Нашел его в лесу, тот молча жарил на костре свой партийный билет. Оказалось, что во время боя этого лейтенанта засыпало в окопе, а когда он отрылся, то увидал, что бой уже закончился и из его взвода он один живой остался. И вот он смотрит: кто-то по полю ходит. А это Ангел Божий мертвых русских солдат благословляет. Лейтенант этот подарил моему деду беззаботную христианскую улыбку и молитву «Живый в помощи Вышнего».

Дед из нее тогда только начало и запомнил. Но через полгода он сам лежал на земле и старался быть как можно более плоским. Потому что с ним немецкий снайпер игрался. Обстреливает его, как хочет. А он лежит и видит, как муравьи тащат соломинку. Война, людей убивают, такая трагедия, а они тащат свою соломинку, и им хоть бы хны. Глупая, ничтожная природа, совершенно равнодушная к человеку. И вот тут ему пулей каблук на сапоге оторвало. И он неожиданно для себя вдруг крикнул:

– Господи, если я живым останусь, я курить брошу!

Крикнул, и ему смешно стало. Перевернулся он на спину, а над ним высокое летнее небо, и кузнечики стрекочут. Он закрыл глаза и заснул. Тем и спасся, что снайпер его за мертвого принял. Курить пришлось бросать. Но с тех пор он стал как-то молчалив и всегда абсолютно счастливо улыбался. Пойдем в лес по грибы, я ему гриб несу, червяка показываю, он мне говорит:

– Ты не тех червей бойся, что в грибах сидят, а тех червей, что людей едят.

И ко всему у него была присказка. Нальет, к примеру, себе водки, смотрит на рюмку и разговаривает с ней: «Рюмочка Христова, откуль? – Из Ростова! – Пачпорт есть? – Нема! – А вот тебе тюрьма!»

Я ему тоже про космонавтов сказал. На что он заметил:

– Тебе, сопля, мнения своего еще иметь не положено. Мать с отцом слушай, стариков чти и ко всем относись с почтением, тогда может из тебя, ботало, хотя бы гроб раскрашенный получится.

Я обиделся и спросил, чего он гробом обзывается.

– А это, – говорит дед, – такие люди есть, снаружи пиджачок да галстучек, морда бритая, а в глаза его рыбьи поглядишь – внутри-то мертвец сидит, человек уж помер давно, по привычке просто ходит и двигается.

И улыбнулся. Я эту улыбку его никак не могу забыть.

Тут ехал в поезде со стариком. Он сидел много, потом жил на поселении, собрался прощаться со всеми родными перед смертью. И вот, точно как дед мой, сидит у окна, молчит и улыбается. Поезд пошел, он мне говорит: «Как мне нравится в поезде ехать! Колесики стучат: тук-тук, тук-тук. За окном красивые пейзажи показывают. Хорошо!» Я чувствую, что у меня по лицу начинает дурацкая улыбка растекаться. А он не унимается. Принесли чай. Он опять: «А как мне нравится в поезде чай пить! Сахарок в таких замечательных упаковках, продолговатеньких, хрустящих». Я думаю: «Погоди, вот тебе сейчас простыни сырые принесут, как ты заговоришь?» Принесли простыни. Он их расстилает: «А как мне нравится, что простыни такие слегка влажные, как хорошо». Когда мы с ним в Москве на перрон вышли, я готов был каждую травинку, каждого московского бомжика обнять. Такое счастье было в этом человеке. Хоть и настрадался. По нему видно было.

И дед мой так же улыбался. Я теперь христиан по этой улыбке всегда вижу. Дед улыбается, и в глазах его какое-то бесконечное счастье. Я сначала думал, что это у него после войны, что живой остался. Но нет, он всегда что-нибудь добавит. «Эх, – говорит, – не слышало то ухо, не видел то глаз, не приходило то на ум человеку, что уготовал Господь любящим Его».

Умер он спокойно и тихо. В воскресенье после службы позвал всех к себе на именины, накормил вкусным пирогом из рыбы, помыл посуду, лег на лавку, да и помер. Бабушка сказала:

– Устал старик. Перекрестился, закрыл глаза, и нет его.

Она с тех пор все сидела у окна и ждала смерть, как невеста ждет жениха, который отлучился сразу после свадьбы.

Отец мой уехал из дому в семнадцать лет. И хоть пел он в детстве в церковном хоре, но, вернувшись из военного училища, церковных обычаев дома родного признавать не стал. Скоро, как говорил мой дед, он купил себе шляпу и стал важным. Единственный раз, на охоте, слышал я, как он молится. Из озорства, в одиночку он выпалил в берлогу. Неожиданно выскочил медведь и погнался за ним. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так громко кричал: «Господи, помилуй!» Когда он заскакивал в охотничий грузовик, кто-то из мужиков позади него тоже хотел заскочить на борт и схватил его за ногу.

– Нет, нет, это не я стрелял! – истошно закричал отец. Так он был напуган.

Он был истовым партийцем и любил смотреть фильм Райзмана[9] «Коммунист».

Бабушка просила его крестить нас с сестрой, но он категорически запретил, да, вот именно категорически запретил. Но случай изменил ситуацию. Каким-то чудом он оказался в церкви. Его СМУ прокладывало кабель рядом с храмом, вот он и зашел в надежде, что там все разрушено. Но храм оказался хоть и обветшалым, но действующим.

Он с интересом встал у стены и вдруг увидел, как молодой диакон совершает каждение. Это возмутило его до глубины души. Как же, идет середина ХХ века, космические корабли бороздят небесное пространство, передовая часть человечества строит коммунизм, а здесь молодой парень, полный жизненных сил, служит упаднической идеологии, кадит «опиум для народа»! И вот мой папа, бывший офицер, строитель светлого будущего и коммунист, встал у большой иконы Николы Угодника[10], чтобы, когда дьячок будет проходить мимо, посмотреть ему в глаза. Так посмотреть, чтобы он все понял, снял с себя этот ветхий стихарь и ушел отсюда, ушел навсегда. Когда диакон поравнялся с ним и увидел негодующий взгляд отца, в его глазах на секунду вспыхнула боль, но он поклонился, улыбнулся и окадил благоуханным ладаном строителя светлого будущего, словно бы тот был иконой. Отец оторопел и вышел из храма в некотором смущении. Он думал о чем-то после и вскоре разрешил нас крестить. Точнее сказать, он «попустил» бабушке наше крещение.

Нас с сестрой крестил пожилой поп с величавым басом. Была середина августа, и солнечные блики играли по всему храму. Я совсем не боялся, когда поп поставил меня в таз, лил на мою голову из ковшика теплой водой и даже когда он стриг меня ножницами, которые немного драли волосы. Но когда он взял всех ребятишек за руки, начал водить вокруг тумбочки с иконой и запел: «Елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся, аллилуйя» (а я был самым маленьким и шел последним), я оторвался от всех и пошел в противоположную сторону. Поп поймал меня свободной рукой и стал толкать впереди себя, как трактор. А после посмотрел на меня строго и сказал:

– Раз ты такой вредный, я тебя в алтарь не поведу.

И не повел. Так я и не узнал, что там попы делают.

После крещения нам выдали алюминиевые крестики с надписью «Спаси и сохрани» почему-то не на веревочках, а на алых ленточках.

Дома крестики немедленно изъяли и положили в шкатулку с мамиными драгоценностями на ближайшие 15 лет. На том и закончилось мое религиозное воспитание. Только святой Никола строго поглядывал на меня с бабушкиной иконы. И бабушка ночью шепталась с Маткой Боской и Попаном Джезусом то по-польски, то по-французски для конспирации.

А для меня все началось с Кольки. Мать его все время подкладывала ему в брюки то иконку, то бумажку с молитвой. Нас били старшие, а он оставался цел. Мы попадали в передряги, ему – хоть бы хны. Может быть, поэтому из него и получился бандит. Когда мы выросли, он стал работать снабженцем на винзаводе и ездил разводить рамсы с братвой на стрелки. В один прекрасный день мочканули его корефана Егора Спициха. И они ночью с волынами нагрянули к молодому священнику из Всехсвятской церкви, чтобы тот отпел покойника по всем понятиям. Пришли, батюшка недолго отказывался под дулом бандитского автомата, пожалев двух своих дочек и матушку, согласился ехать. Он что-то пел над развороченным тремя выстрелами в упор телом Спициха, кадил ладаном, что-то читал по своей заношенной книжке. Бандиты остались довольными и вскоре отпустили попа домой.

Однако Колька скоро узнал, что Спицих не был крещеным, и его заело, а было ли отпевание действительным. Он поехал к попу. Поп ему честно сказал, что не отпевал Егора, а просто над его телом для отвода бандитских глаз отслужил литию по всем умершим православным христианам. Потому что Колькины друзья-бандиты все равно не понимают ничего по-церковнославянски. Кольку эта поповская смелость нисколько не обескуражила, и он весело объявил мне, что «этот поп мне теперь по жизни должен, потому что чуть чего – я его братве объявлю».

Он стал часто заезжать к попу, тот освятил ему его комнату в общаге и служебную машину, но от этого Колька богато жить не стал. Машина через три дня после освящения разбилась, на что поп резюмировал, что курить в освященной машине не надо. С общежития Кольку стали гнать. И тогда он решил разобраться с делами небесными. Он приехал к батюшке и поставил ему вопрос ребром:

– С чего это так мне не везет?

Батюшка сказал:

– Потому что живешь не по-божьи.

– А как бы мне так сделать, чтобы и по-божьи, и чтобы у меня все было? – спросил Колька.

– А ты попроси у Бога все, что тебе надо.

– Это как так?

– А вот пойдем со мной.

Поп подвел Кольку к большой иконе Христа и сказал:

– Господи, подай рабу Твоему все, что ему надобно. Потом обернулся:

– А что тебе, кстати, надобно?

Колька, не моргнув глазом, выпалил:

– Квартиру, машину, дачу.

Батюшка снова обратился к иконе:

– Подай, Господи, рабу Твоему Николаю квартиру, машину, дачу. Аминь.

Через месяц у Кольки на винзаводе произошло какое-то расформирование, и ему от администрации выдали квартиру и выделили деньги на покупку автомобиля, на которые он не только машину, но и дачу себе купил. В полном недоумении он пришел к батюшке.

– Как же так-то?

– Да и слава Богу. Ты у Бога просил? Просил. Получил? Получил. Сам заработал? Нет. Ну, так благодари Господа.

– А как?

– А так и благодари. Скажи: «Благодарю Тебя, Господи!»

Колька растерянно поблагодарил и даже решил с этого случая в церковь ходить и поститься. И под насмешки друганов пропостился целый пост зимою, но за два дня до Рождества напился пьяный и с тех пор не постился. Но стал считать себя весьма религиозным.

Меня этот батюшка Колькин всегда удивлял. Я его встречал в компьютерных магазинах. Все тамошние продавцы его знали. Выяснилось, что он когда-то закончил Московский университет как раз по компьютерным технологиям, а потом почему-то стал попом. После чудес с Колькой я тоже хотел с ним поговорить, но не мог решиться. А может, не хотел, просто мне было любопытно. Но, уважая его компьютерное прошлое, несколько раз заходил к нему в храм. Там мне не понравилось, было скучно и непонятно. К этому времени я учился в университете, и единственное, что мне нравилось, – это читать книжки.

Как-то мне попалась интересная книжка «Пролог» с короткими рассказами на каждый день. И вот по утрам, за чаем, я читал по одному рассказу. Как-то утром читаю историю про Антония Печерского[11], как он увидел, почему иные иноки выходят из храма до конца службы: бес посыпал их цветочками, которые в просторечье называются «липки», и те из них, к кому эти сатанинские цветочки липли, находили какую-нибудь пустую причину и уходили. Мораль была проста: выходить из храма до конца службы нельзя. Я прочитал, подивился поповской пропаганде, но мораль понял: нельзя выходить до конца службы – значит, нельзя!

В тот же вечер я случайно оказался в храме у попа-компьютерщика. В те времена приходилось учиться и работать, и устал я в этот день до последней степени. Как я оказался в храме, не знаю, скорее всего, пришел за книжкой какой-нибудь (в храм тогда я ходил как в специализированный книжный магазин). Зашел, стою, книжки смотрю. И вдруг появляется мужик в серебристых одеждах, а в руке у него такая штука, и оттуда дым валит. И он этой штукой прямо на меня качает. Ну, я посторонился, думаю, пусть человек пройдет, коли ему надо. А он на меня глаза вытаращил, все качает и качает на меня дымом-то. Я посторонился еще, а он опять за мной. Я по стеночке, по стеночке, пропускаю его, а он за мной идет. Я же не знал, что это диакон и что ему по стеночке весь храм обходить нужно. Вот так этот диакон своим кадилом и загнал меня внутрь храма.

Я, как дурак, оказался на службе: устал ужасно, ничего не понятно, чего они там кадят-читают. Народ безмолвствует. То свет погасят, то зажгут, то запоют что-то, то бормочут монотонно и тоскливо, но все больше непонятное.

Поначалу я хотел уйти, но вспомнил, что уходить-то нельзя. Вспомнил про Антония и про цветочки сатанинские. Неохота все-таки, чтобы к тебе всякая гадость цеплялась. Думаю, ладно, поди, скоро закончится, достою. А они зарядили и зарядили. Свечи то зажигают, то гасят, священник то тихо в алтаре говорит, то вдруг запоет на всю церковь.

Усталость жуткая и уйти-то до конца не могу, ведь только сегодня про это дело читал. Человек я упертый, знаю, что не уйду, а то уважать себя перестану. Придется до конца стоять. Может, думаю, хоть сесть-посидеть. Глянул, нет, придется между бабушками на одинокую скамейку втискиваться, неохота позориться. Вот стою я, рассматриваю грязные кончики своих ботинок и думаю, как было бы хорошо сейчас упасть на крашенные коричневой краской доски церковного пола и заснуть. Настолько мне плохо, так я устал, что начинаю я заниматься противоцерковной деятельностью. Начинаю я про себя говорить так: «Господи, да сделай ты так, чтобы эта служба кончилась». Стою и повторяю это про себя. И чем больше слабость и усталость накатывают на меня, тем чаще и чаще повторяю это: «Господи, да кончай ты эту бадягу, я устал, мне домой на диванчик охота. Скорей бы уж эта служба кончилась, и после я сюда ни ногой». И вдруг я совершенно отчетливо понимаю, к Кому обращаюсь с этими словами. То есть я поднимаю глаза и вижу перед собой икону Христа, а Он улыбается мне, и у Него в руках Библия открытая, а там написано: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас». Это я – труждающийся! Это я – обремененный! Я посмотрел на Его лицо, и служба для меня вдруг закончилась. Это понимание, к Кому я обращаюсь, как будто мне сказало: «Все, служба для тебя закончилась». Сначала я испугался. Огляделся вокруг. Увидел, что люди, стоящие в храме, все пришли к Нему по делу, что все обращаются к Нему. Посмотрел на отрытый алтарь и вдруг явственно, не глазами, а всем существом своим понял, что Он стоит там и благословляет нас всех. Он там! И священник прямо в лицо Ему говорит свои молитвы. Я замер. Я утих. Я исчез. Обычно в голове все время что-то крутится, какие-то мысли, обрывки, что сказать, что сделать. А тут мое сознание превратилось в совершенно спокойную поверхность воды, которую не тревожила ни одна, даже самая малая волна. Мирно стало мне, покойно. Так спокойно, так хорошо, как никогда не было.

Это было похоже на то, как я звонил в роддом, когда родился мой сын. Я набирал номер и спрашивал медсестру, кто родился? Она говорила, что сын. Я, не веря своему счастью, снова набирал номер и снова спрашивал, она снова отвечала, я снова набирал и спрашивал. На четвертом или пятом звонке она стала раздражаться, потом – ругаться: «Молодой человек, вы надоели, перестаньте звонить». Тогда я попросил позвонить мою маму, она поговорила с медсестрой и ласково сказала мне: «Все, у тебя родился сын, с женой все хорошо, иди спать». И я, совершенно счастливый, отправился спать. Конечно, не спал, я лежал и думал: «Ах, как хорошо, сын родился, новый человек, каким он будет, кем он будет?» Все существо мое было наполнено новизной, покоем и радостью.

Нечто подобное, но гораздо глубже, я испытывал и теперь. Стоял, пораженный открывшимся, совершенно новым, и ни одна мысль не тревожила меня, все замерло, все было напоено невероятным спокойствием. И стало вдруг ясно, о Ком говорят и поют. Я смотрел на Его икону, а Он смотрел мне в сердце, и мне было так хорошо.

Служба закончилась для меня. Я не чувствовал время. Незаметно разошлись прихожане, ушли певцы с клироса, остались в храме только несколько человек. К ним вышел батюшка с Евангелием и крестом, поставил рядом с аналоем табурет с цветным половичком, присел на него. Началась исповедь.

А я не двигался с места. В храме выключили общий свет. Перед иконой горела лампада. Я стоял и просто смотрел на Него. Вскоре и исповедь закончилась. Священник, разоблачившись, прошел мимо меня, недоуменно посмотрел на застывшего, как мумия, идиота, уставившегося на икону, и на всякий случай перекрестил. Я почти не заметил его.

Какая-то старушка стала мыть пол в храме. И вот, когда немытое место в храме осталось только подо мной, она дернула меня за рукав и сказала:

– Ты бы шел уже.

Я посмотрел на нее, потом на золотой иконостас и теплящиеся лампады, обернулся к дверям, – там, в проеме, было что-то лиловое, сумеречное, осеннее, холодное и промозглое. Посмотрел и спросил ее:

– Да куда же я пойду отсюда?

Она резонно заметила:

– Домой.

И я побрел домой, неся в своем сердце такую вот первую встречу с Богом, которая рождается иногда из всякого мусора в душе.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, как же я мог не замечать всего? Как я мог не видеть, что промысл Божий был во всяком движении моей семьи, во всяком человеке, с которым сводила меня жизнь? Может быть, я просто рос и сейчас расту и многое еще не понимаю. Но я всегда помню эту первую встречу, которая во многом меня изменила. И я думаю, что каждый, кто заглянет к себе в душу, в историю своей семьи, найдет это попечение Божие, которое открывает человеку тайну жизни.

Как-то я спросил священника, который молился за Кольку:

– Батюшка, а для чего человек должен быть христианином?

Он улыбнулся и сказал:

– Для того чтобы быть счастливым.

– Но почему же тогда так много людей живут без Бога?

– Потому что пока еще не произошло встречи. Просто, может быть, нужно однажды, идя по улице, в тишине душевной обратиться к Нему: «Господи, вокруг Тебя столько разговоров, а я не знаю Тебя, откройся мне!»

И Господь не повременит с ответом. Эта встреча – самое начало.

Он – в гуще жизни

Случилось это, когда хозяева стали нас выгонять с квартиры. Снимали мы квартиру в 6-м микрорайоне. К тому времени начал я ходить в церковь, поняв, что цель жизни всякого человека – служить Богу и людям.

Однажды в кабинете кафедры (работал преподавателем) сижу и заполняю карточки какие-то. А коллеги о чем-то беседуют. Заведующий рассказывает, как он вчера телепрограмму со священником видел. Я вполуха слушаю, пишу свое. И он говорит между прочим, что спросили священника про смысл жизни, мол, в чем он? Тот отвечает: «Служить Богу и людям!» И дальше о чем-то рассказывает. А я остолбенел, как будто раскаленный лом в сердце мне вогнали. Вот она, правда – служить Богу и людям. Да, Дух Святый веет, где хочет. И сказано-то было мимоходом, и сказано-то было не мне, а запало, пронзило до мозга костей. Так просто и так глубоко.

Но, как часто бывает это с новоначальными, все я делал с перехлестом: и молился, и постился, и о Боге с другими говорил, рвение через край, обсуждение, переходящее в осуждение. А жена моя, человек трезвый, сказала мне просто: «Пока я не увижу, что тебя твоя Церковь изменила, я туда ходить не буду». И не ходила, и о крещении слышать не хотела. А я обзавелся «домашней церковью»: поставил друг на друга две табуретки, водрузил на них икону – так, чтобы она была против лица, и, зажигая купленные в храме свечки, начал читать незнакомые мне слова в молитвослове. Не буду говорить о тех днях и тех молитвах, в них было много пустого огня и самопринуждения.

Дальше стало совсем трудно, и я заставлял себя молиться и что-то читать. В то время я писал диссертацию, и часто поутру на молитве меня пробивали «гениальные» идеи. Поначалу, как только «светлая» научная мысль ко мне приходила, я бросал молитву и мчался фиксировать ее, приписывая это «откровение» близкому присутствию Бога. Но вскоре выяснил, что ни одна из моих восторженных записей не годится для дела и что эти стремительные убегания с утреннего правила призваны разрушить молитвенный настрой, бес баловал. Тогда первым моим правилом для молитвы стало: не отвлекаться!

Так вот, не будем отвлекаться.

Помните, нас стали выгонять с квартиры? Денег нет, идти некуда. И произошло вот что.

До этого мы с отцом купили машину. Но никто на ней не стал ездить. Она год простояла в гараже без движения, и мы продали ее. Деньги положили в банк. Банк прогорел. Жена училась на юридическом и, в качестве практики, подала в этом безнадежном случае какое-то исковое заявление на банк или что-то вроде того. Я, как подобает всякому новоначальному, игнорировал ее обвинения в бездействии в поисках жилья, закатывал глаза, всем видом намекая, что «положился на волю Божию». Жену мою эта религиозная паранойя совершенно не устраивала. Она плакала и требовала активных мужских действий по отысканию жилья. Я отмахивался словами про птицу небесную, которая не сеет, не жнет, не собирает в житницы, и тому подобное.

Дом появился через мамино попечение. Жена вывесила объявления, и через некоторое время мама дала нам адрес какого-то частного дома, который то ли меняют, то ли продают. Мы пошли. Домик мне понравился: маленький, аккуратный, уютный. Помолился про себя: «Вот бы здесь жить!» Хозяином оказался немец по имени Иван Иванович, судья. Нам сказал, что дом меняет только на красные «жигули»-шестерку. И пояснил со всей немецкой пунктуальностью, что у «шестерки» отличный движок, а красный цвет наиболее заметен на дороге, поэтому меньше вероятность аварии. Все это, конечно, здорово и разумно, но у нас не было ни машины, ни денег на нее. Мы попрощались, обменявшись телефонами. И вдруг через неделю Иван Иванович звонит и говорит, что дело банка, в котором лежали наши деньги, попало именно к нему и что по бумаге, составленной женой, мы можем получить деньги назад. Вот так номер! Мы, конечно, обрадовались – единственные из частных вкладчиков вернули свои деньги. Но их все равно не хватало на машину. Тогда жена попросила у родственников, те дали, в валюте. Но и этих средств оказалось недостаточно. Мы стали искать «шестерку» подешевле. Опять меня ругают за беспечность, а я знай только молюсь. Наконец нашли одного знакомого, который сказал, что на его базе осталась последняя «шестерка», неизвестно какого цвета, но он мог бы продать ее нам подешевле. Звоним, договариваемся с Иваном Ивановичем. Он напоминает: «Мне нужна только красная».

Наутро едем. В машине верх напряжения: что-то будет? Всю дорогу Иван Иванович зудел: «Только красную, другую мне не надо». Одно слово – немец. Жена – как натянутая струночка, а я тихонько творю Иисусову. Подъезжаем, выходит начальник и говорит, мол, извините, вчера приехали люди, предложили цену, и вашу машину я продал, так что не обессудьте. Воцарилась пауза. Жена разрыдалась. Ни машины, ни дома. Стоим, горько молчим. Иван Иванович что-то говорит безутешной жене. Опять выходит начальник магазина и говорит, что, мол, подождите, не уезжайте, пришел машиновоз, но вряд ли вас автомобили устроят. Заходим во двор, а там стоят восемнадцать ярко-красных «шестерок»! Мы остолбенели.

Я говорю: «Давайте выбирайте, Иван Иванович» – и, как во сне, иду расплачиваться. Жена стоит пораженная, недоуменно смотрит на меня. Но это было только начало. Я отдаю кассирам мешок старыми деньгами: тройки, пятерки, десятки. Они разрывают банковские упаковки, все пересчитывают трижды. Я им говорю: «Оставьте, если что будет лишнее, в валюте, а то нам еще с родней рассчитываться». А сам стою, тихонько молюсь. Они посчитали, что-то отложили в конверт, мне его отдали. Зашел еще мужик, пересчитали все в четвертый раз и отправили наши денежки в бездонный сейф. Я выхожу во двор, открываю конверт, а там – куча долларов. То есть много. У нас столько и не было. Родственники восемь раз считали, кассиры подложить не могли. Подхожу я к Ивану Ивановичу, советуюсь, что делать, он все-таки постарше нас. Он резонно замечает, что сейчас в сейфе денег не отличишь, что в конце недели, в пятницу, они деньги будут инкассировать, и если выяснится недостача, то нужно будет вернуть. Уезжали мы оттуда просто раздавленные свалившимися на нас событиями: восемнадцать машин, взявшиеся невесть откуда деньги. Повезло нам или мы воры?

Несколько дней пребывали в тревоге и неудобстве. Но вот наступила пятница, и я позвонил в магазин. Мне ответствовали, что никакой недостачи у них нет.

Этими деньгами мы рассчитались с долгами, купили кое-какую мебель и жили еще на них сколько-то. А дом мой я по сей день считаю подарком Пресвятой Богородицы, ответом на переживания супруги и мое тогдашнее молитвенное упрямство. Там, где жизнь кипит и бурлит, болью ли и страданием, радостью ли и веселием, там всегда Господь. Он – в гуще жизни, посреди нее, принимая все человеческое, кроме греха.

Чернильница

Подростка не учил ничей опыт, кроме своего, да и свой опыт не учил тоже. Он был самонадеянным, как утро, и плоским, как юмор. Но он чувствовал в себе глубину. Больше всего он не любил одноклассника, которого звали Вентиль, потому что на драки он ходил с большим водопроводным вентилем вместо кастета. Так было удобно. Вентиль казался подростку уродом, у Вентиля почти не было губ и век. Вентиль сколотил банду и решил побить подростка. Каждого по отдельности из этой банды подросток мог бы уделать, но не стал. Они собрались вчетвером и пошли за подростком после школы. Они пинали его, а он не хотел даже оборачиваться на них. Они жаждали битвы, а он молчал и шел. Им это было непонятно. Они осыпали его ругательствами, а на него напал ступор. Он пришел домой, а они, так и не понявшие ничего, ждали, когда он выйдет из дому биться с ними, четырьмя. Подросток сел у батареи и позволил страху выдавить из себя слезы, даже скорее выл. За этим его и застала мама. Она посмотрела на подростка, потом в окно на тех четверых, которые его ждали. И она сказала:

– Иди и дерись.

А он струсил и выпалил:

– Они с вентилями, они убьют меня.

Она посмотрела на него, что-то решительно победило в ней всепоглощающую жалость и любовь к нему. Она твердо сказала, со всей глубиной, на которую была способна:

– Иди и бейся, пусть тебя убьют, но ты хотя бы умрешь как мужчина.

В воздухе кто-то поставил крестик на память.

Он посмотрел на нее, сначала перестал выть, а потом, поняв что-то очень важное, оделся и пошел во двор. Дрались они молча где-то полчаса. Они поняли, что теперь его не сломать, отпрянули и ушли. А он внутри себя победил их, хотя ему разбили в кровь лицо, наставили синяков и в ребре, кажется, была трещина. Он дрался с ними без остатка, он не ждал, ЧТО будет потом, он впервые бился только здесь и жил только здесь. Когда они разошлись, он сплюнул кровь и намазал носком ноги небольшой крестик на память.

Утром он решил мстить. Когда он пришел в школу, он искал глазами Вентиля. Как только они увидели друг друга, то бросились и сцепились, но место было неудобное, у двери завуча. Учителя растащили и что-то говорили им, оглохшим от ненависти. Они сцепились во второй раз в классе и дрались так отчаянно, как только могли. Подростку, который вчера пережил себя, нечего было терять, поэтому он повалил противника себе под ноги и, схватив тяжелый цельнометаллический школьный стул, замахнулся и поднял его над головой Вентиля. Он хотел убить его. Но вдруг в этот момент понял, что не сможет убить живого человека. Не Вентиля, а вообще. И он закричал, как кричит раненое, но непобежденное существо. Он обернулся и увидел, что почти весь класс стоит за его спиной в противоположном углу и каждый понимает, что сейчас могло бы произойти, и каждый оцепенел в своем молчании. Вдруг одна девушка сказала:

– Смотрите, у него передний зуб выбит.

Подросток провел языком по уже не чувствующему кровь рту и почувствовал острый скол переднего зуба. Ему стало неприятно от своего неопрятного, наверное, вида. Он поставил стул и пошел домой.

Дома он сел в угол и позволил чувствам нахлынуть на себя неприятной волной необратимости. От необратимости его оторвал отец. Он подошел к подростку и подал ему руку. Подросток встал. Отец внимательно смотрел на него. Потом он пальцем оттянул верхнюю губу подростку и посмотрел на сломанный зуб.

– Смотри-ка ты, – сказал он, – а зуб-то изнутри весь из кровеносных сосудов состоит.

Он был любознательным, его отец, его интересовала жизнь по существу. Он делил людей на: «таланта», «теленка», «тенету» и «говнятину».

Талантливым был нормальный человек, «теленок» – человек необразованный, наивный, темный, «тенета» – человек, упорствующий в своем невежестве, довольствовавшийся примитивными воззрениями на мир, а «говнятина» – человек дрянной и глупый, который не только упорствовал в своей глупости, но и требовал от всего мира того же.

В этот раз он посмотрел на разбитое лицо подростка и сказал:

– Теленок ты еще…

Подросток сначала оскорбился естествоиспытательскими словами отца, но потом понял, что в этом житейском деле нет никакой трагичности. По существу, за эти два дня он впервые узнал своих родителей, встретился с ними на человеческой глубине, посмотрел на них со стороны.

Это понимание отстранило подростка от родителей. Через некоторое время он поругался с ними и как был – в свитере, спортивных штанах и кедах – вышел под дождь в ночь, желая уйти из дома навсегда. На улице шел один из последних осенних ливней. Подросток брел и смотрел по сторонам. Мир вдруг предстал ему совершенно новым и непредсказуемым, и ему понравилось в нем быть. Он оставил себе полчаса на то, чтобы не думать о том, где проведет ночь, и насладиться неведомой дотоле полномасштабной новизной. И вдруг перед ним вырос силуэт человека с проломленной головой. Он держал свой пиджак у виска, кровь текла по лицу и груди, и его бледно-голубая рубашка была слева вся пропитана кровью, дождь придал ей акварельный колорит.

Подросток подошел к раненому:

– Вам помочь?

– Понимаешь, меня избили, ударили чем-то тяжелым по голове. Обокрали. И я – пьяный.

– Понимаю, – твердо сказал подросток. – Хотите, я отведу вас в больницу?

– Отведи, – робко согласился страдалец.

Он оперся на подростка рукой, и они побрели через дождь и ночь в больницу. Дождь бил подростка по лицу, но внутри его бушевала новизна бытия. Он мог помочь кому-то, кому было хуже, чем ему. Они долго плелись по ночным ухабам и перебирались через траншеи, сделанные к зиме. Наконец пришли в приемник городской больницы. Они сидели рядом, от раненого несло перегаром, кровь на его лице стала превращаться в алую сукровицу. Доктор отнял мокрый пиджак от головы, поморщился и принес большой кусок бинта с ватой.

– Вот, подержите. Вам придется подождать. У нас в ванной комнате засела цыганка. Ее сожитель пырнул ножом, ничего страшного, но она расположилась в ванной приемника и моется там уже битых полчаса. Как только мы ее оттуда вытащим, промоем вам рану.

Потом долго заполняли какие-то бумаги. Подростку было весело, что у него нет документов, что у него разбита морда и он влип в эту историю. Его спрашивали, он по-дурацки отшучивался. Потом посмотрел внимательно на своего раненого и что-то понял. Он понял, что человек-Вентиль открыл ему кран жизни, открыл себя, открыл маму и папу, открыл потрясающую новизну бытия. Он посмотрел на человека с разбитой головой, и тот представился ему чернильницей, чернилами из которой предстоит теперь написать свою новую жизнь. Он подошел к раненому, обнял его, попрощался. И, посмотрев на испачканную теперь уже в чужой крови руку, поставил пальцем на кафеле стены красный крестик. На память.

Эпиграмма

В университете у меня были удивительные преподаватели. Они владели человеческими и ангельскими языками, понимали сердцем грамматику и утешали замерзших на морозе птиц. Они свободно пели нам на аттическом наречии и поясняли его красивым дикторским русским. Умнейший Ольгердт Исаевич Усминский, чтобы проиллюстрировать свою особенно витиеватую мысль, доставал из потертого доцентского портфеля скрипку и пояснял мысль музыкой. Античную литературу преподавал милейший Валерий Бенционович Байкель, человек тонкий и глубокий. Филфак он закончил заочно, работая в бригаде штукатуров-маляров, там и нашел себе жену, грубоватую маляршу. Когда к нему, уже доценту филфака, домой приходили студентки, она кричала ему из прихожей: «Валерка, к тебе девки пришли!»

Валерий (все из скромности звали его Борисычем) читал нам изысканные лекции, полные иронии и возвышенностей. Он был тонок, очень тонок и глубок, так что часто посреди лекции останавливался, замолкал, думал о чем-то напряженно. Тишина была такая, что если в этот момент старенькая дверь нечаянно скрипела, то он с неподдельным ужасом поворачивался к ней, прикрываясь руками, как Дон Гуан при виде Каменного гостя. «Какой ужас! Какой ужас…» – шептал он, и лицо его было бледно, как ранняя сибирская луна.

Как-то я нарисовал его орлиный профиль и приписал анонимную эпиграмму александрийским размером. Хотел услышать его реакцию, поэтому перед лекцией положил листок с эпиграммой на кафедру. Но листок тут же сдернула моя сокурсница Валя, дочь Великого Писателя Земли Русской (или коротко ВПЗРа), и побежала показывать другим студентам. Я перехватил ее, вырвал листок, прошипел «дура» и положил его обратно на кафедру. Валя была обижена, даже пустила слезу. Не помню, как Борисыч отреагировал… Ах да, он посмотрел, прочитал, аккуратно сложил листок вчетверо и размахивал им, как указкой, рассказывая нам далее о Лессинге[12].

Самое интересное началось вечером. К нам в гости пришел ВПЗР. Он был другом моего папы, они часто выпивали до самого утра. Я вырос под их споры об искусстве, которые сопровождались двумя словами: «гений» и «говно». Если с вечера чаще звучал «гений», то к ночи помраченные разумы собеседников, несомненно, побеждало «говно». Утром все снова были «гениями». Писатели и поэты, свернувшиеся клубочком вокруг нашего унитаза, внушили мне неуважение к писательской профессии. До сих пор слово «поэт» ассоциируется у меня с блюющим человеком. Сколько я перетаскал их, еле теплых от своей талантливости, из туалета до дивана, и как горек был этот труд юноши, ищущего хоть малого уважения к взрослым гостям!

Пришедший ВПЗР громко шипел на кухне, пьянкой и не пахло:

– Это мужской разговор, Юра! Мужской! Я должен разобраться с твоим сыном. Он оскорбил мою дочь, она рыдала целый день!

– Слушай, не трогай ты его, он ведь кэмээс по дзюдо, он тебе все зубы выбьет, руки поломает, не связывайся ты с ним…

– Нет, я должен, я обязан, в конце концов…

К моей комнате приближались шаги. Он вошел.

– Мирослав, нам нужно разобраться, выйдем. – И он решительно указал на дверь к лестничной площадке.

Мы вышли. Помолчали. Он начал порывисто:

– Мы должны поговорить как мужчины. Ты оскорбил мою дочь…

– Если мы должны поговорить как мужчины, – нагло перебил я, не питая никакого уважения к его писательским регалиям, – то мне придется бить вас. Вы старый и слабый, а мне ничего не стоит одним ударом выбить вам все передние зубы.

Он замолчал, нижняя губа его бессильно затряслась:

– Но ведь ты мерзавец! Ты должен ответить…

– Я отвечу вам. Прямо сейчас. Что вы предпочитаете – сломать вам ногу, чтобы вы хромали с костылем, или правую руку, чтобы лишить вас возможности писать?

– И что же, ты будешь бить меня, известного писателя?

– Да.

Я сказал это твердо, как вбивают гвозди. Он на какое-то мгновение отскочил от меня, прикрываясь руками, как Гамлет при виде Тени Короля Датского.

Я, признаю, был юн и нагл и не питал иллюзий по поводу жестокого мира вокруг меня. Драться приходилось много. А он привык бухать в интеллигентных компаниях, приставал к молоденьким девочкам, читал им стихи и заглядывал в глазки. Девочки отказывали в симпатиях, но это было не опасно. А тут был я, и он знал, что мне не нужно вентиля, чтобы разорвать его рот в клочья. Он как-то остыл, опустил голову, потом вдруг заныл:

– А из-за чего поссорились-то?

– Из-за эпиграммы.

Он прозрел:

– Так это же поэзия!

– Ну и что?

– Это все меняет. Ну-ну, не горячись.

Он похлопал меня по плечу и как-то суетливо заскочил в квартиру. Я тоже пошел, бить его не придется.

Он закрыл за собой дверь на кухню и жарко шептал моему папе:

– Юрочка, мы не должны лезть в дела молодых! Подумай, они повздорили о поэзии, это так мило. Это так невинно. Нет, они уже взрослые, мы положительно должны им давать жить, дышать.

Папа, видимо, улыбался. Он был рад, что писатель остался целым, и по этому поводу отправил ВПЗРа за водкой. К ночи они спорили куда тише обычного, я засыпал, когда их чистый вечерний «гений» уже кончался.

Когда я уже стал аспирантом, Валерий Борисович женился во второй раз и уехал на ПМЖ в Германию. Ему все-таки нравился Лессинг.

Молния

В вас стреляли из пистолета? Вот и чудесно, в меня тоже не попали. Вспоминаешь детскую игру в прятки и вжимаешься в щели, которых оказывается так много на лице бытия. Когда же в вас стреляют из автомата – совсем другое дело. Здесь не вжимаешься, а бежишь, быстро бежишь, очертя голову, движешься с радостным комом в горле, хочется хохотать, как будто за вами гоняются в догонялки. Вдруг понимаешь, что пули маленькие и летят по прямой, а живое, оно движется по изгибам, и если только там, наверху, согласятся все-таки пересечь кривую и прямую, тогда что-то произойдет. Но тогда и не обидно вовсе, потому что если наверху что-то решат, то это наверняка случится – там работают серьезные и настойчивые ребята.

Пистолет и автомат, конечно, хорошо, а молнией в вас швыряли? Хотя бы, к примеру, шаровой? Святого мальчика Артемия Веркольского[13] убило молнией в поле, мужа соседки бабы Маши тоже молнией насмерть поразило в поле среди ясного неба. Когда я был маленьким, во время дождя молния ударила в асфальт в четырех метрах от меня. До сих пор помню этот толстый, в обхват, ствол энергии, переливающийся сотнями разных цветов, и как вскипела вода на асфальте, и как запахло озоном. И как я стоял, оглохший, и смотрел, как дождь прибивает к асфальту белый пар от удара молнии. Я не испугался, мне было красиво. Это было первое предупреждение.

Второе случилось, когда я редактировал епархиальную газету. Делал я ее тогда в одиночку, закупал бумагу, искал деньги, писал, фотографировал, верстал, сдавал в печать, забирал тираж и распространял по нашей епархии, которая тянется от Казахстана до Северного Ледовитого океана. А тут к нам в гости, на большую конференцию, приехали ректоры Духовных училищ и семинарий. С одной стороны стояли умнейшие архиепископ Евгений Верейский и протоиерей Владимир Воробьев, которые называли семинаристов «квартирантами» и «иждивенцами» и предлагали реформу Духовных школ. С другой стороны им противостояли многопудовые аналойные протоиереи, которые ничего менять не хотели и бурчали, что «все равно отстоят святое Православие». Тайно я был на стороне владыки Евгения и даже распространял среди наших семинаристов брошюру иеромонаха Иллариона (Алфеева) о необходимости реформы семинарий. Я был пойман, объявлен подрывателем устоев и нежестоко наказан. Между заседаниями гости гуляли по нашему Свято-Троицкому монастырю, зашли и ко мне в редакцию.

Владыка Евгений в присутствии нашего архиерея поблагодарил меня за газету (мы регулярно отправляли экземпляры в Патриархию и семинарии) и попросил познакомить с редакцией. Я ему говорю:

– А вон они, владыка, все за шкафом.

Надо сказать, что за шкафом стоял диван, на котором спал я и мои «политические беженцы» – попы, когда они скрывались от владыки, мирян и своих родных. Спать там так и называлось – «просить у Мирослава политического убежища». На этот раз за шкафом никого не спало. Владыка Евгений заглянул туда и сказал:

– Но простите, там же никого нет! Должны же быть у вас фотографы, журналисты. Как же вы все это делаете?

– У меня есть один помощник! – И я указал на икону Христа.

Рядом раздалось ворчание, я посмотрел на нашего архиерея, он был недоволен.

Свое недовольство он выразил чуть позже наедине:

– Мы завтра поедем в Тобольск, ты все выступления запишешь и ночью выпустишь газету, чтобы она была в Тобольске к утру.

– Владыка, помилуйте. Выступления надо расшифровать, отредактировать, доехать до Тюмени, сверстать газету (восемь полос формата А2), отвезти в типографию, смонтировать полосы на пленке, отпечатать тираж и утром отвезти обратно в Тобольск, до которого 240 километров. Это же невозможно одному человеку.

– А я тебе ноутбук дам и машину.

Владыке, видимо, казалось, что все на свете можно решить гаджетами.

– Владыка, это невозможно, понимаете, невозможно!

– А я благословляю!

Он сделал жесткое лицо и с силой стукнул посохом об пол. И вот тут в эту секунду все и произошло. Раздался страшный удар, здание сотряслось, свет померк, оба компьютерных монитора покрылись ровным сиреневым цветом. Вдоль стены от иконы Спасителя летел небольшой светоносный шарик, который затем медленно вылетел в окно. Как женские голоса в храме одолевают мужские во время пения Символа веры, так меня стала одолевать мысль, что на этот раз молния попала в меня. Меня убило? Сверху не могли промахнуться дважды. Как во сне, я посмотрел на свои руки и метнулся к компам. По дороге у меня слетел ботинок, я не заметил этого, как не заметил и владыку. Мне было страшно жаль всей информации, которая, гадина виртуальная, наверняка стерлась, и теперь ее не восстановить. Я понажимал на кнопки, а когда пошел рыться в электрощитке, открыл дверь и увидел владыку, который, по-видимому, был напуган не меньше меня. Он стоял, прислонившись к стене у двери моего кабинета. И шепотом спросил:

– Ну как там?

– Не знаю, кажется, все погорело. Молнией, должно быть, садануло.

Я вышел во двор, наш сантехник стоял и качал головой:

– Нет, Мирослав, ты видал, как молнией долбануло? Ни одного облака на небе, а долбануло – будьте нате. Я стою, двор подметаю, вдруг – как бомба разорвалась. Молния белая, как солнце, прямо в крест над зданием ударила.

– Это в меня.

– Как – в тебя?

– Я с владыкой спорил. Вот и…

Из здания вышли двое бледных семинаристов:

– Мы картошку чистили, а тут из окна – шаровая молния, как маленькое солнце. Мы испугались, сидим с ножами, думаем: сейчас она к ножу прицепится – и хана нам. Она полетала, полетала и в электророзетку ушла с треском, там весь угол обгорел.

Я пошел смотреть. Розетка и вправду сгорела дотла, я подрезал провода и отправился налаживать электроснабжение. Проводку починили, да и компьютеры тоже. Газету я выпустил, как и благословлял владыка. Гости еще говорили:

– Удивительная у вас газета, в ней не только то, что было, написано, но и то, что будет.

Это я по усталости, думая, что все-таки не успею, расписание мероприятий на завтра поставил в прошедшем времени и добавил несколько фотографий мест, куда должны были поехать гости.

Выпустил газету и оказался в больнице с сильнейшим нервным истощением. С владыками я с тех пор не спорю, помню, что Христос сказал своим апостолам: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас» (Ин. 15, 16). Если наверху избрали, они знают зачем.

И в следующий раз они не промахнутся, уж будьте уверены.

Пощада Макбета

Я, в общем, попрощался с женою и ее верными друзьями – моими детьми, сказал им какие-то нужные слова, но итог не зависел от этих слов. Многоточие могло стать твердой точкой, сердцу моему – хана. Наступила полночь или позже. Я выпил все снадобья, но знал, что они слабо помогут мне, который нуждается более всего в другой, еще не существующей жизни, которую можно терпеть не умирая. И на что я мог надеяться? Сами знаете, что не видели то глаза, не приходило то на ум человеку. Я как-то отпустил все и, собственно, не собирался цепляться. Этот существующий мир был сделан словно для насмешливой игры, но игра затянулась надолго, на вечность, и смеяться уже никто не может, не хочет.

Но утром меня разбудил звонок. Странно говорить «утром» для человека, который секунду назад прервал разговор с Хароном[14]. Он милый человек, но, как всякий слепой, давно сидящий в тюрьме, перестал считать себя виновным. Он слеп, как Борхес[15], и, как Борхес же, атеист, болтающий о религии. Звонила подруга: у знакомого дочка пережила кризис суицида. Милая девочка, заканчивает университет. Ей не повезло, влюбилась в студента-сатаниста из музыкальной группы «777 минус 111», он предложил ей «полетать», то есть ритуально выкинуться из окна. Отец успел поймать ее на подоконнике, срочно искали священника. Отец Владимир долго исповедовал ее, потом пошел по требам и к разговору со мной уже упал совсем обессиленным от удобно прижившейся в нем позвоночной грыжи. Мы разговаривали, как два неживых аппендикса на одной кишке.

И вот, очухиваясь от почти вечного сна и звонка, меня разбудившего, я, неживой по сравнению со смерть не замечающими, вспомнил актера, для которого я как-то написал моноспектакль про Промысл Божий. Короче, там в конце есть место, которое актера пугало: герой встречается с Богом в храме у иконы. И актера, бедного, плющило от страха и благоговения до последней реплики. Он как-то после этих спектаклей пришел пьяный ко мне домой, вещал на кухне. Про то, какой я дурак, что не умею щадить себя. Жизнь не умеет себя щадить, она должна быть серьезной, великой и торжествующей, она бредет большой коровой в мироздании и несет в себе темноту, в которой зреет чувство ее другого, счастливого назначения, чего-то непременного. Чего же он хотел от меня?

– Ты – дурак, дурак, – тыкал он в меня своим гуттаперчевым артистическим пальцем, – я вот понесу епитимью за блуд, а потом снова гуляю, а потом снова – епитимья. Но жениться мне не надо, в женитьбе есть строгая решительность и ярмо. Она все равно не будет ходить за грибами и на воскресные службы. Потому мне надо жалеть себя. Я вот спросил у Джигарханяна про жизнь, а он мне ответил: «Я в первую очередь – армянин, и только во вторую – христианин. Если и работать, то только за деньги». За деньги. И нужно жалеть себя. Он умный мужик и включен в Книгу рекордов Гиннесса за количество сыгранных ролей в кино. Во всем мире…

И артистическими пальцами нарисовал земной шар. Шар получился без размаха и воодушевления.

Я посмотрел на него. Душа моя, отражавшая холодные струи Леты, хотела увидеть в нем что-то, но только пустая актерская кровь играла в набухших венах его глаз. Я исполнился… ну чего я исполнился? Онтологического вопрошания, что ли? Я мелкий клоп, но и во мне может быть онтологическое вопрошание. Я многого не понимаю, мой ум все-таки коварная штука, он чужд духовно-незримого, поэтому я настороженно спросил его:

– Для чего жалеть-то?

А он выпил, как сплюнул, и сказал:

– Жалеть себя надо. Экономить. Это всякий понимает.

Я терпеливо томился и не понимал:

– Для чего экономить-то, для чего жалеть?

У него глаза стали разноцветными, а лицо покрылось неживыми чертами, теперь уже водка говорила через него:

– Дурак ты!

И вдруг я понял их всех, понял не умом, не созрел еще тот ум, чтобы ИХ раскусить до конца. Я понял их нутром, сердцем. А сердце мое многое может понять.

Они экономят себя для себя, для сокровенного сердца человека. Как будто есть жизнь, отдельная от других, тайная в своем частном маленьком сладострастии. Как будто есть что-то, где нет места подвигу, рвению и огню, метанию между небом и землею, вырыванию волос, посыпанию головы пеплом и яростному рыку: «Я шлю вам вызов, звезды!» Да ведь тогда это – дрянь. Я не хочу триста лет питаться мертвечиною, уж будь любезен, дай мне хоть раз напиться кровью, в которой булькает чья-то некошерная душа. Вот здесь я при своих. Пусть даже война, пусть. Только чтобы по-честному, чтобы слава, чтобы платили червонцами, людишками и землею. Только ты дай мне тряски перед боем, дай судорожной и КОНЕЧНОЙ молитвы отдаться в руки Его, и чтобы нестись в бой с концами, ничего, решительно ничего не оставив на потом. Не то чтобы тупо выскочить из окопа и с обессмысленным страхом «ура!» поймать свои последние девять граммов. Нет, ты дай мне отчаянья, ты дай мне пойти в ночь с мужиками, чтобы нож в руке не дрогнул и чтобы «ура!» мое было полно надежды на достойную смерть, которую не надо замечать на земле, пусть только на небесах. Вообще себя замечать не надо, надо замечать свою вовлеченность в дело.

Они экономят себя, им жалко себя тратить. Нет силы в их словах, нет зова встретиться за амбаром в полночь для любви или смерти. Они ждут квартальных бонусов, и когда начальство с недоумением спрашивает про бонусы, как про африканских гадюк, они смертельно обижаются и начинают мстительно таиться. Но даже их мстительная тайна – смазка для нового способа экономить себя. Для чего? Для жизни, которая не касается людей. А значит, и Его не касается, ведь Он Сам решил стать Человеком.

Я отчаялся в своей дерзости и своем пороке. Я гадок сам себе и величествен в ненависти того, что называется мною. Я – Макбет, цепной медведь, и бежать нельзя. Отправьте к псам ненужную броню, я проклинаю эти латы. Кругом роптанье: «Не догадался умереть пораньше». Я не ваш дядя самых честных правил, к псам вас и вашу бережливость. Не стоит извинений, все ваши «вчера» вам сзади освящают путь к могиле. Я сто раз попрощался с вами и тысячу раз виноват, что возвращаюсь. Что жизнь? Актер сыграл свой час, побегал, пошумел. Спроси обо мне ты завтра, тебе расскажут: «Он отбегался». Я зол, что жизнью этой сыт, и рад, что мир еще стоит. Смените скакуна, он скучен. Дайте того, что норовит перескочить через бездну или бежит, не зная обрыва.

Выскальзывая и обратно

Дело было в начале девяностых. Я преподавал в университете, а по ночам работал сторожем в магазине хозяйственных товаров. Было трепетное время моего воцерковления. Снаружи я вырастил длинные волосы и маленькую бородку и напоминал Алешу Карамазова, а изнутри был похож на старца, возбужденного на Сусанну. Как пели парни из группы The James: «My body is young, but my spirit is old». Была зима, шел пост. Я читал книгу про то, как крестьяне напали на Серафима Саровского[16], а он смиренно сносил их побои. Уже готовился отходить ко сну, как мой слух привлек шум с улицы. Перед моими воротами молодой подвыпивший человек скандалил со своей женщиной. Она грубо оттолкнула его и пошла прочь, он пошатывался и грел руки дыханием. Увидев меня, он спросил:

– Зема, можно от тебя позвонить?

– Заходи.

Он зашел, звонил куда-то, с кем-то бранился. А потом отогрелся и стал засыпать. На часах было уже за полночь. Я сказал ему:

– Слушай, если хочешь, оставайся здесь, на улице мороз, а завтра утром в семь часов я тебя подниму.

Он, не раздеваясь, улегся на диван и заснул. А я открыл молитвослов и начал читать вечернее правило. Не прошло и минуты, как мой гость открыл один глаз и стал смотреть на меня. Я сидел за столом, передо мной была икона Спасителя, и я молился. Вдруг мой гость неожиданно низким и чужим голосом сказал:

– Ты что, молишься? Я тебя сейчас убивать буду!

И кинулся на меня в драку. Я парень крепкий, но неофитство[17] ослабляет кулак. Мне хотелось быть смиренным, как Серафим Саровский, поэтому я отбросил его от себя и сказал:

– Я тебя бить не буду, собирайся, уходи.

Но он не обращал на мои слова никакого внимания. Он снова и снова бросался на меня с кулаками, крушил посуду, сбросил со стола книги и икону, я отталкивал его. Он вцепился мне в волосы и рычал, как зверь, я схватил его в охапку и выволок на улицу. Вдруг он пришел в себя, отпрянул, из глаз его брызнули слезы:

– Брат, что я делаю? Что я делаю? Прости меня! Прости…

Он опустился передо мной на колени и горько заплакал. Вдруг он вскинул голову, опять посмотрел на меня одним глазом и снова низким голосом спокойно сказал:

– Так я же убью тебя!

И снова бросился на меня. Я не бил его, отталкивал или просто обхватывал его руками и держал. Он брыкался, как мог, вырывался, успевал ударить меня. Мы падали, барахтаясь в снегу. Вдруг он снова пришел в себя, снова заговорил своим голосом, стал просить прощения, упал на колени, а через секунду бросился меня душить. Битый час я отталкивался от него, наблюдая, как бес то выскальзывает из него, то снова надевает его, как перчатку на руку. Мне было страшно, и я не хотел бить его, понимая, что он только марионетка. Я громко читал молитву. Со стороны это, должно быть, выглядело забавно.

Вот эта матрешка: вы держите в объятиях человека, в нем бьется бес, и вдруг он выскальзывает из него и из ваших объятий. Человек становится мягким и плачет, как ребенок. А потом он кричит, слюна его летит вам в глаза, и вы чувствуете, как его тело становится твердым, как камень. Страх и жалость.

Наконец он увернулся, вцепился мне в волосы, вырвал клок, ударил кулаком в скулу, я не выдержал, схватил его в охапку и вышвырнул за ворота. Он еще минут десять ходил под моим окном, рычал и наконец разбил его большой связкой ключей. Тут я, как материально ответственное лицо, вызвал ментов. К удивлению, они приехали через минуту. Дородный сержант заволок бесноватого ко мне в подсобку, сухо спросил:

– Этот?

Я кивнул, а он одним ударом, не несущим ничего личного, вырубил моего ночного визитера, тот бесчувственно повис в его руках. Сержант уволок хулигана в обезьянник ментовского уазика.

Утром меня ругала директорша магазина. Ночной визитер приходил к ней извиняться, он сменил разбитые окна, продавщицы долго корили меня, что я не мог справиться с таким хлюпиком. Я бы мог, но не мог. Когда я думаю о том, как бес выходил и снова входил в этого человека, я думаю об Иуде, о том страшном моменте, когда бес оставил его на время, и Иуда, увидев, что Христос осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: «Согрешил я, предав кровь невинную». Бес выскользнул из него, чтобы он смог увидеть всю правду о себе и впасть в еще большее отчаяние, которое привело его к смерти. Какие глупости лезут в голову молодому философу, подрабатывающему ночным сторожем!

Защита

В 1989 году после окончания филологического факультета я работал инженером по комплектно-блочному строительству в головном НИИ этого КБС. А потом я уволился оттуда, потому что не хотел покупать в московских командировках колбасу для начальника отдела. Безработным я был один день, точнее, утро.

Моя любимая учительница по философии Татьяна Станиславовна Караченцева никогда не спала. Могла заснуть на час или два один раз в месяц. И надо же было меня угораздить позвонить ей как раз в то утро, когда она спала. То есть я ее разбудил. Она устало сказала мне:

– Идите поступать в аспирантуру, там, кажется, последний день.

– А к кому мне обратиться?

– К Александру Павловичу Девяткову. Вы его узнаете по усам.

Я пошел в университет. А одет я был великолепно: валенки, дристоватого цвета зимнее пальто 40-х годов с черным каракулевым воротником и двумя рядами пуговиц и летчицкий шлем. И вот из кабинета в кабинет я искал Александра Павловича, и все мне говорили:

– Да он только от нас вышел. У него усы, вы его сразу узнаете.

В воздухе висели уже чеширские усы без улыбки. Когда я таки нашел его, он улыбался под роскошными ницшевскими усами и отправил меня сдавать вступительные экзамены. К вечеру я получил три пятерки. И в ближайшее время стал писать диссертацию. Она была о разности восточного и западного стилей мышления. В «Курьере ЮНЕСКО» я прочитал дивную статью англичанина Ричарда Темпла[18] о русской иконописи, заинтересовался и написал свою. Эта статья так понравилась шефу, что он предложил мне писать диссертацию об иконописи. Для кафедры, где все были научными атеистами, это было самоубийственно, но я принялся за дело. Бог творил со мной дивные чудеса. Первая моя книга была «Точное изложение православной веры» св. Иоанна Дамаскина[19]. Мозги мои скрежетали. Мне сложно было воспринять фразу «Богородица зачала через слух», но я скрежетал и читал все, что попадалось об иконе в то время: И. Грабаря, В. Буслаева, А. Успенского и все, все, все о Православии. Очень помог архимандрит Макарий (Веретенников), который после моего полубезумного доклада об иконе Рождества Христова полтора часа водил меня по коридорам сургутского ГПТУ, где проходила Рождественская конференция, и поставил мне мозги на место. Короче говоря, к 1993 году я накатал 412 страниц текста о философии иконы с шестьюстами книжными источниками в приложениях. Диссер кафедру не устроил, сократили втрое, но и этого было мало. Наши профессора никак не могли принять, что был такой Василий Великий[20], и уж совсем не принимали его величия. Для них между Августином[21] и сэром Фрэнсисом Бэконом Веруламским[22] царило мрачное Средневековье, мир хранил полное молчание. То есть патрология[23] аббата Миня была под запретом. Меня попросили убрать ссылки на святых и преподобных. Я убрал все эти «святой», «преподобный», оставив только имена: Анастасий Синаит, Григорий Палама, Феодор Студит… Завкафедрой посмотрел на текст и просиял:

– Ну это же совсем другое дело!

Десять лет меня били на предзащите. Бог не доказуем, икона не доказуема. Они каждый год читали мой текст и каждый год отклоняли его, так что мой духовник сказал:

– Ты ДЛЯ НИХ написал это, они, читая твой текст, поймут что-то…

Один из «побивателей» ползал потом на банкете и слезливо вопил: «Я православную овцу убил!»

И вот после десяти лет битв я снова вышел на бой. Оппонентом мне выставили Сергея Михайловича, председателя тюменского Союза воинствующих безбожников. Научный атеист решился не на побиение, а на уничтожение идеологического врага.

В руке он держал карточки с вопросами, и вопросов было более сотни. Прежде чем начать «побиение младенцев», ставшее почти традиционным, он сделал торжественную паузу.

Он показал мне карточки, и я понял, что будет люто. Но для начала ему хотелось унизить меня, задав детский вопрос:

– Вот скажите мне, Мирослав Юрьевич, ЧТО вы хотели показать НАМ своей работой?

Я оглядел кафедру и увидел, что на стене висит лишь одно произведение – картина этого самого безбожника Сергея Михайловича. На ней с открытки был перерисован Тобольский кремль.

Я сказал ему:

– Вот, видите картину неизвестного художника?

Он кокетливо повел плечами – все знали, что это его работа.

– Что этот неизвестный художник хотел показать своей картиной?

– И что же?

Его распирала гордость, как грудь петуха перед курами.

– Он хотел показать СВЯТЫНЮ Тобольского кремля, святыню храма. Вот об этом моя работа.

Какой шум, какой гвалт начался на кафедре! Все забегали, заговорили. Главный атеист рисует святыни, да еще и вывешивает на стене вуза. Наш еврейчик-завкафедрой подошел ко мне, глаза его были полны слез смеха, он пожал мне руку:

– Теперь только защищаться, только защищаться…

Диссертация называлась «Иконописное творчество в русской православной культуре». Картинка на стене спасла меня. И ирония Господа. И молитва духовника.

Где кончается христианство

Николай Евгеньевич был философ. Он читал лекции молодежи, которая «совсем отбилась от рук». Был задумчив и часто на занятиях замирал и стоял неподвижно, задумавшись о чем-то весьма глубоком. Потом, придя в себя, театрально всплескивал руками и, вопрошая в зал: «Ах да, о чем это я?» – продолжал говорить о нравственной трагедии Ницше[24], не забывая внутренне дистанцироваться от всего нерусского и потому неважного.

Николай Евгеньевич веровал в Бога. К зрелым годам, пройдя пору увлечения спорами русофилов и западников, он стал частенько заходить в церковь, завел дружбу с батюшками-попами и стал совсем воцерковленным человеком. Даже отрастил себе чудную бородку-испанку, которая придала его всегда детскому выражению лица нечто от зрелой мудрости.

Как и любой философ, Николай Евгеньевич питал слабость к старикам, детям, сумасшедшим и нищим. Он любил послушать щебетание детских дискантов в песочнице, поинтересоваться пусть не молодым, но молодецким здоровьем пенсионеров на лавочке у своего дома, любовался городским сумасшедшим Славой, который и зимой, и летом в одной рубашке стоял на перекрестке улицы Профсоюзной и благословлял всех проезжающих широким православным крестом.

Но более всего Николай Евгеньевич любил здороваться с безногим инвалидом Витей, который встречал его в церковном дворе в кресле-каталке. Витя был инвалид-афганец. Сначала он жил в деревне, но от тамошней тоски и самогонки сбежал в город, тем более что здесь нашлась его старая, потрепанная жизнью подруга, да и небольшую пенсию все равно почему-то нужно было получать в городе.

Николай Евгеньевич любил Витю за то, что тот никогда не жаловался, был всем доволен, за милостыню благодарил с достоинством и всю искренне пропивал.

Любителю читать древние патерики[25], Николаю Евгеньевичу Витя иногда казался сокровенным Христом, Который внимательно смотрит на всех проходящих и их милосердие. Что вот это не Витя, нет, это Сам Бог сидит на каталке и смотрит в сердца человеков. Обычно они говорили о пустяках. Однажды только Николай Евгеньевич заговорил с Витей о фантомных ощущениях от отсутствующих Витиных ног, но Витя посмотрел на него, как на сумасшедшего, и разговор, не начавшись, закончился. «Много мудрствуешь», – озлился на себя философ, и губы его растеклись в неестественной улыбке.

Витя поначалу держался подальше от остальных нищих, которые ночевали неподалеку от храма в теплотрассе, но случай сблизил их, они стали вместе выпивать и что-то шумно обсуждать. Потом Витя пропал на некоторое время и появился уже к осени без коляски и с загноившимися глазами.

Николай Евгеньевич стоял на остановке у храма, когда кто-то дернул его за плащ. Он обернулся и увидел Витю, который сидел на земле и протягивал ему горстку мелочи. «Мужик, – просил он. – Купи мне курева, пожалуйста, а то мне до окошка ларька не дотянуться».

Николай Евгеньевич наклонился к Вите и вдруг увидел, что из его воспаленных глаз, словно крупные слезы, стекали мутные капли белесого гноя. Зрачки голубых когда-то глаз были совершенно белыми. Витя ослеп.

– Витя, друг, что с тобою? – заговорил Николай Евгеньевич. – Что с твоими глазами?

– Да мы тут с мужиками одеколону напились, потравились, значит. Вот и потерял я глазоньки-то из-за химиков наших. И что это они в одеколон мешают, гады?

– Да ведь тебе в больницу надо…

– Надо, да ты не суетись, суетиться поздно, ты мне курева купи и посади-ка на скамейку, а то я себе уже задницу отморозил. Жаль вот, каталку я свою пропил…

Николай Евгеньевич купил сигарет и помог Вите взгромоздиться на скамейку. Они посидели. Помолчали. Витя закурил. От тошнотворного дыма Витиных сигарет, от гноя, который тек по Витиным грязным щекам, Николаю Евгеньевичу сделалось дурно, и он сбежал. Витю он увидел через неделю. Теперь он постоянно сидел у ларька на подстилке из картона и протягивал руку. Николай Евгеньевич положил ему туда всю мелочь, что была в кармане, и постарался скорее проскочить мимо. Но Витя почти закричал:

– Сколько положили-то? Сколько положили? Ты что, не видишь – я слепой. Как я узнаю, сколько ты мне дал-то?

Николай Евгеньевич брезгливо остановился. Ему совсем не хотелось вслух при людях считать, сколько он там дал, ему показалось это мелочно и некрасиво. Но Витя громко настаивал. Николай Евгеньевич посчитал:

– Что-то около пятнадцати рублей.

– Что значит «что-то около»? Ты мне точно посчитай, я же слепой, не вижу, – не унимался Витя.

Николай Евгеньевич посчитал и после этого случая старался обходить Витю стороной и не вспоминать о нем.

Но в осеннее затишье, перед первым снегом он возвращался с церковной службы вместе со знакомым Кириллом. Они беседовали о чем-то божественном, высоком. Вдруг впереди на тротуаре вырисовался силуэт существа, которое передвигалось странным способом. Николай Евгеньевич присмотрелся и узнал Витю. Асфальт был покрыт несколькими сантиметрами подмерзающей грязной жижи, в которой на своих ладонях, таща по земле остатки ног, полз обрубок человека на уровне колен людей, стоящих на остановке. Полз очень неуверенно, потому что обрубок этот был еще и почти слеп. Николай Евгеньевич с Кириллом, не сговариваясь, подхватили Витю под руки, донесли до скамейки у ларька и посадили на сухое место.

– Спасибо, ребята, а то бы я еще часа два полз, – поблагодарил усталый и запыхавшийся Витя, – я ведь слепой, у меня всего двенадцать процентов на одном глазу. Вы бы мне курева купили, а…

В Николае Евгеньевиче росло негодование, смешанное с удушающей жалостью.

– Да куда же вы пойдете? – стал говорить он дурацким голосом, чтобы Витя не узнал его и не вспомнил. – Вы же на этой скамейке замерзнете. Ночью уже такие холода.

– А вы мне, ребята, главное, курева купите…

– Вы посмотрите, до чего вы себя довели… Вам нужно остановиться, вы без ног, ослепли от пьянства… Сейчас пост начинается, подумайте о своей душе, о Боге… – запричитал Николай Евгеньевич.

Странно, но Витя не стал оправдываться, он опустил голову, помолчал.

– А знаете что, ребята, – начал он вдруг весело, – коли вы такие хорошие, отнесите-ка вы меня в храм к адвентистам, здесь рядом. Знаете, поди…

– Может, вас лучше в православный храм отнести? – начал было Кирилл.

– Нет, я там уже всем надоел, да и курящий я. А у адвентистов меня сторожа терпят, ничего не говорят. Несите туда.

Николай Евгеньевич и Кирилл взяли Витю под руки и понесли к адвентистскому храму. Витя был тяжелый, руки у него были слабые, расцеплялись. Пока несли, часто отдыхали, усаживая его на сухое. Он тяжело дышал и постанывал, почесывая совсем мокрые и грязные штаны свои, завязанные на концах узлами.

Наконец они посадили Витю у адвентистского храма, он пополз внутрь. Но вдруг остановился, перекрестился по-православному, поклонился до земли и твердо и вместе с тем как-то по-детски сказал:

– Господи, если можешь, прости меня, грешного.

Потом обернулся и посмотрел на оставшихся позади Кирилла и Николая Евгеньевича. Он, казалось, смотрел прямо на них и вдруг сказал:

– Хорошие парни. Жаль, ушли. А курить-то мне и не купили.

Повернулся и стал заползать в храм.

«Хорошие парни» после этих слов повернулись и молча пошли домой. Николай Евгеньевич шел и думал: «Вот я из-за своей сомнительной праведности не купил человеку курить, он, поди, теперь всю ночь будет мучиться, до киоска-то далеко. Почему я не привез его домой и не вымыл в ванне, не постирал ему мокрые и грязные штаны? Почему я не накормил его горячим супом? Почему на следующее утро не отвез его на вокзал, чтобы электричкой отправить в родную деревню? Почему я брезгливо отнес его в храм к адвентистам, которые его принимают, а мы, православные, не принимаем? Почему?»

И Николай Евгеньевич честно признался себе: «Потому что мне противно. Потому что я брезгую его грязной и вонючей одеждой. Потому что я поймал себя на том, что разглядываю себя, не замарал ли он меня своей грязной одеждой. Потому что на этом и заканчивается мое христианство, моя любовь к людям и Богу. Потому что вот этими слепыми глазами Вити Господь посмотрел на меня и сказал: вот ЗДЕСЬ кончаешься ты как христианин».

И Николаю Евгеньевичу стало противно себя, он шел и ненавидел себя, и с его глаз капали невидимые капли невидимого гноя, которые добрый его Ангел-хранитель отирал с лица его, радуясь о прозревающем.

Бабы

Мартин Хайдеггер[26] сидел на этой скамейке двадцать лет. Скамейка была на краю большого поля. Он приходил сюда каждый день и в молчании думал свою тягучую думу. Все человечество привстало на цыпочки и ждало, пока великий ум изречет главную истину. Оно, человечество, может, даже и не встало на цыпочки, а ходило просто так, делая вид, что оно не вслушивается в мысль великого философа, но оно опасалось этой мысли, так тягуча и темна она была.

И что же он сказал, в конце концов? Он встал и голосом, которым отвык пользоваться, то есть скрипучим и шелестящим, сказал, что в основе бытия лежит принцип временности, а потом, помолчав, добавил, что язык есть дом бытия. Сказал и канул в вечность, чтобы вслушиваться в стихи Гёльдерлина[27].

Язык – это дом, но в любом доме нужно наводить порядок. Вот, например, последние восемьдесят лет мы живем без милой буквы ять, а слово «черт» не пишем через «о». А слово «бессмертие» начинается с сомнительной приставки «бес». Что бы хотелось изменить? Хотелось бы, например, чтобы вместо слов «что ли» и «потому что» были слова «штоли» и «потомушто». Потому что все так и говорят, а если кто-то специально выговаривает букву «ч», выпячивает ее, то он наверняка подлец и редкая гадина. Но нет, нам ничего изменить не дадут. Октябрьский переворот сделал это невозможным.

Языком, этим домом бытия, стали заниматься не ученые, а власти. И эти власти много чего извели из нашей жизни. Например, они почти извели юлианский календарь и проституцию. Извели почти, но не окончательно, потому что юлианский календарь и проституция остались теми полюсами, которые все еще связывают нас со свободой и нравственным выбором. Свободная женщина сняла наконец паранджу и стала товарищем по спорту и труду. Мировые народы склонились над свободной женщиной и сказали ей: не надо за деньги. И что она ответила?

Поясню примером. В начале девяностых мы забавлялись такой игрой, называлась она «допрос». Семь – десять мужчин в возрасте от 20 до 35 садились по вечерам в круг во дворе магазина, где я работал сторожем. Они пили пиво и снимали «допрос» на видео. Выбирался один, которого допрашивали. Остальные по кругу задавали вопросы. Вопросы были личные и каверзные. Можно было врать, выкручиваться, но не отвечать было нельзя. А так как все друг друга достаточно знали и были друзьями, то почти никто не врал. И вот посадили допрашивать моего друга Славку. И когда очередь задавать вопрос дошла до Андрюхи, а он тогда был ментом, то он, вглядываясь в сущность допрашиваемого, спросил его о важном:

– Вот скажи, ты проституток когда-нибудь заказывал?

Тяжел был этот вопрос. Сам Андрюха с друзьями Вадей и Серегой заказали один раз проституток. Когда те приехали, парни расплатились с сутенером. Но весь оплаченный час, вместо того чтобы гневить Бога с дамами, играли им на гитарах, пели песни и веселили, как могли. Они так понравились друг другу, что юные дамы предложили встретиться после своей «рабочей смены» просто так, бесплатно. Чем закончились их отношения, уже и не помню, но вопрос Андрюхи был тяжелым и суровым. Славка начал что-то мямлить про то, как он стал мужчиной. Его старший брат Вэл привел его в женскую общагу и отдал трем веселым девушкам, они изрядно повеселились над робким тогда Славкой, мужчиной его сделали, но зачем-то покрасили ему зеленкой мошонку. Над зеленкой все посмеялись, но вопрос так и остался висеть в воздухе.

Я тогда вспомнил, как работал диджеем на музыкальной радиостанции. Мы крутили музыку, какую хотели, и говорили, что хотели. Радио тогда было живым и веселым. Но нам иногда полагалось называть точное время, давать сводку погоды и кое-какую рекламу. И вот выпала мне как-то ночная смена. Ни охраны, ни контроля на станции не было, поэтому я не удивился, что ко мне прямо в рубку зашла молодая, очень энергичная дама. Она стала меня уговаривать дать в эфир рекламу. Говорила уверенно и напористо и была очень похожа на комсомольских активисток, каких я видел в школе и университете. Я посмотрел на текст рекламы, там было что-то про прекрасных девушек, которые могут развлечь приличных мужчин. Я ей говорю:

– Это что, про проституток?

– Ну что вы, у нас очень приличные девушки.

– Все равно я не могу дать в эфир эту рекламу, потому что она должна быть оплачена и для этого мне нужно разрешение руководства.

– Так мы не бесплатно. Сейчас, подождите.

Она исчезла куда-то на минуту и вновь появилась в сопровождении трех молодых девушек.

– Вот, выбирайте любую в качестве оплаты за рекламу.

Я стоял обескураженный. Девушки не без интереса смотрели на меня, какой-то белый огонек бесстыдства играл в их глазах. Я покраснел, но взял себя в руки и твердо сказал:

– Будьте любезны, покиньте помещение студии, я вашу рекламу ни за что в эфир давать не буду, а то мне потом перед небесной канцелярией отвечать придется. Измена жене – это измена Родине!

Сутенерша, не переставая меня по-комсомольски уговаривать, удалилась со своим «товаром» только минут через пять. Я был поражен этим откровением греха, такого разнузданного и гадкого, в совсем молодых людях.

В начале девяностых юлианский календарь и проституция, столь долго запрещаемые властями, стали разводить русских людей по разным полюсам. Мои размышления об этом прервало еще одно воспоминание, когда я возвращался поздно вечером с радиостанции домой. В те времена я умудрялся работать сторожем, диджеем, преподавал в строительной академии и Духовном училище, в одиночку выпускал епархиальную газету. Поэтому и возвращался домой очень поздно. В этот раз я поймал такси. Таксист спросил меня:

– Ты, брат, не торопишься?

– Да не особенно.

– Ничего, если я по дороге в одно место загляну, договориться надо.

– Ничего, договаривайтесь.

И мы покатили по ночному заснеженному городу. На улице Геологоразведчиков он остановился, и к его машине с правой стороны подошла девушка. Она открыла дверь, и они стали переговариваться. Я вслушался и вдруг понял, что она проститутка, и они договариваются о цене. Наконец договорились, и она собралась было сесть в машину, но наклонилась, чтобы рассмотреть пассажира, и, увидев меня, громко вскрикнула и побежала.

– Стой, ты куда? Что случилось? Ведь мы договорились… – закричал таксист.

Он даже выскочил от удивления из машины. Потом повернулся ко мне:

– Ты ей что-то сказал?

– Да нет, вы извините, просто она моя студентка, я преподаю в строительной академии. У нее как раз завтра зачет по моему предмету. Она меня узнала и поэтому убежала.

Таксист незлобиво рассмеялся:

– Ну, брат, ты мне всю малину обломал.

– Простите.

И мы поехали дальше. Утром, когда я пришел на зачет, она ждала меня у двери кабинета.

Попросила отойти для разговора. Я спросил ее:

– Что вы хотите?

– Вы теперь всем ребятам из группы обо мне расскажете?

Я посмотрел на нее. Мне хотелось в этот момент иметь кучу денег, чтобы купить время всех проституток Тюмени и говорить с ними о Боге, о грехе и о счастливой семейной жизни. Мне хотелось сказать ей так много. Но я посмотрел на нее и вдруг увидел, что она вся горит от стыда. Этот белый огонь тек и струился по ее лицу, он проникал в состав костей и в самое сердце, он был таким же белым, как и у тех проституток на радиостанции, но другого состава. Из нее выгорало что-то очень плохое.

И я сказал ей:

– Вы боитесь, что об этом узнают студенты. Еще больше вы боитесь, что об этом узнают родители. Но почему вы не боитесь, что об этом знает Бог? Идите, я никому ничего не скажу. Но знайте, нет ничего тайного, что не стало бы явным. И если вы боитесь дурной славы о себе, то, может быть, вам стоит перестать… Впрочем, делайте, как сами знаете.

Я сказал слишком много. Рядом с ней стоял прощающий Христос, а я говорил что-то человеческим языком, который, конечно, дом бытия, но стоило бы и в нем хоть иногда прибираться. Не все же сидеть на скамейке на краю большого поля.

Боярышник

Захожу я в аптеку, а впереди меня в небольшой очереди стоит бомжеватого вида пожилой человек. Седой, небритый, в мятом костюме, грязные поношенные ботинки. Но в фигуре имеются остатки того, что раньше называли осанкой, и в лице нечто нежно-просительное, смягченное пониманием своего ничтожного места во Вселенной. И он говорит провизору в белом халате так жалобно и доверительно:

– Девушка, будьте любезны, пожалуйста, мне бы два флакончика боярышника.

Посмотрел в ее узковатые глаза с такой мольбой, просьбой и улыбнулся.

Молодая, слегка татарская аптекарша сделала на лице фи, написала у себя на лбу: «Знаем мы вас, алкашей!» – фыркнула, но промолчала и за боярышником таки пошла. Он расплатился мелочью и шаркающей походкой вышел. Я купил свое лекарство и тоже вышел. На улице перед аптекой меня ждала удивительная картина. Этот седой бомжик передавал боярышник другому бомжику, еще более запущенному, в грязных трениках и тапках, в куртке, не имеющей цвета и описания. Седой молча переставил бутыльки в карманы куртки грязненького, они обнялись. Грязноватый посмотрел ему в глаза и с сердечной благодарностью, на грани слез, сказал ему:

– Спасибо, дорогой, спасибо тебе.

Я встал и окаменел. Милосердный Боже, я вхожу в аптеку, как князь мира сего, я властен и порывист, я роюсь в своих богатых фармацевтических знаниях, для меня это супермаркет по запчастям для моего здоровья. Я называю имена лекарств, как команды на иностранном языке, я уточняю миллиграммы и дозировки. Шуршу купюрами и слежу за сдачей. Я влетаю сюда, как венец творения, а передо мной стоит надрыв бытия и просящая нежность в голосе: «Девушка, будьте любезны, пожалуйста…» Рядом со мной онтологическая рана и интимность постыдного. И ладно бы для себя, для приобретения вещей первой необходимости поутру, когда душа ранима, и мир бьет пулеметом в виски, и стыд кислотой течет по струпьям души! Не для себя, для того, другого, который ждет на улице, который даже не решается войти. Войти, чтоб оказаться под бездушным косоватым прицелом глаз «девушки», кому путь сюда запрещен той стыдливостью и горем, которые мне неведомы. Вот оно: «Блажен, кто положит душу свою за други своя». Вот она, мизерикордиа и клементия[28], вот оно, сердце милующее под испепеляющими лазерами бесчеловечной жестокости и немого презрения. Я влетаю сюда, как молодой Вертер, безумный в своей страсти. Вхожу как власть имеющий, а здесь, рядом, сострадание и любовь, здесь жалость и склонение колен, здесь умерщвление не то что истонченной плоти, а крик немотствования.

Господь милосердый, видя изнуренность и рассеянность нашу, не имеющую пастыря, сжалился над нами. Отчего я не имею этой жалости? Я смотрел на людей, обнявшихся у аптеки. Один из них спас жизнь другому. И в них были и любовь, и сострадание, и всепрощение. Я замер и завидовал им, оплакивая душу свою, очерствевшую от горя и покрытую язвами невнимательности. О мое окамененное бесчувствие, о моя скорбная безболенность! Душе моя, восстань, почто спиши, тебе давно пора идти за боярышником.

Звонки с того света

Коля Болотов работал диджеем на музыкальной радиостанции, и все его знали как диджея Болта. Он крутил модную музыку, зачитывал сводку погоды, поздравлял именинников, и в сумке у него всегда была пара-тройка дисков, которых не было ни у кого в городе. При том, что работа не приносила много денег, друганы уважали Болта и любили слушать его программы.

Еще Коля очень любил рыбалку. Она чем-то напоминала работу диджея. На радиостанции он сидел в студии в полутемном одиночестве и смотрел на мигание аппаратуры. Странно, но его профессия, приносящая в мир так много шума и суеты, была на редкость тиха и несуетлива. И на рыбалке он любил тишину и одиночество, мерцание воды в лучах солнца, мерное колебание поплавка.

Однажды в воскресенье он взял с собой младшего брата Никитку и соседского мальчика Серегу, и они отправились на берег городской реки. Мальчики шумели по дороге, радуясь утреннему солнцу, пустынным улицам, встречным котам и собакам.

Рыбачить они шли к мосту, нужно было только спуститься с высокого берега.

У воды они перестали веселиться, каждый уселся со своей удочкой. Первым зазвонила закидушка Сергея, и с помощью Николая он вытащил на берег трепещущую рыбку – налима. Ребятишки присели около рыбки, облепленной песком, и внимательно смотрели, как двигаются ее жабры. Вдруг Сергей начал плакать. Потом завсхлипывал и Никита. Николай стал их успокаивать:

– Да вы что? Что случилось-то?

Утирая слезы, Никита сказал, что им стало очень жалко эту беспомощную и жалкую рыбку:

– Коля, она умрет, да?

– Так мы и пришли сюда для этого – рыбу ловить, – недоумевал Николай. – Да что с вами, успокойтесь.

После этого малыши еще какое-то время сидели хмурые, но вскоре солнышко стало припекать, они успокоились, стали разжигать костерок.

К полудню стало совсем тепло, холодное августовское утро переходило в жаркий день.

Вдруг раздался удар, словно бы взорвали небольшую гранату. Николай вскочил и огляделся. На мосту послышались крики. Он вгляделся в воду – на поверхности посередине реки между расходящихся во все стороны волн торчала чья-то голова.

– Бросился! Человек с моста бросился! – кричали на мосту.

Николай побежал к воде. Скидывая одежду, он оборотился к ребятам:

– Никита, Сергей, сидите здесь, никуда не уходите…

Бросился в воду и, лишь проплыв несколько метров, понял, какая холодная вода – стоял уже конец августа. Привычными движениями он быстро резал воду, но река была широкая, а холод сводил ноги.

– Давай, парень, давай, – кричали ему с моста, – плыви скорее, пока мужик еще не утоп!

Коля приподнял голову. Бросившийся с моста человек покачивался на волнах, как кусок бревна, опустив голову в воду. На поверхности его держал только пузырь воздуха, собравшийся на его спине под болоньевой курткой. «Да жив ли он? – мелькнуло у Коли в голове. – Наверное, самоубийца. Ничего, его еще можно реанимировать».

Но чем ближе он подплывал к покачивающемуся на волнах человеку, тем все более и более его обступал страх, страх глубокий и невесомый, черный и таинственный. Вдруг пузырь воздуха бесшумно выскользнул из-под куртки самоубийцы, и тело его ушло под воду. Коля, находившийся метрах в четырех от тела, нырнул. В мутной речной воде почти ничего не было видно, он хватал руками воду, растопыривая пальцы, пытаясь поймать уходящее на дно тело, но чувствовал, как холод и тьма все больше и больше окутывают его. Страх, до этого таившийся в его душе, вырвался наружу, ему стало жутко. Почувствовав, что больше не может быть под водой, Николай вынырнул. Он тяжело дышал.

– Ныряй, ныряй скорее, – кричали ему с моста, – ныряй, а то на дно уйдет!

Николай снова нырнул и снова с растопыренными пальцами стал хватать речную тьму, погружаясь все глубже и глубже. Ему становилось все страшнее и страшнее, его сковал леденящий ужас. Вдруг он отчетливо понял, что если не вынырнет сейчас, то навсегда останется здесь, вместе с человеком, который таким странным образом свел счеты с жизнью, бросившись с моста Влюбленных в это августовское утро.

Он вынырнул и, уже не слушая крики собравшейся на мосту толпы, поплыл к берегу. Когда вышел на песок, тело его горело от холода, а ноги сводило судорогой.

Никитка и Серега хохотали во все горло. Просто заливались веселым звонким смехом.

– Вы… вы чего? – трясущимся от холода голосом спросил их Коля. – Вы чего ржете-то?

– Колька, ты видел, как мужик с моста спрыгнул? Вот здорово-то! Об воду с такой высоты драбалызнулся! Только брызги со всех сторон! Вот здорово-то! – хохотали до слез малыши. – Бу-бух, быдищ!

– Да вы что? Это же живой человек! Вы что, не понимаете? Ведь он умер! Чего здесь смешного? – закричал на них Колька. – Рыбку вам жалко, плачете оба, а когда человек помирает – это вам смешно?

Ребята присмирели и перестали смеяться. Когда Коля согрелся, они смотали удочки и пошли домой. Вечером приезжала милиция, записали Колины показания, сказали, что будут искать утопшего и выяснять причину самоубийства.

Но в душе у Николая что-то надломилось. Ужас, тот ужас, которого он не знал до этого, глубоко его поранил. Он не мог, как раньше, беспечно радоваться и стал как-то замкнут. В конце следующей недели решил пойти в церковь. Его сосед по дому, отец Владимир, хорошо знал родителей Коли, поэтому встретил его как родного:

– Ну что у тебя, дорогой, рассказывай.

Коля долго и невнятно говорил о происшествии на рыбалке, а потом спросил:

– Почему, батюшка, почему мне было ТАК страшно?

– А потому, что душу самоубийцы обстоят бесы, обстоят и принимают в адские объятия. Они довели его до смерти своим лукавством. И он наложил руки на то, что не создавал, – на самого себя. Ты, Коля, не в воду погружался, а в ужас этой погибели. И хорошо, что ты не коснулся его. В последний момент, оставаясь еще хоть чуть-чуть живым, он бы схватил тебя хваткой последней надежды, стальной хваткой мертвеца и утянул с собой. Вот отсюда ужас, который ты испытал. Но Бог тебя хранил.

Коля немного успокоился после исповеди и стал по воскресеньям ходить на службу. Он стал совсем по-другому смотреть на мир Божий. Он вдруг услышал, что многие его любимые рок-музыканты поют о Боге, что они верят в Бога. Он по-другому стал относиться и к своей работе, и к людям.

И случай еще более укрепил его в этом.

Однажды во время вечернего дежурства на радиостанции ему позвонили. Он поднял трубку. На той стороне приятный девичий голос заказывал поставить в эфир песню «Into your arms, o Lord» австралийского певца Ника Кейва. Коля спросил девушку, что он должен сказать к песне, чему она должна быть посвящена. Девушка помолчала немного, а потом сказала:

– Это мой реквием, я послушаю эту песню, а потом умру.

– То есть как умрете?

– А так. Это мой последний день. Видите ли, я родилась инвалидом. С рождения у меня не действуют ноги, и всю свою жизнь я провела в инвалидной коляске. Отец после моего рождения оставил нашу семью. Мы живем с мамой. Мне уже семнадцать лет. И все эти семнадцать лет я сижу на кресле-каталке у окна в небольшой однокомнатной квартире. Я сижу у окна и смотрю, как по улице ИДУТ люди. Я вижу молоденьких девчонок, которые бегают на танцы и на свидания. Больше всего на свете я бы хотела ходить и бегать. Но я НИКОГДА не смогу этого сделать. Я устала. Все уже решено, и не надо меня отговаривать. Я приготовила таблетки. Мама ушла на ночную смену. Я одна. Ничто меня не остановит. Все уже готово. Я буду жить, пока звучит эта песня по радио.

Голос ее, спокойный, мягкий, слова произносил четко и решительно, без всякого надрыва.

– Что я могу сказать вам? У вас действительно беда, – сказал Коля, – у меня вряд ли найдутся слова для вас. Вы не поверите, но я даже знаю тот ужас, который обстоит вашу душу.

Они помолчали. Впервые в жизни Коля всем своим существом почувствовал, как в нем рождаются слова, красивые и глубокие, наполненные состоянием, противоположным чувству ужаса. Эти слова произнеслись в нем и отозвались миром и тишиной: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помоги мне и рабе сей. Избави ее от бесовского обстояния и спаси ее душу. Помоги мне. Аминь».

И он вдруг сказал в трубку девушке:

– Хорошо, я поставлю вам эту музыку, даже приговоренный к казни имеет право на последнее желание. Наверное, бесполезно вас в чем-то убеждать, поэтому я тоже попрошу вас об одной услуге. Сейчас, пока будет звучать песня, пожалуйста, обещайте мне подумать вот о чем. Да, то, что с вами произошло, – это настоящая беда. Но подумайте, Господь для чего-то создал вас, Он дал вам нечто, чего нет ни у кого. Он сделал вас уникальной, другой такой никогда не было и не будет на земле, и вы для чего-то нужны Ему. Для чего-то, о чем не знает никто, кроме вас. Просто подумайте об этом. Подумайте, пока звучит музыка.

Она сказала:

– Хорошо, я подумаю.

И повесила трубку.

Николай поставил песню. «Четыре минуты четырнадцать секунд, – заметил он про себя. – Четыре минуты четырнадцать секунд осталось кому-то жить». И ему снова стало страшно.

Он не мог выходить в эфир и говорить о погоде или поздравлять именинников. Он молчал, потому что страх снова сжимал его сердце.

Через двадцать минут она позвонила. Она просто сказала:

– Вы правы. Жить есть для чего. Спасибо вам.

И положила трубку.

Через две недели ему передали подарок – диск его любимой ирландской музыки. Он выскочил на улицу, чтобы узнать, кто передал диск, но увидел, как от крыльца отъезжает машина, а на заднем сиденье сидит маленькая девушка, которая держится за костыли и приветливо улыбается ему.

Он стал разыскивать ее. И нашел. Когда он зашел в ее небольшую комнату, то увидел, что пол вокруг кресла-каталки был завален по самую ступицу листами с рисунками. Оказалось, что без всякого специального образования она – талантливый рисовальщик. Мать, уходя на работу, оставляла ей целую пачку бумаги, и она рисовала, рисовала. Выработала у себя уникальную способность, лишь однажды увидев человека, рисовать его в любых проекциях. Разглядывая рисунки, Николай улыбался:

– И ты все ЭТО хотела уничтожить? Ну, ты даешь… Через год у нее прошла первая выставка. О ней писали как об открытии десятилетия. Сейчас она уже объездила весь мир со своими выставками. Иностранные журналисты все время спрашивают ее о небольшой иконке Воскресения Христова, которую она никогда не выпускает из рук. Это подарок Коли.

Обеты

К примеру, у меня жена была беременная. А мы с ней очень чтим Николу Угодника. У меня даже оба руководителя по диссертации были Николаями. Ну и я на банкете после защиты сказал, что если у меня будет сын, то назову его Николаем в их честь и, конечно, в честь святителя Николая. Причем один руководитель был весьма верующий, а другой до сих пор позиционирует себя как атеист, но при этом не мешал мне крестить всю его семью, включая внучку. И вот, когда жена у меня была беременная, мы, конечно, ждали Колю, и отец Зосима, духовник нашей епархии, очень подивившись моей уверенности в рождении сына, достал красивую писаную икону святого Николая и подарил. Вечером я ложусь на диван, и мне снится сон, что я ложусь спать до утра, только спится мне очень неуютно. Я ерзаю и замечаю, что диван мой очень твердый, отгибаю простыню и вдруг понимаю, что под простыней вовсе не диван, а обыкновенный гроб, только очень старый и черный. Я, конечно, просыпаюсь во сне и убираю простыню – в гробу я спал, было дело, а вот на гробе еще не приходилось. Хожу кругом, осматриваю, глянь, а крышка-то не прибита. Снял крышку, а там лежит монах с закрытыми глазами и выглядит совсем как живой. Я мала-мала оторопел, а он открывает глаза и говорит мне:

– Ну, что же ты мне не молишься? У тебя жена беременная, а ты мне не молишься.

Я говорю:

– А кто ты такой?

А он мне:

– Свирский.

На этом месте я проснулся по-настоящему. Пошел, взял календарь, нашел там Александра Свирского[29] (а до этого про него не знал) и поставил на ладонь крестик, чтобы потом прочитать его житие. Ну, раз сам молиться просит. И к обеду про это забыл. После обеда мне приходит письмо электронное, пишет незнакомая девушка (то ли из Твери, то ли из Тулы). Она собралась выходить замуж по-православному и просит меня отправить ей молитвы о хорошем женихе и заодно молитвы о рождении ребенка. Я начинаю сканировать молитвослов. И здесь, среди семейных молитв, натыкаюсь на молитву преподобному Александру Свирскому, которому молятся, если женщина желает родить мальчика. Вот тут-то я и вспомнил про крестик на моей руке и утренний сон. С тех пор всегда стараюсь поминать преподобного Александра, хоть у меня с тех пор родились две дочери в честь преподобномучениц Елизаветы и Варвары.

А тут рожала наша бывшая бухгалтерша, милейшая молодая женщина. До этого у нее были проблемы со здоровьем. Мы весьма молились за нее, и вот после долгого перерыва она родила девочку и снова забеременела. Двое дочек у нее уже было, и я предложил ей молиться преподобному Александру Свирскому, тем более что и муж у нее – Александр. Через некоторое время выяснилось, что у нее будет сын. Но вот пошла сорок первая неделя, а роды все не наступают. Пришли они с мужем и дочерьми ко мне, пошли в наш домовой храм вместе помолиться о скорейших и благополучных родах. Муж говорит: «Назовем Сергеем». Я пообещал, что попрошу знакомых батюшек помолиться и закажем молебен, а ей порекомендовал с утра причаститься. Дело было в субботу. В ночь под воскресенье мне снится наша бухгалтерша и просит меня отдать ей мою любимую икону святителя Николая. Я что-то мямлю, отнекиваюсь, мол, это икона писаная, подарок любимого батюшки, то да се. В общем, не отдал я ей икону во сне, а она уж очень просила. В воскресенье в нескольких храмах молились о непраздной[30], служили молебен. В семь вечера я вдруг захотел позвонить им, но сдержался. Они сами позвонили через пять минут. Родился сын-богатырь, четыре с половиной килограммов, 58 сантиметров. Я поздравил. Назавтра позвонила роженица и спросила, как я посоветую назвать сына. У меня наготове всегда два самых моих любимых имени – Сергей и Николай. Объяснил ей всю ономатологическую[31] и агиографическую[32]подноготную этих имен. Она выслушала меня, мы тепло простились. На вечеринке, где поздравляли отца ребенка, я подарил ему икону преподобного Сергия. Но через несколько дней обнаружилось, что ребенка так не назвали. Жена отнекивалась от имени Сергей, рассказывала какие-то глупости о рано умершем родственнике. В воздухе зависло недопонимание. На следующий день решили крестить младенца. Я, будучи человеком мистическим, памятуя о сне, завернул икону святителя Николая в покрывало и на всякий случай понес на крестины. Батюшка спрашивает супругов: «Как вы младенца назвали?» Те молчат. Вдруг жена заплакала и созналась, что во время родов, когда ей было особенно плохо, она помолилась Николе Угоднику и обещала, что если дитя родится здоровым, то назовет его Николаем. Батюшка говорит: «Обеты надо исполнять. Крестить будем Николаем». Тут мне стало все ясно. Развернул я икону и подарил им. Они настолько оторопели от моего подарка, что отец ребенка даже прослезился. Потому как нужно исполнять обеты, по слову молитвы, которые мы дали на одре болезни. И Псалтырь напоминает: «Ибо Ты, Боже, услышал обеты мои и дал мне наследие боящихся имени Твоего» (Пс. 60, 6).

Бесконечность

Джордано Бруно сожгли на костре как раз за то, за что был прославлен философ Николай Кузанский[33]. А Николай Кузанский, будучи кардиналом, имел смелость говорить, начиная фразу с дерзкого «но»:

– Но позволь мне, милостивый Боже, чтобы Твое ничтожное создание снова обратилось к Тебе.

Вот и мне позволь тоже. Потому что мне есть что сказать. Ты, конечно, знал, но я узнал не так давно, что плацкартные вагоны изобрел сатана. Ему нравятся вонь и кишение, ему нравятся беспокойство и спешка. Ему нравится, что когда я просыпаюсь на второй полке, то всегда бьюсь головой о третью, что чувствую себя, как в гробу, среди смердения тел, недоеденного и остатка табака в легких. Христос сказал Иуде в саду Гефсиманском: «Что делаешь, делай скорее», и мир завертелся, закрутился, стал спешить, как раковая опухоль. Историческое время стало обгонять физическое. В отдельных местах скорость достигала того, что убитый в перестрелке продолжал стрелять, а конструктор, подталкиваемый дьяволом и госпланом, «изобретал» плацкартный вагон.

Этой зимой топили не очень, я один раз даже к вагонной стенке волосами примерз. Да и попутчики были типа «гоп-ца-ца». Битая, с синяком под глазом, женщина храпела так, что даже пьяные дембеля постанывали во сне, вспоминая черпака. Напротив меня студентом-заочником сидел буровик и из интеллигентности пил коньяк. Я смотрел на него с любопытством. Внутри него скрывалась тайна, что-то такое было накарябано на его сердце, но буквы были кривые, как на школьной парте, я не мог разобрать.

Буровик-заочник, видимо, уже битый час вел со мной, полуспавшим, внутренний диалог, поэтому начал без предисловий:

– Вот вы говорите: «Философия». А я хочу спросить вас, что она есть, эта философия? Убаюкивающая байда, когда смыслы погребены под немецкими фамилиями и столь же скользкими понятиями?

– Ну отчего же? – Я решил не бросать его в полночный час в одиночестве, наедине с опасными мыслями. – Философия есть наука о границах нашего познания.

Мне нравилось, на какие возвышенные темы можно разговаривать у нас в поездах.

– Но вы же презираете, презираете меня своими терминами. Какую бездну вы положили между «трансцендентностью» и «трансцендентальностью», какую иезуитскую бездну! Нет, я положительно чувствую себя обманутым. Вы отправили меня из тайги учиться, чтобы я мог смело выписывать простым работягам допуски на буровую. За спирт, конечно… Но какая ответственность! А в городе, на учебе, я каждый раз чувствую это тонкое изощренное унижение. Преподаватель сыпет терминами и фамилиями, и я засыпаю. Я не хочу засыпать, я хочу быть свидетелем мысли, но я засыпаю.

Мне стало казаться, что собеседник ему не нужен, и я пожалел, что проснулся для разговора. Он продолжал:

– Я давно не хожу в парикмахерские, потому что там тоже засыпаю. Девушка начинает копошиться у меня в голове, и я сплю от удовольствия. И ладно бы просто спал, но я пускаю слюну, а это ужасно – пускать слюну при девушках. Так вот и с философией. Возьмем, к примеру, философские термины. Вам не кажется, что весь подвох в них?

Все-таки я был нужен как аргумент в его монологе.

– Ну, понятия – это то, основываясь на ясности чего, узнается неизвестное.

– Расплывчато. Это в вас алкоголь говорит. Вы пили сегодня что-нибудь?

– Чекушку, – я даже обиделся, – в дорожку, и полирнул пивом для крепкого сна.

– У вас тоже бессонница? Как мило. Все тонкие люди не могут спать, сон – слишком хрупкая материя, чтобы успокоить мысль. Но неспящие рано седеют, а у вас я не вижу седины, так сказать, даже в потенции.

– У нас в родне седеют за ночь, в крайнем случае, за неделю. Старость наступает внезапно.

– Вернемся к терминам. Я когда у себя в таежной избушке сижу, то иногда начинаю думать о бесконечности. И вот для показательности мысли выйду под морозное звездное небо и смотрю: все на месте – и звезды, и императив в душе. Одного не могу понять, как это так – бесконечность. И от этого я делаюсь весь воспаленным и начинаю пить. Пью неделю, другую. Потом меня ребята баней отхаживают, химию выводят. Но бесконечность-то остается при своем, а я – при своем. Вот вы, – он по-заговорщически придвинулся, – как вы понимаете бесконечность?

Я посмотрел в его искрящиеся, безумные и красивые глаза. О нет, Мирослав, ты не знаешь всех людей до конца без остатка, может быть, потому, что кто-то выпал из этого числа по твоей нелюбви к нему. Но это незнание воодушевляет, оно дарит надежду.

– Честно сказать, я не понимаю бесконечность, как не понимаю электричества или вечности. Бесконечность непостижима. И бесполезно зря переводить водку. Ее, то есть бесконечность, не понять.

Мы помолчали среди рассыпанных на столе смыслов. Я продолжал:

– Что поделать, мир создан, чтобы приводить нас в бешенство. Мне кажется, что бесконечное и конечное связаны там, где конечный знает свой конец. Перед лицом смерти мы выбираем не каким быть, а кем быть. Выбираем перед лицом бесконечности.

– А проще?

– А проще писал только кардинал Николай Кузанский в 1449 году.

Я достал старую, потертую книжку и стал читать. Плацкартный вагон перестал смердеть ногами и затих всем своим храпом, вслушиваясь. Им, видимо, казалось, что я приоткрываю тайну:

– Господи Боже, Помощник ищущих Тебя, я вижу Тебя в райском саду и не знаю, что вижу, потому что не вижу ничего видимого, и только это одно знаю: знаю, что не знаю, что вижу, и никогда не смогу узнать… Поднимаясь высоко, насколько могу, я вижу Тебя Бесконечностью, неприступной, непостижимой, несказанной, неразмножимой и невидимой. Приступающий к Тебе должен поэтому возвыситься над всяким пределом и концом, над всем конечным… Разум познает себя незнающим и неспособным Тебя охватить из-за этой Твоей бесконечности. Понимать бесконечность – значит постигать непостижимое. Разум знает, что не знает Тебя: знает, что нельзя Тебя знать, не познав Твою непознаваемость, не увидев Твою невидимость и не подступив к Твоей неприступности… Ты предел Самого Себя, потому что Твое обладание есть Твое бытие; обладая пределом, Ты Сам предел, а тем самым беспредельный предел, раз Свой предел: Твой предел – Твое бытие, бытие предела определяется или ограничивается не чем иным, как пределом, а именно Самим Тобой.

– Как это прекрасно, – прошептал заочник, и невидимая слеза скатилась по его небритой щеке. – Но как это постичь?

Он достал маленькую икону Христа из своего паспорта и вгляделся в нее. В нем рождалась новая и мятежная мысль. В коньячной бутылке колыхались предутренние звезды. Я отвернулся к стене и уснул. Поезд приходил в Сургут в пять утра.

Туретчина

Не поднимая глаз, они сказали волшебным голосом, что опять предынфарктное состояние. Она забегала.

– Поедем, – говорит, – в Тюкалинск, к родне, отдохнешь, воздухом подышишь.

– Знаю я вашу родню. Ладно, поехали.

Отпросился на неделю. Утром она спрашивает:

– Ты шорты возьмешь?

– А зачем мне шорты в Тюкалинске?

– А мы не в Тюкалинск поедем, а в Турцию. Я путевки горящие купила, это тебе сюрприз. Ты же на море не был последние двадцать три года.

Сюрприз, значит. Ладно. Фляжку мою со спиртом на таможне никто отнимать не собирался. Всю дорогу я изнывал, не находил себе места и нудел:

– Если я помру в Туретчине, тело-то мое хоть похоронят на Родине?

Она зачем-то рылась в медицинской страховке и быстро говорила:

– Похоронят, похоронят.

Я мрачнел и глотал спирт.

В отеле оказалось, что басурмане разводят все спиртные напитки, даже пиво.

Здоровяк с икряным животом говорил кудрявому турчонку с красными крашеными ногтями за стойкой:

– Ты пойми, братан, что бухло должно быть сорок градусов, понял?

Братан не понимал.

Кругом были горы, басурманские домишки с бочками на крышах и разлившееся смердение в воздухе. Словно перец горит. Здесь даже цветы не пахнут, а смердят. Ладно.

Море зеленое, хотя местные называют его Белым. Среди камней и слитого от строек бетона на дне лежит жирная кефаль, которую турки и ловить-то не умеют. Солнце бессердечное и неласковое. Пришлось пить разбавленные напитки, и так я в них переусердствовал, что на следующее утро проснулся в весьма плачевном состоянии. Она говорит:

– Нам нужно ехать в аквапарк.

– Когда душа человека вся в ободранной коже, когда чувства сжались в кулак, когда сердце мое забилось в угол грудной клетки и от страха зажмурилось, в этот момент, когда я весь – как сплошной кровоподтек, вы хотите отдать меня в аквапарк?

Она сказала, что да. Ладно. Я надел темные очки, чтобы не видеть своего позора, и поплелся в автобус. Чего не сделаешь ради нее!

Они привезли меня в аквапарк, и турок сказал:

– Раздевайтесь.

О ужас, о позор, о эти взгляды, для которых я весь чужой. Муслимы, которые стайкой крутятся вокруг моей бороды с вечным вопросом:

– Халяль?

И мой злобный рык сквозь зубы:

– Ноу, кристиан!

Наши туристы, которые подносят мне пиво к носу и гадливо заглядывают в глаза:

– Освяти бухло, батюшка!

– Я вам не батюшка.

Они поставили меня среди этого ада, раздетого, в серых плавках. Здесь, оказывается, все носят шорты, купаются в шортах. Плавки выглядят, как стринги посреди русской улицы. Я же не знал, у нас-то мужики в плавках плавают. И вот я стою посреди аквапарка, жалкий, с душой нараспашку, под прицелом бесчеловечного турецкого солнца и сотен дурных глаз, обнаженный, жалкий, помятый, но не сдающийся. В «серебристых стрингах» и с бородой, голый Дед Мороз. Ладно. После третьей, когда захорошеет, я всегда буду вспоминать этот позор, я не прощу им поруганных христианских святынь, я не прощу им Константинопольскую Софию, но больше всего я не прощу им этот аквапарк. Где спрятаться? Куда идти? Зачем я здесь?

Она повлекла меня на вершину водных горок. Я побрел к своей голгофе, и вонючая турецкая сирень вонзалась в мои ноздри. Там были три тридцатиметровые и одна пятидесятиметровая, на которую не покушались даже местные абреки. Вот хочется спросить: как могут Адрианов приободрить Натальи[34]? Это я к тому, что она – Наталья. Натальи могут приободрить вас только тем, что кладут ваши руки на наковальню под молоток мучителей и при этом ласково смотрят вам в глаза, намекая на мученический венец. Ее мало интересовало, что я-то не Адриан. Она, чтобы приободрить меня, пошла на эту пятидесятиметровую и слетела с нее, с лету наглотавшись и набрав в нос хлорированной воды. Местные цокали языком и уважали:

– Чок гюзель, чок гюзель!

Она отбила пятки до черных синяков и ходила теперь на цыпочках. Туретчина жалила меня в голову, а ее – в пяту.

Я понял, что мне не отвертеться. Подошел к краю. Тут один из этих бесов в шортах подобрался ко мне слева и шепнул в ухо:

– Халяль?

Я посмотрел на него так, что он отпрянул. Он повернулся к кучке своих и сказал громко, чтобы они поняли мой глупый и странный вид:

– Иисус Христос.

Они, с понтом врубаясь в это дело, закивали своими бессмысленными черными головками, осклабились. Толпой они чувствовали себя большим левиафаном, готовым поглотить меня. Подавитесь. Ладно.

Я посмотрел вниз. Далеко внизу паскудно голубела неглубокая могила бассейна, куда должно было упасть мое мертвое тело. Прощаясь, посмотрел в небо. Там, на солнечном голубом фоне, висела горькая турецкая луна, которая из пропагандистских целей видна здесь и днем, и ночью. Широко перекрестился и громко сказал:

– Все святые христиане, от турок умученные, молите Бога о мне!

И рухнул вниз.

Кусочек Родины

Тоскуя о Родине на Туретчине, судорожно молясь о малых детках своих, вспомнил я этот коробок. Маленькая вещица, а важная.

Конец восьмидесятых, на дворе лютует безалкогольный беспредел. Народ поет: «Ах, спасибо, Горбачев, ах, спасибо, Мишечка, стал мой милый меньше пить, стала тверже шишечка», но поет неискренне, давясь одеколоном, напитками из антистатиков и тормозухи.

Тюмень, ДК «Геолог». В банкетном зале проводится свадьба сына видного партийного деятеля и заодно нашего одногруппника. Длинный стол показательной безалкогольной свадьбы, чтобы потом отчитаться в парткоме. Вот, мол, и мы по-сухому гулять можем. Друзья мои, с 14 лет начавшие в подъезде с бутылки розового крепкого, тоскуют, грустно им. И придумали такую незатейливую игру – не все же есть да жевать и тянуть лукавое «горько» за презираемого жениха. Нарисовали три советские буквы на спичечном коробке и, когда становилось совсем уж невмоготу, доставали из-под стола этот коробок и смеялись. Посмотрят на коробок, похихикают, и вроде им легче. Дураки молодые. Подходит к ним дед жениха, серьезный мужчина, не до конца простой. Посмотрел на них и общительно так говорит:

– Смилуйтесь, сынки, над пожилым человеком, налейте граммульку, а то я здесь, среди бесчеловечности, погибаю.

Оробели студенты:

– У нас нету, отец, мы так – балуемся.

– А ну дайте, и я с вами побалуюсь. Я ведь вижу, как вы под скатертью что-то прячете. И со мною, старым, поделитесь.

Они достали ему коробок, а ему почему-то смешно не сделалось. Побрел он, сощурившись горькою спиною, дальше слушать неискреннее «горько».

Вспомнил я этот коробок, когда шел по Туретчине в поисках неразбавленного спиртного. Был этот коробок кусочком Родины, чего-то настоящего. На дворе пятница, а пятничной молитвой и не пахнет. Даже несмотря на пять религиозных радиопобудок в сутки, мусульман не наблюдается. Ислам есть, а мусульман нету. Продвигаюсь я, значит, в этих пространствах, как бородатый инопланетянин. И вдруг навстречу мне идет высокий парень в жилете и джинсах. Руки все в портаках[35] – от кисти до плеча идут какие-то рунические надписи. В ухе и ноздре по железному кольцу, волосы скручены в кок. Бородка клинышком. Рядом с ним хиппообразная гирла с длинным хаером, в хайратничке, тоже не то чтобы простая.

И этот парень поднимает руку, обращается ко мне. И далее идет отрывистый дружелюбный диалог с междометиями:

– From what you are?

– From Russia.

– Oh, Russian!

– And you?

– From Ireland.

– Saint Patrick bless you.

– God bless you too!

– Glory to Jesus Christ!

– Unto ages of ages!

Мы поднимаем руки, делаем пальцами «виктори», идем своими путями. Словно бы Пасхой пахнуло. Краем глаза я замечаю оледенелый ужас в глазах у турок, которые только что видели встречу двух инопланетян, и они почему-то говорят на одном языке. Этот ирландец был как тот коробок – единственный кусочек Родины здесь.

Венцы безбрачия

Нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее. Нет, короче, таланта экстрасенса. Я обыкновенный глупый неофит, у которого сознание разбито на полюсы: как надо делать правильно, по-православному, и как я живу на самом деле. Протоиерей Александр Шмеман[36] называет это религиозной шизофренией, видимо, имея ввиду подлинный греческий смысл слова – сознание, «расколотое надвое». А у меня оно расколото на множество воюющих сторон, которые могут жить в мире, только когда у меня все хорошо с Ним. И с ней. А вчера она мне сказала, что, когда я купаю дочку, почему-то не смотрю прямо на ребенка. Я хотел сказать про боковое зрение, но пошутил о другом, пошутил зло, а маленькая дочка в этот момент хлебнула мыльной воды, и мне стало совсем грустно. Поэтому я пошел на чердак, где сплю летом в куче старого тряпья, и это мне очень нравится, здесь я по-настоящему счастлив. Мне больше и не надо ничего. Сейчас четыре утра, рассвет уже обагрил все кровью грядущего жаркого дня. Я сижу и пишу эти слова на ноутбуке, что значительно замедляет работу. На обыкновенной клавиатуре я бы написал что-нибудь по-быстрому и, попив домашнего квасу, лег бы думать дальше про многополярную шизофрению, про жизнь или, может быть, наконец заснул. Но на ноутбуке я печатаю очень медленно, и это придает тексту обрывочность, потому что, пока я печатаю фразу, у меня в голове проносятся десятки образов, про которые я хотел сказать.

А сказать я хотел, что нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым и, к сожалению, не был я никогда экстрасенсом. То ли дело мой друг Игорь, у которого были длинные ментальные пальцы, проникавшие в тело пациента. Он держал больной орган, как на ладони, и видел его насквозь и мог лечить. Теперь он ходит в церковь и ментальности пальцев уже не чувствует, но это меня не оправдывает. Или, например, мой друг Володя Богомяков, который у себя на кухне приделал на стену термометр и силой взгляда поднял температуру на один градус. Я сам видел, как он спорил с женой и говорил ей: «Наташа, ну ты же сама видела, ты же сама свидетель, что температура изменилась». Наташа упорствовала, ей хотелось позлить мужа. К этому времени они с Андреем Гофлиным и Димой Поповым уже ездили по городам и селам с экстрасенсорными курсами, исцеляли людей и пили запоем. Знакомые студентки нашли Диму Попова на площадке в виде пьяного летчика-вертолетчика, и он прочно вошел в нашу компанию как умный, интеллигентный друг. Он пел под гитару, страстно любил девушек и был очень начитан. Однажды я встретил его на улице. Он шел, полузакрыв глаза, и держал правую руку ладонью от себя на уровне груди. Я по наивности спросил, что он делает. Он ответил, что ищет место, где бухают. Он приходил потом на передачу «Вечный зов», которую мы с Володей Богомяковым вели на местной радиостанции «Диполь-патруль», и рассказывал вместе с Ником Рок-н-Роллом, как нужно избавляться от запоя, а потом еще раз – вместе с Женей Федотовым – говорил об искусстве совращения женщин. Встречались мы с ним и у Знаменского собора. Я тогда писал диссертацию об иконописи. Он попросил показать самую, на мой взгляд, древнюю икону в храме. Я выбрал икону «Спас Нерукотворный». Он стоял перед ней некоторое время, повернув ладони от себя, потом восхищенно добавил: «Энергетика так и прет, намоленная икона». А потом совершенно неожиданно он разбился на машине с одним моим знакомым, Игорем по кличке Полковник. Мы с Полковником познакомились на реставрации католического костела, тогда университетского Дома ученых. Я как семейный жил в университетской общаге на улице Семакова, и мне надо было заработать на холодильник и телевизор. Заработать-то я заработал, но этот самый Полковник вынул из нас все нервы, спокойно и методично поучая и наставляя, как жить. Так вот, Дима Попов, на огромной скорости уходя от милицейского преследования, врезался в столб с такой силой, что Игорь Полковник умер мгновенно, а Диму с переломанными ребрами увезли в больницу. Он впал в кому и пролежал так ровно сорок дней. Друзья говорили, что врачи боятся выводить его из комы, потому что он может умереть от болевого шока. Лишь на мгновенье он пришел в себя на девятый день и вдруг громко на всю реанимацию закричал: «Священника! Священника!» И снова потерял сознание. Привезли отца Сергия Кистина с Трехсвятительской кладбищенской церкви. Он пособоровал Диму, который уже не приходил в себя. На сороковой день Дима, не выходя из комы, скончался. В гробу он был ужасен, весь в синяках и кровоподтеках. Лицо его сжалось в гримасе ужаса и боли. Всегда, когда читаю правило ко Причастию, где есть слова: «Вижу во гробе брата моего безславна и безобразна», – вспоминаю его. Со смертью Димы закончилось увлечение экстрасенсорикой. Все друзья покрестились, чернокнижие и целительство забыли.

Я к этому времени работал в епархиальной газете. Через несколько лет мне дали в помощь диакона – отца Вадима. Точнее, я выпросил его у архиерея. Я знал его еще долговязым семинаристом, очень начитанным и умным, но с тихим голосом. Старик-чтец Тимофей Павлович Кузин, построивший храм в своем селе Уктуз Бердюжского района и давший, кстати сказать, Вадиму рекомендацию в семинарию, всегда жалел, что голоса, нужного для священника, у этого семинариста нет. Самого Тимофея Павловича, громогласного правдолюба и доброго христианина, на селе некоторые считали сумасшедшим, а иные – мудрым старцем. Когда-то Вадим ходил к иеговистам, а потом поступил в православную семинарию. Он читал философские книжки, ночами просиживал у компьютера в представительском кабинете. Тогда он ухаживал за своей будущей женой.

Семинаристы традиционно водили избранниц из числа учащихся регентского отделения на высокий берег Иртыша. Я поинтересовался, о чем Вадим разговаривает с невестой. А он пожаловался, что она постоянно спрашивает его: «Вадим, а на что мы будем жить?» Я ему предложил вспомнить про птиц, которые не жнут, не сеют, не собираются в колхозы и не возделывают клювами землю. Он сказал, что для нее это не довод. Тогда я пошарил в сумке, достал апельсин и пакет вермишели быстрого приготовления и сказал: «Вот, возьми. Если вдруг она опять спросит, достань и скажи, что у вас сегодня есть апельсин и вермишель, и голодными вы не останетесь». Он быстро вернулся с того свидания, левая щека его алела от пощечины.

В редакции он оказался странно. Дал очень интересные и остроумные статьи, они мне понравились, и я стал выпрашивать Вадима у архиерея. Вскоре он женился, его рукоположили в диаконы и направили работать ко мне. Но статьи оказались чужими. Меня это нисколько не расстроило. Мне нравился этот заполошный парень, который пару раз напугал меня. Он почему-то спал очень нервно, часто вскрикивал во сне. Однажды, еще семинаристом, он заболтался у меня в сторожке, и я предложил ему остаться ночевать. Ближе к утру он вдруг проснулся, приподнялся на руках и закричал во тьму: «Кто здесь?» При этом он левой ладонью прижал к дивану мою бороду (мы ночевали на одном диване), так что я не мог поднять головы. Я начал что-то ему говорить, просил отпустить бороду, но он спросонок еще несколько минут не мог понять, где находится, и все время кричал: «Кто здесь?» Так было и когда он ночевал в редакции. Утром я открываю дверь. Он на щелчок замка вскакивает, набрасывает на себя подрясник, бежит к двери, по дороге своим гигантским телом сбивает шкаф, начинает его ловить и снова спросонок: «Кто здесь?» Я его ласково называл «мой диакон», а он обиженно говорил: «Так нельзя говорить, ты же не священник».

Ну ладно, вернемся к целительству. Как-то с отцом Вадимом мы поехали сдавать в печать газету. Это всегда происходило поздно вечером, а то и ночью: такова специфика и традиция газетного дела. Газету печатают ночью, чтобы наутро она была новой бабочкой-однодневкой.

Пришли мы в цех упаковки. Трудятся там, конечно, одни женщины, несмотря на ночное время. И вот начальница смены упаковщиц, увидев высокого и красивого диакона, запричитала:

– Боже мой, вы, женщины, поглядите, какого они молодого и красивого погубили!

Я спрашиваю:

– А чего ж погубили-то?

– Так как же? Ему же теперь с женщиной нельзя!

– Почему же нельзя? У него жена есть, ребенок скоро родится.

У нее сразу наступило разочарование:

– А, так вы обманщики!

Я попытался объяснить, но она только отмахнулась. Но внимание мы привлекли, укладчицы тиража остановили работу и с любопытством разглядывали нас. После обиженной паузы начальница смены посмотрела на нас уже с некоторым превосходством и спросила:

– А вот, к примеру, вы помолиться можете, чтобы я курить бросила? А то я курю двадцать пять лет, и надоело мне это.

Я взглянул на отца Вадима. Он был в недоумении, ему что-то делать прямо сейчас не хотелось. И тут мне в голову вступила моя традиционная глупость, и я говорю ей очень серьезно:

– Хорошо, я помолюсь за вас, но нужно, чтобы и вы молились тоже. Вас как зовут?

– Тамара.

– Ну хорошо, раба Божья Тамара, давайте молиться.

Для пущей важности я положил ей руку на голову и стал читать громко «Царю небесный», а потом сказал: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, исцели рабу Твою Тамару от табакокурения. Аминь». Отец Вадим смотрел на меня, как на сумасшедшего, а работницы – с большим интересом. Потом они просили их тоже всех благословить, и мы долго отмазывались, объясняя, что мы не священники. Женщины остались недовольны:

– А чего? Тамарку так благословили, а нас чего не благословляют?

Когда мы шли домой, он сказал мне: «Ты что, себя апостолом возомнил? Ты прохвост и обманщик». И добавил: «Хлестаков». Я почувствовал себя лжецелителем и вспомнил Диму Попова.

Через некоторое время мы снова оказались в ночной типографии. Тамара встретила нас громогласным воплем, так, чтобы все работницы слышали:

– А, обманщики пришли! Плохо вы молитесь, я-то как курила, так и курю!

Я (вот человек!) не унимался:

– При чем тут обманщики? Молимся мы, конечно, плохо, но ведь нужно, чтобы и вы помолились. Вот вы сама со мной помолитесь и перестанете курить.

Диакон при этих моих словах поморщился на меня: вот же, мол, прохвост, не унимается.

Я достал небольшую иконку Божией Матери, мы отошли в сторонку, я объяснил ей, что можно говорить своими словами – пусть только скажет от сердца, а Богородица ей поможет. Она что-то шептала, я тоже пытался молиться, чувствуя свое лицемерие. Мы постояли, помолчали и тихонько разошлись.

В следующий раз Тамара снова встретила нас воплем, но теперь радостным:

– А ведь курить-то я перестала!

– Слава Богу, вот видите, ваша собственная молитва сильнее оказалась. Вы и за себя, и за мужа, и за деток молитесь.

– Да, я теперь вижу, что молитва помогает.

Следующий случай с лжеисцелением был еще злее прежнего.

Поехали три моих студентки к одной бабуле-гадалке. Жила та в не далекой от города деревеньке. И в дом ее было два входа. На одном – внешнем – всегда висел здоровый ржавый амбарный замок. Посетители заходили тайной тропой через малинник. Их встречали масса веничков из пахучих травок, бумажные иконки, листочки с вырезками из газеты «ЗОЖ», ловко приколотые булавками к бревенчатым стенам, беспорядок и сильный запах каких-то индийских благовоний. Бабуля встречала по предварительной телефонной записи. Девицы добрались до дома на своем подаренном папой автомобиле, перебрались через заборы, малинник и наконец очутились в задымленном помещении, где бабуля пыталась растопить сырыми дровами печку. Она отвлеклась от растопки на драгоценных гостей, назвала их «птичками, рыбками и солнышками» и, засуетившись, стала рыться для чего-то по шкафам и полкам, доставая сушеные крылышки птичек и какие-то косточки. Девушки стояли у порога смущенные. Наконец она остановилась и рыкнула на них: «Заходить по одному». Они вышли в сени. С каждой старуха говорила минут по десять, с каждой взяла по пятьсот рублей. Двое вышли спокойными, а вот третья – Настя – вышла бледная и напуганная. По дороге молчали, потому что бабка строго-настрого запретила рассказывать им предсказания. Через неделю началось. Одна из них разбилась на своем новеньком автомобиле, попав в страшную аварию, хорошо, что живой осталась. Вторая оказалась в больнице с острым аппендицитом. И только третья – Настя – пришла ко мне с вопросом: а что же ей теперь делать? Я спросил ее о предсказаниях, она ответила, что старуха говорила много непонятного, но самое главное – что на ней, на Насте, лежат венцы безбрачия и что семейного счастья ей не видать.

Говорю ей:

– Зачем же вы к этой ведьме-то поехали? Разве непонятно, чем всегда эти гадания заканчиваются?

– Мы же не знали. Видите, как все страшно вышло!

– Ну да ладно, смогу я твоей беде помочь.

– Это как?

Я наклонился к ее уху и прошептал секретным голосом:

– Понимаешь, я один знаю, как снимать венцы безбрачия. Могу, если ты согласишься пойти на исповедь и причастие…

И многозначительно посмотрел на нее.

– Ты ведь крещеная?

– Да, крестили в детстве.

– Ну, так вот, если ты исповедуешься и причастишься, я особым способом смогу тебя исцелить от этого злого навета и сниму страшные венцы.

– А как?

Я достал мобильник, позвонил знакомому священнику, отцу Владимиру, и попросил его исповедать одну рабу Божью. Он согласился. Уже через полчаса Настя шепталась с батюшкой в церкви. Исповедовалась она долго, часа полтора. Батюшка ей все объяснил, исповедь принял, научил, как готовиться к причастию. Она три дня попостилась, еще раз подошла к нему на исповедь и причастилась. Я уже ждал ее на выходе из храма. Она подошла ко мне вся сияющая и радостная.

Мы постояли молча. Она смотрела на меня, как на Деда Мороза, который должен ей вручить подарок за хорошее поведение.

Я прошептал ей на ухо:

– Приготовься…

Она сделала серьезное лицо, напряглась. Я выпрямился и вдруг громким голосом произнес:

– Снимаются с рабы Божьей Анастасии венцы безбрачия, во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

При этом я руками сделал движения, словно бы три раза сталкивал с ее головы шапку: вправо, влево и снова вправо. Она стояла не шелохнувшись. После «аминь» она зажмурилась. Потом открыла глаза и тихонько спросила:

– Все?

Я говорю:

– Все. Теперь нет на тебе никаких венцов безбрачия, теперь ты – Божья и все можешь у Него просить – и мужа, и детей, и долголетия.

Она заулыбалась:

– Спасибо.

– Только в храм почаще ходи.

– Да, батюшка мне сказал.

Мы потом больше не разговаривали, только иногда кивком здоровались. Не знаю, вышла ли она замуж, но в храм вроде ходит.

Хорошо, что нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее, потому что есть врач душ и телес – Христос.

Почему же, спросите вы меня, почему ты, Мирослав, так безответственно ведешь себя с людьми?

Не знаю почему. Наверное, потому, что человек не должен грустить, таково мое мнение. Экклезиаст[37] так и говорит: нет для человека ничего лучшего, как веселиться и делать доброе в жизни своей, а все остальное – суета и томление духа. И если какой человек ест и пьет и видит доброе во всяком труде своем, то это – дар Божий.

То есть человек может сделаться грустным, например с похмелья, и познать тщету бытия, но это так – для смеха. Погрустил, понял свое ничтожество, осознал любовь Божию и снова вперед. А понимание это пришло ко мне так.

Помню, лежал я в больнице после того, как случайно выжил после тяжелой операции, а было мне лет 13 или 14. Потом я заново учился ходить, с меня слезла вся старая кожа. Это, кстати, совсем не патетично, а скорее смешно, нет, точнее, весело – умирать. Так и народ говорит: «Жил грешно и помер смешно». Но я не об этом. Со мной в палате лежал Вовка, мужик лет тридцати пяти. У него была хроническая непроходимость кишок, и его уже раз в пятый резали по одному и тому же месту, отчего в животе его сделалась глубокая борозда от пупа до диафрагмы. И в этот раз его готовили к операции. Он постоянно был весел и рассказывал нам анекдоты, так что у меня от смеха на животе разошелся один шов. И вот к нам в палату положили очкарика-инженера с острым гастритом. Он питался одними сухарями с чаем и считал нашу компанию оскорбительной для интеллигентного человека. Вовка так и сяк пытался вывести его из равновесия шуточками, но тщетно. Тогда уже привыкший жить в больнице Вовка пошел к доске назначений и написал в графе инженера-очкарика ежедневную процедуру – сифонную клизму. Это когда закачивают газировку, которая прочищает весь кишечник чуть ли не до желудка. И медсестры, ничтоже сумняшеся, стали делать инженеру эту клизму каждый день. Вовка его спрашивает:

– Ну что, инженер, хороша клизма-то? После нее не идешь, а над тапочками летишь!

Тот, бледный, помалкивает. Подлог выяснился только через неделю, когда инженер взмолился доктору:

– Простите, а нельзя ли отменить эти бесчеловечные клизмы?

– Какие клизмы?

– Сифонные.

– Извините, я ничего вам не назначал.

– А кто тогда?

Тут вперед выходит Вовка и говорит:

– А это я написал ему в графе назначений, потому как он коллектив презрел и с нами общаться не хотел…

Инженер с диким стоном сорвался с постели, бросился за Вовкой, они долго бегали в коридоре с криками, за ними бегали, кудахтая, медсестры. Я лежал на кровати, слышал все эти крики и улыбался, я был абсолютно счастлив.

Храм Божий – тоже больница, только духовная. Теперь, когда я вижу все эти «сглазы, порчи и желания всяческих чудес с венцами безбрачия», я улыбаюсь, потому что все мы здесь – пациенты. И наши отношения по любви можно определить словом отца Александра Шмемана: все это – святая возня. Господи, хорошо нам здесь быть!

Неладное

Одна добрая старушка заподозрила неладное. Ее внук объявил, что в день своего совершеннолетия он в одностороннем порядке прекращает пост на целые сутки, и ушел в гости к своей подруге. Старушка стала молиться за глупого внука. Молилась, молилась, заметила, что за окном давно темно. Легла спать, но поставила еще свечку перед Владимирской иконой Божьей Матери.

Вдруг просыпается ночью, потому что ей приснилось пламя, охватившее ее со всех сторон. Разлепляет глаза, а вокруг действительно пламя, вырвавшееся из ее сна. Оно скачет по всей комнате, и главное преступление уже совершено – горят иконы. Бросившись тушить, старушка понимает, что Владимирская опять спасла ее, свеча могла упасть ей на голову, но упала в другую сторону.

На ее крики прибежал сын, высокий седовласый фотограф. Они стали дружно тушить огонь из сна, который долго от них уворачивался. В процессе тушения сгорели в пепел несколько маленьких иконок, обожженным оказался даже ламинат на полу. Возмущенный сын заявил, что больше в доме никаких свечек не потерпит, потому что, в конце концов, он в доме хозяин. На что старушка-мама ответствовала, что все это из-за упрямства внука, который прервал пост. Вернувшийся поздно внук только тяжело вздохнул, что, кажется, день сегодня действительно не удался. Оказалось, что, когда он возвращался домой, его остановили трое парней и, приставив нож к горлу, отжали у него мобилу.

– Это сумасшедший дом, – возмущался седовласый сын, – одна дом поджигает, другой по ночам шляется, мобильники свои дарит. Настоящий сумасшедший дом!

На что старушка-мама заметила ему, что сыну не нужно по телевизору неприличные программы смотреть, а внуку неплохо бы соблюдать пост.

Сын устало махнул рукой, он не разделял ее религиозных воззрений. Пошел и лег на диван с пультом от телевизора. Скоро он уснул, и комната наполнилась его тихим и ровным дыханием. В комнату вошел Христос. Он выключил телевизор и погладил по седой голове сына-фотографа. Только Он знал, сколько сил нужно было, чтобы терпеть этот «сумасшедший дом».

Куда уходит любовь

От размышлений я сделался как бы хрустальным, боялся всего твердого, увяз в сомнениях и нерешительности. Я все думал над вопросом: «Куда уходит любовь?» Так и спросил у таксиста, который подвозил меня домой: «Куда уходит любовь?» Он не удивился – привык, что приходится подвозить сумасшедших. Терпок и суров дух нашего народа: любит с приподвыпертом, жалеет размашисто, ненавидит глубоко.

– Если взять из человека все вены и артерии и вытянуть их в одну сторону, то получится маленькая, но очень длинная река крови. Куда она течет? – начал он свою неторопливую мысль. И после паузы продолжил:

– Дядя мой в войну служил на Северном флоте, топил немецкие подлодки. И что характерно, заметил, что в это время стали размножаться белые медведи, тюлени, рыба и птицы. Живности стало очень много. И дядя имел теорию, что душа одного человека равновелика четырем душам медведей, или сотне птиц, или стае рыб. На войне людей убивают, а планета, она живая. И вот планета Земля компенсирует утраты человечества появлением тысяч животных и прочих микроорганизмов. То же и с любовью. Людей становится больше, а любовь, по всей видимости, тоже по объему штука постоянная. Народу больше – любви меньше.

– А по времени?

– Что – по времени?

– Ну, по времени любовь тоже как-то измеряется?

– Да я к этому-то и веду. Вот, к примеру, баб больше, чем мужиков. Поэтому и существуют разводы. То есть вот этой бабе вообще никогда замуж и выходить-то нельзя было. Характер, к примеру, противный или занудный. А Господь ей дал в юности красивое лицо. Она подцепила паренька, женила на себе, родился у нее сынок. Потом, конечно, разбежались. Но успели лет пять прожить. Мужик потом нашел себе хорошую жену, и так ему хорошо с ней, что он о старом браке и вспоминать не хочет. «Только теперь, – говорит, – я и зажил по-настоящему». Эти пять лет и есть тот минимум любви, который Бог отвел прежней жене. И эта любовь, и этот брак для нее останется в вечности. Все-таки хоть сколько-то, да любили, сколько-то была счастлива. Надо быть за это благодарной. Вот у меня товарищ помер. Жена посчитала, что прожили вместе восемнадцать лет. «У меня, – говорит эта женщина, – все же было восемнадцать лет счастья. Это со мной навсегда».

– А куда все-таки любовь-то уходит?

– Она не уходит, она – связь. Все, кто должен научиться чему-то друг от друга, связаны любовью. И таким образом связана вся человеческая природа. Единый общечеловеческий организм, который, как одна мировая сеть, связан-перевязан. Где-то связь прочная, а где-то рвется. Где-то порвалась, а где-то новая возникла. Господь же хочет всех спасти, поэтому пытается всех нас любовью увязать.

– Значит, чтобы получить дар любви, надо хотеть узнать что-то новое?

– Конечно. Любовь и есть новизна. Когда человек влюблен, весь мир для него нов.

– А разве можно быть готовым к новизне?

– Можно быть открытым к новизне, это и есть жажда жизни. А отсутствие любви – это самая страшная тоска. А ты не тоскуй, ты всматривайся. Много увидишь интересного. Особенно в бабах. Я вот целый день мотаюсь на колесах, много чего вижу. Бабы – они интересные.

И он весело подмигнул мне.

Юродство повседневное

После службы подошли ко мне знакомые, подвели незнакомого одеревеневшего мужчину, которому «срочно нужно к батюшке». В храм он не ходит, ничего не понимает, просто «срочно нужно к батюшке». Я повел его через толпу выходящего из храма народа. Отец Николай стоял окруженный толпой детей, потом он пойдет на панихиду, короче – его не вырвать и мужика не подвести. Надо что-то делать. Я подошел к стайке детей, окружавшей отца Николая, встал на колени и, таким макаром уравнявшись в росте с детьми, стал подползать к батюшке под благословение. Когда подполз, он меня увидел, заулыбался, благословил, поднял и сказал:

– У тебя же сегодня именины, дай-ка я тебе подарок сделаю.

И повлек меня к алтарю. Я его остановил и говорю:

– Батюшка, ты мне лучше три минуты подари, а?

И показал на остекленевшего от страха мужичка.

– Вот с ним поговорить надо.

Он посмотрел на него, опечалился, но извинительно сказал:

– Слушай, у меня совсем времени нет. Может, потом?

– Нет, только сейчас. Подари, батюшка три минуты своей жизни имениннику.

Он посмотрел на меня и говорит:

– Тогда и ты подари мне свои три минуты.

И подводит меня к беременной женщине с огромным животом.

– Вот у нее уже сорок первая неделя беременности, никак разрешиться не может. Помолись о ней.

– А я кто такой, чтобы молиться?

– А я кто такой, чтобы мужичку твоему помогать?

Оробел я, перекрестил тремя перстами беременную широким крестом и сказал:

– Молитвами святителя Мирона, и пресвитера Мирона, и святителя Иоанна, митрополита Тобольского, да разрешит Господь наш Иисус Христос ныне же непраздную сию. Аминь.

На меня все смотрели как на глупого обманщика, я горел от стыда. А довольный батюшка уже вел моего мужичка на разговор. Разговор был короткий. После этого разговора «одеревенелый» мужичок решительно повлек свою жену к автомобилю. Через три часа они были у старца-протоиерея Николая Раце в Курганской области, а после разговора с ним мужичок отстоял всенощную в Чимеево у чудотворной иконы Божией Матери. Религиозная жизнь с толкача, но началась.

Через неделю на улице ко мне подошел другой незнакомый человек и пожал руку.

Я посмотрел на него:

– Мы знакомы?

Он радостно улыбался:

– Родила!

– Кто родила?

– Да жена-то, той же ночью и родила. Спасибо вам.

– Да мне-то за что… Как назвали?

– Иваном.

Пасха должна быть в каждом нашем дыхании

Прошло три года, как умер мой крестник. Весной, как раз на Красную горку. А крестился под прошлую Пасху. Он был моим студентом, долговязым, с умными глазами. Звали его Тимур Дашкин. На семинарах задавал мне вопросы, в глазах его была грусть. Он болел раком крови.

В том году по состоянию здоровья взял академический отпуск. Потом ко мне пришла его мама и сказала, что Тимур мечется между Православием и исламом и хочет поговорить со мной.

Семья его в религиозном отношении была обычной для сегодняшней России. Отец и сестра считали, что раз «татарин, значит, мусульманин», а мать была «начинающей» христианкой.

Тимур пришел, и мы долго говорили. Я сказал ему, что в Православие его тянуть не стану, потому что не имею права пользоваться его болезнью. Он спросил:

– А как вы лично считаете, что со мной?

Я сказал, что Господь поставил перед ним вопрос страшной болезни как ВЫБОРА: крещение во Христа либо даст ему долгую и интересную жизнь, либо чистую от грехов смерть. Рассказал ему про понятие «болезнь к смерти» у христиан.

Он то улыбался моим шуткам, то мучительно кривился от боли. Он очень страдал. Мы хорошо попрощались, и он ушел. А через несколько дней его мама позвонила и сказала, что он решил креститься. Я посоветовался с духовником, и он благословил креститься в самую Пасху. И мы начали готовиться, благо как раз шел Великий пост.

Крестил Тимура отец Илия Сиразиев в предпасхальную субботу. Нас было всего трое в Никольском приделе Крестовоздвиженской церкви. Отец Илия сначала повел его исповедоваться, и Тимур, к моему смущению, громко отвечал на его вопросы, как будто исповедуясь перед всем миром. Потом началось крещение, священник читал молитвы, я тихонько пел. После чина отречения от сатаны отец Илия, почувствовав какое-то сомнение и смятение в душе у Тимура, стал вдруг спрашивать:

– Отрицаешься ли от Кришны, от экстрасенсов, йоги, сектантов, Магомета… – И стал перечислять еще немыслимое количество заблуждений человеческих.

На слове «Магомет» Тимур вздрогнул. Ислам долго воспринимался им как «возможное вероисповедание по национальному признаку». Словно почувствовав это, отец Илия (сам татарин) посмотрел на него и снова повторил:

– Отрицаешься ли от Магомета?

Глаза Тимура блеснули, и он твердо сказал:

– Отрицаюсь.

– Сочетаешься ли со Христом?

– Сочетаюсь.

Отец Илия благословил читать мне Апостола за крещением, и тут уже мне пришлось вздрагивать: слово «смерть» звучало через каждые два слова – «и крестясь во Иисуса, в смерть Его крестимся»…

В моих устах это звучало для болящего Тимура не очень ободряюще.

Когда Тимур разделся для погружения, стало страшно: тело этого двухметрового двадцатилетнего человека было иссохшим, серо-охристого цвета и на груди у него был постоянный катетер, вставленный для переливания крови. Он выглядел как живой труп.

Отец Илия завел его в крещальную купель и стал поливать святой водой из ведра: «Крещается раб Божий Тимофей во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

Тимура начало знобить, но когда он выходил из купели, я от радости прямо в лицо ему выпалил: «Христос воскресе!» Он заулыбался и ликующе ответил: «Воистину воскресе!»

Святых Даров не оказалось в Никольском приделе, и отец Илия пошел причащать его в главный, Крестовоздвиженский придел, прямо в алтарь. Вернулся оттуда Тимур радостный. Я сфотографировал их на память: его, маму и отца Илию, подарил икону Нерукотворного Образа Христа.

Он вернулся в больницу. Пасхальные радости завертели меня на целую неделю, и я вспомнил о Тимуре только в среду Фоминой недели. Позвонил ему на мобильник. Он ответил тяжелым голосом, ему было плохо. Первые дни после крещения он чувствовал себя прекрасно, стал хорошо кушать. Но потом сделали очередной курс химиотерапии, ему снова стало плохо. Я приободрил его, посоветовал читать Евангелие.

В эти дни он стал как-то тверд и спокоен. Неспокойно было его маме, которая все время находилась с ним в больнице и удивлялась сыну. Вот он стоит у окна и задумчиво смотрит вниз. Матери думается: бросится сейчас из окна, чтобы враз покончить со всеми своими страданиями. Он вдруг поворачивается и, словно бы услышав ее мысли, говорит:

– Нет, мама, я не покончу с собой, самоубийство – это страшный грех.

Или говорит неожиданно:

– Как было бы хорошо повидать тренера! (Он занимался баскетболом.)

Мать, вышедшая в город, нечаянно сталкивается у самой больницы с тренером, которого срочно отправили в командировку в Тюмень, и он остановился как раз в гостинице «Колос» рядом с областной больницей, в которой лежал Тимур. Они проговорили пару часов, и тренер вышел от своего ученика, пораженный силой его духа, стойкостью перед лицом страшной болезни.

Тимуру становилось все хуже, он молился. В его палате лежал старый мужик, у него была та же болезнь, что и у Тимура, он от боли ругал и проклинал докторов и медсестер. Тимур смотрел на него и улыбался:

– Нет, этот не скоро помрет, он еще ничего не понимает.

И действительно, этого пожилого пациента скоро выписали из больницы домой, ему стало лучше.

В субботу перед Неделей жен-мироносиц я просидел весь день на телевидении, монтируя фильм про Тимофея Павловича Кузина[38], и лишь около шести тридцати оказался дома. Только приготовил себе ужин, сел поесть, как в дом постучался мой сотрудник по газете Костя Мемячкин.

– Тимур умирает, осталось десять минут, – выпалил он.

– Почему умирает и почему именно десять минут? – глупо спросил я.

– Его мама позвонила, сказала, что он хочет с вами, Мирослав Юрьевич, попрощаться и что врачи ему дают не больше десяти минут.

Мы быстро собрались и доскочили до областной больницы как раз минут за десять. Внизу нас ждала его мама. Мы поднялись на седьмой этаж. Она как-то быстро спросила у врачей:

– Уже все, да? Уже все?

– Да, примерно минут десять назад, – ответили нам.

Я подошел к Тимуру, он мертвый лежал на кровати в коридоре. Его огромное тело не входило в короткую кровать, и ноги неестественно упирались в деревянную стенку.

Глаза его закатились, я попытался их закрыть, все тело было смугло-коричневого цвета. Я прикоснулся к нему – он был теплый, даже горячий. Его душа только что покинула храм его тела. Я перекрестил его и поцеловал в лоб. Постоял, помолился. Я так был уверен, что он выживет, что даже не взял с собой молитвослов.

Его мама сказала, что перед смертью она начала причитать, зачем, мол, Бог забирает его у нее. Он твердо ей сказал:

– Мама, Бог есть, ты молись.

Чуть позже ему сделалось совсем плохо, он стал просить:

– Мама, молись. Молись громче. – Видимо, он уже отходил, слова матери доносились до него все глуше и глуше.

И снова:

– Мама, молись громче.

Потом вдруг успокоился, лицо его сделалось спокойным и светлым, он сказал:

– Аминь, аминь, аминь! – и потерял сознание.

Тут тайна смерти, Господь скрывает от людей сам момент смерти. Мать только на мгновенье отошла от Тимура, чтобы встретить нас, и он умер.

Я молился у его теплого еще тела и вдруг всем существом почувствовал, что душа его была рядом, и она была не одна. Господь держал ее в своих руках.

Тимур покрестился, исповедался и причастился в Великую субботу 26 апреля. Он умер 10 мая в 19.15 в отделении реанимации областной больницы.

Ему было 20 лет.

На следующий день в Никольском приделе, где он крестился 17 дней назад, отец Илия его отпевал. Собрались одногруппники, мои бывшие студенты, пришел декан факультета Петр Юрьевич Третьяков. Девчонки плакали. Посередине Никольского придела стоял длиннющий гроб, в котором лежал Тимур, раб Божий Тимофей. Отец Илия начал отпевание. Я раздал всем свечи. Было тихо и торжественно, как всегда при смерти. Но эта смерть сочетала в себе и нелепость, и высоту. Он умер таким молодым, но умер стойко, как воин.

После отпевания отец Илия попросил меня сказать слово. Меня потрясывало, но я сказал:

– Не плачьте, потому что мы должны не плакать, а завидовать Тимуру. Он принял святое Крещение, исповедовался и причастился Святых Христовых Тайн перед своей смертью. Он отошел к Господу, как чистый ангел. Сможем ли мы так умереть? Сможем ли мы так приступить к Господу без ропота при страшных страданиях? Мы должны завидовать Тимуру. И не говорите «мы его любили», говорите «мы его любим», ибо он жив у Бога.

После прощания тело Тимофея в рефрижераторе увезли в родной город и похоронили там.

Но для его семьи это было только началом.

Мама Тимофея – раба Божия Любовь – перенесла смерть сына с удивительным для нее самой миром и спокойствием, если можно употребить эти слова при такой катастрофе. Год спустя она приехала к нам в монастырь и рассказала много удивительного, случившегося после смерти Тимофея.

Смерть сына так поразила его отца, что он вскоре крестился, принял крещальное имя сына – Тимофей, и они повенчались с женой.

Однажды Тимур приснился матери и попросил единственное, что осталось после него дома, – его красный свитер – отдать другу Алексею, который недавно заболел тоже болезнью крови. Матери, конечно, было очень жаль прощаться с дорогой для нее вещью, да и семья Алексея не бедствовала, но она усмотрела в этом сне Промысл Божий и отдала свитер. Алексей принял дар без энтузиазма и долго не надевал его. Но мама Тимура напомнила ему: «Что не носишь?» Из уважения к ней он напялил свитер. В тот день он пошел в больницу, но его лечащий доктор почему-то отсутствовал. Другой врач осмотрел его, сделал анализы, и выяснилось, что его лечили не от той болезни и могли так «залечить» насмерть. С тех пор Алексей со свитером не расстается.

Пришлось Любови за этот год встретиться со многими людьми, многим помочь.

Вот врач «залечил» насмерть молодую двадцатидвухлетнюю девушку. На него завели уголовное дело, должен был состояться суд, но мать девушки хотела убить врача.

– Моя девочка на кладбище, а он будет сидеть в тюрьме. Этого мало, он должен умереть.

Господь свел безутешную женщину с мамой Тимура, которая рассказала, как умирал ее сын и что Господь принял душу его в Свои руки, и теперь ему хорошо. Женщина была утешена и отказалась от убийства.

Или девятнадцатилетняя девочка решила покончить жизнь самоубийством, и мама Люба нашла утешительные слова для нее, снова рассказала о сыне и о том, как он любил жизнь и как относился к самоубийству.

Она удивительная, эта мама Люба, добрая и хорошая. Ее материнской любви хватает теперь на каждого, кто к ней тянется.

Когда в семье происходит большое горе, она становится сплоченней, словно бы в нее, эту семью, провели телефон на тот свет. И вокруг семьи, способной перенести такое горе, как у душевного костра, согреваются раненые люди. Пока мы разговаривали с мамой Любой, меня не покидало ощущение, что, еще год назад еле-еле стоящая в вере в Господа нашего Иисуса Христа, эта женщина, перенесшая страшное горе, теперь стала исповедницей веры среди людей, ее окружающих. Потому что Тимур был «таким, как все», и она, его мать, раньше была «такой, как все», а теперь ей под силу нести и свое, и чужое горе. Вера сделала ее сильной.

Вспоминая Пасху Христову, я молюсь об упокоении Тимофея в Царстве Небесном, и об его родителях Тимофее и Любови, да дарует им Господь Своя мирная и премирная благая. Помолись и ты, читающий.

Смерть и ее уроки

В детстве я считал, что никогда не умру. Мир представлялся мне раем. После заблуждений средних лет я вновь вернулся к этому убеждению.

В детстве я уважал отца за то, что он журналист. Несколько позже я презирал журналистику. Потом я сам стал журналистом, правда, церковным. И что касается убеждений на сегодняшний день, то их четыре:

1. Мы все умрем.

2. Мы все воскреснем.

3. Мы будем судимы за каждое наше дело, слово и помышление.

4. Но мы будем судимы судом любви Христовой.

Если, конечно, за свои двадцать пять тысяч дней жизни успеем принять Христа.

Со смертью я встретился в раннем детстве. Она лежала в виде моего мертвого деда Дмитрия на столе. Уже в том, что дед лежал на столе, было что-то подозрительное, взрослые так обычно не поступали. Он лежал тихо, видно, что не затаился. Были спокойствие и тайна. Я понял, что «умер» означает «тайна».

Когда позже мне приходилось играть с друзьями в войну, то меня часто убивали, и я лежал «мертвый», пытаясь скрыть, что запыхался. Я закрывал глаза и лежал, не шелохнувшись, до тех пор, пока мне не надоедало, потом вставал, прося друзей начать войну сначала.

Несколько раз я видел похороны, и самым главным для меня было увидеть мертвое лицо покойника, потому что в сероватом лице оставались отдых и спокойствие, рождавшие страх и тревогу. Торжественность. Страх и торжественность влекли меня в смерти. Мне не нравились плачущие и траур, мне нравилось, как играл оркестр, всегда надрывно, визгливо, а значит, по-настоящему.

Еще в детстве смерть означала для меня ожидание и растерянность. Вместе со мной в одной комнате жила моя старенькая больная бабушка Зинаида, у которой отнялись ноги, она лежала и часто ходила под себя. Она была моим другом и часто – игрушкой. Мы говорили. Я иногда стирал за ней простыни. Она смешила меня, показывая оставшиеся редкие зубы. Называла меня «хозяином». Молилась по-польски: «Матка Боска, пши ми нас» и спрашивала меня по-французски «кискисе». Я очень любил ее, хоть однажды поставил ей на носу «сливу». Бог через нее научил меня заботиться и понимать, что такое немощь.

Часто ночью я соскакивал с постели, подбирался к бабушкиной постели и слушал – дышит она или нет. Иногда она так мирно спала поутру, что я сидел по нескольку минут в полной уверенности, что она умерла. Тогда меня охватывало, с одной стороны, желание бежать за родителями, чтоб ошарашить их новостью, с другой – я смотрел на ее спокойное лицо и думал, что вот наконец мучения ее окончены и теперь ей по-настоящему хорошо. Я толкал ее, она просыпалась, к моему одновременному разочарованию и успокоению.

Она все время говорила о смерти, ждала ее как утешения и исхода.

– Скоро в Тобольск поедем, – говорила она таинственно. – Скоро в Тобольск поедем.

Но умерла она в мое отсутствие, я уехал в пионерлагерь с братом Игорем. И пока мы там были, умерла бабушка Зина, а дяде Васе, отцу Игоря, дали условный срок за автоаварию. В тот раз смерть явилась мне в виде задернутых черным зеркал. Взрослые сказали, что зеркала завешивают, чтобы душа покойного не испугалась, не увидев себя в зеркале.

Вся эта таинственность, окружающая смерть, стала меня привлекать. Я решил потрогать смерть рукой и начал стрелять по птицам из рогатки. Но один случай показал мне всю отвратительность смерти, ее нелепость и трагизм. Мы с друзьями поймали голубя и повесили его. Птица, всегда такая легкая в небесах, висела на петле из лески и умирала в страшных конвульсиях. Ей стоило только взлететь, и страшный груз тела перестал бы ей давить на шею. Но почему-то ей не приходило это в голову, и она умерла, трепеща своими легкими крыльями. Убийство я возненавидел.

Сам я начал умирать в возрасте около тринадцати лет. Внезапно со мной случилась причуда, которая в Церкви называется «болезнь к смерти». Мне стало плохо, меня повезли по больницам, но никто не мог поставить диагноз (а у меня был перитонит). На третьи сутки, когда я совсем ослабел от боли и болеутоляющих, меня перевезли в очередную больницу и, установив наконец причину болезни, решили делать операцию. Мне дали наркотик. Стало вдруг совсем небольно, подул летний ветерок, рядом со мной сидела моя сестра, она была студенткой-медиком. Я стал упрашивать сестру, чтобы меня не резали. Вспомнил про Гарри Гудини[39], которым тогда был очень увлечен, как его убил молодой студент, выскочивший на арену и несколько раз сильно ударивший в живот. У Гудини случился перитонит, тогда его не оперировали, но он продолжал жить несколько дней, покуда не позвал своего брата и со словами «я устал бороться, Тео» скончался.

Оперировали меня около шести часов, очнулся я часов через двенадцать. Вообще шансов было, наверное, мало, но я был крепким, да и Господь дал этот привкус смерти, как лекарство. Мне пришлось заново учиться лежать, спать, есть, ходить. То, что я выжил, заставило меня цепляться за жизнь. Вскоре после выписки из больницы я поехал к бабушке Лизе в Тобольск, и там, в городской бане, в полном одиночестве (дело было днем), в клубах пара я сдирал с себя кожу. Кожа сошла со всего тела, даже с век и ушей. Это была мертвая кожа старой жизни. Я не знал, радоваться мне, что я выжил, или нет. Понял только, что жизнь – штука хрупкая. И тут же был получен следующий урок: через несколько дней мне приставили нож к горлу. Только что выживший, я испугался за свою жизнь, струсил. Снова остался жив, но понял, что само по себе цепляться за жизнь – унизительно. Что нужно уметь умереть достойно, что жизнь не является абсолютной ценностью. Есть нечто важнее жизни.

Тогда впервые я задумался о том, ради чего бы я мог умереть. Я искал и не находил ответа.

Говорили, что деда моего Дмитрия «залечили» насмерть врачи, а другой дед, Степан, вышел из вытрезвителя и умер под забором накануне Восьмого марта, просто никто его не опохмелил вовремя.

Гоголь, вот кто впервые показал мне красоту смерти. Я был сражен тем, как умирает сын Тараса Бульбы. Помните, его казнят, а он шепчет: «Батько, ты здесь?» А отец из толпы: «Я здесь, сынку».

По-настоящему красива смерть в фильме «Коммунист» режиссера Райзмана. Я решил, что нужно умирать героически и непременно сказать при этом что-то великое: «Да здравствует…», «Мы умираем, но вы еще увидите…» или хотя бы «Ура!».

Короче говоря, смерть перестала для меня быть чем-то вроде случайной травмы с летальным исходом, она стала полигоном испытания идей на прочность. Только то, что перед лицом смерти не казалось глупым и пустым, имело право на существование. Смерть стала для меня лакмусовой бумажкой проверки жизни на прочность.

Позже философ Мераб Константинович Мамардашвили сформулировал для меня важную мысль: «Смерть мы не можем пережить, потому что в ней нет ничего от жизни, но вот лик ее, символ, может создать то поле напряжения, в котором жизнь может вырасти в полную меру». К слову, умер Мераб Константинович в день своего рождения в отстойнике аэропорта.

С этого времени смерть стала восприниматься мной как конечный и самый главный регистр жизни. Смерть показывает, как прожил человек жизнь. Мы видим, как на сцене умирает актер, его смерть есть результат роли, того, что он делал в спектакле. Разве же может смерть быть случайной? Так и вне сцены смерть есть логическое завершение жизни.

Но странно мне стало, что смерть, рассказанная как история, не может восприниматься как логическое завершение жизни, рассказанной как история. Текст не вмещает сокровенного.

Например, мой тесть, жизнерадостный и всегда веселый папа Вова, заболел раком. Теща и моя жена скрыли это от него. Я был возмущен: как же так, человек имеет право знать, что он умирает. Он должен быть готов к переходу в мир иной или хотя бы попытаться готовиться. Но они молчали, запрещали и мне говорить. Тестю становилось все хуже. Теща начала ставить ему морфий. Он лежал в забытьи, и в те моменты, когда приходил в себя, то молил Господа избавить его от болезни, то проклинал Его. Когда он умер, я привез ему церковное покрывало, венчик и разрешительную молитву, даже попытался читать Псалтирь. Но меня прервала его сестра, сказав, что он и крещен-то никогда не был. Дальше было все по программе: поили гостей и копальщиков водкой, теща лицемерно выла перед односельчанами у гроба, «потому что люди смотрят».

Эта смерть без воскрешающей силы Христа стала для меня самой страшной, в ней не было никакого торжества. Человек отмучился за все свои грехи, но вряд ли отошел к Богу с радостью и примирением. Хотя священник Александр Ельчанинов[40] пишет, что человек умирает в двух случаях: когда он спасен или когда спасение уже невозможно.

Сегодня я почти уверен, что все люди спасутся, если Бог таков, каким я Его знаю. Но когда, в какой момент совершается спасение человека – в страдании, примирении с Ним, в медленном оставлении страстей в умирающем теле?

Бабушку мою Елизавету, по-видимому отмолившую меня у Бога, до последнего не оставляла мысль о нераскаянных грехах. Восьмидесятитрехлетняя, она за несколько недель до смерти, в совершенно откровенном разговоре, где мы, внук и бабушка, вдруг стали говорить наравне, из глубины веры пытала меня, является ли грехом спать с мужем в Великий пост (дед Степан ее заставлял).

Она ждала смерть, как праздник. Часто сидя у окошечка, она смотрела на улицу, как будто вглядываясь куда-то в даль. Я спрашивал ее:

– Кого ждешь, бабушка?

Она всегда отвечала:

– Да друзей своих жду, Лопатина да Могилина.

Она прожила старость одна, не хотела переезжать к сыновьям. И когда умерла, то ее нашли лежащей на полу с руками, скрещенными на груди как на причастии, головой к иконам. Бабки судачили, что она упала, ударилась и убилась – «жила-то одна!». Но я знал уже, что так подобает умирать христианину: лечь на пол головой к иконам, руки сложить крестообразно и прочитать молитву, что мы твердим перед сном: «В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой. Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй мне. Аминь».

Когда умерла бабушка, был конец февраля, сорок два градуса мороза. Мы приехали с отцом. А второй сын бабушки – дядя Вася – впервые в жизни уехал в командировку в соседнюю с Тобольском деревню. Он приехал поздно. Подошел к бабушке и сказал: «Ну что ж ты, мамка? Я в первый раз в командировку уехал, что ж ты меня не подождала?» Он, этот огромный весельчак, который вечно с шутками и прибаутками праздновал жизнь и подначивал окружающих, который спал под гробом своего отца, чтобы успокоить мою маму, всегда боявшуюся покойников, сделался вдруг серьезным и даже заплакал. И я вспомнил, что он один из всей семьи никогда не разлучался с бабушкой. Он постоял у гроба немного, подержал холодную руку матери, и уже через полчаса из сенок слышался его развеселый голос. В ответ на его скабрезные шутки звучал неуместный для похорон смех. Вечером пришли отпевать бабушку. Нескольких семинаристов в мрачных кителях сопровождал живой, как ртуть, игумен Максим (ныне епископ Барнаульский и Алтайский). Запахло ладаном, семинаристы запели. Мы помолились с ними, а потом сидели на кухне и пили с братом и дядей мадеру, чтобы не замерзнуть в нетопленом доме. Дядя Вася смешил нас. Я слушал его и думал о бабушке. На тот момент она была первым бесконечно дорогим мне человеком, который уходил от меня навсегда. Мы с ней жили вместе четверть каждого года, понимали друг друга, любили и никогда не ссорились. Но в смерти ее не было ничего от одиночества. Я понял, что мне не нужно заполнять боль по ушедшему человеку отвлекающими глупостями. Я понял, что она навсегда со мной, что смерть не может разлучить нас.

Наутро мы пошли рыть могилу. Бабушка не хотела лежать после смерти рядом с дедом, которого она пережила на тридцать лет. Но дядя Вася уверял, что все равно похоронит ее рядом с ним, и в конце концов она согласилась. Когда мы разгребли снег, стало понятно, что земля промерзла не меньше чем на 70 сантиметров. Весь день мы ломали яму, выпили ящик водки, остались совершенно трезвыми, но прошли не больше полуметра – земля отлетала от заступов и снова примерзала. К вечеру мы разожгли в неглубокой могиле костер из автомобильных покрышек и березовых дров и пошли греться в баню. Оставляли мы за собой ночь, заснеженное кладбище, кресты и оградки и огонь из могилы, словно бы вход в ад.

В банной жаре я моментально заснул, а вытащенный братом в предбанник примерз волосами к стене. Он кипятком отморозил меня, и в парилке я вновь заснул, а в предбаннике вновь примерз. Ночью мне приснился сон: я соскакиваю в неглубокую могилу, земля мягкая и дымится, беру лопату и вонзаю ее в землю. Слышится неприятный треск, я вынимаю лопату, на конце которой красуется пронзенный череп. От этого видения я проснулся. Было раннее утро, надо было отправляться на кладбище. О своем сне я рассказал брату, он мрачно хмыкнул. Когда мы приехали, все произошло точно как во сне. Костер прогорел, земля была мягкая. Я выбросил корды от сгоревших покрышек, взял лопату, вонзил ее в глину, послышался треск – на лопате моей красовался череп. «Рецидивист», – решили мы, потому что приличных людей на такую глубину не хоронят. Мы аккуратно собрали кости, и когда бабушкин гроб уже закапывали, я похоронил скелет рядом под негодующее ворчание бабушкиных подружек. Неслучайно же умерший предупреждал меня о себе в предутреннем сне.

После этих похорон я отказался от идеи героической смерти. Столько покоя и мира было в бабушкиной смерти, что захотелось умереть именно так, только по возможности исповедовавшись и причастившись.

Но последующий мой опыт показал мне, что такая смерть – величайшая редкость, что она возможна только благодаря многолетней молитвенной подготовке.

Почти сразу после бабушки Лизы умер дядя Вася. Веселость и бонвиванство сочетались в нем с вопиющей социальной незащищенностью и унынием. Во всем он всегда винил государство и власть предержащих. Он бесконечно спорил и ссорился с моим отцом из-за лицемерия партийных бонз. И когда грянули большие социальные потрясения, он не смог их встретить и принять. Он постоянно критиковал своих начальников, из-за чего вынужден был менять работу. Этот Фальстаф запил горькую и в последний раз, когда я видел его живым, забрал у меня всю походную аптечку. Он сидел на диване серый от болезни, я называл лекарства, а он собирал их в свою необъятную ладонь:

– Это от поносов.

– Давай.

– Это от запоров.

– Давай.

– Это от температуры.

– Давай.

– Это от головной боли.

– Давай.

– Это от желудка.

– Давай…

Он собрал все мои таблетки, перемешал их в ладони, закинул в рот и запил водою: «Все сгодится!»

Вечером перед смертью, он, всю жизнь смеявшийся над попами и всем церковным, вдруг заявил жене: «Завтра, Света, в церковь пойдем». И стал вешать материнские иконы в углу на кухне. Закончив небольшой киотик, на радостях о принятом решении он выпил пузырек и лег спать. Наутро жена отправила его в гараж набрать в яме картошки. Он не вернулся и к обеду. К вечеру брат Игорь пошел в гараж проведать отца, но гараж был закрыт, хотя изнутри горел свет. Брат вызвал милицию, и когда гараж вскрыли, то все увидели дядю Васю, сидевшего на краю ямы для овощей, с открытыми глазами и мертвого. Когда я примчался в Тобольск, дядю Васю вскрывали судмедэксперты. Они распилили ему череп, вынули все внутренности из живота, но причины смерти так и не нашли. Они положили мозг дяди Васи ему в живот и зашили толстыми красными нитками. Я подумал, что он всегда думал больше всего о добыче пропитания, наверное, поэтому у него мозг по смерти оказался в животе. Мысль сходить в храм Божий была, видимо, самой лучшей за всю жизнь, поэтому Господь призвал его в этот момент. Получив заключение о смерти, тетя Света сказала: «От этого не умирают. Он просто не смог бы жить в новом мире».

Я подумал тогда, что неплохие смерти пролегают как раз между смертью дяди Васи как начальной формой примирения человека и Бога и смертью бабушки Лизы как радостного соединения с Тем, Кого ждешь всю свою жизнь. Мой дальнейший опыт показал, что большинство мужских смертей в России группируются вокруг первого полюса.

Иудеи когда-то сорок лет блуждали в пустыне в поисках Земли обетованной, хотя ходу до нее была неделя. Это нужно было для того, чтобы в блужданиях умерли все, рожденные в рабстве.

Так и сегодняшняя Россия страшно расстается со своим рабским прошлым. Смерть часто становится уроком, потому что выглядит как предупреждение. Первым таким предупреждением в моей жизни была смерть моего двоюродного брата Сереги Чаркова. Его родители, дядя Саша и тетя Тамара, страшно поссорились перед свадьбой и жили, не расписываясь. Вся их любовь сосредоточилась на сыне Сереге, которого они баловали, как могли. Уже к десятому классу у него были своя квартира, машина, дача и куча денег на сберкнижке. Чтобы не делить любовь к нему с другими детьми, тетя Тамара не решалась рожать и делала аборты. И вот Сергей поступает в строительный институт в Тюмени. Все в его жизни вроде прекрасно, будущее упаковано, оно светло и ясно. Перед началом учебы он едет на один день домой в Тобольск, чтобы забрать необходимые вещи. Днем он катается с другом на мотоцикле, и неожиданно они сильно стукаются о проезжающий мимо строительный кран. Другу – хоть бы хны, а у Сереги – отрыв головного мозга от спинного. Девять дней он лежит в коме, а затем умирает. Поначалу я оказался в затруднительном положении – не знал, как вообще относиться к тому, что «гибнут молодые и здоровые». Но тетя Света объяснила, что вообще-то я должен чувствовать стыд, потому что ее сын, мой двоюродный брат Игорь, в это время воевал в Афганистане, Серега разбился, и я виноват уже тем, что просто был жив. Но моя мудрая бабушка Лиза сказала, что я ни в чем не виноват и что Господь забрал Серегу у родителей, потому что они любили его больше Бога.

Через много лет я вспомнил ее мудрые слова. В Сургуте проходил семинар для педагогов, я говорил о христианских ценностях в воспитании. Одна женщина сказала мне, что не будет крестить своего ребенка, потому что он должен выбрать веру сам, сознательно, когда вырастет. Я вспомнил тогда Серегу и спросил, что для нее в выражении «мой ребенок» важнее: слово «ребенок» или слово «мой»? И еще спросил, перед каким выбором она собирается оставить свое чадо? Выбором между добром и злом? И как она отнесется к тому, что ее ребенок выберет зло?

Почему образ Серегиной смерти навсегда остался в моей памяти? Потому что родители его практически сразу сошли с ума. Во сне тетя Тамара увидела Сергея, который просил у нее «онтарио». Родственники интерпретировали сон так, что имеется в виду книга Фенимора Купера «Следопыт, или На берегах Онтарио». Книга была немедленно доставлена из школьной библиотеки, положена в Серегин гроб и вместе с ним похоронена. На могиле Сергея был поставлен памятник с бронзовым бюстом и трагичными строками. Обезумевшие от горя родители каждый день приходили на могилу. При этом отношения их совершенно расстроились. Дядя Саша обвинил тетю Тамару и в смерти сына, и в том, что она «всех ребятишек на помойку побросала». Тетя Тамара начала пить горькую, а дядя Саша – строить дома и приобретать имения, теперь уже не для сына, а просто по привычке. Он отрастил длинные волосы, и я было подумал, что он начал ходить в храм. Но нет, он завел себе женщину на стороне с единственным желанием родить ребенка. К этому времени произошло страшное – памятник сына, к которому они ходили каждый день и который стал для них прижизненной святыней, осквернили. В поисках цветных металлов какие-то бродяги сбили бюст сына со стелы и попытались ободрать медную обшивку. Найдя бюст сбитым и изувеченным, дядя Саша опечалился, принес бюст домой, сел в кресло, безутешно заплакал от отчаяния и умер.

Мы с родителями приехали на похороны и застали следующую картину. В небольшой комнате на стенах развешано огромное количество портретов Сереги, посредине комнаты стоит гроб с покойником, в который набросана куча денег, у гроба в изголовье в стакане с рисом горит свеча и стоит рюмка водки с пожухшим кусочком сыра. Рядом с гробом сидят нетрезвые мужички и судачат. Я зашел с Псалтирью, намереваясь почитать ее над усопшим. Родственники суетились и меняли лед в больших тазах под гробом. Осмотревшись, я попросил убрать деньги из гроба. (Подумалось, вот всю жизнь пекся о деньгах, даже в гробу весь в деньгах лежит.) В ответ мужики стали ругаться:

– Да ты кто такой тут? Ему деньги нужны, чтобы место на том свете откупить. Родители так наши делали, и мы будем делать.

Я не стал с ними спорить, поднял Псалтирь и сказал:

– Вот здесь, в этой книге, написано все про вас и про меня, и про всех людей. Я сейчас буду читать эту книгу, а вы уберете деньги, будете молчать и слушать и, если сможете, будете молиться.

Они умолкли, собрали деньги, и я начал читать. Почитал я не более получаса, как лицо покойного, дотоле спокойное и светлое, стало меняться. Щеки отвисли, и лицо на глазах покрывалось трупными пятнами. Читал я несколько часов, и Псалтирь в этот раз не согревала мое сердце, ужас от происходившего на глазах разложения сковал мою радость. Я вдруг понял, что причиняю трупу урон этим чтением, что его внезапное искажение как-то связано с моей молитвой. И когда за полночь родня окликнула меня отдохнуть, я ушел от гроба охотно, тем более что на смену мне молиться никто не садился.

А наутро эта смерть подарила мне еще большее открытие. Гроб принесли в храм Семи отроков Эфесских, что на Завальном кладбище. Здесь крестили и отпевали всю мою родню, весь город Тобольск, и надеюсь, что здесь и меня отпевать будут. Родня собралась вокруг гроба с покойником, лик которого еще более исказился со вчерашнего дня, он был просто ужасен. Все ждали священника. Наконец пришел настоятель – отец Михаил Денисов. Он сказал несколько слов в назидание родственникам и начал отпевание. Но только он провозгласил: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», вдруг произошло нечто, что всегда будет у меня стоять перед глазами: из-под опухших век покойника, обращенных к алтарю, вытекли две ярко-красные слезы. Покойник заплакал. Гул пронесся по храму, и стоявшие у гроба отшатнулись от него. Покойник оплакивал сукровными слезами свои нераскаянные грехи. Слова «со святыми упокой» звучали из уст священника почти кощунственно. Как далеко отстояла картина этой смерти от покоя и мира святости!

Мало кто захотел прощаться с таким покойником, никто не прикоснулся к его холодному лбу. А когда заколоченный гроб поднесли к могиле, выяснилось, что за двое суток ее так и не смогли вырыть. Мраморный саркофаг, покрывавший могилу Сергея, рядом с которым хотели похоронить его отца, проморозил землю на два метра, и отдолбить ее было очень сложно. Сломали два отбойных молотка. Гроб стоял на табуретах, земля его не принимала. Прошло еще часа два, пока гроб наконец зарыли, и промерзшие люди пошли согреваться спиртным на поминках. Родственницы-христианки, правда, предупредили, чтобы покойного водкой не поминали, но зрелище кровавыми слезами плачущего покойника так потрясло всех, что через полчаса все уже напились.

Пожалуй, это была самая страшная смерть в моей жизни. Она не оставила почти никакой надежды на спасение, хотя я стараюсь поминать дядю Сашу за упокой.

Было еще несколько смертей-предупреждений, смертей-уроков. Так убили отца моего секретаря Станислава. Он был моим студентом и спорил со мной за Бога. Потом как-то Господь обратил его к вере. Он крестился и собирался венчаться со своей подружкой – Олесей. Собрали было свадьбу, договорились о венчании. Отец его, Евгений, поехал на дачу за картошкой для свадьбы, а его там забили до смерти в его же бане. Единственный свидетель, который мог пролить свет на это дело, повесился, оставив глупую и обидную записку. Я никак не мог понять, в чем секрет этой смерти, пока Стасик не сказал мне, что отец недавно крестился и собирался разойтись с матерью сразу после женитьбы сына. Я читал по нему Псалтирь ночью, смотрел на его лицо в формалиновой маске и думал, что Господь берет человека в лучшем его состоянии.

Вот этот момент примирения Бога и человека – момент смерти.

Отпевавший на следующий день покойника отец Геннадий сказал мне, что когда-то юношей жил в этой самой квартире у брата и ночевал на том самом месте, где стоял гроб.

Но больше всего получил я уроков от смерти Саши Ковязина. Молодой парень, здоровый, умный, ловкий и богатый предприниматель. Только что женился и купил новую квартиру. Но вот все оккультизмом да чернокнижием занимался. А тут просто выпил полстакана водки, и у него поджелудочная железа отключилась. Начался панкреонекроз. Отвезли его в больницу, сделали операцию, да неудачную. Стал он помирать. Юрка Шаповалов с Вовой Богомяковым приехали на ночь глядя к игумену Тихону, наместнику Свято-Троицкого монастыря, и просили окрестить в реанимации умирающего друга. Отец Тихон поехал. Саша был в сознании, креститься согласился. Рядом мужик тоже помирал, но он отказался.

– Тебя как зовут?

– Василий.

– Будешь креститься, Василий?

– Нет, не буду… Темно кругом, холодно…

Сашу окрестили, но лучше ему не становилось. За неделю сделали еще шесть операций. В горло и живот вставили катетеры, посадили на искусственное дыхание, живот расшнуровывали, промывали каждый день и зашнуровывали снова. Он держался молодцом, боролся за жизнь, контролировал все аппараты, к нему подключенные, крепко сжимал руку при встрече. Говорить уже не мог из-за катетера в горле, писал ручкой в блокнотике. Мы все думали, что он выживет, молились за него. И вдруг отец Тихон берет меня с собой и едет в реанимацию к Саше. Я спрашиваю зачем. Он говорит: исповедовать и причастить. Я спрашиваю:

– А как его исповедовать-то, если он говорить не может?

Батюшка отвечает:

– Ресницами исповедуется, я ему грехи называть буду, а он мне моргать будет, был такой грех или нет.

Приезжаем в больницу, а у Саши уже голова как у негра стала – почернела. Он лежит, дышит тяжело. Отец Тихон его часа полтора исповедовал. Потом слышу, запел батюшка, началось причастие. И Саша, как только прикоснулся Даров Христовых, вдруг вздохнул так сильно и порозовел, на лбу испарина выступила. Доктор реанимационный замельтешил:

– Вы что с ним сделали?

– Святых Тайн Христовых причастили!

Когда выходили из больницы, отец Тихон велел через некоторое время забрать бутылочку, в которую через катетер выливалось содержимое желудка – «чтобы попирания Святынь не вышло». Когда я заехал за бутылочкой, увидел, что Саше сделалось лучше. Но ненадолго.

Через два дня он умер. Во гробе лежал светлый и умиротворенный. Я спросил о. Тихона, мол, за какие заслуги Господь сподобил Сашу креститься перед смертью, омыть все свои грехи, исповедоваться и приобщиться Святых Тайн? Батюшка посмотрел на меня и сказал: «Наверное, человек был добрый».

Это была вторая хорошая смерть в моей жизни. Страшная, мучительная, но хорошая.

И я стал думать после этого, что и мне неплохо было бы помучиться перед смертью, отбросить через боль все свои страсти, примириться с Богом на глубине, на какую способен. И еще вот что я понял о мучениях. Вылилось это все в разговоре со студентом моим, баптистом Сергеем Мочалкиным. Заговорили мы о святых угодниках, которых они, баптисты, не признают. И я ему сказал: вот посмотри на мучеников христианских, они так верят в Бога, что готовы претерпеть любые страдания за Христа. Но подумай и о том, как верит в них Христос, раз попускает им такие страдания, как он доверяет их вере! Бог уважает человека, и эти испытания перед смертью – как раз тот предельный случай, который открывает глубину того, во что вырос человек в своей жизни. Христос делит с нами смерть, но лишь для того, чтобы дать нам воскресение.

И поэтому смерть – это самое прекрасное, что может быть в жизни человека.

Часто, когда на меня накатывает уныние, я прошу смерти у Бога как избавления. Святые отцы говорят, что просить смерти себе равнозначно тому, что больной рубит свою постель. Жизнь – это болезнь, а смерть – выздоровление. Недаром умирающий Сократ просил учеников принести за него петуха в жертву. Такую жертву приносили, когда человек выздоравливал от продолжительной болезни. Сократ смертью выздоравливал от жизни.

Смерть прекрасна. Отец митрополита Сурожского Антония Борис Блум любил говорить сыну, что смерть нужно ждать, как жених ждет невесту. Как моя бабушка Лиза ждала Лопатина да Могилина.

Смерть – это истинное торжество и величие человека.

Писано в именины, память святителя Мирона Критского, после причастия Святых Христовых Тайн, после долгого размышления о памяти смертной.

21 августа 2002 года, закончено в 22 часа ровно.

Монастырь

1

Игумен Николай отовсюду убегал. Захотят его в архимандриты возвести, а он – за штат. Просится уехать в чужую епархию. В детстве он был двоечником и постоянно убегал с уроков, чтобы любоваться красотой Родины с высокого берега большой реки. Учительница ругала его перед всем классом:

– Ну, посмотри на себя, как ты учишься? Кто из тебя выйдет?

А мальчик отвечал:

– Священник.

Все смеялись. Но так и вышло. Поначалу он прибегал домой взъерошенный, бросал портфель, мать его спрашивала:

– Уроки сделал?

Он весело отвечал:

– Конечно, сделал!

И бежал гонять в футбол на улице. А потом он стал юношей и всегда помнил, что он двоечник и мечтает стать священником. Он отслужил в армии, стал монахом, а потом игуменом. Всегда был прост в общении, не скрывал своей необразованности, говорил мало. Но если говорил, то по-деревенски сметливо. Еще иеромонахом его отправили восстанавливать только что переданный Церкви монастырь. Здесь под спудом покоились мощи великого святого. Их искали археологи и историки уже двадцать лет. Появился батюшка, стал молиться в разрушенном храме. Молился он странно, картаво и гугниво, долго тянул носовые гласные, но служил бодро и по-пасхальному весело. Глаза его всегда сияли радостью мальчишки, который бросил всю сатанинскую ложь этого мира, как ненужный портфель в угол, и побежал радоваться жизни и веселиться, «яко мзда наша многа на небесех». И вот монастырь стал восстанавливаться, и мощи были обретены. Отец Николай, как только завидел, что основные работы по восстановлению близятся к концу, затосковал и попросился на другой приход. Там его ждала новая руинка. Он не унывал, взялся за восстановление храма, подлатал крошечный поповский домик.

Увлекся траволечением так, что устроил в сарае при доме дендрарий, где выращивал редкие травы и даже женьшень. Очень он прославился своим квасом, которым угощал всех гостей. Готовил его из проросшего пшена, которое пережаривал в русской печи. Квас был царский. И новая руинка постепенно восстанавливалась. Храм, когда-то славившийся чудотворной иконой, вновь обрел ее, православный люд во множестве стал стекаться к тем местам за духовным утешением. И батюшка снова сбежал. Теперь его вместе с другим монахом поставили восстанавливать большой монастырь в большом городе. Батюшка все приговаривал, что пока храм строится, Господь помогает, а как только строительство будет закончено, тут-то и начинаются искушения: люди уже смотрят не на общее дело, а друг на друга, начинают ссориться и ругаться.

К этому времени пришел указ о возведении батюшки в сан архимандрита, а ему ужасно не хотелось обижать своего собрата-игумена, который весьма подвизался в окормлении паствы. И поэтому батюшка, чтобы не возвышаться над собратом, тут же написал письмо владыке с прошением о почислении себя за штат. Через месяц духовные чада обнаружили батюшку в соседней епархии в глухом селе, где он поднимал очередной монастырь. А через полтора года, когда засияли кресты на новых куполах, батюшка уже был в другом месте – на островном скиту. Туда по реке, говорят, приплыла большая икона Николы Угодника, и раз в году, когда брод мелеет, паломники совершают на остров крестный ход. У батюшки прибавилось седины в бороде, но глаза его до сих пор горят, и когда при нем начинают вести высокоумные беседы, он смеется и говорит: «Я в этом ничего не понимаю, я в школе двоечником был».

2

Иеромонах Феофил был очень послушный. Он считал, что все грехи – от непослушания и гордыни. «Это все от того, что смирения у тебя нет», – говорил его духовный отец, известный на всю Россию старец. Юноша искал везде смирения, старался слушать и исполнять все, что только батюшка скажет. Очень нравилось ему петь на службе в храме. Здесь на клиросе он и познакомился с хорошей девушкой. Они стали дружить, а вскоре поехали к старцу за благословением венчаться. Батюшка их исповеди выслушал и юноше сказал:

– Хороша Маша, да не наша. А ты должен идти в монахи.

Что делать? Нужно быть послушным, все грехи – от гордыни. С девушкой расстался, и через полгода постригли его в монахи, а еще через три месяца рукоположили в иеромонаха, отправив преподавать пение и церковнославянский язык в Духовное училище при монастыре. Поначалу молодой иеромонах очень обрадовался своему новому положению, без устали ходил на спевки и отчислял курильщиков и пьяниц из «учаги». Как пастырь он был весьма милосердным, особенно к женщинам. Если кто жаловался на пьющих или дерущихся мужей, он спокойно советовал разводиться. Выслушивал многословные исповеди прихожанок монастырской церкви и давал советы как раз те, что хотели от него услышать исповедницы. Часто можно было видеть его гуляющим вокруг храма с какой-нибудь духовной дочерью, которой он давал советы и наставления, рекомендовал чтение святых отцов или просто выслушивал, как развивается жизнь после развода. Очень скоро к нему на исповедь стояла целая очередь молодых, новообращенных христианок, и ко всем он был приветлив и милосерд. Все испортили послушники монастыря. Они поставили бродить большой чан плодово-ягодного вина и стали время от времени пробовать, хорошо ли перебродило и хватает ли сахару. В их веселой компании стали часто видеть и молодого иеромонаха. Наместнику монастыря это не понравилось, и он пожаловался владыке. Тот вызвал отца Феофила, стал с ним строго и по-отечески говорить, напоминая о сути монашеского делания. Батюшка не оправдывался, смиренно слушал нагоняй архиерея. Тот поругал-поругал, да и отправил молодого иеромонаха на исправление в далекий монастырь у глухой деревни. В монастыре хора не было, на клиросе пели три старичка-монаха, каждый день служил Литургию наместник, так как все монахи-священники разобрали себе разные послушания. Один ездил по городам и весям в поисках денег для монастыря, другой заведовал свечным заводиком и не выходил оттуда неделями, третий в издательстве ночами сидел за компьютером и днем отсыпался, четвертый считал, что условия в монастыре недостаточно суровые, и просто не выходил из кельи, разве что по большим праздникам. Так что остался молодой батюшка без регентования и преподавания. Несколько дней он сослужил наместнику, потом что-то выдохся и стал выходить из кельи только для воскресных и праздничных богослужений. Тихую печаль его существования нарушали лишь визиты его духовных дочерей, которые ехали вдаль за поддержкой в противостоянии с разведенными мужьями. Батюшка очень любил прогуливаться по живописному берегу монастыря, давая советы и предлагая духовное чтение. Но скоро он стал пропадать. Уходил вечером после службы и возвращался только к утру. Один раз он пришел с израненным, расцарапанным лицом. Наместник жалел его, но архиерей предложил ему уйти за штат. Батюшка послушался, снял с себя монашеские одежды и уехал домой к маме, где, говорят, поет чудесным голосом на клиросе местного храма.

3

Иеромонах Константин был очень болен. Он так болел с детства, что все думали, что он умрет маленьким. Его все время выписывали из больницы домой умирать. Но молитвами своей благочестивой мамы он продолжал жить, сильно хворая. Он не знал, что такое физкультура, почти не учился, потому что большую часть учебного года лежал в больнице, его несколько раз переводили из школы в школу, потому что он не мог сдать экзамены. Единственное, что он знал хорошо, – это бесконечные паломничества, в которые маменька возила его постоянно. За свое детство он посетил все открывшиеся тогда монастыри и святыни. В конце концов он поступил в семинарию. Жил здесь замкнуто, чурался веселых и улыбчивых семинаристов. Болезнь не отпускала, и уже на первом курсе его так скрутило, что врачи в очередной раз отправили его домой умирать. В семинарии решили, что он не жилец, и несколько раз соборовали. Лучше не становилось. Владыка по доброте своей решил помочь страдальцу. Он как раз ехал на Святую землю, взял с собой болящего и там, прямо на Гробе Господнем, совершил над ним монашеский постриг. Новоиспеченный монах был крайне бледен и немощен. Но он взялся за монашество со всей строгостью. Носил тяжелые кирзовые сапоги и блистал глазами. Потихоньку окончил семинарию, и его отправили служить в большой восстанавливающийся монастырь. Здесь он оказался самым суровым духовником. Алкоголиков и наркоманов он запрещал от причастия на долгие месяцы, а иногда и годы. Он был непреклонен к супружеским изменам и абортам. Всем, кто приходил к нему, доставалось на орехи. Он мог по часу бранить пришедшего к нему исповедника, приводя цитаты из Писания и святых отцов. Во всем его облике было написано, что последние дни, которых так долго ждали, уже давно наступили. Он распекал послушников, что те зевают на молебне. Наместнику он говорил, что правила в монастыре совсем не строгие и что неплохо бы усугубить молитву и ужесточить дисциплину. Вскоре после вечерней службы ко всем батюшкам выстраивались очереди исповедников, а он стоял в одиночестве, торжествуя, что его обличений теплохладные миряне сносить не могут. Отец-наместник относился к нему как к родному сыну, жалел его слабое здоровье, но молодой монах только и говорил о подвиге и отцах первых времен. Вся его келья была обклеена вырезками из газет об ИНН, переписи населения, новых паспортах и штрих-кодах. Он любил порассуждать о вживленных микрочипах и закодированной водке и о том, что в Интернете засел сатана. Но главным врагом, с которым он боролся, стал телевизор. Всех своих малочисленных духовных чад, которые были привлекаемы радикальностью взглядов батюшки, он заставил выбросить телевизоры. А тех, кто смотрел телевизор, не допускал до причастия. Очень скоро ему наскучила жизнь в городском монастыре. Он сообщил наместнику, что не намерен жить по легкому уставу, и упросился у архиерея перевестись в деревенский монастырь, где поначалу долго боролся с телевизорами у селян, но потом закрылся в своей келье и выходил служить только по праздникам.

4

Иеромонах Антоний был почти слепым. В юности у него обнаружили катаракту и прооперировали оба глаза. Сразу после средней школы он помогал восстанавливать одну старую церковь, а потом, когда при монастыре открыли Духовное училище, он, как само собой разумеющееся, поступил туда и вскоре принял монашество. Через несколько лет он стал иеромонахом. Первое время он ужасно стеснялся, что наместник монастыря дает ему руку для взаимного целования.

– Как батюшка может целовать мою руку? Я такое ничтожество…

Тяготясь своей немощью, батюшка всегда был тихим и молчаливым. Когда его поставили принимать исповедь у прихожан, он всех очень жалел. Он очень растерялся, потому что не знал ни семейных проблем, ни проблем по работе. Поэтому не давал советы на исповеди, а скорее сам все время спрашивал совета у приходящих к нему, растерянно сокрушался о бедах и скорбях прихожан. Часто можно было видеть, как он, начав читать разрешительную молитву, склоняет свою голову к епитрахили, покрывающей главу исповедника, и горько плачет. Через некоторое время у него открылась язва желудка. Он почти ничего не мог есть, только пил сыворотку от простокваши и ел немного хлеба. Начался Великий пост, и наместник, видя его страдания, благословил пить сыворотку и в пост. Поэтому, когда кто-то каялся молодому иеромонаху, что не строго блюдет пост, батюшка восклицал:

– Да что вы, вот я монах и то молочное в пост употребляю, а вы работаете целый день, как вам строго пост блюсти? Это ничего, ничего, вы кайтесь, Господь простит.

Так батюшка и просидел на своей табуреточке в приделе храма долгие годы, принимая исповедь. Скоро борода его стала седой, а глаза стали видеть еще хуже. Он всегда глядел на крест, смутно поблескивающий перед ним на аналое, и почти никогда не смотрел на исповедника, который стоял рядом. Да и что ему было смотреть, видел он плохо, а вразумлять не умел. Иногда он почему-то улыбался, иногда слеза катилась по его щеке. После исповеди он говорил очень мало, всегда жалел пришедших к нему. Вскоре батюшка стал рассеянным, будто погруженным в себя, иногда говорил невпопад. То по имени пришедшего назовет, хотя тот еще и не представился. То начнет вдруг спрашивать совсем не про то, про что хотелось исповедоваться. Очень уважал батюшка ребятишек. Когда к нему подводили на исповедь какого-нибудь карапуза, которому по возрасту уже было положено исповедоваться перед причастием, батюшка выпрямлял спину и выслушивал содержимое бумажки, написанное материнской рукой, с каким-то трепетом, будто бы рядом с ним стоял Ангел. И если взрослые принимали разрешительную молитву на коленях, то для ребятишек батюшка всегда вставал и молился с видом полной недостойности.

С исповеди от батюшки все уходили довольные и сияющие. А батюшка выходил из храма в черных нелепых очках, которые делали его похожим на раскаявшегося бандита или кота Базилио, и медленно шел к своей келье. То, что батюшка совсем немощный, стало ясно после взрыва в монастыре. В монашеском корпусе произошла утечка газа, и когда один из трудников включил на кухне микроволновку, раздался взрыв. Трудника вместе с содержимым кухни выкинуло в окно, взрывом разрушило лестницу на второй этаж. Металлическая дверь пролетела через двор и снесла гранитный столб от декоративного забора. Окна и двери из келий повылетали. Слава Богу, никто не пострадал: одного с ожогами увезли в больницу, остальные послушники, как только начался пожар, попрыгали со второго этажа. И только подслеповатый батюшка остался в монастырском корпусе один. Он подошел к окну, посмотрел на пожарную кутерьму во дворе, в его мутных, подслеповатых глазах играл огонь. Он постоял немного и пошел обратно в келью – молиться.

5

Протоиерей Андрей рассказывал, что священники бывают такими разными, потому что прихожанам требуются разные духовники.

– Одним бабушкам нужен батюшка мягкий и ласковый. А другой отец строг, налагает епитимьи и ругает своих прихожан, а они к нему как к родному идут, потому что им такой и нужен. Вот у нас в храме один батюшка – крепкий такой хозяйственник, а другой – типа «молитвенник», все сю-сю да сю-сю.

И он живо в лицах изобразил, как этот батюшка «молитвенно сюсюкает» с прихожанами. Я подумал – плохо, наверное, что главным положительным качеством священника является его способность быть крепким хозяйственником, тем более что очень хорошо знал «сюсюкающего» попа именно как молитвенника и хорошего духовника.

Вскоре «хозяйственный» батюшка увез кирпичи, предназначенные для строительства колокольни, и построил себе дом. Небольшой. С одной стороны десять окон, а с другой двенадцать. На исповеди он очень торопился, все приговаривал: «Быстрее, быстрее». Как-то к нему на исповедь встал церковный сторож в весьма печальном состоянии: от него ушла жена, забрала детей. Он плакал. Батюшка ему сказал свое обычное: «Быстрее, быстрее». Сторож ночью выпил бутылку уксуса и к утру умер в мучениях.

6

Иерей Алексий приехал читать лекции школьным учителям. Его коньком было рассказывать о креационизме[41] и эволюционизме, и сколько его ни просили рассказать присутствующим о Христе, он все канючил:

– Ну, можно я о креационизме скажу? О Христе что говорить, двадцать минут, и все, а у меня в плане два часа лекции, давайте я о креационизме расскажу.

Рассказал, с тем и уехал.

7

Иерей Евгений шел по улице, и на него напал пес из двора другого священника. Пес остервенело кидался на попа, так что тот поскользнулся, упал в грязь и, сильно замаравшись, схватил камень, желая запузырить им в голову злобной собаке. Но в этот момент из-за угла появилась дама, и они оба замерли. Батюшка подумал, что, наверное, он выглядит странновато со стороны: в грязном подряснике с камнем в руках напротив лающего пса. Но женщина вдруг спросила его:

– Вы знаете хозяина этой собаки?

– Да. Это священник (такой-то).

– Очень хорошо. Вы скажите хозяину собаки, что пес у него дикий, а то мне никто не верит. Он меня покусал недавно.

8

Иерей Игорь руководил обществом трезвости. И когда подопечные спрашивали его, не нарушают ли они обета трезвости, когда причащаются, он отвечал, что причащаются они уже не вином и хлебом, но Кровью и Плотью Христа. Сам батюшка обет принимать не спешил и иногда по праздникам позволял себе пару рюмочек в утешение. И не более.

9

Иеромонах Феодор очень пестовал в себе монашеские добродетели, никогда не пил спиртного, ел один раз в день, никогда не смеялся и не острил. Ему всегда нравилось заниматься СМИ, поэтому как-то так получилось, что он выпускал газету, выступал на радио, снимал телефильмы о жизни епархии. Так что даже сокрушался, что приходится заниматься всякой всячиной, далекой от монашества. Когда ему говорили, что многие монахи ищут, чем бы себя развлечь, он очень возмущался и говорил:

– Да вот возьмите в пример хоть меня, у меня часа свободного нет, а вы говорите про какие-то развлечения.

10

У иерея Владимира были шумные соседи-музыканты. От их грохочущей музыки раскачивалась батюшкина люстра и трепетали рыбки в аквариуме. Батюшка познакомился с ребятами, потом подарил им диски с церковной музыкой, потом принес фильмы о выдающихся церковных музыкантах, потом вынужден был подарить им «Закон Божий». А теперь и вовсе они заходят к нему когда угодно. Нет покоя попу в нашем мире.

Нигде, даже на отдыхе. Поехал отец Владимир в отпуск, на юг. Пошел на пляж, разделся, искупался, лежит, загорает. Вдруг подходит к нему человек – маленький, толстенький, лысенький. Трясет батюшку за плечо и спрашивает:

– Извините, вы случайно к Православной Церкви отношения не имеете?

Вздохнул батюшка:

– Имею.

И с грустью подумал, что даже в трусах на пляже, видать, что-то выдает в нем попа.

– Да, – говорит толстячок. – А мы вот с женой поспорили, поп вы или не поп? Я теперь нос-то ей утру. Благословите, батюшка!

Встал поп в трусах и, к удивлению всех на берегу, красный от смущения, перекрестил раба Божия.

11

Протоиерей Николай решил на Страстной неделе, что они с матушкой станут мыть ноги всем приходящим к ним в гости[42]. Если придет мужчина, то будет мыть батюшка, а если женщина – то матушка. Вот настал вечер. Первым в дверь постучался солидный генеральный директор. Он пришел за советом, а тут батюшка предлагает ему ноги помыть. Ну, он весь засмущался, батюшка ноги ему помыл. Генеральный директор, смущенный и довольный, что вот при таких странных обстоятельствах оказался, даже и забыл, зачем приходил, раскланялся и ушел. Вечер идет своим чередом. Вдруг снова стучат в окно. Кого это Бог принес? А это уже не генеральный директор пришел, а пришел сосед-пьянчужка попросить денег на бутылку, пьяненький немного, пахнет от него не то чтобы… Что поделать, стал и его батюшка приглашать ноги помыть. Пьянчужка засмущался сильно.

– Да, как это, – говорит, – вы, батюшка, мне ноги мыть станете, от меня и пахнет плохо.

– Это ничего, – успокоил батюшка и пошел за тазом с теплой водой.

Приходит, а сосед-то плачет-рыдает:

– Да как же это, как же это мне священник ноги станет мыть, ведь я грешный.

Батюшка моет ноги ему, бедовому. А тот рыдает-плачет, в грехах своих кается. Пока ему мыл ноги, он всю жизнь свою рассказал. Он плачет, и батюшка тоже заплакал. Вот так они – батюшка на коленях, а мужичок на стуле – плачут оба, горько им. Омыл батюшка своими слезами ножки соседу-пьянице, и стало ему легко на душе, легко и тревожно. Тревожно оттого, что засомневался он, а сможет ли он еще решиться на подобный поступок.

12

Сидят после службы за столом в трапезной ребята из церковного хора с иереем Михаилом, чай пьют с пряниками, ведут беседу о божественном. Вдруг в трапезную заходит молодой человек, бледный, взъерошенный, и взволнованным голосом обращается к батюшке:

– Мне бы исповедоваться.

– Вы что, не видите, мы заняты. Давайте попозже, сейчас не ко времени.

– Батюшка, мне очень нужно, пожалуйста.

– Я же говорю вам, что очень занят, давайте как-нибудь потом, в другой раз.

– Извините…

И парень уходит. А ребята из хора идут через некоторое время по мосту через реку и видят, что юноша этот собирается с высоченного моста прыгать, уже перелез через перила, счеты с жизнью сводит. Они его схватили за одежду, перетащили обратно, стали уговаривать, успокаивать.

А отец Михаил в это время сидел в трапезной. Одна из девушек его спросила:

– А что это вы не ходите никуда, не миссионерствуете?

– А когда? Времени-то у батюшки нет. Батюшка строительством занят, нужно храм восстанавливать, себе жилье строить. Это раньше, в XIX веке, батюшка сидел и ждал, когда к нему миряне приедут и на требочки пригласят.

Здесь батюшка картинно сел в расслабленности и тяжело бросил руки ладонями вверх на колени, показывая, как ждали батюшки в позапрошлом веке мирян.

13

Рукоположили одного моего бывшего студента. Раньше я все шутил над ним: встретимся, обнимемся, а я у него руку поцелую, как у батюшки. Он смущался и злился на меня, говорил печальным голосом: «Имею против вас помыслы». Ну и имей себе на здоровье.

А потом он женился, пошел в семинарию и вот недавно стал священником. Увидел я его в храме, первый раз по-настоящему у него благословился. Обнялись, постояли. А потом шли после службы, разговаривали.

– Как, – спрашиваю, – жизнь?

– Первую неделю все батюшки у меня благословлялись, пока я благодать священства не подрастерял.

– Исповедь-то принимал? Поди, страшно?

– Так мне все грехи знакомы, сам в них каюсь. Одна вот только женщина приходила, каялась, такое говорила, очень страшно. А обычное дело – приходят безгрешные. Так и говорят, что грехов особых не имеют. Один священник спросил бабушку: «Какие грехи делали?» Она отскочила от него и, показывая на него пальцем, заорала на весь храм: «Ты что, идиот?»

– Я знавал батюшку, к которому женщина на исповедь пришла и сказала, что грехов не имеет. Он спросил: «Вообще грехов нет?» Она сказала: «Да». Он отошел от нее и огласил на весь храм: «Смотрите, она святая!» В смущении и стыде та женщина бежала.

Еще одним священником больше. Но как далеко современное священство отстоит от св. прав. Иоанна Кронштадтского[43].

14

Один трудник монастыря, полноватенький Константин, учится в семинарии, будущий батюшка. По виду – сразу митрофорный[44], аналой (живот) такой, что крест наперсный почти горизонтально лежать будет, потому как сто сорок килограммов живого весу. И вот, поехали мы в Тобольск на Святительский день. Народу собралось много. Нас определили на ночлег в комнату с попами, набилось человек десять. Я-то, понятно, знаю, с кем ехал, запасся берушами, но грозно предупредил моего сытого друга:

– На спине не лежи, а то все от твоего тракторного храпа проснутся.

Он согласно, но обиженно качал головой, соглашался, по сусалам получать не хотелось.

Мы легли спать, я воткнул беруши.

Мы спали под самой крышей, уютно пошел дождь, и я уснул. Проснулся от хождения по комнате. Попы двигались: кто сидел на кровати, кто встал и одевался. Я посмотрел на часы, было три часа ночи. Пришлось вынуть беруши. И тут я услышал профессиональный храп, который называется «Тигр» Уильяма Блейка[45]. Лучше не слышать, но если вы услышали его, значит, вы умерли или проснулись. Даже дождь умолк под эти грозовые раскаты. В переводе на человеческий это звучало так:

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, —

Улыбнулся ль наконец

Делу рук своих Творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Батюшки не спали, они услышали ночной голос Творца. Костя лежал на боку, являя соревнование тигра и трактора, двигатель рвался наружу. Один батюшка шептал апокалиптически:

– Господи, помилуй. Господи помилуй. Да что же это такое?

Он не выдержал, встал и пошел в коридор, спать было невозможно. Через пять минут он зашел снова, молча всплеснул руками и, взяв акафистник, ушел до утра в полудреме благодарить Господа за соседство. Я встал, взял тапок, подошел к товарищу и сделал фигуру «загасить тигра». Костя всхлипнул и повернулся лицом к потолку. Теперь его храп должен был стать безукоризненным – через минуту перейти в разряд «Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Я воткнул беруши и нахлобучил подушку на голову. Последнее, что я подумал, было, что, пожалуй, я никогда не видел так много батюшек, молящихся всю ночь напролет. Наверное, мне нужно было их предупредить.

15

Архиерей решил наведаться в монастырь, выяснить, всё ли в порядке, все ли при делах. Приехал внезапно. Побегал с иподьяконами по собору. Утренние службы кончились, вечерние еще не начались, батюшки на требах. Весьма возмутился духом владыка, ищет, кого бы наказать за пустоту и тишину в храме. Ринулся в крестильную. Там молодой батюшка, крестящий чадо, онемел при виде начальства, и крестные преисполнились еще большей окаменелой робости.

Видя искренний испуг, архиерей утешился и со словами: «Продолжайте, продолжайте, батюшка», – пошел к протоиерею, ключарю храма. А тот сидит в соседнем здании, в своем кабинете, пишет бумаги. Подошел архиерей к его домику и постучал в окошко.

– Сижу, – рассказывает потом другому попу ключарь, – бумаги пишу, а тут вдруг – тук-тук – кто-то в окно стучится. Глянул, а там архиерей! Смотрит на меня так строго и кулачком – стук-стук по стеклу. Я понимаю умом, что надо встать, дверь открыть, впустить его в кабинет, но руки и ноги онемели, двинуться с места не могу от страха. А он хмурится на меня и снова в окошко – тук-тук…

– Да, – отвечал другой батюшка, слушая это и глядя в никуда. – Тут при одной мысли о нем все в душе холодеет, а ты его ЖИВОГО увидел!

16

Прихожане отца Михаила, видя его постоянную усталость, предложили вывезти его на недельный отдых в Турцию. Конечно, тайно от всех. Матушка настаивала, и он с трудом согласился. И вот батюшка в шортах сидит в шезлонге на берегу Средиземного моря, в руке у него бокал с коньяком, легкий морской бриз запутался в его намоленной бороде. От блаженства он закрывает глаза, и вдруг ему кажется, что из-за угла отеля выходит грозный архиерей со своими вездесущими иподьяконами.

Архиерей подходит к нему, строго смотрит и говорит сурово:

– А кто это, батюшка, вам благословил выехать из епархии? Почему это вы не по форме одеты? И что вы вообще здесь делаете?

От ужаса батюшка еще больше зажмурился.

– Клиника, это клиника, нельзя же так бояться, – шептал он про себя, но больше всего на свете боялся открыть глаза.

17

У отца Михаила в храме был сторож. Очень строгий. Особенно к приходским бабушкам. Захотят они что-нибудь передвинуть, он подходит, хмурит брови, смотрит на них Страшным судом и говорит: «А батюшка это не благословил». И все страшатся. Даже когда случился в подсобке небольшой пожар, загорелись стулья, близко стоявшие у печки, и старушки стали быстро двигать мебель, он опять посмотрел на них Страшным судом и говорит: «Не трогайте мебель, батюшка это не благословил». И помогать им не стал.

Батюшка не выдержал, подошел и говорит сторожу:

– Я вам благословляю сегодня малую нужду справлять, а по большой ходить не благословляю.

И быстро ушел.

Вечером в его келью скребется кто-то, а батюшка проповедь готовит, говорит:

– Извините, я занят.

Из-за двери жалобно:

– Мне, батюшка, к вам срочно по делу.

Сторож, значит, пришел. Опять батюшка ему:

– Я занят, мне не до вас.

– Мне, батюшка, срочно к вам нужно, не могу я больше терпеть…

Не выполнил, в общем, послушания строгий сторож.

Ивановский патерик

В центре древнего сибирского города стоит мужской монастырь. Раньше он был на краю, на высоком берегу реки, а потом город его оброс, как дерево обрастает вбитый гвоздь. С начала девяностых возродилась в нем монастырская жизнь, появились монахи, а в нескольких храмах служат и женатые священники. Пока монастырь восстанавливался, все было мирно и тихо. А как только восстановился, начались «искушения», то есть удивительные события для вразумления братии и прихожан. Много было разных насельников в монастыре, но самым любимым оставался отец Иван.

1

Отец Иван любил повторять, что нужно подражать апостолу, который «со всеми бых вся», то есть со всеми говорить на их же языке. Некоторым инокам, которые начали по его благословению нарезать компакт-диски для церковной лавки с песнопениями и фильмами и весьма увлеклись этим, так что не выходили на утреннее правило, он говорил о духовной жизни:

– Мало, братия, освоить программы, нужно еще плагинами[46] научиться пользоваться.

И добавлял:

– И хэлпы[47] не забывайте читать.

2

Уходя в затвор, старец любил приговаривать:

– Устал я от роскоши человеческого общения.

3

Когда эконом монастыря клятвенно заверял старца, что никак не возвышается над братией, тот замечал ему:

– Ты-то, может, сам и не хочешь, но твоя начальственная железа что-нибудь да произведет.

4

Одному брату, бывшему шоумену, особенно обижавшемуся на эконома, старец советовал:

– Если продюсер пытается испортить твой конечный творческий продукт, то просто не ставь его имя в титрах.

5

Эконом монастыря летом нанимал сезонных рабочих. Каждое утро он говорил им:

– Мы вам платим, и, значит, ваше рабочее время принадлежит нам.

На что старец замечал:

– Остынь, отче, их время принадлежит Богу, а добрые дела – вечности.

6

Когда братия приходила на вечерний чай, плотно покушав в кельях, старец замечал:

– Неискренний у вас какой-то чай, братия, неискренний.

7

Когда иноки замечали, что планы старца по переустройству монастыря нереальны, он отвечал:

– Я посмотрел на это дело и подумал сначала, что все это – авантюра. А вот теперь вижу, что не авантюра. А почему? А потому, что вы со мной.

8

Одному иноку, который все время оправдывался перед экономом, старец говорил: «Нельзя втягивать начальство в диалог. Только хуже будет. Ты возьми и сразу повинись. Виноват, мол, и точка. И все, начальству нечем крыть будет. Один: ноль в твою пользу».

9

Монастырскому водителю, который весьма скорбел, что его постоянно обманывают заправщицы и недодают бензина, он говорил:

– Не скорби, брат, прости их. Они же наше отражение – у них полушария в голове переставлены местами. Вот когда женщин на водителей учат – одни сплошные проблемы. Инструктор говорит ей: «Направо», и она, естественно, рулит правой рукой, но получается, что машина едет налево. Так и заправщицы, видят твой подрясник, хотят налить бензину побольше, а получается наоборот.

10

Паломницу, которая каялась, что приехала в монастырь в брюках, строго спросил:

– Ты что, брюки в мужском отделе магазина покупала? Нет? Ну, если нет, то не страшно, это же женские брюки. Я вот хожу в подряснике – это мужская юбка.

11

Когда кто-нибудь из артистов дарил старцу свой компакт-диск на память, старец очень печалился и говорил братии:

– Ну вот, придется теперь все это слушать. И потом восторгаться: поставил, мол, на проигрыватель, заслушался и снять не мог, крутил весь день! Нечеловеческая музыка!

12

Один раз отец Иван прогуливался по монастырю и увидел, как отец эконом закрывал помещение склада на ветхий, проржавевший навесной замок. Старец заметил отцу эконому:

– Ты брат в Бога веруешь, а о людях не думаешь.

– Почему же? – недоуменно спросил отец эконом.

– Не надо позволять обнажаться немощи человеческой. Вдруг кто из братьев или паломников увидит этот старый замок, соблазнится и, не дай Бог, украдет еще что.

После этого случая на всех монастырских строениях появились новые стальные замки, а кое-где даже железные двери.

13

Один брат просил благословения отца Ивана, чтобы смотреть фильмы в келье. Старец сказал кратко:

– Можно, но без телевизора.

– Это как?

– Ставишь диск в плеер и слушаешь звук, и все понятно. А то картинки будут тебе мешать на молитве. Я и сам так делаю.

14

Когда один профессор-психотерапевт начал доказывать старцу, что секс – это главное средство преодоления конфликтов в семье, старец рявкнул на него:

– Ваш секс – это только оттягивание конца.

Помолчал и добавил:

– Простите за каламбур.

15

Старец часто повторял:

– Все беды человечества – от неумения общаться.

16

И еще говорил:

– Когда я смотрю на человечество, то вижу у него два главных желания – ничего не понимать и на все обижаться.

17

Эконом часто жаловался старцу, что не может найти достаточно денег для монастыря, потому что не находит общего языка со спонсорами. На что старец равнодушно качал головой:

– Это все от неумения общаться. А вот апостол Павел «со всеми бых вся». Деньги к тебе, отче, не идут, потому что ты их не любишь. А у тебя такое послушание – любить деньги. А чтобы научиться любить деньги, ты должен научиться несколько раз на дню продавать за них свою родную мать. А ты этого не можешь. Не можешь деньги любить, тяжело это для тебя. Потому их и нет.

18

Эконом злился на себя, что у него ничего не получается, и злобу эту срывал на молодых послушниках. Часто он кричал на них и обзывал тунеядцами и духовными иждивенцами. Многие обижались. Старец утешал эконома:

– Ты же слышал, что люди только и хотят, что ничего не понимать и на все обижаться. А ты научись обидеть человека так, чтобы он получил от этого удовольствие.

19

Молодой пономарь так скоро и бодро читал Апостол, что было ясно – смысла читаемых слов он не понимает. Старец как-то спросил его: «А как ты, брат, понимаешь слова «обновится яко орля юность твоя»?» Брат непонимающе заморгал.

– А это древние считали, что орел за одну ночь меняет все свои перья, так как находили гнезда орлов с большим количеством перьев. Видел ты, как ест в трапезной наш водитель? – продолжал старец.

– Как не видеть, видел, – отвечал пономарь.

– И как же?

– Быстро, почти не жует, глотает.

– То есть потребляет без предварительной обработки. Вот и ты читаешь для всего храма, как он ест, – без предварительной обработки.

«Новый маргарит»[48], или Божьи одуванчики

Аналойчики-бубенчики мои,

Эх же вы, христовенькие!

1

Некто из братии дивился, что на Литургии с правой стороны у окна в храме (на мужской стороне) всегда стояла бабушка Тася. Когда однажды ее там не оказалось, этот брат встал на ее место. Но вскоре морщинистая рука оттащила его от окна. Старушка с возмущением смотрела на охальника: «Ты чего сюда встал? Это мое место! Я уже четвертый месяц здесь ангелов прикармливаю».

2

Бабушка Мотя была не в себе. Все ее звали «конфетница». Она молча угощала конфетками всех детей в храме, иногда подходила и к взрослым. Ее считали «немного того». Но когда она умерла, отпевать ее приехали 20 священников и 14 диаконов со своими большими семьями. Оказывается, встреча с этой бабулечкой так запечатлевалась в памяти младенчиков, ее добрые глаза были полны такой любовью, что детки навсегда оставались в храме, помня, что здесь их ждет «конфетница». Многие из них стали священниками и диаконами.

3

Бабушка Зоя имела дар становиться невидимой. Обычно она охотилась в храме за молодыми девушками. «Зверь» на ее охоте был разный: то креститься не умеет, то с помадой на губах зайдет, то без косынки, но самые лютые – это которые в брюках в храм прут. Тут уж бабушка начинала блажить диким воем, зажмурив глаза от напряжения. Доставалось этим молодухам по полной программе: и ругала она их, и срамила, а если сопротивлялись, то и за волосы вытаскивала. За это у нее явился дар: как только батюшка проведет водосвятный молебен да пойдет всех в храме кропить, тут ее уже никто не мог видеть. И исповедовалась она тайно, а уж у причастия ее и вовсе никто не видал.

4

Бабушка Настя была прозорлива. Она могла посчитать, сколько раз за службу в нее вступила благодать. И если в храме служили приезжие священники, то она сообщала подругам, что с легкостью определит, кто сегодня служит – монах или белый священник. Когда же на ее заверения, что сегодня служит непременно монах, из алтаря выходил женатый батюшка, она немедленно объявляла, что он – «тайный монах в миру».

5

Бабушка Маша помогала всем без разбору. Придут к ней домой свидетели Иеговы, она их накормит, напоит. Придут кришнаиты, и их кормит-лелеет. Пришел как-то сосед-татарин и говорит:

– У моего сыночка маленького грыжа, собираются оперировать. Может, вы его полечите? Только я мусульманин.

– Это ничего, что мусульманин, это ничего, – запричитала старушка и приняла ребеночка.

Помолилась над ним, покропила его святой водичкой, грыжу маслицем освященным помазала, а потом поднесла младенчика к иконе Спасителя и поплакала по-матерински о его болезни. Ребеночек выздоровел. Татарин восславил Аллаха и так проникся этим чудом, что уехал в Ташкент учиться на муллу и скоро стал главным муллой того города, где жила «экуменистка». Приезжает к ней до сих пор, советуется. А на приходе ее сторонятся: как же можно со всякими неверными общаться?

6

После времен кривотолков об ИНН все стали бояться получать новые паспорта: мол, там чипы специальные для слежения из космоса поставлены. Батюшка на приходе решил эти мифы развеять и прочитал после службы проповедь, что паспорта новые нужно получать и ничего не бояться. Спасению души они никак не повредят. И в качестве негативного примера привел одну глупую интеллигентку, которая, чтобы «избавиться от слежки из космоса», пекла свой паспорт в микроволновке. После службы к нему пришла делегация бабушек, которые поинтересовались:

– Батюшка, скажите, сколько минут нужно в микроволновке-то держать и при какой температуре?

7

Один шофер, который работал при храме, зло подшутил над бабушками. Когда шла перепись населения, они очень боялись, что их «сосчитают» и тогда им уже не спастись. Шофер в ответ на их страхи сказал:

– Вот вам позвонят переписчики. Если даже вы двери им не откроете, то вас все равно посчитают. У них такие машинки есть, что они вас через дверь сосканируют.

Бабушки провели неделю под кроватями.

8

Бабушка Нюра была бухгалтером в храме. Она часто ругалась с настоятелем, разносила в пух и прах работников трапезной, преподавателей воскресной школы, доставалось от нее и грузчику, и шоферу. Батюшка ее недолюбливал, называл за глаза «настоятель в юбке» и добавлял: «Права качает». Она, сокрушаясь, рассказывала, сколько абортов сделала и что всю жизнь жила неправедно. Все не то что побаивались ее, но, так сказать, трепетали. Очень была хозяйственная и строгая. И вот она умерла. Почему-то все пришли на ее похороны. И оказалось, что она была в курсе дел каждой семьи прихода и всем-то успела помочь: где детей пристроила, где доктора присоветовала, кому материально пособила, а кого и к Церкви привела. Оказалось, что на каждый праздник все детки были с подарочками, почти весь приход собирался в трапезной. Что диакону она выбила квартиру, а батюшка был всегда при новом подряснике и облачении. Что храм реставрирован от пола до потолка. И когда пришла в храм новый бухгалтер, все загрустили и стали поминать за упокой прежнюю.

9

Бабушка Лукия понимала тайные знаки. Практиковала она эти познания на церковном подсвечнике. И на Литургии, и на вечерней службе она бесконечно переставляла свои свечные пасьянсы. Если свеча оплывала сильно – значит, у человека большое бремя грехов; если свеча коптила – значит, человек упорствует в нераскаянном грехе; если свечка трещала – значит, поставивший ее – матершинник или богохульник; если свечка таяла посередине от огня других свечей и загибалась вниз – значит, молитва человека не угодна Богу. Вскоре она совсем перестала слышать службу, только переставляла свечи с места на место, исходя из одной ей известной логики. Протирала подсвечник масляной кисточкой и улыбалась себе под нос. Если же кто-то подходил к ней близко, она начинала рычать по-звериному.

10

Бабушка Лариса была странной. Она всегда ходила с веером. Ходила и веером этим помахивала и все себе что-то под нос шептала. Однажды на приходе произошел странный случай. Погодки Ваня и Надя заболели. Ваня сказал родителям, что больше в храм не пойдет, а Надя просто не проснулась. Лежала и спала несколько дней. А когда проснулась, никого не узнала и не могла говорить, только глупо улыбалась.

Врачи недоумевали, такого в их практике еще не бывало. Родители просили на приходе молиться за детей.

И вот как-то ближе к вечеру к ним домой пришла бабушка с веером. Она решительно прошла в комнату, где Ваня сидел за компьютером и играл. Она встала на пороге и стала негромко читать молитву «Да воскреснет Бог и расточатся враги Его» и веером махала в сторону Вани. Ваня вдруг резко обернулся к бабушке, зарычал, и из его рта выкатился какой-то темный шар, который стал неистово кататься по полу. Бабушка продолжала молиться и махать на шар веером. Шар двигался, колеблемый движениями веера, все дальше и дальше откатывался от Вани в угол и там, зашипев, исчез. Мальчик вскрикнул и забрался под одеяло на кровати. Бабушка заулыбалась и вышла. В этот момент очнулась Надя. Она узнала маму, протянула к ней руки и сказала:

– Мамочка, как хорошо, что бабушка прогнала волка. Ваня теперь свободен.

11

Бабушка Лена всю жизнь была учительницей и учила детей про Ленина. Потом у нее открылись глаза, и она стала верующей. Да такой верующей, что всем стало страшно. Она воспитывала прихожан, отчитывала детей из воскресной школы, ее боялись приходские кошки и голуби.

Когда она шла по церковному двору, летний ветерок прятался в траве, не смея появляться в ее присутствии. За непосильный подвиг веры у нее открылся дар обличительного слова. Она писала письма приходскому батюшке о нерадивых храмовых уборщицах, архиерею – о несвоевременных проповедях батюшки и нарядах его матушки, Патриарху – о порядках в епархии. Она требовала четче отслеживать кадровую политику в Церкви. Батюшка попытался наложить на нее епитимью, но она два дня бегала за ним и кричала на него так, что он стал прятаться от нее. И когда она все-таки настигла его в укрытии, он через дверь благословил снять с нее епитимью. А одеваться она любила «под монахиню».

12

Бабушку Веру приходские ребятишки называли «библиотекарем», потому что в храме она стояла с большой черной амбарной книгой и все что-то там читала. Только когда она померла, выяснилось, что она каждый день молилась о здравии всех людей, кого она знала лично, и за упокой тех, кто уже умер. А их было несколько сотен человек.

13

Бабушка Клава считала себя монахиней в миру. Так и называла себя – тайная монахиня Анастасия. В монашество входили черный платок, четки и полный отказ мыться по воскресным дням.

14

Бабушка Надя имела дар слез. По любому поводу она плакала. Называла себя не иначе как Бездна Греховная. И ничего-то у нее не получалось, все-то терзали ее бесовские искушения. Попросит ее дочь посидеть с внуками – посидит полчаса, да и уйдет.

Дочь сокрушается:

– Как же вы, мама, бросили малюток одних?

А та плачет в три ручья:

– Прости меня, Бездну Греховную. Согрешила я, было мне искушение.

Просит ее соседка-старушка по отбытии в отпуск кошку кормить, принесла для кошки рыбные консервы. А плакальщица взяла да и съела эти консервы. Приехала соседка из отпуска, а вместо кошки – один скелет, еле на лапах стоит. И снова печальница сокрушается:

– Прости меня, Бездну Греховную, согрешила я, было мне искушение.

И о чем ее ни попросят, все не так сделает, и все плачет, плачет.

15

Бабушка Лиза на приходе вязала шерстяные носочки. Свяжет – и кому-нибудь подарит. Человек недоумевает, стесняется:

– Ну, зачем вы, не нужно, у меня есть носки.

А бабушка говорила:

– Это специальные, ночные. Чтобы ночью встать, носочки надеть и неслышно для всех выйти куда-нибудь да помолиться. Господь любит эти ночные молитвы.

16

Бабушке Тане очень не нравились компьютеры. Решила она, что это – дьявольское изобретение и что в Интернете сатана сидит. Она взяла топор и пошла к батюшке, который только-только купил на приход новенький компьютер. И вот батюшка радостный распаковывает коробки, подключает провода, клавиатуру, мышь. Тут открывается дверь. На пороге стоит старушка с топором и, недовольно качая головой, говорит ему загробным голосом:

– Мне, батюшка, откровение было. Сказано мне было с небес, что если вы этот компьютер топором не порубите да в омут реки не выбросите, то скоро там сами окажетесь.

Батюшка заулыбался, топор отнял и благословил бабушку за него молиться. На следующий день бабушка рассказывала подругам, какой у них героический батюшка:

– Он за весь наш приход на себя какой крест принял! Сидит за компьютером – с диаволом борьбу начал. Мученик! Нам всем за него молиться надо!

17

Бабушка Нина была великой постницей. Все началось с постного майонеза. Когда она узнала, что такой майонез действительно существует и что в нем нет молока и яиц, а только соевый белок, то счастью ее не было предела. Вскоре она нашла в магазине и соевое молоко, и соевые котлетки. По вкусу они, конечно, отличались от обычных, но зато!.. «Вот молодцы ученые, что удумали: постной соей нас кормить, от чревоугодия избавлять!» – восхищалась старушка. Скоро она узнала, что в некоторых сортах шоколада используются только какао и пальмовое масло – и он, значит, постный. А телепередача о мороженом просто перевернула ее взгляд на мир. Оказывается, в некоторых видах мороженого вместо молока используют соевый заменитель, а вместо сливочного добавляют пальмовое масло. И мороженое – тоже постное! Теперь каждый день у бабушки стал постным. Она собирала вокруг себя других старушек и втолковывала им о грядущем православном царстве в России. И только приходской батюшка на все эти постные посиделки качал головой и мрачно говорил:

– В царстве антихриста тоже все поститься будут, только про Бога забудут.

18

Бабушка Варя была очень передовой. Она всю жизнь преподавала в вузе, летом ходила в походы, карабкалась в горы, объездила все культурные и святые места России, занималась парашютным спортом, дайвингом, ходила с мужем на рыбалку и охоту, без нее не обходились ни один вернисаж и ни одна премьера в театре. Когда муж ее умер, она стала заходить в храм. Начала поститься и читать Евангелие. Оно всегда лежало у нее в сумочке. Она заходила в храм в брюках, чем вызывала негодование у местных старушек. Ими она пренебрегала, называя их ласково «темными старухами» или «приходскими ведьмами», властно отодвигала их со своего пути и, подойдя к невероятной красоты иконе великомученицы Варвары, подолгу разговаривала со святой, о чем-то грустно улыбаясь. Любила она стоять и у иконы Нерукотворного Спаса. Здесь она молчала, иногда слезы катились по ее лицу. Потом, словно решительно сорвав с себя некую дрему, она, вся сияющая, энергично удалялась из храма. Она и на пенсии умудрялась путешествовать, вести объемную переписку, бегала по утрам. Она умерла на Пасхальной неделе. Поэтому ее не отпевали. Только на кладбище батюшка сказал, что впервые в жизни встретил человека, который знал весь Новый Завет наизусть, и что это она придумала скафандр для Гагарина.

Еще много в храме бабушек. В силу особенностей истории Отечества большинство из них пришли в храм Божий в конце жизни и принесли сюда свои привычки и обычаи. Они составляли большинство прихожан, как и во все времена христианства. И неизвестно, что вменит им Господь в молитву. Ведь они родились в России, а это уже подвиг. Состарятся нынешние певицы на клиросах, молодые прихожанки, и они станут бабушками. Другими бабушками.

Сын Божий рождается, славьте!

(Рождественские истории)

Новоначальный Сергей Новиков узнал от священника отца Артемия, что начинается Рождественский пост, и решил поститься. Как он постится, можно было увидеть по тому, что теща его Вера Николаевна перестала ходить к ним в гости, а кот Барсик еле таскал свое худущее тело. На исповеди отец Артемий заметил Сергею, что «блажен, кто и скоты милует». После чего Сергей стал кормить Барсика сметаной и колбасою, а на недоуменные взгляды жены ответил: «Да батюшка сказал, что блажен, кто коты милует. Пусть ест».

Андрей Жиляев тоже решил поститься. Он говорил о посте своим сослуживцам, с возмущением смотрел на работниц общепита, когда они в столовой подкладывали ему в тарелку котлету по-волжски. Обзванивал своих друзей и предлагал им поститься, хотя бы в качестве диеты. Пытался даже несколько дней не пить воды. Но за два дня до Рождества на работе напился вдрызг водки со своим другом Вадимом по случаю рождения у того сына Степки. Напился и так затосковал, что не пошел на праздничную Литургию, да и вовсе перестал поститься, говоря, что духовную жизнь нужно начинать постепенно.

Гене Андриянову батюшка посоветовал не смотреть в пост телевизор, «чтобы не иметь суетных мыслей». И Гена решил смотреть только новости, чтобы быть в курсе дел, что там в мире творится. В субботу с ним случилась истерика, когда он посмотрел рекламу йогурта. Он бегал по дому и вопил к жене и на небо: «Нет, вы мне скажите, где, где у святых отцов написано, что в пост йогурт употреблять нельзя?» Назавтра он пошел к батюшке и, ссылаясь на то, что у него недолеченный гастрит, выпросил себе благословение поститься с молочком и кефиром. И йогуртом, конечно.

А Петр Качинок был качком. Он ел искусственные белки и качал трицепс. В ответ на вопросы своего друга Сережи Новикова, почему он не постится, он любил говорить:

– Вот ты мне скажи, что хуже: гордыня или чревоугодие?

– Конечно, гордыня.

– Вот видишь, а если я начну поститься, то немедленно возгоржусь.

И добавлял:

– А вот ты знаешь, какой продукт самый постный?

– Какой?

– Пельмени!

– Почему?

– А потому, что съешь грамм семьсот пельменей, так после них часов шесть есть вообще не хочется.

Студентка Аня Никифорова перед постом прибиралась в холодильнике и нашла две пачки сливочного масла. «Не пропадать же добру, – подумала Аня, – а то за пост масло может испортиться». И чтобы масло не испортилось, она его съела. Все. И этим же вечером на «скорой» попала в больницу.

Преподаватель Николай Андреевич узнал, что новый его сосед по лестничной площадке – диакон отец Василий. Он зашел познакомиться, и они проговорили о духовной жизни до полуночи. Николай Андреевич решил, что пришло время заняться своей духовной жизнью. Две недели он постился. Однажды по дороге на работу он побежал за уходящим от остановки автобусом. Поймал себя на мысли, что бежится ему как-то удивительно легко и на душе весело, как в детстве. И постоянно улыбался, чувствовал прилив жизненных сил. На работе убеждал коллег, чтобы и они постились, потому что у них откроются «верхние чакры» и они смогут наполниться космической энергетикой. Слыша такие разговоры, отец Василий укоризненно качал головой и замечал: «Ну вот, утром «паки и паки», а вечером «каки и каки»!»

Студентки Даша Петрова и Лена Колоколова страдали от невнимания парней и возрастных прыщей. Узнав от бородатого преподавателя по химии, что начался Рождественский пост, решили попоститься, чтобы очистить свой организм от шлаков и токсинов. За три недели поста прыщи пропали, щеки зарумянились, волосы перестали сечься на кончиках, и юноши стали особенно выделять их из числа сокурсниц. Подруги сходили в воскресенье в храм, где отец Артемий сказал им, что в посте главное – это духовное общение с Богом, и подарил по маленькому молитвослову. Девушки стали читать молитвы по утрам. За две недели до Рождества они впервые исповедались и причастились Святых Христовых Тайн. Лена на Рождество поехала в Тобольск и познакомилась там с рыжим семинаристом Ильей, а через год вышла за него замуж. Теперь он священник, а у Лены должен вот-вот родиться пятый ребенок. А Даша Петрова вышла за итальянца Антонио, и они вместе служат в христианской миссии в Марокко.

На Рождество Нина Феодосьевна решила пойти вместе со своей «очень воцерковленной» подругой Таисией Михайловной на ночную Литургию. Народу в храме было множество, просто толчея. Особенно вызывающе вела себя молодежь: веселились, подпевали вместе с хором и ничего покаянного в их лицах не наблюдалось.

– Безобразие, – сказала Нина Феодосьевна, – как много в храме посторонних людей!

Студент Андрей Жиляев ей робко заметил:

– В храме нет посторонних, здесь все свои.

На что воцерковленная подруга Таисия Михайловна решительно осадила молодежь:

– У Нины Феодосьевны сын умер, а вы тут стоите веселитесь…

Ребята помолчали, и кто-то из них сказал:

– Не расстраивайтесь, у Бога тоже Сын умер и воскрес, и ваш сын воскреснет.

На рождественской службе Коля Пыляев стоял и ликовал. Впереди от него стояли трое пьяных мужиков и тетенька, от них несло перегаром и куревом. А сбоку стояла совсем грязненькая бабушка, и от нее пахло мочой. Коля стоял и думал: вот среди таких людей и таких запахов пришел Спаситель призвать грешников к покаянию. Здесь мы стоим среди настоящих запахов жизни, чтобы благодарить Господа за Его рождение, распятие и воскресение, чтобы души наши обрели благоухание небесное. Он стоял и говорил про себя: «Господи, спаси и помилуй этих трех мужиков, тетеньку и бабушку, их же имена Ты знаешь, и спаси и помилуй и даруй им мирная и премирная Твоя благая».

Бандиту Степе Арбузу ночью приснился ангел, который его корил за то, что Степа поставил на бабло трех дальнобойщиков и не выставился на общак. Степа на Рождество пошел в храм и попросил в киоске самую большую свечку. Ему дали красивую, венчальную. Он пробрался через народ к подсвечнику, стоявшему перед Владимирской иконой Божией Матери. Поставил большую свечку, быстро и неловко перекрестился и исподлобья взглянул на икону. Божья Матерь прижимала к щеке Богомладенца Христа. Степа вспомнил интернат, свою любимую бабушку Тасю, забравшую его на каникулы, и как они с ней ждали первой звезды на Рождество, как бабушка шептала в темноте молитвы, как пахла ее старенькая покосившаяся изба. Тут в церкви громко запели, и Степа стал выбираться из храма. Некоторые бабушки старались толкнуть пробирающегося здоровяка локотком. «Вот бандюга, это ж сколько он народу поубивал», – подумала о нем очень воцерковленная Таисия Михайловна. А отец Артемий посмотрел ему в спину и подумал: «Господи, сколько же этому человеку пришлось пережить, чтобы прийти сегодня в храм!» А ангел Божий шепнул милиционеру Константину Топышеву у дверей храма: «Надо уважать любое проявление веры у своих сограждан». Но Костя подумал, что это ему показалось.

Бизнесмен Володя Топилин как раз перед Рождеством должен был отмечать свое сорокалетие. Не было у него ни жены, ни детей. А потому, что все некогда – он мотался по рынкам и объектам, ночевал в поездах, питался одним «дошираком» и складывал прибыль в три разных тайника в своей однокомнатной хрущевке. Перед днем рожденья ему стало грустно, жалко себя и свою безрадостную жизнь. Он взял из тайника девяносто тысяч долларов и купил себе подарок – новенький «мерседес» и джип «ландкрузер». Бандиты, которые пасли автосалон, очень быстро вычислили его адрес и пришли к нему вечером. На звонок Володя открыл дверь на цепочку и упал без чувств, получив по голове длинной арматуриной. Бандиты перерезали цепочку и добили Володю большим молотком. Тело его обнаружили только на четвертые сутки, когда смрад разложения пополз по подъезду. Милиционеры при обыске обнаружили не найденные бандитами несколько миллионов долларов. Диакон отец Василий, живший в соседнем доме, сказал: «Сказано: безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет» (Лк. 12, 20).

Витя Гвоздин случайно встретился с Богом. Шел как-то зимним вечером из университета, хрустел снежком и вдруг подумал: «Господи, я не знаю Тебя. Столько разговоров вокруг Тебя, а я Тебя не знаю. Откройся мне». И через несколько дней он столкнулся с воскресшим Христом на вечернем богослужении в соседнем храме. Жизнь Вити изменилась. Он стал каждое воскресенье ходить в храм и вскоре нашел себе духовника – отца Артемия. Через год он впервые постился Рождественским постом. А в общежитии никто не постился. И вот, как раз в Новый год, когда вся общага стояла на ушах от выпитого и съеденного, Витя готовился к причастию, читал каноны – началась строгая неделя поста. Поздно ночью в дверь его комнаты постучали.

– Витька, открывай! Открывай, пойдем с нами! – слышались веселые, пьяные голоса.

Витя встал с колен, с тоской посмотрел на свечу, горящую перед иконой, вздохнул: «Помолиться не дают».

Подошел к двери и немного ее приоткрыл.

– Ну что ты, давай выходи к нам! Новый год! Пойдем гулять, праздновать! – завопили сокурсники.

– Я не могу с вами, я не один, – вдруг неожиданно для себя сказал Витя.

– А! Не один, ну, ясно, – захохотали студенты, понимающе подмигивая. – Ну, давай, хорошо тебе развлечься. – И с хохотом удалились.

Витя пошел молиться дальше. На исповеди он объяснял батюшке:

– А что, я же не соврал, я ведь не один был – с Богом!

Друг Вити, Костя Мячиков, крестился из-за несчастной любви. Влюбился в Ирку, а она в него не влюбилась. Он с горя взял академку и уехал на год домой, в родной город. Там он грустил и работал на заводе. Много думал о жизни и наконец крестился в Свято-Никольском храме у отца Петра. Через год он вернулся в университет, радовался жизни, и одного ему только не хватало – гитары. Шел он как-то вечером и стал молиться: «Господи, пошли мне гитару, очень хочу научиться играть на гитаре». Заходит в свой подъезд, поднимается по лестнице, и (о чудо!) на подоконнике лестничной клетки его этажа стоит гитара! Старенькая, с трещинкой на боку, без струн, но гитара! Радости не было предела. Костя почистил ее, отладил, натянул новые струны и играл теперь почти каждый вечер. На Рождественские каникулы он поехал домой, случайно в одном вагоне с ним ехал крестивший его отец Петр. Услышав историю про гитару, он заметил:

– Это тебе искушение было, в пост играть на гитаре нехорошо!

Диакон отец Василий заикался. Заикание он называл гугнивостью, но вспоминал, что и Моисей, великий пророк, был гугнив. Не заикался отец Василий, только когда пел. Но его все равно не очень понимали. Особенно приходские бабушки. Он пел: «Отложим всякое мирское попечение», они толковали, что нужно закупать печенье. Пелось «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою», бабушки слезно каялись пред Богом, «яко крокодилы пред Тобою». Отец Василий пытался петь «Господи, помилуй» по-гречески – «Кирие елейсон», бабушки недоумевали: «Что это он – «полем-лесом, полем-лесом». Он читал им проповедь про христианские идеалы, они его расспрашивали, какие надо покупать одеяла. Отец диакон весьма скорбел о бабушках и называл их «христианками на оральной стадии развития», потому что они все время в храме что-то ели. Храм на Троицу украшали березками – они после службы разбирали веточки и съедали; на святительский день пол устилали ветками лиственницы – они собирали их после крестного хода и съедали; они съедали и рождественские елочки, и великопостные вербы. Но когда у отца Василия очень серьезно заболел маленький сынишка, они отмолили его у милосердого Господа простой и трогательной молитвой. (Ребенок, к удивлению врачей, выздоровел.)

Рок-музыканта Олега Окунева двенадцать раз душили бесы. Душили ночью жестоко и страшно. Олег только-то и знал одну молитву – «Отче наш». Как только «они» приходили и начинали его душить, он начинал молиться, и «они» уходили. В благодарность за спасение он решил креститься. Но, усердно читая Евангелие, Олег пришел к выводу, что устройство современной Православной Церкви не соответствует учению Христа и ее нужно перестраивать. В беседах с батюшкой и прихожанами он с горячностью революционера искал правды. Поехал даже к известному старцу, чтобы посоветоваться с ним.

В лавре к старцу еще с пяти часов утра выстроилась большая очередь. Накрапывал дождь. Когда дошла очередь Олега, старец сам открыл дверь своей кельи и ласково позвал:

– А, Олег, здравствуй, проходи, только не разувайся.

«Откуда он имя мое знает?» – подумал Олег и стал расшнуровывать свои высокие рок-н-рольные «гриндерсы».

– Ну что вы, батюшка, на улице-то грязно, я у вас наслежу.

– Ничего, ничего, – сказал старец, – не надо, не снимай, так проходи.

Олег все-таки сорвал с себя ботинки и на цыпочках вошел в крошечную и тесную келью монаха. Тот присел на маленький стульчик и жестом пригласил присесть и Олега.

Помолчали.

– Ну что, – начал старец, – станешь ли меня слушать, если буду говорить тебе?

– Стану, батюшка, конечно, стану.

– Не знаю, станешь ли, больно горделив.

– Почему горделив?

– Да ведь я тебе говорил, чтобы ты ботинки-то не снимал, а ты не послушал. А буду говорить тебе о жизни духовной, будешь ли слушать?

Они проговорили минут десять, но Олегу показалось, что целый день. Он шел на вокзал и нес в душе слова старца: «Не Церковь менять надо, а свое сердце».

Соседку Нины Прокопьевны, многострадальную Валю, вот уже пятнадцатый год мучил ее муж-пропойца Геныч. Геныч пропил дома все. Он обменивал вещи на одеколон и стеклоочиститель. Он воровал у дочки Оленьки учебники и пропивал их. Он потерял всякое человеческое лицо и сутками валялся на грязном матрасе в своей комнате. После очередного угара он чуть совсем не потерял зрение и уже еле передвигался на ногах. Валя, несмотря на уговоры соседок, не бросала Геныча, молилась о нем, плакала и иногда выводила его на улицу, привязывая к себе веревочкой. Так они и ходили вдвоем – на веревочке. Рождественским постом Валя прочитала в церковном календаре, что как раз в новогодние праздники Церковь отмечает память святого Вонифатия Милостивого, небесного покровителя всех страдающих от пьянства. «Как это, – удивилась она, – людям не страшно пить вино в Новый год, заливать вином память святого избавителя от пьянства?» У нее самой дома праздником и не пахло, – у Геныча опять был запой. В новогоднюю ночь она привязала мужа на веревочку, и они отправились в храм. На улице там и сям взрывались хлопушки и петарды, сияли новогодние огни. Пьяный Геныч не понимал, куда тащит его жена, но смиренно плелся на веревочке.

В храме уже читали Шестопсалмие, когда отец Артемий вздрогнул от громкого вскрика и повернулся. В проеме притвора стояла женщина, в глазах ее блестели слезы, а позади, опустив голову, стоял совсем пьяный мужик.

– Господи! – закричала женщина так, что читавший псаломщик умолк. – Милосердый Господи! Да избавь Ты этого пропойцу от пьянства! Пожалуйста! Пожалуйста, я Тебя прошу…

Женщина зарыдала, махнула рукой на зашикавших на нее старушек и пошла к выходу. За ней поплелся привязанный веревочкой муж.

Геныча напугали крики жены, он почти протрезвел. Но все-таки он ухитрился улизнуть из квартиры и пошел к соседу Сашке, у которого «было». Сашка налил ему «беленькой», и они хотели было выпить, но у Геныча водка в рот не лезла. Она лилась мимо, жгла горло, но внутрь идти не хотела. И так и эдак, ну никак. «Баба меня сглазила», – решил Геныч. Но водка не пошла ни на утро, ни на следующий день. Она вообще не пошла. Геныч перестал пить.

Они с Валей теперь каждый Новый год молятся у иконы Вонифатия Милостивого. Валя и не знала, какой у нее мужик хороший да хозяйственный.

Николай Злобин был очень умный. Он читал Ницше и Хайдеггера, слушал «Рамштайн» и «Металлику». Поэтому он смеялся над своим сокурсником Витей Гвоздиным, что тот ходит в церковь, и обзывал его «аллилуйщиком». Особенно яростно осуждал он пост, потому что он казался ему верхом глупости:

– Что у вас за Бог, если он требует от вас чего-то не есть?

– Пост нужен не Богу, а нам, – объяснял Виктор, – даже печку, которой обогревают дом, нужно остудить и очистить от золы и пепла. Так и пост – это время очищения и молитвы.

– Аллилуйщики несчастные, дурите людям голову, – смеялся Колька.

– Смотри, Коля, сказано: не хочешь поститься добровольно, будешь поститься недобровольно, – заметил Виктор и больше уже на споры о посте не поддавался.

А Колька из-за своей нервозности еще на первом курсе заболел гастритом, а к третьему у него развилась язва. Врачи запретили ему есть и острое, и соленое, и жареное – почти все. Теперь он питался только протертыми овощами и иногда, когда боли были невыносимы, прямо из ампулы пил обезболивающий беластезин.

Когда в очередной раз Колька захотел посмеяться над «аллилуйщиком» Витей, тот ему заметил:

– Видишь, Коля, я-то пощусь только в посты, а ты теперь постишься все время.

Коля замолчал и задумался, он был умный.

Олег Николаевич стоял в небольшом хлебном магазине, а перед ним в очереди – мальчик. Мальчик держал в ладони монетки. Мама отправила его купить хлеба. Когда настала его очередь, он протянул монетки продавщице и сказал:

– Мне булку хлеба.

– Хлеб, дорогой, стоит десять рублей, а у тебя только восемь. Потерял, что ли?

Олег Николаевич быстро нащупал в кармане двухрублевую монетку, желая помочь малышу. Но тот вдруг сказал:

– Это ничего, я сейчас найду.

И принялся ходить по магазинчику, ища два рубля.

– Что значит «найду»? – возмутилась продавщица. – Да у нас каждые полчаса моют магазин, посмотри, какая нынче зимой грязища стоит. Откуда там деньги?

– Я сейчас, сейчас.

Мальчик вдруг наклонился и поднял грязную двухрублевую монетку. Вытер ее о свое пальтишко и протянул продавщице. Та посмотрела с удивлением на Олега Николаевича, потом на мальчика и подала ему хлеб.

Когда мальчик ушел, продавщица сказала:

– Этого быть не может, на полу не могло быть денег.

На службе Олег Николаевич рассказывал о маленьком чуде, свидетелем которого стал:

– Это Бог ответил на просьбу малыша, – говорил он Виктору Дмитриевичу. Тот парировал:

– Я всю жизнь хотел купить машину, и что-то Бог меня не услышал. Так и остался безлошадным.

– Нет, несомненно, этой монеты там не было до того, как мальчик начал искать, – упирался Олег Николаевич.

Через полгода после этого случая он стоял в магазине и считал мелочь в кармане. У него было ровно девятнадцать рублей. А он хотел попить пивка, которое стоит двадцать рублей. Он уже решился взять пиво подешевле, как вдруг вспомнил мальчика из магазина, зажмурился и сказал про себя: «Вот бы попить пивка, Господи». Открыл глаза и посмотрел на пол перед собою. Между его ботинок на полу светилась рублевая монетка. Он поднял ее, купил бутылку и сказал: «Благодарю, Господи». Для всех, кроме него, это была абсолютная случайность.

Оля Петрова сильно заболела. Врачи измучили ее уколами, процедурами и невниманием. Полгода она не ходила на учебу, мама все время плакала, бабушка ожидала самого страшного развития болезни. К рождественским праздникам болезнь наложилась на отчаянье и даже уныние. У Оли болели и душа, и тело. Все казалось ужасным. Каждый раз по дороге в больницу, в автобусе, она позволяла себе небольшую игру с автобусными билетами. Нет, она не искала счастливого билетика. Просто однажды священник отец Артемий на ее вопрос, какое число для христианина самое счастливое, подумав, сказал:

– Число «восемь» – число восьмого дня творения, число бесконечного Царства Христова.

Оля ждала этой восьмерки, которая согревала ее надеждой. Иногда она была в билетике, иногда – нет. Когда восьмерка была – все удавалось, словно бы небесная канцелярия говорила: «Все будет в порядке, не беспокойся». Когда восьмерка отсутствовала, то небо было пасмурней, погода – холодней и Оля готовилась к тому, что снова станет хуже. Однажды она отправилась на консилиум, который должен был решить ее судьбу: делать операцию или нет. Она села в автобус, купила билет и зажала его в ладони, боясь посмотреть на комбинацию цифр и не найти там восьмерки. Тихо и медленно про себя произнесла: «Пожалуйста, только сегодня, только один раз. Хотя бы лучик надежды, хотя бы немного утешения. Я буду терпеть и надеяться. Пожалуйста».

Она разжала ладошку и посмотрела на билетик. Там стоял номер 421502. Никакой восьмерки. По телу пробежала судорога, которая сопровождает отчаянье. Несколько минут она ехала в автобусе, но проносившаяся за окном жизнь не вызывала в ней ни капли интереса. Все было пусто, все было наполнено небытием. Страдание, казалось, заполнило Олину душу до отказа. Она снова поднесла к лицу глупую бумажку и вдруг отчетливо увидела две вещи: во-первых, это был счастливый билетик, потому что сумма правых трех цифр равнялась сумме трех левых. А во-вторых, она увидела еще одну большую цифру: на всех билетах стояло «Цена 8 рублей». Оля несколько оторопела от своей глупости. Господь не только сегодня ответил на ее глупую игру, Он отвечал всегда. Казалось, Он сказал ей: «Если ты ищешь надежды в виде восьмерки, то она есть на каждом билете, а в ответ на твою просьбу тебе дали счастливый билетик, если для тебя это так важно». Прямо в автобусе Оля рассмеялась, таким ничтожным ей показалось ее уныние, отчаяние и страдание. Все будет не просто хорошо, все будет замечательно!

Геннадий и Марина Летягины познакомились уже очень поздно. Оба они были преподавателями на разных кафедрах в одном вузе. Поженились, но детей завести все как-то не получалось, хотя они очень хотели. Стали ходить в храм, поститься, вместе читали утреннее и вечернее правила. Прошло еще три года, оба защитили кандидатские диссертации. Но долгожданная беременность так и не наступала. Марина стала раздражительной, она во всем винила Гену. Скоро решила пожаловаться на него их семейному духовнику отцу Артемию, она называла мужа пьяницей и лентяем. Тот выслушал ее обиды и напомнил:

– Да ведь вы, Марина, на Таинстве венчания Богу давали обет послушания мужу. А вы на него жалуетесь. Женщины выходят за-муж, а не на-муж. Нехорошо.

Однажды, когда отец Артемий был в паломнической поездке с детьми из приходской воскресной школы, Марина, увидев на приходе замещающего его отца Марка, решила пожаловаться на мужа ему. К ее радости, отец Марк вызвал к себе Гену и наложил на него епитимью на три месяца.

– Не пить вина и не обижать жену! – прибавил священник.

На следующий день у Гены был день рожденья. Друзья пришли с подарками, но Гена был хмурым и неприветливым. В ответ на просьбы выпить с друзьями он отнекивался, говорил, что болит живот. Это был самый ужасный в его жизни день рожденья. Три месяца он нес епитимью, очень страдал от невозможности причаститься. В семье отношения стали натянутыми, все шло к разводу. В конце концов Геннадий и Марина решили пойти к отцу Артемию. Они стояли перед ним, и каждый обвинял супруга во всех смертных грехах. Батюшка долго слушал их, улыбался и шевелил неслышно губами (видимо, молился), а потом вдруг весело сказал:

– Благословляю тому первому мириться, кто в семье самый умный.

Гена и Марина помолчали. Потом Гена сказал:

– Я тебе все прощаю.

Марина сказала:

– А чего это ты – первый? Это я тебя прощаю!

Отец Артемий посмотрел на Марину строго и напомнил:

– Замуж, а не на-муж.

– Прости, – осеклась Марина.

Летом они съездили к мощам преподобного Александра Свирского, и ровно через год у них родился Никитка.

Рождественским постом Витя Шешуков поехал в Свято-Троицкую лавру к мощам преподобного Сергия Радонежского. С ним напросился его друг Сашка Петров. Когда они приехали в Сергиев Посад, Сашка вел себя как ребенок. Он обо всем расспрашивал, все было ему интересно. Он замолк, только когда они вступили под своды древнего Троицкого храма. Помолились преподобному Сергию. Сашка даже трижды приложился к мощам. Его просто распирало от радости.

– Слушай, – обратился он к Вите, – а о чем здесь молиться-то надо? Что говорить-то?

– Чего хочешь, об том и проси, – меланхолично заметил уставший Виктор.

Саша повернулся к раке преподобного, постоял, а потом, словно герой русской сказки, произнес:

– Преподобне отче Сергие, дай мне то, чего у меня нет, но что мне нужно.

Ровно через год в этот же день его жена родила ему сына. Вот радость-то была после двух дочек! Назвали, естественно, Сергеем.

Отец Марк отслужил у раки святителя молебен. Он очень устал сегодня, его измотала бесконечная езда по требам, он не выспался, потому что маленький сын кричал ночью – у него резались зубы. Он думал только о диване в ризничной – полежать и отдохнуть. Но ему еще предстояло пройти через храм, благословляя многочисленных старушек, которые, казалось, не исчезали отсюда никогда. Как назло, к нему подошла сухонькая старушка, естественно, с глупым вопросом:

– Как лучше попрощаться со святителем?

– Почему попрощаться?

– Видите ли, батюшка, у меня прогрессирует катаракта на обоих глазах. Операции не помогли. В течение этого месяца, по словам врачей, я должна совсем потерять зрение. Поэтому я прощаюсь со всем, что еще могу видеть. Как мне лучше помолиться святителю?

Отец Марк помолчал. Потом, не то чтобы из глубокой веры, а так, скорей по привычке, посоветовал бабушке:

– Вы прочитайте акафист да наберите маслица из лампадки у мощей. И каждый день мажьте глаза. Может, и поможет…

Вздохнул, отвернулся и пошел, он и правда очень устал в этот день. Уходя, он слышал, как внучок слепнущей бабушки стал звонко, но коряво читать акафист.

Через три недели он вошел в храм, и вдруг кто-то бросился к нему на шею: «Спасибо, спасибо, милый батюшка!» Он обнаружил рядом с собой плачущую от радости ту самую слепнущую бабушку.

– Спасибо, родненький, спаситель вы мой! Что бы я без вас делала! – восклицала бабушка.

– Да что случилось-то? – недоумевал отец Марк.

– Да как же? Ведь вы мне благословили мазать глаза маслицем от лампады у мощей святителя. Я стала мазать, и у меня вся катаракта пропала. Врачи отказываются верить! Спасибо, дорогой вы мой!

– Ничего, ничего. По вере вашей будет вам. Благодарите Господа, – ответил отец Марк и с особым воодушевлением направился служить молебен. Усталости как не бывало.

И всех их любил и любит Господь наш Иисус Христос, любит так, как не любили их матери, как они сами не умели любить себя. Ради них Он пришел на землю, стал Человеком, был распят и воскрес и пребывает во все дни, ныне и присно и во веки веков.

Не своими руками

Друзья решили подвизаться оригинальным способом: сделать у себя в конторе домовый храм. Нарисовали иконостас, небольшой, с одними дьяконскими вратами, какие на Афоне бывают. И начали потихоньку своими грешными руками солею возводить. Пришел духовник-архимандрит, все по его телу вымеряли, чтобы здесь можно было земной поклончик положить, а здесь чтобы он с потиром не оступился, все по локтям с прикидкою до сантиметра мерили. Сплошная эргономика. Потом пришел покрупнее батюшка-протоиерей, стал эту эргономику корить, очень она тесная для крупных попов будет. Расширили. Престол делали у знакомых столяров. Привезли его, так батюшка-протоиерей лег на него и давай раскачиваться, заскрипел престол, зашатался, хоть батюшка совсем не аналойный еще был, вполне себе постник. Раскритиковал батюшка престол, говорит:

– Усиливайте все несущие конструкции раза в два, а то вот упадет, к примеру, поп в обморок – и прямо на престол, а он у вас хрупкий. Нет, втрое усиливайте.

Усилили, почти из цельного ствола вытесали, бомбой не проймешь. Тут и иконостас подоспел, ругались друзья, ругались с резчиками беспалыми, но свое получили. Вроде как неплохо. Надо иконы вставлять. Подобрали в альбомах самые красивые, живые, которые на них глядели. Сканировали и распечатали у знакомого полиграфыча, посадили на термоклей и сверху садолином матовым прошлись для прочности, чтоб не выгорали. Короче, получился не иконостас, а чистый мед, красиво и просто, по-евангельски. Да вот оробела братия, все своими грешными руками делали, иконы утюгом через детские пеленки приглаживали, лаком красили, морилку терли. Будет ли это все божественным? Одолели братию сомнения.

И к этому как раз времени приехал батюшка-протоиерей с инспекционным молебном, подготовиться к архиерееву освящению. Стали они молиться. Братия молится, да вздыхает: примет ли Бог их иконостас? Уж больно все на свой сердечный вкус сделано. А с протоиереем его маститая матушка приехала, да еще и хор с собой привезла, чтобы хоррору[49] навести и шик молебну придать. Стали петь да читать, все чин по чину, поминают «устроителей и жертвователей храма сего», а устроители ни живы ни мертвы – глядят, а в алтаре Ангел Господень стоит, яркий, как июльское облако. Матушка к ним лицом стоит, к иконостасу тылом и просит в богослужении участвовать, хотя бы читать пятидесятый псалом. Один было начал, семь слов сказал и замолчал.

– Ты чего, псалма наизусть не знаешь? – шипит попадья, а тот бледнехонек стоит, Ангела трепещет.

Просят другого, а тот вообще от страха мокрым потом покрылся. Попадья мужу шипит:

– Что это за христиане, если молиться не умеют? Псалма не знают. Зачем им храм нужен, непонятно.

Попели, помолились. Хор с попадьей уехал. Братия стоит в нерешительности, друг на друга смотрят, удивляются. С каким благоговением они потом к каждой иконочке прикладывались, от страха не смели к иконостасу приблизиться. Очень трепетно относились к святыне. Теперь вся эта красота была делом уже не их рук. Потому как принял Бог их домовый храмик.

Отец Николай Гурьянов

Как-то выпал вчера из памяти день отца Николая Гурьянова с острова Залит. А ведь он сыграл в моей жизни немалую роль. Поминаю его всегда. Когда-то на много лет у меня дома установился мужской монастырь: я, сын, кот и один знакомый батюшка. Батюшку перевели в наш город, и пока у него не было жилья, он жил у нас. Мы и по сей день дружны. Он тогда очень помогал мне.

У сына-подростка возникла идея воровать у меня деньги и тратить их на всякие детские глупости. Первый раз он украл и спрятал деньги в книгу, а у нас их – целый дом и найти нужную невозможно. Прихожу раз домой и вижу на полке книгу, и она как-то «смотрит» на меня, и сияет, и манит. Подошел, снял с полки, стал листать – из нее посыпались деньги. Сын не мог понять, КАК я нашел деньги. Потом он украл деньги с подоконника, но это, к счастью, оказались деньги живущего у нас батюшки. Я пропажу обнаружил, очень обрадовался и сказал сыну:

– Ты теперь не меня ограбил, а священника, вот с ним и будешь разговаривать.

Он заплакал, ему было ужасно стыдно, он очень просил меня:

– Поговори с ним сам, извинись, я больше никогда не буду воровать.

Но я был неумолим:

– Ты украл, тебе и отвечать.

Сын буквально сгорал от стыда. Когда пришел домой священник, ему тоже было ужасно стыдно разговаривать с сыном, он чувствовал себя очень неудобно, но я отправил их беседовать вдвоем. Не знаю, о чем они разговаривали, но сын с тех пор к воровству относится с омерзением. Вчера звонил из армии, говорил с неприятием о постоянном крысятничестве, его это угнетает, из солдатских тумбочек воруют абсолютно все. А раньше за такие дела офицеры погоны перед всем солдатским строем срывали.

Так вот, ситуация жизненная моя была не ахти, как мне тогда казалось. И я пошел с этим к духовнику. Он выслушал меня и говорит:

– Тебе нужно к старцу ехать.

– А ты тогда кто? Я тебе абсолютно верю.

– Я не могу такие вопросы решать, я вообще не могу за тебя решать.

– Хотя бы совет дай.

– Поезжай к старцу, он тебе и посоветует. Поезжай к отцу Николаю на остров Залит.

Мало сказать, что я был разочарован. Я пришел домой унылым и усталым. Мы вяло переговаривались с батюшкой, я рассказал ему о совете духовника. Он сказал, что тоже с удовольствием бы съездил к отцу Николаю. Ну, поговорили, помолились да пошли спать. Вернувшись назавтра с работы, я обнаружил жильца моего в большом радостном возбуждении. Он сказал:

– Услышал Господь наши молитвы. Ко мне сегодня после Литургии подошел весьма состоятельный человек и попросил отвезти отцу Николаю на остров записочку, чтобы тот ответил письменно. Дал много денег, да прибавил, что если одному ехать неудобно, то можно взять попутчика.

В общем, мы поехали. Стояла золотая осень, Псков был расцвечен утренним солнцем, лодки ждали нас у озера и довезли до острова Полабский. Большие валуны, свежий, почти морской ветер. Храмик на пригорке, рыбацкие избушки. И крошечная, как раз напротив входа на кладбище, избушка отца Николая. Во дворе мирно пасутся черные как смоль вороны и белые как снег голуби. Так странно. Множество диковинных растений во дворе, отец Николай привозил их из своих паломничеств. Удивительно легко молилось у его дома. Мы отдали записочки монахине, батюшка еще молился, было очень рано. Заметил на острове удивительное свойство: если стоял у дома отца Николая, молитва лилась непрестанно, сердцу было тепло. Как только отходил от дома старца, в голову начинали лезть дурацкие и пустые мыслишки, молитва рассеивалась. Я тупо наблюдал, как корова ела огромных копченых лещей из коляски мотоцикла, который бросил на улице какой-то подвыпивший рыбак. Потом я снова возвращался к дому и снова молился.

Отец Николай тоже не стал мне предлагать и советовать. Он очень мудро поставил меня перед выбором труда в миру и в монастыре, при этом показал образцы этих подвигов, назвав Симеона Верхотурского[50] и Сергия и Германа Валаамских[51]. Я все понял. Что мне спрашивать у других? Господь ищет моей свободной воли и будет уважать любой мой выбор. Душа моя утешилась. Я подумал тогда, что старцы нужны для очень горделивых и упертых людей, которых простой приходской батюшка ни в чем убедить не может. Так, один мой друг, журналист, очень гордился тем, что отец Николай к нему одному подошел в толпе, подал ему просфору, посмотрел в глаза и спросил: «От меня примешь ли?» Журналист смутился, просфору принял, и отец Николай помазал ему лоб освященным маслом. Журналист гордился этим до тех пор, пока гордыня чуть не свела его в могилу. Только тогда он понял, что отец Николай просто хотел его немного вразумить, приземлить. Вообще он обладал удивительной мягкостью в обращении со всеми. Идет какой-нибудь рыбак с бутылочкой водки в сетке, а навстречу ему спешит отец Николай, говорит с ним, говорит, а потом бутылочку так ласково о камушек – раз, и разобьет, а рыбак уже и не помнит, что хотел напиться, за разговором с батюшкой утешится и на него не обижается. Он был изумительным образцом русского святого, и даст Бог, еще при нашей жизни мы помолимся ему. А пока будем молить Бога об упокоении протоиерея Николая, поминать его добрым словом.

Никем

Ну да. Ну, почти что да. Или вернее сказать: нет. И сказать это твердо, тоном до жути обиженного человека.

Вот Пушкин говорил, что счастья нет на земле, и ему вторили все прогрессивные умы и поэтически настроенные личности. Потому что сколько веревочка ни вьется, а все равно конец будет, и расстаемся мы на пару дней, а на самом деле – на вечность. Что все умрет: и красота, и мысли, и полет этих мыслей, и даже отсутствие мысли умрет. Смерть и время царствуют на свете, но ты владыками их не зови. Я их и не зову, своя рука – владыка. Потому спроси: в чем радость человека, в чем его сокровенное счастье? Оно во внутренней тишине, где можно помолчать, иногда с Богом. Нет, там, конечно, «и вечный бой, покой нам только снится». Но вот просит человек, злится и ругается: «Оставьте меня в покое!» А его не оставляют. Я вот сейчас пришел с работы, с утра не евши, усталый, а женщины мои набросились:

«Где изолента? Кто починит велосипед, Пушкин, что ли? Мы хотим на качели! Можно, я поиграю в автомобиле?» Я, понимая Пушкина, на них грубо рявкнул и остался в одиночестве, виноватый, конечно, но счастливый, что есть у меня, на кого рявкнуть.

Так вот, мы хотим, чтобы нас оставили в покое, потому что там, в покое, есть тишина и одиночество с Богом, и мир, и радость. Тут-то ты и понимаешь, что нужно всех оставить в покое, чтобы они были счастливы хотя бы ровно на отсутствие тебя. Как это сделать? Очень просто. Святому Марку Саровскому[52] принадлежит прекрасное поучение: «Надо жить так, как будто тебя вообще нет». Вот это я понимаю – крутизна. Нет меня, и точка. И я никому не мешаю, и ко мне никто не лезет. И я стараюсь изо всех сил стать никем. И все забыть, чем бы мог удивить или развлечь людей: забываю фамилии, книги, целые философские системы и даже, к своей вящей радости, географию. Я рад своей деградации, сердце освобождается от шелухи. Вот вчера бы точно дал этому водиле по горлу, потом бы еще пинал ногами и час после чувствовал такую негу во всем теле. Или бить бы не стал и потом мучился часа два, что надо было дать по подрыльнику. А теперь – красота. Ни меня, ни водилы, одна летняя тишина, радость и тень дерева на бетонном заборе, такая четкая, что хочется взять кисточку с черной тушью и прорисовать этот силуэт, чтобы потом прийти ночью и рассматривать результаты дневного безумия. Или вот я сидел давеча у реки на складном стульчике и удил рыбу, и словно бы была вечность. Поплавок дергался, рыбка ловилась, а потом я, пьяный и счастливый, бухнулся спать в высокую траву, а под утро пошел дождь, и мы с друзьями вымокли и домкратили застрявшие машины. И из этой грязи бухнулись в горячую баню и парились, как безумные, скидывая мокрую одежду, всю в глине, как латы после битвы. И внутри всего этого была тишина. Мы не мешали друг другу, мы не лезли друг к другу, мы просто были чем-то целым, и каждый – никем. Здесь нет ни надрыва, ни подвига, ни аскетизма, здесь есть тишина соприсутствия растворившихся в тишине и счастье. Нас нет в суете, мы есть только в любви и Боге, а для этого надо стать никем для этого мира. Чтобы мир не заметил нашего счастья. Девки мои вот пришли, трещат чипсами и смотрят на большую зеленую ягоду – арбуз, которую просила купить трехлетняя Лиза. А ее святая преподобномученица Елизавета, немецкая принцесса, которую русские сделали Великой княгиней, вдовой, игуменьей, а потом убили, казалось, улыбнулась на иконе, вспоминая, как преподобный Сергий уходит молодым парнишкой в лес, чтобы стать никем.

Примечания

1

Кана Галилейская – известное из Священного Писания поселение в Галилее, где Иисус совершил свое первое чудо – претворение воды в вино.

2

Антиминс (греч. άντι – вместо и лат. mensa – стол) – четырехугольный плат, на котором во время Литургии совершается претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову.

3

Сатори (яп.) – состояние просветления.

4

Деций Траян (лат. Decius Gaius Messius Quintus Traianus; 201–251) – римский император.

5

Бодрийяр Жан (Baudrillard Jean; 1929–2007) – французский социолог, культуролог и философ-постмодернист.

6

Железнов Павел Иванович (1907–1987) – поэт, переводчик, бывший беспризорник, воспитанник трудовой коммуны.

7

Иоанн Тобольский (в миру Иоанн Максимович Максимович; 1651–1715) – последний русский святой, канонизированный до революции. Митрополит Тобольский и всея Сибири. Основатель первой семинарии в России. Известен своей миссионерской и богословской деятельностью. Автор многочисленных поэтических сочинений.

8

Глебова Татьяна Николаевна (1900–1985) – русский художник, живописец, график.

9

Райзман Юлий Яковлевич (1903–1994) – советский кинорежиссер. Герой фильма «Коммунист» в исполнении Евгения Урбанского – рядовой коммунист, участник одной из первых советских строек.

10

Святитель Николай; Николай Угодник; Николай Чудотворец (греч. Άγιος Νικόλαος – святой Николай; ок. 270 – ок. 345) – архиепископ Мир Ликийских (Византия).

11

Антоний Печерский, Киевский (983 – 1073) – святой преподобный, основатель русского православного монашества, один из основателей Киево-Печерской лавры.

12

Лессинг Готхольд Эфраим (нем. Lessing Gotthold Ephraim; 1729–1781) – немецкий поэт, драматург, теоретик искусства и литературный критик-просветитель. Основоположник немецкой классической литературы.

13

Веркольский Артемий (1532–1545) – русский православный святой. В возрасте 13 лет погиб от удара молнией. Мощи святого явились источником многих исцелений.

14

Харон (др. – греч. Χάρων – «яркий») – в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс (по другой версии – через Ахерон) в Аид (подземное царство мертвых).

15

Борхес Хорхе Луис (1899–1986) – аргентинский прозаик, поэт и публицист.

16

Серафим Саровский (в миру Прохор Исидорович Мошнин, 1754–1833) – иеромонах Саровского монастыря, один из наиболее почитаемых русских святых. Основатель и покровитель Дивеевской женской обители.

17

Новообращение.

18

Темпл Ричард – арт-дилер, коллекционер и владелец лондонской галереи икон. Добровольно вернул в Россию икону Богородицы «Одигитрия Смоленская».

19

Иоанн Дамаскин (лат. Iohannes Damascenus – Иоанн из Дамаска; ок. 675 – ок. 780) – святой преподобный, выдающийся богослов, философ и гимнограф.

20

Василий Великий (греч. Μέγας Βασίλειος; ок. 330–379) – святитель, архиепископ Кесарии Каппадокийской, церковный писатель и богослов. Составил чин Литургии. Автор многочисленных проповедей и писем.

21

Аврелий Августин (354–430) (Блаженный Августин) – философ, влиятельнейший проповедник, христианский богослов, причисленный к лику святых.

22

Бэкон Фрэнсис (англ. Bacon Francis; 1561–1626) – барон Веруламский и виконт Сент-Олбанский; английский философ, историк, политический деятель, основоположник эмпиризма.

23

Патрология – раздел христианского богословия, посвященный изучению биографий и произведений отцов церкви; своды их сочинений (наиболее обширный – ок. 400 томов – Ж. П. Миня, XIX в.).

24

Ницше Фридрих Вильгельм (нем. Nietzsche Friedrich Wilhelm; 1844–1900) – немецкий мыслитель, классический филолог.

25

Патерик (греч.) – сборник изречений святых отцов-подвижников или рассказов о них.

26

Хайдеггер Мартин (нем. Heidegger Martin; 1889–1976) – немецкий философ.

27

Гёльдерлин Иоганн Христиан Фридрих (нем. Hоlderlin Johann Christian Friedrich; 1770–1843) – выдающийся немецкий поэт.

28

Misericordia, также Clementia (лат.) – сочувствие, милосердие.

29

Александр Свирский (1448–1533) – преподобный, русский святой.

30

Непраздная – беременная женщина.

31

От ономатология (греч. onoma – имя и logos – учение) – отдел языкознания, изучающий собственные имена.

32

От агиография (греч. Άγιος – святой; γράφω – пишу) – изучение жития святых, богословских и историко-церковных аспектов святости.

33

Кузанский Николай (нем. Nicolaus Krebs, Chrifftz, лат. Nicolaus Cusanus; 1401–1464) – кардинал, крупнейший немецкий мыслитель XV века, философ, теолог, ученый, математик, церковно-политический деятель.

34

Никомидийские мученики Адриан и Наталья. Наталья укрепляла Адриана в мучениях, придерживая его руки и ноги, пока палач перебивал их молотом.

35

Портак (сленг) – татуировка, наколка.

36

Шмеман Александр Дмитриевич (1921–1983) – священнослужитель Православной Церкви в Америке, богослов и религиозный мыслитель.

37

Ветхозаветная библейская книга.

38

Фильм «Старик», посвященный фронтовику Тимофею Павловичу Кузину, который построил в с. Уктуз, Бердюжского района, церковь в честь солдат, погибших во время Великой Отечественной войны. Фильм стал лауреатом в номинации «Стояние за веру».

39

Гудини Гарри (англ. Houdini Harry, наст. имя и фамилия – Вайс Эрик (венг. Weisz Erik); 1874–1926) – американский иллюзионист.

40

Ельчанинов Александр Викторович (1881–1934) – священник Русской Православной Церкви, духовный писатель.

41

Креационизм (от лат. creationis – творение) – теологическая и мировоззренческая концепция, в рамках которой основные формы органического мира (жизнь), человечество, планета Земля, а также мир в целом рассматриваются как непосредственно созданные Творцом, или Богом.

42

Обряд «Умовения ног», напоминающий о том, что Христос на Тайной вечери умыл ноги апостолам.

43

Иоанн Кронштадтский (Сергиев Иван Ильич, 1829–1909) – священник Православной Российской Церкви, митрофорный протоиерей. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель.

44

Имеющий право ношения митры.

45

Блейк Уильям (Blake William; 1757–1827) – английский поэт и художник, мистик и визионер.

46

Плагин (от англ. plug-in) – вспомогательные эффекты для компьютерной программы.

47

Хэлп (от англ. help) – текстовый учебник по программе в электронном формате.

48

«Новый Маргарит» (греч. Μαργαρίται – жемчужины) – западно-русский перевод избранных Слов Иоанна Златоуста, с различными дополнительными статьями, выполненный Андреем Курбским в XVI в.

49

От Horror (англ.) – ужас.

50

Симеон Верхотурский (ок. 1607–1642) – святой Русской Православной Церкви. Почитается как небесный покровитель Уральской земли.

51

Преподобные Сергий и Герман – греческие священноиноки, пришедшие в X в. во владения Великого Новгорода вместе с первыми православными миссионерами. Основатели Спасо-Преображенского Валаамского монастыря.

52

Преподобный Марк (Молчальник) Саровский, умер в Саровской пустыни в 1817 г.

Content

Мирослав Бакулин
Зубы грешников. Рассказы

Про Васю Курицу

Апельсиновый кекс

Университет (Рассказ старика)

Заговоренный

Фотография

Воры

Деньги

Сребролюбие

Холуй

Встреча

Он – в гуще жизни

Чернильница

Эпиграмма

Молния

Пощада Макбета

Выскальзывая и обратно

Защита

Где кончается христианство

Бабы

Боярышник

Звонки с того света

Обеты

Бесконечность

Туретчина

Кусочек Родины

Венцы безбрачия

Неладное

Куда уходит любовь

Юродство повседневное

Пасха должна быть в каждом нашем дыхании

Смерть и ее уроки

Монастырь

Ивановский патерик

«Новый маргарит», или Божьи одуванчики

Сын Божий рождается, славьте! (Рождественские истории)

Не своими руками

Отец Николай Гурьянов

Никем

Примечания