Персидские лирики X–XV вв.

в переводах Ф.Е. Корша и И.П. Умова

Художник Виктор Меркушев

Печатается по изданию:

Персидские лирики X–XV вв.

Москва, Издание М. и С. Сабашниковых, 1916.

Тексты приведены в соответствии с современными нормами орфографии и даются с небольшими сокращениями, касающимися биографических сведений об авторах, изложенных во вступительной статье А. Крымского

Введение

(От редактора издания 1916 года)

I. Гете однажды сказал: „Персы из всех своих поэтов, за пять столетий, признали достойными только семерых;– а ведь и среди прочих, забракованных ими, многие будут почище меня!”

Седмерица поэтов, про которую говорит Гете, есть плод недоразумения, есть некоторая историко-литературная неточность. Ответствен за неточность, положим, не сам Гете, а его востоковедный авторитет Иос. фон Хаммер, автор немецкого перевода „Дивана” Хафиза, – того немецкого перевода, который послужил старому Гете материалом для его собственного, очень известного сборника „Westostlicher Diwan”. Хаммер, преклоняясь перед излюбленным у всех народов числом „7”, решил соединить семь наиболее ему понравившихся крупных персидских поэтов в отборное „седмеричное ожерелье”, в „семизвездие на небе персидской поэзии”. В эту Хаммеровскую седмерицу вошли поэты X–XV вв., т. е. классического периода: автор „Книги царей” Фирдоуси, романтический повествователь Низами, панегирист Энвери, вдохновенный мистик Джеляледдин Руми, мудрый моралист Саади, нежный лирик Хафиз, разносторонний Джами. Всех других крупных поэтов Ирана X–XV вв., Хаммер не включил в свою „седмерицу”, – и среди исключенных оказываются, например, пессимист-философ Хайям, мудрец-пантеист Аттар, лирик и эпик Хосров Дехлийский, певец единой мировой религии Фейзи и еще многие другие, перед талантом которых Гете, с полным правом, мог преклониться. Персы, однако, такого „семизвездия на небе своей поэзии” абсолютно не знают, и те стихотворные таланты, которыми восхищался Гете, вовсе не относятся к разряду „забракованных персами”. Тем не менее, при всей историко-литературной неточности, замечание „великого старца” Гете не перестает быть характерным. Характерным и высокопоучительным остается тот факт, что Гете усматривал в персидской литературе непомерное богатство первоклассных талантов.

Издаваемая книжка переводов академика Ф. Е. Корша очень необъемиста. Уж из этого одного ясно, что она вовсе не притязает исчерпать всю литературу персов или, хотя бы, только лирическую их поэзию. Всесторонняя персидская антология должна была бы составить, по меньшей мере, огромный, убористый том, может быть даже два убористых тома. А этот сборничек стихотворных переводов служит для другой, более скромной задачи: пусть из чрезвычайно богатой персидской поэзии будет предложено русской публике несколько блесток, – и только!

Не надо также думать, что предлагаемые образцы – это сплошь отборные жемчужины персидской лирики, сплошь наиболее типичные образцы из нее. Надо считаться с историей возникновения и появления переводов акад. Ф. Е. Корша. Первоначально все они предназначались для моей трехтомной „Истории Персии и ее литературы”, где впервые и были изданы, в своем стихотворном виде, среди многих моих научно-прозаических переводов, освещающих персидскую литературу с достаточной равномерностью. Мастерские стихотворные переводы акад. Ф. Е. Корша оказывались тогда лишь добавкою, лишь очень ценным украшением моей „Истории Персии и ее литературы”, но и речи тогда не могло быть о том, чтобы они исчерпывали всю суть персидской поэзии: этого и не требовалось. Теперь, когда все стихотворные его переводы извлекаются отдельно и издаются в виде особого, самостоятельного сборника, предназначенного не для иранистов, а для широкой публики, приходится уж прямо подчеркнуть, что не все, чем занимался эрудитный академик, является самым популярным и самым типичным для персидской лирики, и не все, что переводил он из того или другого поэта, есть самое лучшее и характерное в творчестве того поэта. Ф. Е. Корш, останавливаясь на каком-нибудь персидском стихотворении, иногда исходил не из эстетических соображений, а из интересов чисто научных, историко-литературных, не всегда совпадающих с эстетическими. Этого ограничения нельзя, конечно, высказать про его переводы из Саади и Хафиза, корифеев персидской лирики: то, что из них перевел Ф. Е. Корш, является достаточно характерным для творчества Саади и Хафиза и увлекательным для самого широкого круга читателей. Но, например, из Джеляледдина Руми переведены Ф. Е. Коршем не знаменитые „газели” Джеляледдина (из них ни одна не остановила на себе внимания Корша), а в изобилии переведены „четверостишия”, т. е. тот отдел Джеляледдиновской поэзии, который для Джеляледдина совсем не типичен и, вполне вероятно, даже не весь принадлежит ему. Ведь немалая часть „четверостиший”, приписываемых Джеляледдину, оказывается и у более раннего Хайяма, и у более поздних пессимистов-моралистов: это так называемые „странствующие четверостишия”, в авторстве которых иранистика до сих пор не разобралась. Акад. Корш заинтересовался Джеляледдиновскими „четверостишиями” вполне как филолог: они малоизвестны европейцам, даже почти неизвестны, а между тем они могут служить материалом для уяснения состава дивана замечательного поэта Хайяма. Хайям – самый знаменитый в настоящее время из старых персидских поэтов; он – кумир англичан и американцев; но до сих пор не выяснено с точностью, какие же из приписываемых ему стихов действительно составлены им самим и отражают его подлинный образ мыслей, а какие – приписаны ему впоследствии и могут бросать совсем ложный свет на его мировоззрение. Чем больше будет опубликовано всяких „странствующих” четверостиший, ходящих под всевозможными авторскими именами, тем больше будет дано материала для решения вопроса о подлинном, не фальсифицированном мировоззрении Хайяма. Переводом четверостиший, приписываемых Джеляледдину Руми, Ф. Е. Корш и думал увеличить число исторических данных для решения т. н. „Хайямовского вопроса”. Всякий русский филологиранист, конечно, скажет переводчику спасибо. Но будут ли Джеляледдиновские четверостишия также интересны для среднего читателя-неспециалиста, как они интересны для специалиста, об этом переводчик не спрашивал себя.

Переводов из самого Хайяма акад. Корш не дал никаких.

При отсутствии таких переводов в ныне издаваемой книге „Персидских лириков”, обыкновенный русский читатель рисковал бы окончательно ослабить свой интерес к переводам Джеляледдиновских четверостиший: они, сами по себе, без предварительного знакомства с четверостишиями Хайяма, очень ведь многое теряют. Кроме того, отсутствие переводов из Хайяма в нынешнем издании составило бы вообще значительный пробел – и литературно-исторический, и эстетический; читатель не получил бы надлежащего, цельного впечатления от общей картины персидской лирики. Чтобы устранить этот недостаток, я счел нужным вставить в редактируемое мною издание переводы из Хайяма, которые изготовил И. П. Умов, общий ученик мой и академика Ф. Е. Корша. Имея перед собою, в переводе И. П. Умова, важнейшие четверостишия Хайяма, русский читатель оценит уж надлежащим образом и четверостишия, приписываемые Джеляледдину, и четверостишия Хайямовых предшественников – ибн-Сины и Абу-Сеида Хорасанского, и вообще поймет всю важность и ценность этого литературного жанра.

Нельзя, конечно, отрицать, что, включая в сборник переводов, сделанных одним лицом, переводы другого лица, я несколько нарушаю единство переводческого стиля. Но что общая картина персидской поэзии много выиграет от включения в нее образцов из великого Хайяма, равно как много выиграет читающая русская публика, об этом и спорить не приходится.

В конце концов, какие бы оговорки ни пришлось делать про состав ныне издаваемой книги, про некоторую ее неполноту, все-таки можно надеяться, что русский читатель получит очень недурное общее впечатление от персидской лирики классического периода, т. е. X–XIV в.

II. Чтобы верно постигать классическую персидскую лирическую поэзию, надо всегда помнить, что она вся обвеяна т. н. суфийством. Суфийство – это мусульманский мистицизм с пантеистической окраской. Происхождение он имеет частию буддийское, частию христианско-неоплатоническое (через греческую философскую литературу, переведенную при халифах). Персидская лирика полна пантеистических воззрений. Да кроме того, она имеет свой особый, условный аллегорический язык, вроде того, который христиане усматривают в ветхозаветной библейской „Песни Песней”.

Мир, по воззрению суфиев, есть истечение, эманация Божества, и, в своем кажущемся разнообразии, он имеет лишь призрачное существование. Мир и Бог – единое. Человек – капля из океана Божества. К призрачному здешнему миру привязываться не стоит, тем более, что он – сплошная юдоль страданий. Можно веселиться в этом мире, наслаждаясь отдельным случайным моментом; но гораздо лучше – не привязываться к наслаждению, и вместо того убить свое „я», умертвить свою плоть, заживо приблизиться к Всеединому, чтобы потонуть в Нем, слиться с Ним, расплыться словно капля в океане. Стремление к Божеству, тяготение к экстатическому единению с Ним, суфии сравнивают с любовью к милой или к другу, с опьянением и т. п., и оттого их поэзия сверх философско-пессимистических идей воспевает и мистическую гедонику. Таким образом, поэт восхваляет, например, весну, сад, пиршество, изящного виночерпия, дорогую подругу, – а на деле все это означает мистическое стремление души аскета-созерцателя к единению с Богом. Поэт лирически тоскует, почему милая подруга жестокосерда и не обращает внимания на своего ухаживателя, – а на деле это подвижник стонет, почему у него долго нет мистического наития и экстаза.

Возможно, что у европейского читателя возникнет вопрос: „А что, у персов нет обыкновенной, буквальной, немистической поэзии? Разве нет у них поэзии, которая без всякой иносказательности воспевала бы подлинную, общечеловеческую любовь, подлинную красу природы, подлинное веселье?! ”

Придется ответить: пожалуй, что такой поэзии в персидской литературе и нет. Не осталось. В X веке литературный обычай еще вполне допускал неподдельную эротику, неподдельную гедонику, но потом постепенно установился в литературе довольно лицемерный обычай – писать о немистической человеческой лирической жизни так, чтобы стихи не шокировали святых людей. Писать – так, чтобы люди набожные могли понимать даже самую грешную гедонику и чувственность, как аллегорию, как высокую набожность, выраженную в мистической форме. Состоялась и обратная сделка: святые люди, или поэты безусловно мистические, желая, чтобы их произведения нравились светски настроенным меценатам, старались писать реально и не строили очень насильственных аллегорий. Следствием такого обычая явилось то, что мы теперь часто не можем определить, к а к надо понимать того или другого поэта, – тем более, что сами суфии всех легко зачисляют в свои ряды. И особенное разногласие существует по отношению к шейху суфиев Хафизу, царю лирической газели XIV века, величайшему лирику-анакреонтику Персии. Ни широкая публика, ни ученые не могут сговориться: с мистическим или не с мистическим настроением написана та или другая его любовная или вакхическая газель?

Вероятно, такой вопрос навеки останется неразрешенным.

С одной стороны, спокойное положение Шираза, который мало пострадал от монголов в XIII веке в силу умной политики его атабеков и который недурно устроился и в XIV веке, благоприятствовало восхвалению радостей жизни. Хафиз в своей молодости, возможно, с полной реальностью испытал все то, о чем гедонически поют его газели. Но, надо полагать, он и в молодости, следуя моде, писал так, чтобы его песни подлинной любви и наслаждений не производили неприятного впечатления на религиозно-суфийского читателя. С другой стороны, в старости, когда Хафиз был суфийским шейхом и когда его душа могла лежать только к аскетизму и к гедонике строго мистической, он, вероятно, пользовался впечатлениями молодости и потому писал очень реально.

Во всяком случае отметить надо тот факт, что в то время, как суфии (и многие ориенталисты) считают Хафиза чистым мистиком, стихи Хафиза распеваются в народе как любовные песни. Очевидно, подобную же мерку придется приложить и к стихам Хайяма, и к Джеляледдиновым четверостишиям, и к газелям Саади. Подлинная эротика и подлинный вакхизм, мистическая эротика и мистический вакхизм – слились в персидской литературе в нераспутываемый клубок.

Европейскому читателю, не историку литературы, при чтении персидской лирики, пожалуй, удобнее всего будет руководиться правилом одного из критических издателей дивана Хафиза: „Встречая у Хафиза прекрасное и глубоко-прочувствованное, мы имеем полное право понимать его по законам прекрасного и истинного, какие бы аллегорические толкования ни давали ему комментаторы”.

Проф. А. Крымский

Абу-Сеид Ибн-Абиль-Хейр Хорасанский (967 – 1049)

Четверостишия

1.

Печаль, что душу мне терзает – вот она!

Любовь, что всех врачей смущает – вот она!

Та боль, что в слезы кровь мешает – вот она!

Та ночь, что вечно день скрывает – вот она!

2.

Просил лекарства я от скрытого недуга.

Врач молвил: „Для всего замолкни кроме друга”. —

„Что пища? ”– я спросил. – „Кровь сердца”, был ответ.

„Что бросить следует? ”—„И тот и этот свет ”.

3.

Твой дух почуяла душа в струе зефира

И, кинув здесь меня, сама по дебрям мира

Пошла тебя искать; а тело в стороне.

Твой дух она себе усвоила вполне.

4.

О Господи, открой мне путь к подруге милой,

Дозволь, чтоб долетел к ней голос мой унылый,

Чтоб та, в разлуке с кем не знаю ясных дней,

Была со мною вновь, и я бы вновь был с ней.

5.

Не осуждай, мулла, мое к вину влеченье,

Мое пристрастие к любви и кутежу:

Я в трезвости веду с чужими лишь общенье,

А пьяный милую в объятиях держу.

6.

Бди ночью: в ночь для тайн любовники все в сборе

Вкруг дома, где – их друг, носясь, как рой теней.

Все двери в те часы бывают на запоре,

Лишь друга дверь одна открыта для гостей.

7.

В те дни, когда союз любви меж нас бесспорен,

Блаженство райское бывает мне смешно.

Когда бы без тебя и рай мне был отворен,

Мне было бы в раю и скучно и темно.

8.

Грехи мои числом – что капли дождевые,

И стыдно было мне за грешное житье.

Вдруг голос прозвучал: „Брось помыслы пустые!

Ты дело делаешь свое, а Мы – свое”.

9.

К познанью Божества прямым путем идущий

Чуждается себя и в Боге весь живет.

Себя не признавай! верь: Бог един есть сущий!

„Божествен только Бог” к тому же нас зовет.

Абу-Али Ибн-Сина (Авиценна) (980-1037)

Четверостишия

1.

С кружком двух-трех глупцов, по этой лишь причине

В себе прозревших цвет премудрости земной,

С ослами этими в ослиной будь личине:

Не то ты еретик и грешник записной.

2.

Мой ум, хоть странствовал не мало в мире этом,

Ни в волос не проник, а волны рассекал.

Солнц тысяча в уме сияет ярким светом,

Но строя атома я все же не познал.

3.

От пропастей земли до высей небосклона

Вопросы бытия я все решил вполне;

Сдавалась каждая мне хитрость и препона,

Все тайны я раскрыл, лишь смерть темна и мне.

4.

О, если бы я знал, кто я и что такое

И вслед за чем кружусь на свете как шальной!

Мне счастье ль суждено? тогда б я жил в покое,

А если нет, тогда б я слезы лил рекой.

Омар Хайям (ок. 1048–1123)

Переводы из Хайяма принадлежат И. П. Умову, ученику акад. Ф.Е. Корша.

1.

От жилищ неверья лишь одно мгновенье

К знанию вершин;

И от тьмы сомненья к свету уверенья

Только миг один.

Познавай же сладость – краткой жизни радость

В мимолетный час:

Жизни всей значенье – только дуновенье,

Только миг для нас.

2.

Нам говорят, что в кущах рая

Мы дивных гурий обоймем,

Себя блаженно услаждая

Чистейшим медом и вином.

О, если то самим Предвечным

В святом раю разрешено,

То можно ль в мире скоротечном

Забыть красавиц и вино?

3.

Я возьму бокал шипящий,

Полный дара юных лоз,

И упьюсь до исступленья,

До безумья пылких грез.

Вам раскрою я, сгорая,

Целый мир чудес тогда;

И польется речь живая,

Как текучая вода.

4.

Родился я… Но от того

Вселенной – пользы нет.

Умру, – и в славе ничего

Не выиграет свет.

И я доныне, не слыхал,

Увы, ни от кого,

Зачем я жил, зачем страдал

И сгину для чего.

5.

Я буду пить, умру без страха

И хмельный лягу под землей,

И аромат вина – из праха

Взойдет и станет надо мной.

Придет к могиле опьяненный

И запах старого вина

Вдохнет, – и вдруг, как пораженный,

Падет, упившись допьяна.

6.

Мы умрем, а мир наш будет

В небе странствовать всегда;

Мы ж по смерти не оставим

Здесь ни знака, ни следа.

Мы не жили во вселенной,—

Мир вращался и тогда.

И без нас – ему не будет

Ни ущерба, ни вреда.

7.

Я дышу юных сил обаяньем

И блистаю тюльпана красой;

Строен стан мой, исполнен желаньем,

Как в саду кипарис молодой.

Но увы! Никому неизвестно,

Для чего, преисполнив огня,

Мой Художник Всевышний чудесно

Разукрасил для тленья меня?

8.

Суждено тебе, о сердце,

Вечно кровью обливаться

Суждено твоим терзаньям

Скорбью горькою сменяться.

О, душа моя! зачем же

В это тело ты вселилась? —

Иль затем, чтоб в час кончины

Безвозвратно удалилась?!

9.

Книга юности закрыта,

Вся, увы, уж прочтена.

И окончилась навеки

Ясной радости весна.

И когда же прилетала

И к отлету собралась

Птица чудная, что сладко

„Чистой юностью” звалась?!

10.

Промчались жизни беззаботной

Дни, роком данные в удел.

Как будто ветер мимолетный

По полю жизни пролетел.

О чем скорбеть? – Клянусь дыханьем

Есть в жизни два ничтожных дня:

День, ставший мне воспоминаньем,

И – не наставший для меня.

11.

Я сам с собой в борьбе, в смятенье,

Всегда, всегда!

Что делать мне? За преступленья

Я полн стыда!

О, пусть Ты полон всепрощенья,—

Но в глубине

Ты видел все, – и я в смущенье,

Что делать мне?!

12.

Если тщетны упованья

И надежды и мечты, —

Так зачем тогда старанья

В этом мире суеты!

Мы приходим к цели поздно.

Не успеем отдохнуть —

Как судьба твердить уж грозно:

„Вновь пора пускаться в путь! ”

13.

И ночи сменялися днями

До, нас, о мой друг дорогой;

И звезды свершали все так же

Свой круг, предрешенный судьбой.

Ах, тише! Ступай осторожней

На пыль под ногою твоей:

Красавиц ты прах попираешь,

Останки их дивных очей.

14.

К тебе, о Небо-Колесница,

Несется плач и горький стон;

Давно над смертными глумится

Неотвратимый твой закон.

О, если б грудь твою раскрыли,

Земля, Земля! как много мы

Нашли б останков в слое пыли,

Как клад бездонный в безднах тьмы.

15.

Укройте меня под землею,

Когда успокоюсь навек;

Не ставьте камней надо мною,

Чтоб помнил меня человек.

Но прах мой, ту бренную глину,

Смешайте с душистым вином,

Слепите кирпич, и кувшину

Послужит он крышкой потом!

16.

Ничтожен мир, и все ничтожно,

Что в жалком мире ты познал;

Что слышал – суетно и ложно,

И тщетно все, что ты сказал.

Ты мыслил в хижине смиренной.

О чем? к чему? – Ничтожно то.

Ты обошел концы вселенной,—

Но все пред Вечностью – ничто.

17.

Взгляни же: я жил во вселенной,

Но выгод не ведал мирских;

Я мучился жизнью мгновенной,

Но благ не познал никаких;

Горел я, как светоч веселья,

Погас, не оставив следа;

Разбился, как чаша похмелья,

В ничто обратясь навсегда.

18.

Прощаясь с морскими волнами

Как будто пред долгой разлукой,

Заплакала капля; а Море

Смеялось над детскою мукой:

„Не плачь! Я везде во вселенной

Питаю озера и реки:

Ты после разлуки мгновенной

Вновь будешь со Мною навеки”.

19.

Ту тайну дивную свою

От всех я утаю.

То слово краткое облечь

Не в силах ваша речь.

Сияют страны предо мной…

Но нем язык земной:

О чуде. тайн, что вам не знать,

Не в силах рассказать!

Хакани (1106–1199)

Четверостишия

1.

Любовь – это птица, искусная в песнях о горе,

Любовь – соловей, обученный нездешним речам,

Любовь – бытие с бытием о душе твоей в споре,

Любовь – это то, чем себя упраздняешь ты сам.

2.

Вторгается в сердце недуг, мной изведанный прежде,

И, вторгшись, теперь не затихнет, как прежней порой.

Ищу я лекарства, но в тщетной лишь мучусь надежде;

Стремлюсь я к покою, но мне недоступен покой.

3.

Печали моей и веселью она лишь виною;

И строгость и милость ко мне – ее дело сполна.

До смерти изменой союза я с ней не расстрою.

Так мной решено; а что ею – то знает она.

4.

Ты роза, а я соловей, вдохновляемый страстью;

И сердце и песню тебе я одной отдаю.

Вдали от тебя я молчу, покоряясь несчастью;

Лишь после свиданья с тобою я вновь запою.

5.

Сегодня любовью терзается сердце так больно,

Что трудно до завтра ему до тебя дотянуть.

Я сам его под ноги бросил тебе добровольно…

Но речи излишни; о нем только можно вздохнуть.

6.

В союз наш проникла отрава от глаза дурного;

Сторонимся мы друг от друга подобно чужим;

При встрече нам трудно найти надлежащее слово;

Но оба мы знаем, как оба мы втайне скорбим.

7.

Покинь этот мир, где сильнейшие к слабым суровы,

Из места печали беги с ликованьем в груди.

Дал рок тебе душу, и с нею ты принял оковы;

Верни ее року – и вольным созданьем уйди.

8.

О сжалься, убей меня так, если смерти я стою,

Чтоб жизни источник мечтал я в убийце найти:

Вином своих уст и чарующей взоров игрою

Меня упои и тогда мои дни прекрати.

9.

Пока еще жив был огонь во мне юности смелой,

Безумно порхал мотыльком я, не зная что страх.

Погас тот огонь, – и упал мотылек обгорелый;

Где были они, там остались лишь пепел и прах.

Саади (1210–1292)

Касыды

1.

Пусть чары подруги иль края

Душой не владеют твоей:

Обширна поверхность земная,

И много на свете людей.

Нет пса городского, который

Напастей бы всяких не нес

Затем, что не рыщет со сворой

В полях, как охотничий пес.

Ланиты ль румяные редки?

И обликов нежных черты?

Иль – в роще зеленые ветки?

В оградах садовых – цветы?

Как курица, льнешь ты к порогу,

Терпя, что пошлет тебе рок;

Не лучше ль пуститься в дорогу,

Как быстрый летун-голубок?

Везде лишь на миг очарован,

По рощам порхай соловьем;

Не мешкай, любовью прикован,

Как цапля в болоте своем.

Земля переносит удары

Воловьих и ослих копыт,

За то лишь достойная кары,

Что с небом кругом не бежит.

Хотя бы попалось и много

Красавиц тебе на пути,

Взгляни и своею дорогой

Спеши равнодушно пройти.

Вращайся во всяком народе,

Со всеми смеясь без забот,

Но сердце держи на свободе, —

Иль горе с любовью придет.

Атласам, шелкам, как новинке,

Дивиться ты можешь подчас,

Но помни при том, что на рынке

Не редки ни шелк, ни атлас.

Как конь или мул, тот подвижен,

Кто к странствиям вольным привык;

Не слеп он, не глух, не унижен,

Как жёрнова двигатель – бык.

Свободному мало охоты

В оковы дать тело свое;

Беспечный зачем на заботы

Спокойное сменит житье?

Слугою ты стал у подруги,

Она же не ценит тебя:

К чему предлагать ей услуги,

Души своей цену, губя?

Блажен, кто в ночную лишь пору

Лелеет ее на груди

И, верность блюдя к уговору,

На утро ей скажет: „Иди!”

А если у милой в неволе

Ты стонешь, без пользы любя,

Ты сам виноват в своей доле,

Взвалив тяготу на себя.

Когда под рукой моей груда

Плодов, и все сладких как мед,

Сажать ли мне зелье, откуда

Лишь горький рождается плод?

Подруга ли радостна будет,

А я – удручен и угрюм?

Ее ли печаль не разбудит,

А я не засну из-за дум?

Попавшийся в сети любезник

Находит двойник себе в том,

Кого на аркане наездник

Влечет за собою пешком.

Я взял бы любовь не на время,

Чтоб ноши посбавили мне;

Не барин мне нужен, чье бремя

Таскал бы я век на спине.

Как милая ступит из круга

Велений взаимной любви,

Она уж тебе не подруга,

И с нею ты связь разорви.

Чье сердце меня не жалело

В дни страха и скорби моей,

Какое быть может мне дело

До страхов его и скорбей?

И если мне друг мой бесстыдно

Обиды чинит, что ни шаг,

Откуда мне может быть видно,

Кто друг и кто лютый мой враг?

А если любовница хочет

Казаться твоею рабой,

То знай, что тебя лишь морочит,

В душе потешаясь тобой.

Что значат ее все приветы? —

Ловец то готовит силок.

Что значат мольбы и обеты? —

Вор метит на твой кошелек.

В любовь неизменную веря,

Не траться, чтоб не было бед:

Грозит тебе денег потеря,

А милой простынет и след.

Мгновенный восторг не покроет

Страданья бесчисленных дней;

Пирушка ночная не стоит

Похмелья на утро за ней.

В начале затеи ты зрело

Последствия все обсуди;

Не то – как покончится дело,

Раскаянье ждет впереди.

Таким же, как ты, подчиненье

Желаний и мыслей и слов

Не то же ли, что поклоненье

Любому из ложных богов?

Поводья ума безрассудно

Страстям не вручай ни на миг:

К любви тот склоняется трудно,

Кто мудрости трезвой достиг.

Мне эти страданья – не диво:

Терял уж от них я покой.

Бежит от веревки пугливо

Кто раз был укушен змеей.

Лишь око на милую взглянет,

А сердце влетит в ее сеть, —

Ни сердце любить не устанет,

Ни око смотреть и смотреть.

Здесь путь разуменья так ясен,

Так прост, что сомненья в нем нет;

Да жаль: для влюбленных напрасен

Их чувству противный совет.

И пеший ведь конному в поле

Не пара, но петлей влеком,

Упав, он встает поневоле

И снова бежит за конем.

Однажды я с думой такою

Всю ночь просидел до зари,

Внимая жестокому бою

Двух разных влечений внутри.

Корысть мне упорно твердила:

„К любви побуждает людей

Пленительной внешности сила,

Как женщин и малых детей”.

Но вот, уж когда от любезной

Бежать я, казалось, был рад,

Меня, как уздою железной,

Вдруг Верность свернула назад,

Сказав мне: „Такое решенье

Достойно лишь мелкой души.

Загладить свое прегрешенье

Молитвой усердной спеши”.

Схватив меня, Право приязни

Мне бросило тяжкий укор:

„В измену, достойную казни,

Ты впал, сокрушив договор.

Моя ли вина, что он хрупок

В твоих оказался руках?

Дерзнет ли на этот поступок

В ком есть перед совестью страх?

Найдется любовников мало,

Любезной неверных своей;

Супругов ли много бывало,

Бежавших от нежных цепей?

Бездушием камню подобен,

Кто с милой готовит разрыв;

Бесчувствен, кто сердце способен

Отнять, его раз подарив.

Чью душу влечет к себе роза,

Став целью его бытия,

Стремленьям того не угроза —

Жестокий удел соловья.

Как хочешь, люби осторожно,—

Нещадны людей языки.

Так розу сорвать невозможно,

Шипом не поранив руки.

Что деньги и прелести света?

Что вера и совесть и кровь?

Не будь твоим ласкам запрета

И все ты отдай за любовь.

И если враги за спиною

Трубят твоей милой позор,

Не верь их злорадному вою:

Их цель – между вами раздор.

Лихих языков не привяжет

И ртов не прикроет никто;

Ты слушай, что милая скажет,

А прочих не ставь ни во что.

Обиженный ею, ты с вида

Будь добр, усмехайся, шути.

Излишний совет! ведь обида

Не может от милой придти.

Не льсти себе впредь ожиданьем,

Что кончишь с любовью расчет:

Отказ от вины за признаньем

Тебя на суде не спасет”.

* * *

Из кладов духовных поэта

Неся для влюбленных запас

Жемчужин мечты и совета,

Корабль отплывает сейчас.

Никто по словам да не судит,

Что я и мудрец и святой;

В ком есть разуменье, не будет

Случайной обмануть мечтой.

Не верь, что старуха не хочет

Плодов, свой блюдя лишь зарок:

Хоть зубы на них она точит,

Да ей не по росту сучок.

Кто жадно достаток свой множит

И копит ревниво казну,

Тот лучшему другу не может

Открыть беззаветно мошну.

Тебе, Саади, драгоценный

Вручен Провидением клад;

Владыке всех кладов вселенной

Служи и не требуй наград.

* * *

Но полно, довольно об этом,

И к песне любви подойди;

Искусным слывешь ты поэтом:

Другое запой, Саади:

– „Где та, чьи так сладостны речи,

Скрывается с давних уж пор?

Зачем в ожидании встречи

Напрасно блуждает мой взор?”

2.

Приятна жизнь, но близко ей —

Увы! – предел положен.

На этот срок немногих дней

Какой расчет возможен?

Подобен кедру стан прямой

И гибкий человека,

Но юной силой и красой

Гордится не до века.

Благоуханна и ясна

Цветет прелестно роза,

Но жизнь – ты знаешь – ей дана

Короткая, как греза.

Овцой, беспечною к себе,

Не мысля о засаде,

Ты веришь пастырю-судьбе,

Она же – волк при стаде.

В примерах есть ли здесь нужда?

Они даются сами;

Судьбы коварная вражда

У всех перед глазами.

Когда же вешний ветерок,

Повеяв над землею,

Мешал гудеть в осенний срок

Осенней бури вою?!

Хоть будь ты царь и властелин

Пространства всей вселенной,

Не мог бы на день лишь один

Продлить ты век свой тленный.

О, путник, помни, что осесть

Нельзя на месте стана:

Надолго строить дом не есть

Обычай каравана.

Будь жизнь – один веселый пир,

А враг твой – наготове,

Не скажешь ты, что этот мир

Надежен в данном слове.

Кто сердце Богу посвятил,

Тот жаждет мир оставить:

Бродить по воле грубых сил

Не значит миром править.

(Будь молчалив, чтоб не довел

Язык тебя до ада:

Язык в среде житейских зол

Носитель главный, яда.)

Свершай завет своей мечты

Без вывески нескромной:

Укрыт вернее будешь ты

Безвестностью темной.

В нужде мольбу неси к Тому,

Над Кем невластны нужды;

Благочестивому уму

К другим молитвы чужды.

Неправ, кто в дружбе хоть земной

Небрежен и злонравен;—

Что ж, если друг забыт такой,

Кому никто не равен?!

О Саади, тебе сердца

Стяжал твой меч словесный;

Благодари за то Творца:

Успех есть дар небесный.

Сам Тигр отстал от славы той,

Какой я возвеличен:

Он быстр, однако бег такой

И Тигру не обычен.

Не всякий, кто затеет спор

Со мной, достигнет цели;

Когда же сила и задор

Одни взять верх умели?

3.

О, караванщик, не спеши:

Уходит мир моей души,

И сердце, бывшее со мной,

Летит за милой в край чужой.

Я силой чар и тайных слов

Скрыть рану сердца был готов;

Но коль бы в том успеть я мог?

Уж кровь бежит через порог.

И вот я с милой разлучен

И злою мукой удручен,

Как будто жало иль копье

Прошло сквозь тело вдруг мое.

Со мной подруги больше нет;

Померкнул дней веселых свет;

Страсть душу жжет лютей огня

И дымом вьется вкруг меня.

Хотя подруга холодна,

Хоть прежним клятвам неверна,

Но мысль о ней во мне жива

И рвется силою в слова.

О, караванщик, ты жесток!

Не приближай разлуки срок!

Так связан с милой я своей,

Что жизнь моя уходит с ней.

Вернись, красавица, назад,

Чтоб тешил вновь тобой я взгляд,

Чтоб эти жалобы с земли

До сфер небесных не дошли.

Исход души из плотских пут

Рассказов тьмы передают;

Я видел сам, как, вдаль спеша,

Меня покинула душа.

– „О Саади, забудь печаль

О той, кому тебя не жаль!”

Пусть будет так, но этот стон

Из сердца мукой извлечен.

4.

Я не знал, что ты сурова

И способна на измену.

Не давать уж лучше слова,

Чем унизить клятвы цену.

Говорили мне тревожно,

Что любовь моя напрасна;

Но тебя спросить им можно:

Для чего ты так прекрасна?!

О каратель заблуждений

На пути за красотою!

В этом море всяких мнений

Как сойдемся мы с тобою?

Не кудрей извивы сами,

Не улыбки уст прелестных

Торжествуют над умами,

А красот в них тень небесных.

Чар природных не скрывая,

Будь и нам утехой взора:

Ведь красавица такая

Жить не может без простора

Постучаться мне опасно:

Вижу здесь врагов я стаю;

Подойти к дверям негласно

Лишь как нищий я дерзаю.

Сплетни, бедность, униженье

И любви терплю я муки;

Но боюсь: мое терпенье

Изнеможет от разлуки.

В праздный день гулять не стыдно;

В поле все спешат гурьбою;

Сердца в городе не видно

Не плененного тобою.

Чтоб сказать лишь, чем болею,

Я желал с тобой свиданья;

Но сказать я что сумею?

Ты со мной, – и нет страданья.

Ты со мной – гасить ли свечи,

Чтоб враги нас не видали? —

Блеск твой место нашей встречи

Скрыть позволит нам едва ли.

Саади тебе ль изменник?

Он не ищет лучшей доли;

Знает он, твой давний пленник:

Этот плен приятней воли.

Мне твердят: „люби другую!

У одной не будь в опеке!”

Как играть игру двойную

Да еще при Атабеке?

Газели

1.

Друг – тот, кого не тяготит суровый нрав подруги,

Кто жить готов не для себя, а для забав подруги.

Любовник верный под мечом не выскажет признанья,

Себе на шею без вины вину приняв подруги:

В стремленьи к пользе лишь своей подругу брать не

честно;

Пусть я умру, сгубив себя, но не предав подруги!

Слыхал я прежде, что иных любовников в пустыню

Загнали толки злых людей и тяжкий нрав подруги;

А мне знаком один лишь путь: – в тот край, где дом

любезной;

Один покой – когда лежу, к ногам припав подруги.

Любовь к подруге, говорят, во время роз приятна;

А я ни мига не живу, в душе не звав подруги.

Бездушный сад не веселит, и в нем тоскует зритель,

Меж сотней розовых кустов не отыскав подруги.

О, ветер, если полетишь ты вертоградом духов,

Напомни ей, что старый друг блюдет устав подруги.

Я тайны мук своей любви ни с кем не разделяю —

Она – твоя; я нарушать не буду прав подруги.

Все любят общество людей, а Саади – свой угол:

Людей бросает человек, слугою став подруги.

Арабско-персидская „пестрая касыда”

О жажде спроси у скитальца в пустыне, иссохшей от зноя:

Как цену вод ты узнаешь, у тока Ефратского стоя?

С тобою мне вечер – что утро: ты свет проливаешь мне

в очи;

Когда же меня ты покинешь, мне дни безразличны и

ночи.

Хоть был от тебя я далеко, надежд не бросал я нимало:

Года уходили, а сердце твой близкий возврат обещало.

Не видно меж нас и не слышно, кто мог бы равняться с

тобою,

И если ты – точно из праха, – живой замешен он

водою.

Я в темные ночи разлуки надеюсь на утро свиданья:

Кто жаждет источника жизни, во мрак да направит

исканья.

Ты горечью жизнь отравляла, – подносишь и сладкий

мне кубок:

Суровый ответ не естествен из алых пленительных

губок.

Не в этот лишь век мой короткий к себе мое сердце

влекла ты:

Плоды созерцая, постигнул обеих я роз ароматы.

Воспел бы я так, как ты хочешь, достоинство всяких

созданий,

Но как же тебя восхвалю я? превыше ты всех описаний.

Боюсь я тебя, но с надеждой к тебе воссылаю моленья

Затем, что ты петля печали, но вместе и ключ избавленья.

Лишился я взора подруги, и рады мои лиходеи;

Друзья от меня отказались: врагам удались их затеи.

Стихи Саади о разлуке ужель тебя вовсе не тронут?

А если скажу я их птицам, все гнезда от песен застонут!

Джеляледдин Руми (1207–1273)

Из „Месневи”

1.

Был некогда купец; держал он попугая.

Тот не на воле жил, а в клетке изнывая.

Когда сбираться в путь пора купцу пришла

(Имел он с Индией торговые дела),

Им не был обойден никто из челядинцев,

Чтобы узнать, кому каких везти гостинцев.

И каждому из них, кто дар свой назначал,

Исполнить просьбу он охотно обещал.

И птицу он спросил: „Нужда твоя какая?

Что из индийского добыть ты хочешь края?”

Ответил попугай: „Коль встретишь по пути

Ты попугаев там, о том их извести,

Что есть-де попугай, свою клянущий долю:

Судьба его ко мне закинула в неволю.

Он просит вас о том, со мной послав поклон,

Чтоб вы наставили, что делать должен он;

Он говорит: „Ужель назначено мне в муке

Заглохнуть здесь, живя с собратьями в разлуке?

И справедливо ль то, чтоб я хирел один,

Когда ваш век течет средь рощ и луговин?

Таков ли долг друзей и к другу сердоболье,

Чтоб мне была житьем тюрьма, а вам – раздолье?

Счастливцы, вспомните об участи моей

На утренней заре, под сению ветвей!”

Купец почтенный дал согласье попугаю

Поклон его и речь снести в родную стаю.

И вот, когда достиг индийских он границ,

В пустыне несколько таких же встретил птиц;

Коня остановив и крикнув в виде зова,

Их брата просьбы все им передал до слова.

Какой-то попугай всем телом задрожал,

Свалился и дышать мгновенно перестал.

Купец тут осудил свое с ним обращенье:

„Живую тварь мое сгубило посещенье!

Быть может, родственник он птички был моей?

Иль был то дух один в телах двоих друзей?

К чему мне было брать такое порученье?

Бедняге причинил я словом лишь мученье!

Язык наш есть кремень, железо суть уста;

Их слово жжет огнем окрестные места.

Железо о кремень не бей без нужды явной,

Хоть будь то с целью разумной, хоть забавной.

От слова целый мир пустыней может стать,

И мертвая лиса, как лев, пойдет на рать… ”

Купец, окончив торг и путь свершив тяжелый,

Вернулся вспять домой довольный и веселый.

Гостинец каждому слуге привез добряк,

Служанке каждой дал вниманья лестный знак.

Промолвил попугай: „А я – без награжденья?

Открой же мне свои слова и наблюденья!”

Купец ему в ответ: „Раскаиваюсь я,

Жалею и скорблю, потоки слез лия.

Зачем известие отнес я роковое,

Не зная, что в нем зло сокрыто, и какое!..”

А попугай ему: „В чем каяться тебе?

К чему тут гнев и скорбь? угодно так судьбе”.

Купец сказал: „Твои стенанья о свободе

Я передал твоим собратьям по породе.

Один из них, тебя жалея, вдруг без сил

Упал, затрясся весь и дух свой испустил.

Я каялся в словах, мной сказанных напрасно,

Но в том, что сказано, раскаянье не властно”.

Услышал попугай, как брат его упал,

И, так же задрожав, остыл и не дышал.

Увидя, что, упав, ни членом он не двинул,

Хозяин вмиг вскочил и шапку оземь кинул:

„Мой милый попугай, знаток приятных слов,

Что сделал я с тобой? зачем ты стал таков?

О ты, чьи песни так пленительно звучали,

Наперсник мой и друг в веселье и печали!

О сладкогласный мой любимец попугай!

О ты, моей души бальзам и светлый рай!”

В конце же птичий труп он выбросил из клетки,

А попугай – воскрес, и порх до ближней ветки!

Хозяин поражен поступком был его,

И в том, что видел сам, не понял ничего.

Он, взор подняв, сказал: „О ты, певец мой сладкий!

Со мною поделись чудной своей загадкой”.

– „Мне делом тот сказал”, – ответил попугай:

„Ни шуток, ни бесед, ни песен впредь не знай:

Твой голос ведь твоей неволи есть причина.

Вот мне какой совет дала его кончина!”

Тут попугай купца наставил кое в чем

И кончил: „Будь здоров! не свидимся потом.

Прощай, хозяин мой! ты добр и благороден:

По милости твоей я вновь теперь свободен.

Прощай! лечу туда, где родина моя.

Свободен некогда ты станешь так, как я!”

Хозяин отвечал: „Лети под Божьим кровом!

Сегодня о пути поведал ты мне новом”.

2.

Стучался некто в дверь того, кого любил.

„Ты кто, смельчак? скажи! ”– любимец тот спросил.

Ответ был: „Это я”. – „Ступай! мне нет досуга.

Мой стол – для одного, готового лишь друга.

Незрелому созреть разлука даст одна;

Иначе лесть и ложь в любви его видна”.

Пошел бедняга прочь и целый год в разлуке,

Скитаясь, предавал себя несносной муке.

Созрел, сгорев душой, пока настал возврат,

И вновь бродил он там, где жил его собрат.

Он стукнул в дверь кольцом, готовя речь тревожно,

Чтоб грубость уловить уж не было в ней можно.

Любимец крикнул: „Эй, кто там?” И вот в тиши

Звучит: „Здесь также ты, о царь моей души!”

Ответил друг: „Когда ты – я, о я, пожалуй!

Двоих же я вместить не может домик малый.

Двойную нить в иглу напрасно не вводи.

Теперь ты стал один – в иглу мою пройди!”

3.

ЛУЧШИЙ ИЗ ГОРОДОВ

„О друг!” – так милая влюбленному сказала:

„Не мало обозрел чужих ты городов.

К которому из них душа твоя лежала?”

„К тому”,– ответил он, „моей где милой кров.

Везде, где б ни свила гнездо моя царица,

Игольное ушко обширно для меня;

Везде, где б ни зажглась красы ее зарница,

Мне рай – в колодезе, лишенном света дня.

С тобой, красавица, мне милы муки ада,

С тобой тюрьма – цветник, прелестница моя,

Пустыня дикая с тобой отрадней сада,

А без тебя средь роз несчастен был бы я.

С тобой везде своим доволен я уделом,

Хотя бы мне жильем могилы было дно;

То место выше всех ценю я в свете целом,

Где в мире и любви с тобой мне жить дано”.

Четверостишия

1.

Не видя вас нигде, глаза полны слезами,

Воспоминая вас, душа полна тоской.

Вернется ль что-нибудь из прожитого нами?

Увы! прошедшее придет ли в раз другой?

2.

Признай высокое любви на нас влиянье.

Что есть плохого в ней, природы в том вина.

Ты похоти своей даешь любви названье…

От похоти к любви дорога то длинна.

3.

Что это, от чего приятно нам явленье?

Что это, без чего явленья смысл сокрыт?

Что средь явленья вдруг проглянет на мгновенье

Иль ярко мир иной в явленье отразит?

4.

О друг, меж нашими сердцами есть дорога,

И сердцу моему всегда она ясна:

Она – что водный ток без мути, без порога,

А в глади чистых вод виднеется луна.

5.

Затем мы дню враги, что, только лишь он сбудет,

Как паводок в русле, как ветр в дали степей,

Садимся мы, когда тот месяц нас пробудит,

И кубками звеним до солнечных лучей.

6.

Храни в себе любовь, свой лучший клад и славу!

Умей найти того, кто б вечно был твоим!

Душою не зови души своей отраву!

Беги ее, хотя б разрыв был нестерпим!

7.

Сказать без языка хочу тебе я слово,

Не подлежащее суду ничьих ушей.

Оно – для твоего лишь слуха, не чужого,

Хоть будет сказано при множестве людей.

8.

Прекраснейшего нет, чем Ты, на свете друга,

Нет дела лучшего, чем лик Твой созерцать.

В обоих мне мирах и друг Ты и подруга:

На всем, что мило нам, Твоя лежит печать.

9.

Я песнь о ней сложил, но вознегодовала

Она на то, что ей пределом служит стих.

„Как мне тебя воспеть? ” Она мне отвечала:

„Стиху ли быть красот вместилищем моих?”

10.

Цвети и веселись души весною вечной,

Чтоб радовал твоих поклонников твой вид!

Кто взглянет на тебя без радости сердечной,

Да будет обречен на мрак, печаль и стыд!

11.

Как солнце твоего коснуться смело лика,

Иль ветер – до твоих дотронуться волос?

Ум, гордых тайн земных и тварей всех владыка,

Мутится, о Тебе поставив лишь вопрос.

12.

Из сфер вокруг тебя я был бы рад хоть пыли

В надежде, что она твоих касалась ног,

Обиды от тебя меня бы веселили:

Вниманья знак ко мне в них видеть я бы мог.

13.

Тому, в ком сердца есть хоть доля небольшая,

Несносно без любви к тебе прожить свой век,

Но, цепь твоих кудрей сплетенных разбирая,

Окажется глупцом и умный человек.

14.

Дервиш, который речь ведет о тайнах неба,

Дарит нам в каждый миг блаженство без конца.

Тот не дервиш, кому просить нестыдно хлеба;

Дервиш есть тот, кто жизнь влагает нам в сердца.

15.

В любви я верностью хочу быть обеспечен;

Надежда призрачна; уверенность нужна.

Хотя за преданность тобою я отмечен,

Награда высшая достаться мне должна.

16.

Зашей себе глаза: пусть сердце будет глазом,

И этим глазом мир увидишь ты иной.

От самомнения решительным отказом

Ты мненью своему укажешь путь прямой.

17.

Сначала как меня красавица пленила,

Соседям спать мешал стенаньем я своим.

Теперь стенанья нет; любви видна в том сила:

Из ярко-вздутого огня – нейдет и дым.

18.

Заря – и вспыхнул свет на всем земном просторе.

Расходятся ночных любовников четы.

Закрыты сном глаза, уставшие в дозоре.

Вот время тайные срывать любви цветы!

19.

Свежеет. Ветерок повеял благовонный.

Из чьей обители исходит он, сознай.

Проснись! взгляни, как мир бежит неугомонный.

Пойми, что караван идет. Не отставай.

20.

Любовь от вечности была и вечно будет;

Искателей любви утратится и счет.

Узрим ли завтра мы Того, Кто мертвых судит,

Презрение к любви без кары не уйдет.

21.

Любовь приятнее, когда несет нам муки.

Не любит, кто в любви от мук бежит назад.

Муж – тот, кто, все забыв, когда наложит руки

Любовь на жизнь его, всю жизнь отдать ей рад.

22.

Любовь должна быть тем, что нас бы услаждало.

Любовь нам радости без счета может дать.

Я в матери-любви обрел свое начало.

Благословенна будь на веки эта мать!

23.

Когда судьба к тебе прислуживаться станет,

Не верь: она в конец пошутит над тобой.

Неведомым тебя напитком одурманит,

И милую твою обнимет уж другой.

24.

По смерти нам сулят награду вечным раем,

Там чистое вино и гурий нежный взгляд.

Мы здесь уже к вину и милой прибегаем:

Добьемся и в конце ведь тех же мы наград.

25.

Она – живой рубин, в котором все прелестно.

И блещут радости неведомых миров.

Сказать ли, кто она? Но имя неуместно:

Поклонник я того, кто враг излишних слов.

26.

Возлюбленная есть лик солнца необъятный,

Влюбленный есть в лучах кружащийся атом.

Когда зефир любви повеет благодатный,

В ветвях еще живых восторг забьет ключом.

27.

И сам я не пойму… Лишь Бог один то знает;

Но что-то душу мне так странно веселит,

Что розу иногда она напоминает,

Которую зефир любовно шевелит.

28.

О сердце! ободрись! приходит исцеленье.

Вздохни свободнее: настал желанный час.

Тот друг, своих друзей забота и мученье,

Во образе людском явился между нас.

29.

Вид неба радостен от звездного сиянья.

Объемлет землю мир и душу с ней мою.

На зеркало души ложатся воздыханья,

И ими чудный блеск я зеркалу даю.

30.

Лишь вспомню о тебе – и сердце затрепещет,

Потоки горьких слез польются из очей.

Отвсюду образ твой пред мыслию заблещет.

О сердце! улетишь из груди ты моей.

31.

Когда твоя душа прозрит хоть на мгновенье,

Весь этот мир вещей вдруг станет ей знаком.

И всем желанное нездешнее виденье

В зерцале мышленья появится твоем.

32.

Весеннею порой в разлуке я с любезной.

Что праздник мне, когда нет радости ни в чем?

Да порастут сады колючкой бесполезной!

Да прыщут облака лишь каменным дождем!

33.

Известно не одно у нас повествованье

О жертвах мук любви и силе красоты.

Любовь к Тебе любви есть каждой основанье,

Но должно понимать, что отблеск Твой – не Ты.

34.

Передо мной моей возлюбленной могила.

Покойной красота здесь в розах расцвела.

И я сказал земле, где милая почила:

„О, дай ей отдохнуть, не зная мук и зла!”

35.

О, я еще не сыт тобою, друг мой милый,

И много ты еще мне сладости должна.

Былинка над моей возросшая могилой, —

И та еще любви останется верна.

36.

Ты, сна не знающий от века и не знавший!

О, если б хоть людей во сне ты посещал!

Сказать ли?.. но блажен, где нужно, промолчавший!

Ты также ведь молчишь и вечно лишь молчал.

37.

Явись, красавица, превыше слов и меры!

Молитвы и тоски рассей бесследно мрак!

С тобой молитва – все, что служит знаком веры,

А без тебя сама молитва – только знак.

38.

Мне часто друг твердил: „Бежать ты должен с толком:

Затеял ли побег, под мой лишь кров иди.

Когда ты одержим боязнью встречи с волком,

Спасайся в городе, а в степь и не гляди”.

39.

Вечор ко мне пришла та милая подруга.

Я плакал и молил, она была строга.

Ночь скрылась, не продлив для речи нам досуга.

Не ночь была кратка, а наша речь долга.

40.

О ветер утренний, лети к той деве милой

И, если ей досуг, скажи, как я страдал;

Застанешь ли ее сердитой и унылой,

Молчи! скажи, что ты меня и не видал.

41.

Возлюбленной моей ничто годов теченье,

И будет нам всегда сиять она равно.

Она – и зеркало и в нем же отраженье.

Такое зеркало заржаветь не должно.

42.

Вечор упрашивал я разум величавый:

„Познанью высших тайн меня ты научи”…

Он мне давал ответ любовный и лукавый:

„Знать можно, но сказать нельзя. Итак, молчи!”

43.

Лобзать ее уста, которых знал ты сладость,

И грудь ее ласкать привычною рукой

Не перестанет тот, кто жизни мощь и радость

Из этих милых чар обильной пьет струей.

44.

В собранье, от нее присев неподалеку,

Не мог я при других на грудь ее привлечь,

За то к ее щеке свою приблизил щеку,

Как будто на ухо ведя о чем-то речь.

45.

Клянуся я душой, где к ней лишь чувство живо,

Клянусь я головой, где власть ее крепка,

Клянусь я мигом тем, как был я всем на диво:

В одной рук бокал, в другой ее рука.

46.

От мысли о тебе лишаюсь я сознанья.

Без губок мне твоих не вкусно и вино.

Мой взор, ища тебя, уж полон ожиданья,

И ухо, чтоб тебе внимать, напряжено.

47.

Хоть скучны мы тебе, зайди к нам на мгновенье,

Не избегай своих неистовых друзей.

Иль духа моего усвой себе затменье,

Иль только посмотри на бешенство страстей.

48.

Мое случайное общение с другою

Не значит, что отдать я сердце ей хочу:

Тот, солнце чье с небес уйдет, спеша к покою,

Поставит пред собой взамен его свечу.

40.

Меня бранят, зачем я смех свой не покину,

Зато, что речь моя забавна и резка.

Тки, враг мой, как паук, из желчи паутину,

Орел же весело взлетит под облака.

50.

Тот, кто тебя узрит, прелестное созданье,

Забудет все кругом – и место и людей.

Что месяца нам лик, что звезд нам трепетанье,

Когда заблещет мир от солнечных лучей?

51.

Когда б изведало хоть призрак этой страсти

Светило дня, оно забыло бы о дне,

А если б милую делили мы на части,

Вот вам десятая одна, а девять мне!

52.

В составе хитростном Адамовой природы

С землею чистое смешалось естество.

Но истекли судьбой назначенные годы —

Дух к духу, к веществу вернулось вещество.

53.

Живали мы среди людского населенья,

Но там о верности не грезят и во сне.

Нет, лучше меж людей нам жить без проявленья,

Как спит в железе блеск, как искра спит в огне.

54.

Ты хочешь золота и сердца, друг лукавый.

Ни то, ни это мне к услугам не дано.

Откуда золоту в мошне найтись дырявой?

Откуда сердце взять влюбленному давно?

55.

Часть прежде целого волнуется любовью;

Срок раньше гроздию, вину черед поздней.

Тому же и весна покорствует условью:

Поет сначала кот, а после – соловей.

56.

О страсти у меня сужденья есть и речи,

Каких не изъяснить ни письмам, ни послам,

Но жду я времени и случая для встречи,

Чтоб ты послушала, а толк я дал бы сам.

57.

О Ты, Владыка мой, Всевышний, Всемогущий!

О Ты, пред Кем я раб ничтожный и худой!

Не дай остыть любви, к Тебе меня влекущей:

Позволь хоть изредка мне видеть образ Твой!

58.

Возвышен славою с Тобой самим общенья,

Я сотням равен стал, Тебя лишь возлюбя.

Со мной неслитно Ты мне центром был вращенья;

Теперь я, став Тобой, вращаюсь вкруг себя.

59.

Внушает Он одно мне страстное желанье —

Свободу от себя стяжать и от забот.

Доселе труд мой был – духовных благ исканье,

Но Он внушает мне и этот сбросить гнет.

60.

Сегодня я иду на пьяную прогулку;

Вином и голову я в кубок превращу.

Вниманье каждому дарю я закоулку:

В безумцы годного я умника ищу.

61.

Тому, кто сна лишил меня без сожаленья,

Дай, Господи, чтоб сон бежал его одра!

Пусть он изведает бессонницы томленья

И вспомнит заповедь: „Будь добр – и жди добра”.

62.

Когда печален я, тогда лишь дух мой ясен,

Когда я угнетен, молчит во мне тоска.

Когда я, как земля, недвижим и безгласен,

Мой стон, звуча как гром, летит за облака.

63.

Припав к твоим кудрям тебя я не обидел;

Клянусь, что не было коварства в том ничуть;

Но сердце я твое в кудрях твоих увидел

И с нежной шуткою хотел к нему прильнуть.

64.

Когда становится преграда между нами,

В слезах и стонах жизнь я провожу свою;

Как свечка таяньем, горжусь тогда слезами,

Как арфа, стонами душе я звук даю.

65.

В погоне бешеной за милою своею

До тех я дожил лет, когда пора ко сну.

Быть может, я в конце подругой овладею,

Но как себе я жизнь ушедшую верну?

66.

Твое дыхание в жасмине уловляю,

Твоей красы в цветах ищу я полевых,

А в их отсутствии устами повторяю

Хоть имя я твое, и слушаю из них.

67.

Не верь, что по тебе я больше не тоскую

И что отсутствием твоим не огорчен:

Вина твоей любви я выпил кадь такую,

Что ею вечно был и буду упоен.

68.

Когда огонь любви сверх сил меня затронет,

Тебя, хотя б на миг, забыть бы я желал.

Тогда беру бокал, где ум бесследно тонет,

Но пью в вине тебя: ты входишь и в бокал.

69.

Наука о Тебе любви к Тебе не шире:

И с той и с этою Ты темен нам равно;

Но мы спасаемся и в том и этом мире

Любовью, а не тем, что знаньем нам дано.

70.

За сердце душу мне любовь дает в награду

И жертву всякую сторицей возвратит,

А если моему Ты сам предстанешь взгляду,

Так будет выигрыш всемирный мной добыт.

71.

Зашед поспешно в сад, я розу рвал с опаской,

Чтоб не привлечь к себе садовника мне взгляд.

Но вдруг садовник сам сказал мне с кроткой лаской:

„Что – роза, если весь пожертвовал я сад? ”

72.

Ты десять обещал червонцев мне напрасно,

Потом из них ты три взял письменно назад,

И дашь ли те мне семь, досель еще не ясно.

Три вычел из нуля… к чему? мне невдогад.

73.

Ушла ты, и в тоске я слезы лью

Чем боль острей, тем слез я меньше берегу.

Но и глаза мои ушли ведь за тобою;

Так как же и без глаз я слезы лить могу?

74.

Вещает ночь: „Все те, что пьянствуют, мне рады;

Сгоравшему душой я душу вновь даю,

А если от любви не видит кто награды,

Как ангел смерти я в дверях его стою”.

75.

Любовь – вино; в ней мощь моей души и тела;

Любовь – весна; я с ней свой чувствую расцвет.

Клянусь любовию, врагом смертельным дела,

Что у меня, когда есть дело, дела нет.

76.

Друг друга целый век в лицо мы не видали.

Вот мы сошлись, но нас надзора мучил страх,

И мы, тая свои стремленья и печали,

Бровями речь вели, а слух наш был в очах.

77.

Послал нам Бог с утра попойку и веселье,

И праздник удалось нам справить и постом.

О кравчий, дай вина, чтоб разум наш похмелье

Затмило – и на век ни капли уж потом!

78.

То от возлюбленных ношу я в сердце рану,

То дружба тьму дает тревог мне и досад.

Откуда ж наконец веселье я достану?

Какой я радости еще могу быть рад?

79.

Я пользы ожидал от временной разлуки:

Я думал: милая раскается моя.

Довольно я терпел, довольно принял муки

Не смог. Тебе ль солгу я, правду утая?

80.

Не в красоте рабынь, не в хмеле буйном слава,

А в личной доблести на поле боевом.

Пусть тот, кому ничто кровавая расправа,

Один сидит, когда народ стоит кругом!

81.

Лет несколько ходил ребенком я в ученье,

Потом друзьями был украшен мой удел.

Узнай же повести моей и заключенье:

Я облаком пришел и ветром улетел.

82.

О Ты, из брения мое создавший тело!

О Ты, свет разума кто в душу влил мою!

Да будет пред Тобой мое местечко цело!

Так, Твой же баловень, к Тебе я вопию.

83.

Жизнь без тебя есть грех, подруга дорогая;

И как же без тебя я век свой проживу?

Жизнь без тебя – скажу, речь клятвой подтверждая —

Есть жизнь по имени, но смерть по существу.

84.

О Ты, чей лик есть храм души и укрепленье!

О жизни пламенник! сгорел я от тоски.

Дозволь влюбленному свое мне лицезренье,

Чтоб жизни рубище я сам разнес в клочки!

85.

Я сердцу говорил: „Любви не нужно новой:

Не причиняй опять мне горя и забот!”

Ответ его был строг: „Вот малый бестолковый!

Подружка – хоть куда. Ломаться не расчет”.

86.

Так много я глупил и пакостил на свете,

Что не провел никто в ладах со мной ни дня.

Я жалуюсь, а сам пред всеми я в ответе,

Обидчиками всех зову, а те меня.

87.

Однажды мы с тобой на дальней луговине

Восторгам предались, в любви забыв весь свет.

То было уж давно, но грежу я поныне

О том, чтоб помнила ты дня того завет.

88.

В животных души есть, но нет души единой;

Не хлеб, все хлебы есть, кому нужна еда[1].

Всему, что может здесь быть радости причиной,

Замену ты найдешь, но милой – никогда.

89.

Таится Он в саду и скрыт в деревьях сада,

Бесчислен в образах, Един в Себе Самом,

Всемирный океан, живая вод громада,

А жизнь отдельных душ есть волн ее подъем,

90.

Ушла ты, но нейдут, о избранная мною,

Из сердца страсть к тебе, твой образ из очей.

Что если впереди я вдруг тебя открою,

О светоч на стезе извилистой моей?

91.

О друг, презренье к нам мы тем тебе внушаем,

Что не пил ты вина из тяжкой той стопы.

Мне от веселия стал мир казаться раем,

Печаль – мой раб и шут, хоть царь она толпы.

92.

Ум – то, чтоб выбирать в ладу с Твоим заветом,

Религия – чтоб жить по воле лишь Твоей,

Наука – не считать Тебя своим предметом,

А благочестие – не рвать Твоих цепей.

93.

Я говорил: „Беги друзей с душой тоскливой!

С весельчаками лишь приятными водись!

Когда зайдешь ты в сад, оставь бурьян с крапивой

И меж жасминами и розами садись!”

94.

В последний час, когда с души спадает тело,

Как платье старое, сорвет она его

И, сродной с ним земле вернув его всецело,

Наденет новое из света своего.

95.

Меняй хоть каждый миг жилище и соседа!

Будь как текущая без устали вода!

Вчера прошло, – и с ним – вчерашняя беседа;

Сегодня новой уж беседы череда.

96.

С непосвященными о тайнах не беседуй,

Корыстным не тверди о чистом душ огне,

С чужими, на словах, чужим речам лишь следуй,

С верблюдом-степняком суди о бурьяне.

97.

Душа моя с твоей всегда была едина;

Одни в них явные и тайные черты.

В словах „мое”, „твое” ошибок лишь причина.

Исчезло меж тобой и мною „я” и „ты”.

98.

Все двери заперты; Твоя лишь дверь открыта,

Чтоб чужеземца путь к Тебе лишь мог привесть,

О Ты, чьи свет и мощь и милость и защита

Затмила звезд, луны и солнца блеск и честь!

99.

Зачем томишь ты ум в кругу исканий строгом

И плачешь о тщете излюбленной мечты?

Ведь ты от головы до ног проникнут Богом.

Неведомый себе, чего же ищешь ты?

100.

В любви забудь свой ум, хоть мудростью ты славен,

Дорожным прахом стань, хоть в небе будь твой дом,

Будь старцам, юношам, и злым и добрым равен,

Будь ферзью, пешкою, потом уж – королем.

101.

Пошли ей, Господи, безжалостного друга,

Мучителя сердец по прихоти своей!

Чтоб показать ей зло любовного недуга,

Пошли любовь, пошли любовь ей посильней!

102.

– Что делать? – я сказал. А он мне: Речь пустая!

„Что делать?”, – я убью все разом без затей:

В бесплодной суете „Что делать? ” повторяя,

Туда же ты придешь, где был в начале дней.

103.

Сегодня вечером с сочувственным мне другом

Сошлись мы, для бесед лугов избрав простор.

Вот свечи, разговор, певец к моим услугам.

О, лишь бы Ты был здесь! а прочее все – вздор.

104.

Когда безумием и страстью ослепленный

Придешь ты в общество, где счастие царит,

Не будешь пущен ты туда, как зачумленный,

Хотя ты в этот день умен и даровит.

Хафиз (1325–1389)

I. Четверостишия

1.

Ни счастье жизни сей лишений в ней не стоит,

Ни сладость бытия его скорбей не стоит,

Ни срок в семь тысяч лет веселья на земле

Страданья лишь семи печальных дней не стоит.

2.

Сегодня тягостней трудов мой будет сон;

И как же без тебя здоров мой, будет сон?

Но ты не веришь мне, – так призрак свой пошли,

Чтоб посмотрел хоть он, каков мой будет сон.

3.

Сказала ты: „Терпи, но не теряй покоя

И сердцем ободрись: ведь буду я твоей”.

Терпенье – где оно? а сердце – что такое?

Лишь крови капелька и тысяча скорбей.

II. Газели

1.

В этом сердце любовь создала ей приют,

В этих взорах черты милой девы живут.

Не пленяет меня свет ни этот ни тот:

Быть достойным ее, – вот меня что влечет.

Что тебе древо рая, то мне – ее стан,

По уму идеал свой ведь каждому дан.

Но как мог бы войти я в волшебный тот мир,

Где святыня – она, где привратник – зефир?

Пусть мой вид неопрятен, – беды в этом нет:

Чистоту моей милой признает весь свет.

Дни Меджнуна минули, и наш нынче век:

Пять-шесть дней – вот и все, что живет человек.

Сад любви и веселье вдали от людей,

Эти блага мои – плод покорности ей.

Пусть и сердце и я за нее пропадем:

Я живу для того, чтоб хранить ее в нем.

Милой образ в глазах да не меркнет нигде;

В них привычно ей жить, как в родимом гнезде!

Каждой розе в саду, что пробудит весна,

Аромат и красу придает лишь она.

Хоть я с виду бедняк, ты о том позабудь:

К ней любовью богата Хафизова грудь.

2.

Кравчий! влаги, что жизни полна, принеси!

Кубок, или хоть два, нам вина принеси!

Средства против печали любовной, вина,

Чем и старость и юность сильна, принеси!

Нам вино – то же солнце, а кубок – луна, —

Солнца свет, что объемлет луна, принеси!

Но рассудок упрям; – бремя винных оков

Для него, вместо уз изо льна, принеси!

Это пламя во мне свежей влагой залей;

Пламя жидкое, словно волна, принеси!

Если роза пропала, скажи ей: „Прощай!”

И напитка, где роза видна, принеси!

Если рокот замолк соловьиный, так что ж?

В горле фляги нам рокот вина принеси!

Стон о прошлом оставь; звук отраднейший нам

Чтоб с гитарой сливалась зурна – принеси!

Видеть образ ее я могу лишь во сне;—

Самый верный источник мне сна принеси!

Хоть я пьян, три-четыре мне кубка еще,

Чтоб совсем стала память темна, принеси!

Две-три чаши тяжелых Хафизу подай:

Будь заслуга мне хмель, будь вина – принеси!

3.

Приди, чтоб, как прежде, умело

Усталое сердце желать.

Приди, чтобы мертвое тело

Воспрянуло к жизни опять.

Приди: безрассветною тьмою

Разлука застлала мой взгляд,

И только свиданье с тобою

Отдаст ему ясность назад.

Хоть душу мне скорбь отравила,

Ей мрачные мысли внушив,

Отрадной красы твоей сила

Удержит их грозный прилив.

Могу я предметы любые

Пред зеркалом сердца держать —

Твои лишь черты неземные

Умеет оно отражать.

Чреватою ночь называют;

Смотрю я, разлуку кляня,

Как звезды свой путь совершают:

Что ночь породит для меня?

Приди!.. Соловей, от созданья

Вселенный в Хафизову грудь,

Уж чуя восторги свиданья,

Вновь песню готов затянуть.

4.

Вновь придет Иосиф пленный в Ханаан: не унывай!

Много слез украсят роза и тюльпан: не унывай!

Сердце бедное! настанут дни веселья: не крушись!

Мозг безумьем вновь не будет обуян: не унывай!

Как весна воздвигнет в жизни вновь зеленый свой престол,

Кровь из роз найдешь ты, птичка, тьмы баян: не унывай!

Не теряй еще надежды, мира тайн не разгадав:

Много там чудес, хоть кроет все туман: не унывай!

Если круг судьбы вертелся не по вкусу нам дня два,

Не всегда расчеты наши ждет обман: не унывай!

Если ты зашел в пустыню, устремляясь к Каабе,

И язвит тебя шипами мугилан – не унывай!

Если бед поток, о сердце, жизнь в основах смыть грозит, —

Ной – твой кормчий: с ним не страшен океан: не унывай!

Пусть и поприще опасно и конец пути сокрыт, —

Кто б куда ни шел, ведь отдых будет дан: не унывай!

Что в разлуке я с любезной, что от зависти терплю,

Знает все судеб Владыка, врач всех ран: не унывай!

О Хафиз! в убогой келье, в одиночестве ночей,

При тебе лишь будь молитва и Коран – не унывай!

5.

За розою я в сад однажды вышел

И пенье соловья внезапно там услышал.

Бедняк, подобно мне, был розою пленен

И песней изливал души болящей стон.

И часто проходил тот сад я в край из края,

Один о соловье и розе размышляя.

Как розе шип сродни! как нежен соловей!

И ей ли кротче стать? ему ли холодней?

Когда я потрясен был песней соловьиной,

Покою я не мог на миг найти единый.

Немало этот сад растит прелестных роз,

Но тех, кто их берет, шипы язвят до слез.

Хафиз, не уповай на мир, где все так ложно:

В нем зло грозит везде, а счастье невозможно.

6.

Хотя бы тьма врагов мне гибелью грозила, —

Лишь будь мне другом ты – не страшны мне они;

Я жду твоей любви; в ней жизнь моя и сила,

А без тебя легко мои прервутся дни.

Когда тебя вблизи не чую ежечасно,

Как роза, вскрыться грудь готова в миг любой;

С тобой в душе я сна дождусь ли? – труд напрасный!

Разлуку облегчить могу ли? – бред пустой!

Мне рана от тебя милей, чем мазь чужая,

Твой яд отрадней мне лекарства от друзей,

Мне смерть от рук твоих – знак вечности и рая:

Душа моя свята, став жертвою твоей.

Приблизься лишь ко мне – и меч твой не ужасен:

Я голову на казнь и руки в плен отдам.

Твой образ истинный лишь избранному ясен,

И видит всяк тебя такой, как мыслит сам.

Тогда стяжать Хафиз хвалу людскую может,

Когда лицо во прах у ног твоих положит.

7.

Царицею ты всех прелестниц быть должна,

Сияя выше их красою, как луна.

Волна твоих волос и очи с поволокой

Наносят прелестям других удар жестокий.

Лицо твое светлей, чем солнце в ясный день,

А косы темнотой стыдят ночную тень.

Твоими чарами – увы! – мой дух отравлен

И может лишь тобой от муки быть избавлен;

Твой ротик есть родник живительной воды,

Сладчайшей, чем садов полуденных плоды.

За что же сердце ты мое казнишь так злобно, —

То сердце, что стеклу по хрупкости подобно?

Слугой властителя такого быть, как ты,

Хоть низшим – вот предмет Хафизовой мечты.

8.

Лучше быть мне вдвоем, чтоб со мною подруга

Пребывала одна,

Чем гореть мотыльком среди людного круга,

Где светильник – она.

Соломона печать с ее силою тайной

Не по мне талисман,

Если руку свою налагал хоть случайно

На нее Ахриман.

Да не будет того, чтоб мой храм упований

До последнего дня

Был доступен врагу моих высших желаний

И закрыт для меня!

Пусть и счастья звезда не блеснет с небосклона

Лаской ясных лучей

Над обителью той, где в почете ворона

И презрен соловей!

От тоски я мечтой под твой кров улетаю

Наяву и во сне:

Так томится иной по родимому краю

На чужой стороне.

Нет нужды набирать чувствам нежным и ярким

Доказательства там,

Где сердечный огонь вспыхнул пламенем ярким,

Пробежав по стихам.

Хоть десятком снабдит языков, как лилею,

Речь Хафизову рок,

Все ж, как почка, он с уст пред красою твоею

Снять не смел бы замок.

9.

О ветер, откуда ты? воздух подруги

Я чую в струе благовонной твоей.

Но как ты ценою такой мне услуги

Дерзаешь развиться вкруг милых кудрей?

О роза, красой ты поспоришь ли с нею?

Она – так изящна, а ты – вся в шипах.

Лилея… но кто с ней сравняет лилею?

Там – свежесть, а здесь – увяданье и прах.

Нарцисс! близ очей ее стоишь ты мало:

В них – свет упоенья, а ты словно пьян.

Тебе ль, кипарис, величаться пристало

В той роще, где стройный мелькнул ее стан!

О ум, ее чары тобой овладели;

Ты бродишь во тьме наподобье слепца…….

Хафиз, ты достигнешь когда-либо цели,

Лишь стало бы силы терпеть до конца.

10.

Уверься, как слабы и ложны

Основы надежды земной.

Подай мне вина! ведь ничтожны

Основы и жизни самой.

Тот мыслит, по мне, благородно,

Кто в мире, где царствует рок,

Все то, что в себе не свободно,

Из сердца бесследно извлек.

Сказать ли, что мне после пира

Вчера, свыше меры хмельной,

Глашатай нездешнего мира

Поведал в беседе ночной?

„О сокол, небесного зритель,

Достойный чертогов Творца!

Не эта печали обитель

Тебя приютит до конца.

С ограды надзвездного трона

Призывный ты слышишь свисток,

Зачем не летишь из загона,

Где ждут тебя сеть иль силок?”

Последуй благому совету,

Храни его свято и чти,

А слышал я заповедь эту

От старца прямого пути:

„Для верности в мир нет места;

К обманам его будь готов.

Знай: мир наш – старуха-невеста

С несчетной толпой женихов”.

Спокойно живи в своей доле,

Не хмурься навстречу судьбе

Затем, что ведь выбор по воле

Не отдан ни мне ни тебе. —

Завидуешь ты бестолково

Хафизу, о жалкий гусляр:

Изящество мысли и слова

Есть Богом ниспосланный дар.

11.

Когда благовония сада

Как ныне плывут в небеса,

Мечта моя вся и отрада —

Вино и подруга-краса.

Потешиться грезою сладкой

И нищий сегодня готов,

Сень тучки считая палаткой,

Лужайку – чертогом пиров,

С поляны Апрельские сказки

Несутся, и слышится весть:

„За блага грядущей развязки

Не след отдавать то, что есть”.

Но честность у злобы плохая:

Ни искры не даст тебе тот,

Кто, в келье свечу зажигая,

Огонь из кумирни берет.

Вино в тебе бодрость упрочит,

А мир из надежд исключи:

Из праха он нашего хочет

На стройку лепить кирпичи.

Меня за мои прегрешенья

Надежды лишать погоди:

Кто знает, что мне от рожденья

Судьбой решено впереди?

На вынос Хафизова тела

Пойти себе в труд не, вменяй:

В грехах без числа и предала

Он может попасть еще в рай.

12.

Подай мне вина; будет зельем

Целительным вновь мне оно:

Тому, кто страдает похмельем

Полезно все то же вино.

Веселие вносят и живость

В беседы друзей и пиры

Красавиц лишь милых игривость

И лоз виноградных дары.

В защиту от взоров плутовок

На святость расчета не строй:

Сам жертвою став их уловок,

Не верю в расчет я такой.

От первого их покушенья

Пропала безгрешность моя.

К чему были пост и лишенья

И строгий устав жития?

Любовь – животворная сила

Для добрых и чистых сердец.

Того, чья душа не любила

Простит милосердный Творец.

Настало блаженство свиданья,

Минула разлуки тоска.

Душа забывает страданья

И снова к покою близка.

Хафиз, то, что пережил тайно,

Не всяким доверишь ушам,

А только тому, кто случайно

Разлуку испытывал сам.

13.

На груди моей роза и чаша в руке

И прелестная возле подруга.

Повелитель вселенной в подобном кружке

Для меня все равно, что прислуга.

Не заботесь о том, чтоб светильники нам

Приносить на ночное собранье:

Между нами теперь Друг присутствует сам

Изливая от лика сиянье.

Наша вера не враг влаге гроздий хмельной,

И пиющему нет в ней угрозы,

Но греховно вино без Тебя и живой

Кипарис с благовонием розы!

Заседанью такому не нужно ничуть

Ароматов земных воскуренье:

Здесь иными духами готовы пахнуть

Твои кудри в любое мгновенье.

Весь мой слух погружен в речь свирелей и труб,

В эти арф задушевные звуки,

А глаза привлекает рубин твоих губ

И хождение чаш из рук в руки.

Здесь о вкусе сластей говорить – суета,

Будь они хоть из дальнего края:

Пред собой Твои сладкие видя уста,

Пью из них я все сладости рая.

И покуда тоску по Тебе, словно клад,

Сохраню я в душе опустелой,

До тех пор проводить неизменно я рад

По притонам пьянчуг век свой целый.

Для чего о позоре заводишь ты речь?

Мой позор – моей славы опора.

Для чего мне внушаешь ты славу беречь?

Ведь мне слава – источник позора.

Мы – безумцы, гуляки, питомцы корчмы,

Недостойные прав человека;

Ну, а много ль найдешь ты таких же, как мы,

Меж детей настоящего века.

Полицейского нравов блюстителя мне

В укоризну не ставьте примером:

Лишь о выпивке думает он в тишине,

Как и я, хоть глядит изувером.

Ни на миг, о Хафиз, от любви и вина

Не беги, зная времени цену:

Средь жасминов и роз наступила весна

И разгул воздержанью на смену.

Обрывки

1.

Увы, о блеск дней юности отрадный!

Когда б цвела краса твоя всегда!

Увы, увы! о лет поток нещадный!

Не устоит живая в нем вода!

Друзей и род покинем без возврата —

Для нас закон божественный таков, —

И каждый брат отторгнется от брата —

О, лютый рок! – все, кроме Близнецов,

2.

Внемли, о зефир, ты мольбе моей слезной!

В тебе лишь я верного вижу посла.

Шепни, проносясь над моею любезной:

„Тот, в ком ты негаснущий пламень зажгла,

Стонал, погибая в тоске бесполезной:

О ты, без которой мне жизнь не мила!”

Лютфаллах Нишапурский (ум. 1413)

Таков мой удел, что, когда за водою

Я к морю пойду, то отхлынет вода,

И если, нуждаясь в огне, я открою

Хоть адскую печь, – холодней она льда.

И если за камнем направлюсь я в горы,

Трудней мне булыжник найти, чем алмаз,

И если я с кем заведу разговоры,

Оглохнет на оба он уха зараз.

И если арабский скакун подо мною, —

Чуть шагом плетется он, словно осел.

Так нет ни удачи нигде, ни покою

Бедняге, что в милость к судьбе не вошел,

И все-то он должен терпеть, да к тому же

Молить еще Бога, чтоб не было хуже!

Примечания

1

Персидский печатный оригинал в этом месте явно испорчен.

Content

Персидские лирики X–XV вв.
в переводах Ф.Е. Корша и И.П. Умова

Введение (От редактора издания 1916 года)

Абу-Сеид Ибн-Абиль-Хейр Хорасанский (967 – 1049)

Четверостишия

Абу-Али Ибн-Сина (Авиценна) (980-1037)

Четверостишия

Омар Хайям (ок. 1048–1123)

Хакани (1106–1199)

Четверостишия

Саади (1210–1292)

Касыды

Газели

Арабско-персидская „пестрая касыда”

Джеляледдин Руми (1207–1273)

Из „Месневи”

Четверостишия

Хафиз (1325–1389)

I. Четверостишия

II. Газели

Обрывки

Лютфаллах Нишапурский (ум. 1413)

Примечания