Ульф Тоомсваре

СТРАТЕГИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Работа Ульфа Тоомсваре представляет особый интерес прежде всего потому, что написана человеком, не связанным эмоциональной памятью с трагическими событиями середины XX века. В прошлом его страны не было ни обманчивых надежд на всепобеждающую мощь фашистской армии, ни безутешной скорби по поводу гибели близких и родных, ни унизительной необходимости расплачиваться за грехи поколения отцов.

Это положение позволяет автору объективистски рассматривать события, произошедшие несколько десятков лет назад, как мы могли бы рассматривать историю Ашшурбанипала или борьбу неандертальцев с кроманьонцами.

Обычно такой объективистский подход чреват всепрощенчеством, отсутствием оценки анализируемого явления. В случае У. Тоомсваре этого не происходит. Мощный заряд здравого смысла и прочной морали оберегает работу ученого от сухой констатации событийной последовательности. Он не беспристрастен в описаниях и не пытается взирать на судьбы своих персонажей с «олимпийских высот». Более того, он настолько привержен западноевропейской культуре, что во многих случаях становится в позу следователя, прокурора и даже судьи. При этом в качестве «судебного кодекса» он использует нормы, выработанные человечеством к концу XX века.

Думается, что это не совсем правомерно.

У. Тоомсваре неоднократно использует понятие «охлоса» (толпы) для характеристики определенной части народа, которая «есть всегда, о которой не любят вспоминать демократы и на которую опираются все политические мерзавцы». Но в разные времена доля этой части в разных народах отнюдь не одинакова. Охлос оказывает самое непосредственное влияние на общий этический фон всего населения. Оно может усиливаться, создавая среду для развития идей «пещерного нацизма», или ослабляться, позволяя народу выработать стойкий иммунитет против нравственного падения. Однако численность «охлоса» не зависит напрямую от политики государства или культурного уровня национальной интеллигенции. Другими словами, моральные нормы, выработанные конкретным народом в конкретную эпоху (при активном или пассивном участии «охлоса»), в силу обратного действия сами обусловливают поведение не только всего народа, но также и им порожденного «охлоса». Судить же это поведение по моральным нормам других народов юридически некорректно.

В работе «Стратеги Третьего рейха» широко используется типология военачальников П. Эмерсона. Автор упоминает, что она «еще не получила всеобщего признания», но даже не пытается объяснить — почему. Думается, что на этом вопросе следует остановиться подробнее.

Поль Эмерсон основывает свою типологию на таких четырех факторах военачальников, как их активность-пассивность, самостоятельность-подчиненность, экстравертность-интровертность, альтруизм-эгоизм, которые, по мнению многих психологов, являются врожденными качествами.

Но, во-первых, Эмерсон трактует эти показатели довольно свободно. Так, показатель фактора активности он определяет длительностью колебаний в период приема решения. Такой подход правомочен, поскольку подобные колебания действительно связаны с фактором активности. Но связь эта не прямая, а косвенная. Длительность принятия решения может более непосредственно корригировать с лабильностью мышления, со сложностью конкретной обстановки и массой других посторонних обстоятельств.

Показатель самостоятельности определяется готовностью нарушить приказ вышестоящего начальника. Решение остроумное, но вряд ли оно может служить критерием для оценки ситуаций, когда полученный приказ абсурден, аморален или невыполним.

Во-вторых, типология П. Эмерсона зачастую не соблюдает всеобщности и постоянства того или иного фактора. Так, кроме упомянутых экстравертности-интровертности и альтруизма-эгоизма автором используются еще шесть дополнительных показателей (верность идее, филантропия, агрессивность и т. д.). Причем в одних случаях для определения типа военачальника используются одни факторы, в других — совершенно иные.

Кроме того, в одних случаях, скажем, под филантропией подразумевается снисходительность или активная защита интересов подчиненных, в других — защита лиц, включенных в действия не по своей воле (например, населения).

Таким образом, тот или иной дополнительный фактор не соотносится со всеми рассматриваемыми типами и, что совсем непростительно, не всегда имеет одно и то же наполнение и значение.

Все это не только вызывает определенные возражения, но и подвергает сомнению всю типологию П. Эмерсона, как таковую. Возможно, она еще будет усовершенствована, доработана.

Однако следует отметить, что ее термины явочным порядком широко используются в работах военных историков. Психологу удалось выявить в истории вооруженных сил некоторые реально существующие личностные психосоциальные типы, которые в достаточной степени способны характеризовать описываемых военачальников. Научное обоснование имеющейся классификации личностных типов остается вопросом будущего. Однако отсутствие строгой разработки подобной типологии не является препятствием для использования разработанных психологом терминов в современных исторических работах по данной тематике, в том числе и в предлагаемой вниманию читателей книге Ульфа Тоомсваре.

ВВЕДЕНИЕ

За десять лет существования «Тысячелетнего Рейха» Германия поднялась из руин Версальского мира к вершинам господства над Европой, а затем вновь рухнула в нищету, разгромленная объединенными силами всего мира.

История фашистской империи не могла не привлечь к себе особого внимания ученых разных стран: слишком стремительным был ее взлет, слишком трудной для остального мира оказалась достигнутая победа. Если же учесть, что производство в самой Германии не претерпело особых изменений за время существования нацистского государства, то становится понятным интерес историков именно к фашистским вооруженным силам — вермахту — и особенно к их руководству. Кем они были, эти «стратеги Третьего рейха»? За счет чего им удавалось одерживать победы над противником, не уступающим им ни по мощности вооружения, ни по величине армий?

Как ни странно, строгая научная типология военачальников до сих пор еще не разработана, хотя деятельность представителей этой профессии самым решительным образом способна влиять на судьбы целых народов.

Усилиями психологов бихевиористского и психоаналитического направления достигнуты определенные результаты, которые больше вызывают любопытство, чем удовлетворяют его. Использовать наработанные концепции на практике для характеристики отдельных стратегов былых времен крайне затруднительно.

Для подобного анализа требуется слишком много разнообразных биографических фактов и исторических сведений, которые в большинстве случаев просто недоступны для исследователя. Конечно, можно довериться своему знанию жизни и здравому смыслу и попытаться определить, к какому типу относится тот или иной военачальник: грубый ли это солдафон, сухарь-штабист или «свадебный генерал», способный блистать на балах, но теряющийся в пылу настоящего сражения. Однако для строго научного изучения такой подход явно недостаточен.

Типология, разработанная П. Эмерсоном, не получила всеобщего признания, но ее терминология в последнее время все больше входит в обиход военных историков. Датский ученый рассматривает девятнадцать основных типов военачальников. Нам для характеристики описываемых стратегов потребуется значительно меньше. В их числе «Kopfabschneider» (буквально, «головорез», но по смыслу ближе к значению «главарь банды», «атаман»), «Pionier» («первый колонист», «сапер»), «Postbote» («письмоносец»), «Jagdreiter» («загонщик»), «Wachmann» («постовой, вахтер»), «Kurier» («посланец») и «Zohmbi» («зомби»).

Хотелось бы подчеркнуть, что анализ такого феномена, как «Стратеги Третьего рейха», интересен не только с точки зрения «чистой психологии», но и прежде всего в историческом аспекте.

История — не математика. Строгих доказательств в этой науке не существует, а сослагательного наклонения — что было бы, если бы… — она не признает. Ученые вынуждены довольствоваться противоречивыми мнениями очевидцев, которые не только по-разному оценивают одни и те же события, но даже описывают их совершенно по-разному. К сожалению, это свойство присуще человеческой психике, с ним приходится смириться. Начиная новое историческое исследование, необходимо помнить, что подавляющее большинство судебных ошибок вызвано путаностью свидетельских показаний.

Каковы же были те люди, которые руководили сначала победоносными и непобедимыми, а впоследствии отчаянно и безуспешно сопротивляющимися фашистскими войсками? Мы рассмотрим несколько репрезентативных, то есть наиболее полно характеризующих ситуацию, биографий немецких стратегов и попытаемся понять скрытые закономерности развития этого таинственного феномена — «стратеги Третьего рейха».

Следует отметить заранее, что, если список репрезентативных фигурантов, действующих в середине и финале истории Третьего рейха, более или менее ясен, то выбор интересующих нас людей, выделившихся на ранних этапах фашистского движения, — достаточно затруднителен. Трудность эта связана прежде всего с тем, что остается неясным, кого считать предтечами последующих военачальников: командование германской армии 30-х годов или главарей штурмовых отрядов. Как будет видно из рассматриваемого материала, перед Гитлером в обозначенный период стояла задача аналогичного выбора: опираться на офицерство, прошедшее сражения первой мировой войны и вымуштрованное армейской дисциплиной, или на банды головорезов, способных на любые преступления во имя сиюминутных выгод и лозунгов.

Разумеется, выбор был сделан будущим фюрером не случайно. Гитлер вообще редко принимал случайные решения. Он всегда был очень чуток к настроениям важных для него сил: богатых аристократов и предпринимателей, депутатов рейхстага, толпы на площадях, зрителей в зале.

Лично я считаю, что это был талантливый и азартный игрок, остро воспринимающий окружающую атмосферу и малейшие изменения ситуации. Он слишком многое поставил на карту и слишком уверовал в свое везение, а в результате проигрался в пух и в прах. О каком-либо военном таланте Гитлера говорить не приходится, поэтому в дальнейшем (несмотря на его фактическое руководство всеми вооруженными силами рейха в качестве главнокомандующего) он среди интересующих нас стратегов фигурировать не будет.

* * *

Адольф Гитлер, недоучившийся, политикан, всегда, даже в самых неблагоприятных ситуациях, безоговорочно верил в себя, в свой гений и свою удачу.

Адольф Гитлер, фюрер Третьего рейха, никогда, даже при самых благоприятных условиях, не доверял ни одному из своих военачальников, презирал их опыт, знания и славу. Однако противостояние фюрера генералитету существовало не только в воображении Адольфа Гитлера. В реальности оно основывалось на очень многих фундаментальных различиях. Рассмотрим некоторые из них.

* Гитлер, практически не имея никакого образования, получил неограниченную власть над страной, в том числе и над генералитетом.

* Германские военачальники, в основном, имели блестящее образование и вынуждены были подчиняться «взбалмошному ефрейтору».

* Гитлер, напоказ строго следуя аскетическому имиджу «простого человека», жил в роскоши и имел возможность распоряжаться огромными суммами.

* Его генералы, блистая помпезной формой, вынуждены были довольствоваться сравнительно небольшим жалованием и не имели права владеть крупной собственностью.

* Любые решения Гитлера были окончательными и бесспорными. Сомнение, а уж тем более несогласие с ними преследовалось по закону как уголовное преступление (принцип фюрерства).

* Любое решение любого военачальника в любой момент могло быть отменено фюрером без какого бы то ни было объяснения.

Формулируя ситуацию вкратце, можно сказать, что Гитлер действовал как самый обыкновенный тиран в тоталитарном государстве, а верховные стратеги ощущали себя случайными вассалами, которых можно было в любой момент отправлять в отставку, под арест и даже физически уничтожать. Подобные взаимоотношения не могли не вызывать у противоборствующих сторон взаимного недоверия, ненависти и презрения друг к другу. Такой постоянно напряженный психологически отрицательный фон не мог не вызывать у них стремления уничтожить друг друга. У генералов это приводило к постоянной готовности участвовать в заговорах против фюрера. Факт достаточно примечательный тем, что обсуждали и планировали эти заговоры люди, воспитанные в духе неколебимого почтения к дисциплине и вышестоящему начальству.

Сама идея «бунта» была для них неприемлема. Может быть, поэтому большинство заговоров оставались воображаемыми, ирреальными, поскольку на самом деле их никто и не собирался осуществлять. Психологическая, то есть воображаемая готовность к активному протесту (вплоть до покушения на фюрера) в достаточной степени снимала напряжение. Камень не вынимался из-за пазухи, но поддерживал самоуважение высшего генералитета Третьего рейха.

У Гитлера после июня 1934 года всегда имелась реальная возможность метафорически «уничтожать» своих противников-помощников — отправлять их в отставку. Что он достаточно часто и проделывал, перекладывая на изгоняемых вину за те или иные собственные просчеты. Ротация кадров высшего армейского состава действительно была очень велика. Надо отметить, что неожиданных пороков или провинностей у отправляемых в отставку генералов и быть-то не могло.

Гитлер очень скрупулезно рассматривал кандидатуры своих будущих военных помощников. Для него были чрезвычайно важны такие характеристики людей, как их отношение к национальной идее и нацистской партии, военный опыт, исполнительность, то есть способность полностью подчиняться воле вышестоящего начальства, отсутствие какой бы то ни было религиозности и безупречность репутации офицера. Инициативность допускалась, но не поощрялась. Другие личностные качества рассматривались фюрером менее тщательно и не имели решающего значения, если это не противоречило какому-то принятому решению. На этом нам еще придется остановиться при анализе личности Бломберга.

Высшие чины вооруженных сил Третьего рейха были очень разными людьми, отличавшимися по темпераменту, складу характера, воззрениям, склонностям и происхождению. Объединяло их безупречное служение тому, что они считали высшей ценностью. Одни служили Фюреру, другие — Великой Германии, третьи — прославленной в веках немецкой армии.

Культы были разными с различающимися мифологиями и ритуалами, но служение своему божеству оставалось всегда неизменным, чаще всего — фанатичным. Это было свойственно практически всем высшим офицерам Третьего рейха.

Однако этот единый массив при ближайшем рассмотрении распадается на ряд более мелких, сгруппированных по совершенно другим признакам. Любопытно, что эти группы военачальников достаточно жестко соотносятся с определенными периодами в истории развития нацистской империи.

Если принимать в расчет не только годы войны, но и предшествующие годы Веймарской республики, то можно выделить три основных периода развития силовых структур нацистов. Первый: от Версальского мира (вторая половина 1919 года) до прихода Гитлера к власти (1933–1934 годы). Второй: от «ночи длинных ножей» (1934 год) до разгрома войск Роммеля и фон Паулюса (1942–1943 годы). Третий: от свержения режима Муссолини в Италии (1943 год) до полной капитуляции Третьего рейха (весна 1945 года).

Читателю предлагается внимательно рассмотреть личности высших военачальников Третьего рейха, которые на разных этапах развития нацистской империи занимали ответственные посты, то есть были призваны и вовлечены историей к развивающимся событиям. Мне хотелось показать, что в самой ротации высших чинов рейхсвера и вермахта проявлялись любопытные закономерности, которые, как мне кажется, характерны для истории любого тоталитарного, а следовательно, и милитаристского государства.

ПЕРИОД РОЖДЕНИЯ ВЕРМАХТА

Прежде чем приступить к анализу материалов, непосредственно относящихся к первому периоду, необходимо уточнить одно важное обстоятельство. По условиям Версальского мирного договора Германии нельзя было иметь ни каких бы то ни было разведывательных организаций, ни танковых частей, ни авиации, ни флота, ни армии в полном смысле слова. Вооруженные силы некогда Великой Германии ограничивались 100-тысячной сухопутной армией, при этом обязательная военная служба отменялась, что существенно ограничивало приток новых сил в рейхсвер. Положение изменилось только в 1935 году, когда в марте Гитлер ввел всеобщую воинскую повинность, а в июне заключил Англо-Германское морское соглашение, в соответствии с которым было узаконено «наращивание сил военно-морского флота». Возникает вопрос: можно ли считать 3-миллионную армию вермахта, какой она была накануне войны, наследницей 100-тысячной армии рейхсвера до 1935 года? И были ли стратеги Третьего рейха прямыми продолжателями действий военачальников Веймарской республики?

Во всяком случае, на мой взгляд, неправомерно пренебрегать анализом такого существенного феномена в истории немецких вооруженных сил, как штурмовые отряды, которые создал капитан Пфеффер фон Заломон, а с 1931 по 1934 год возглавлял капитан Эрнст Рем. Именно в этих полувоенных соединениях нацистской партии к событиям «ночи длинных ножей» насчитывалось около 3 миллионов человек. Они-то и были теми самыми тремя миллионами, которые стали позднее основой вермахта. Если исходить из этого факта, то очевидно, что одним из первых стратегов Третьего рейха следует считать руководителя этой засекреченной армии.

Разумеется, из этого не следует, что среди первых стратегов Третьего рейха не было профессиональных военных, прошедших армейскую школу рейхсвера и имевших опыт участия в первой мировой воине. Для чистоты анализа мы будем рассматривать в этой и в последующих главах личности военачальников из высшего офицерского состава германских вооруженных сил. Очевидно, что среди них должны быть главнокомандующие сухопутных сил, военно-морского флота и военно-воздушных сил.

В первом периоде истории Третьего рейха сухопутными войсками командовал генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг, во главе будущих кригсмарине стоял гросс-адмирал Эрих Редер, а практически руководил организацией и созданием люфтваффе начальник штаба авиации генерал-лейтенант Вальтер Вефер.

Эрнст Рем

Судьба Эрнста Рема (Roehm) теснейшим образом переплетена с послевоенной историей Германии первой трети XX века. Разумеется, биографии других участников описываемых событий тоже были связаны с разразившимся ураганом политических страстей, но они, как правило, в чем-то противоречили друг другу, отставали или обгоняли ход времени. Жизнь же Рема удивительно точно вписывается в канву событий, происходивших тогда в Германии. Каждое изменение политической ситуации не просто отражалось с некоторым запозданием, а буквально реализовывалось в поворотах его биографии.

Он был олицетворением «дикой демократии», власти толпы. Он был героем этой толпы, то есть той части народа, о которой не любят вспоминать демократы и которую всегда используют в своих целях политические мерзавцы. Это та самая часть народа, которая в силу своего невежества пытается начинать свою жизнь (а заодно и жизнь всего народа) с исторического нуля — с варварства. Именно эти люди с восторгом дикарей подхватывают любые призывы к уничтожению соседей «из другой пещеры», любые восторги по поводу величия и совершенства их собственной пещеры и любые жалобы по поводу униженности их великого племени. Но это тоже часть народа, которая есть всегда и везде.

Героем этого «охлоса» был Эрнст Рем — самоуверенный грубиян, пугающий власть предержащих и снисходительно похлопывающий их по плечу. Его судьба была неразрывно связана с чаяниями толпы, самой грубой и самой массовой частью народа. Вместе с его смертью погибли все надежды на возрождение германской демократии. Пришел тоталитаризм, и Рем умер.

Родился он 28 ноября 1887 года в Мюнхене. Отец его, Карл Рем, был небольшим чиновником в мэрии, отличался строгостью, но сына видел редко, поэтому встречи поколении заканчивались обычно жестокой поркой. Мать Эрнста, послушно следуя традиционным немецким трем «К», должна была растить детей, водить их в церковь и заниматься домашними делами. И хотя об Ингрид Рем осталось мало сведений, судя по результатам, заветы трех «К» исполнялись ею не слишком ревностно. Детей, кроме един-ствеыного сына, у нее не было; воспитанием в духе привычной религиозности ее отпрыск никогда не мог похвастать, а дома он с раннего возраста почти не бывал, следовательно, там тоже было не все в порядке.

«Меня всегда тянуло на улицу, к своим приятелям, — вспоминал впоследствии Эрнст. — С ними мне было намного интереснее, чем торчать за столом с дурацкими книжками перед глазами».

Эрнст действительно мало мучился над книжками. Он «торчал» где угодно, но только не за столом. А угодно ему было, как правило, пошутить над кем-нибудь, пошалить, поиздеваться, похулиганить, подраться… Словом, от тюрьмы его спасла армия, куда по настоянию отца он попал за пять лет до начала первой мировой войны. Служба в мирное время приносила множество неприятностей и ему, и его начальству. По воспоминаниям одного из его однополчан, «он умудрялся участвовать в драках всех казарм одновременно», причем чаще всего был заводилой.

Однако качества, которые строго преследовались в казармах, оказались довольно ценными для фронтовой жизни. По-прежнему Эрнст Рем рвался в драку, то есть теперь в атаку, по-прежнему безжалостно бил врага всем, что было под рукой, по-прежнему с презрением относился к своим ссадинам, царапинам и глубоким ранам. В результате к концу войны он имел поврежденную печень, расплющенную переносицу, глубокий шрам на левой щеке, два ордена и чин капитана.

Наступили мирные времена, где не были нужны ни его бретерские качества, ни он сам. Рем был профессиональным военным, но немецкой армии, в соответствии с условиями Версальского мирного договора, практически не существовало.

Он умел только драться. Но таких рубак после войны было очень много.

Именно их, этих оставшихся не у дел офицеров и солдат, и объединил будущий последний канцлер Веймарской республики, тогда еще только капитан в отставке Курт фон Шлейхер. Он создал так называемый Добровольческий корпус, куда принимали националистически настроенных офицеров, демобилизованных солдат и безработных молодых хулиганов. Цель была поставлена вполне благородная: «борьба с изменниками отечества и возрождение германского духа».

Под изменниками отечества подразумевались демократы, коммунисты и, конечно, евреи. Начинание фон Шлейхера настолько приветствовалось власть предержащими, что вскоре капитан возглавил управление сухопутных войск министерства рейхсвера, где получил звание генерал-майора, а в 1932 году сменил рейхсканцлера Франца фон Папена, став таким образом главным противником Адольфа Гитлера и непосредственным его предшественником на этом посту.

Но это было намного позже, а в 1919 году фон Шлейхер не только сам организовывал новые подразделения Добровольческого корпуса, но и подключал к этому делу своих знакомых по армии. Одним из первых был привлечен к работе герой войны Эрнст Рем.

В это время, по описанию Шпеера, «он был довольно тучным, мощным человеком с сангвиническим темпераментом, имел широкое налитое кровью массивное лицо с двойным подбородком, отвислыми щеками и синими прожилками…Живые, глубоко сидящие глазки, крупные уши и зловещее выражение лица придавали ему вид фавна. Его окружение, не исключая шофера и денщика, составляли гомосексуалисты».

Да, война приучила Рема не только к жестокости, но и к гомосексуализму. В армии тогда этот порок был в моде, считалось, что это сближает «солдатское братство».

Трудно сказать, на этой ли почве или на основе националистических идей сблизились капитан Рем и генерал Риттер фон Эпп, но они сошлись довольно близко при подавлении вооруженных выступлений рабочих в Мюнхене. Тогда же на сцену политических событий вышел маленький человек, бывший капрал (ефрейтор) 7-й дивизии, которой командовал генерал фон Эпп.

К осени 1919 года Риттер фон Эпп, будучи практически главнокомандующим вооруженных сил Баварии, Возглавил штаб Добровольческого корпуса. В этом штабе Эрнст Рем выполнял роль политического советника, в функции которого входило внимательно следить и анализировать состояние разнообразных политических движений, стихийно или организованно возникавших в это время. Информацию Рем получал от группы осведомителей, которых он нанимал и посылал на собрания, конференции, митинги и просто сборища разных политических объединений, союзов, кружков и ассоциаций. Одним из таких осведомителей был знакомый Эрнста по армии Адольф Гитлер.

Известно, что 12 сентября 1919 года Рем послал Гитлера разобраться с политической программой небольшой Немецкой рабочей партии (ДАП), организованной неким слесарем Антоном Дрекслером. И Гитлер разобрался.

Сообщения его были полны энтузиазма.

«Они простые маленькие люди, рабочие, но они — антимарксисты!»

Рем был умным человеком и первоклассным организатором, он хорошо знал людей. Он по достоинству оценил силу личного обаяния Гитлера и вскоре приказал ему вступить в новую партию и попытаться завоевать в ней авторитет.

Гитлеру настолько пришлась по душе идейная направленность партии Дрекслера, что вскоре он сам возглавил ее и, расширив до уровня главной партии Германии, стал фюрером Третьего рейха. Но направил его на это все-таки Эрнст Рем!

Именно он поручил Гитлеру курировать эту группу рабочих, именно он связал бывшего ефрейтора с «нужными людьми», укрепившими не только идейный арсенал ДАЛ, но и ее финансовое положение уже в качестве Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП), именно он закрепил за нею несколько своих боевиков для охраны собраний, наконец, именно он подготовил и сжал ту пружину нацистской энергии, которая вскоре по нему же и ударила.

Мало того, на деньги Рема Гитлер смог по-настоящему организовать партию, на его же деньги он купил местную газету «Фелькише беобахтер», которая выходила два раза в неделю и должна была стать органом национал-социалистической партии.

Рем всегда считал Гитлера орудием в своих руках. Головокружительная карьера Гитлера в нацистской партии не открыла ему глаза на происходящее. По привычке Рем разговаривал со всеми, как хозяин. Даже генерала фон Эппа он крепко держал в своих цепких руках. Он привык обращаться с людьми, как с марионетками.

Вскоре, увлеченный нацистской риторикой, Рем вступает в национал-социалистическую партию и в дальнейшем участвует во всех ее начинаниях. К Добровольческому корпусу присоединились другие полувоенные и полулегальные образования. Это прежде всего городские отряды самообороны и отдельные подразделения конкурирующей организации «Стальной шлем». Впрочем, конкуренция была довольно странной, поскольку националисты всех мастей вместе громили собрания социал-демократов, преследовали коммунистов и евреев.

За всеми этими действиями стояло объединение якобы «чистых» интеллектуалов «Общество Туле». Организовал его приват-доцент Венского университета Рудольф фон Зеботтендорф. Переехав в 1919 году в Мюнхен, он создал по образцу средневековых масонских лож новый орден, формально входивший в Тевтонский рыцарский орден, который из штаб-квартиры в Берлине руководил подобными образованиями по всей Германии. Официально целью общества провозглашались изучение и популяризация древнегерманской культуры, на самом же деле здесь создавались основы нацистской идеологии, практиковался мистицизм, оккультизм и, разумеется, «научный антисемитизм».

Но главное — члены «Общества Туле» имели доступ к секретным армейским складам оружия и фондам, с помощью которых финансировались мероприятия нацистов. Имелись в виду прежде всего «командировки» ремовцев на места политических событий, где погромщиков кормили, поили и снабжали всем необходимым.

Еще летом 1921 года в нескольких подразделениях Добровольческого корпуса началось активное обучение военному делу под видом спортивных занятий. Они даже получили название «Гимнастический и спортивный дивизион». 4 ноября они были переименованы в штурмовые отряды, задача которых заключалась в охране партийных собраний и подавлении противников нацистского режима. От окружающих они отличались теперь особой униформой: рубашками коричневого цвета.

К осени 1923 года Эрнст Рем демобилизовался и вплотную занялся Sturmabteilungen, штурмовыми отрядами. В это время в партии назревал раскол. Гитлер ставил все на карту национализма, обосновывая заботу о чистоте расы и борьбу с инородцами длинными и запутанными рассуждениями в своей книге «Майн кампф». Его идейный противник Грегор Штрассер представлял себе национальную идею только как необходимый противовес идее интернационализма в социалистическом движении. Он настаивал на приоритете социализма с националистическим уклоном.

Речь шла вовсе не о каких-то схоластических спорах, речь шла о власти, и это прекрасно понимал Гитлер. Ему было ясно, что основная масса рабочих скорее примет лозунги социализма, поддерживаемые разглагольствованиями профсоюзных боссов, но эти же лозунги неминуемо должны были отпугнуть боссов денежных — капиталистов и аристократов, которые для НСДАП, разумеется, были важнее.

Официально же все было гладко и бесконфликтно. Грегор Штрассер и его брат Отто вели себя с Гитлером как близкие друзья, хотя на всех собраниях, конференциях и съездах бушевала отчаянная дискуссия, разделяющая единую до сих пор массу членов партии. Каждому приходилось решать, на чьей он стороне.

Рем избрал Штрассеров.

Политикой он не слишком интересовался. Для него было самым важным точно знать, чем дышат его штурмовики. А они дышали в это время идеей всеобщего руководства и стремлением просто перевернуть окружающую ситуацию вверх ногами. При этом они, по их мнению, должны были стать владельцами и богачами, то есть сбылась бы мечта нищих «кто был ничем, тот станет всем».

Они исповедовали культ силы. Грубой, физической силы огромных масс. А сила была у Рема, а не у Гитлера.

Это понимал и Гитлер, поэтому, надеясь хитроумными интригами привязать к себе штурмовиков и вдохновляясь недавно успешно завершившимся походом Муссолини «на Рим», он подговорил Рема совершить государственный переворот в Баварии.

На вечер 8 ноября 1923 года был назначен торжественный массовый митинг лидеров баварских националистов с участием членов баварского правительства в огромной пивной «Бюргербройкеллер». Мероприятие было приурочено к пятой годовщине образования Веймарской республики. Гитлер был уверен, что глава баварского правительства Густав фон Кар не преминет воспользоваться ситуацией и провозгласит независимость Баварии. К этому событию было бы очень удобно, по мнению вождя нацистов, присоединиться и даже опередить фон Кара, чтобы затем диктовать ему условия. Рему же он объяснил, что фон Кар наверняка попытается реставрировать самодержавие и, объявив Баварию суверенным государством, тем самым разрушит единство Германии.

— А этого допустить мы не имеем права! — повторял он.

Главарю нелегальной армии этот план понравился, и уже с утра он начал готовиться к своему выступлению на этой встрече. Прежде всего он достал где-то десяток пулеметов, собрал 650 штурмовиков и устроил им сначала инструктаж, а потом попойку. Главное в тот момент было внушить своим головорезам, что они должны делать при том или ином варианте развития событий. В начинающихся сумерках под рев гимна штурмовиков «Свободу улицам!..» он двинул свое войско к назначенному месту встречи с Гитлером.

Фюрер, одетый в старую армейскую шинель с пистолетом за ремнем, ожидал их с Германом Герингом возле входа в «Бюргербройкеллер». Рем подошел к руководителю партии, фамильярно похлопал его по плечу и, похвалив за верность солдатской форме, поручил Герингу руководить штурмовиками, а сам приготовился к шествию вместе с Гитлером. Все его поведение демонстрировало, что именно он является здесь главным действующим лицом. Геринг недоуменно уставился на хмурящегося фюрера. Время шло.

Гитлер наконец принял решение: он улыбнулся, протянул руку Рему и повернулся к Герингу.

— Давай, Герман, готовь свое слово. Как только мы войдем в зал, ты его скажешь.

Рем громко захохотал, а Геринг, еще молодой и стройный, повернулся к штурмовикам, приосанился и повелительно взмахнул рукой — шестьсот вооруженных до зубов головорезов вытянулись в струнку.

Гитлер с Ремом решительно направились в пивную, но у входа их остановили дежурные, потребовав пригласительные билеты. Рем собирался позвать на помощь своих подчиненных, но Гитлер начал объяснять дежурным, что он адъютант генерала, лидера военизированной организации «Оберланд», который сейчас находится в служебной комнате «Бюргербройкеллера», и ему нужно немедленно передать срочное сообщение из штаб-квартиры «Общества Туле», а в зал он заходить и не собирается. Дежурные проводили их в коридор, проследив, чтобы они своим появлением не помешали начавшемуся мероприятию. Выискав в служебных помещениях свободную комнату, Гитлер снял шинель и оказался в плохо скроенном черном фраке, на котором нелепо поблескивал Железный крест. Он явно нервничал, и Рем пытался его успокоить, рассказывая анекдоты.

На трибуну в зале вышел генеральный комиссар баварского правительства Густав фон Кар. Гитлер кивнул Рему, тот подбежал к выходу и пронзительно свистнул. Тут же толпа его боевиков ринулась в зал, сметая на своем пути охрану, стулья, собравшихся гостей, а на их волне, чуть запаздывая, шествовал фюрер — Адольф Гитлер, маленький, прихрамывающий, с всклокоченной челкой на лбу.

Присутствующих охватила паника. Гитлер не выдержал и, пробежав к центру зала, вскочил на стул с пистолетом в руке. Голос его тонул в лавине воплей. Он выстрелил в воздух — зал замер. В полной тишине Гитлер прокричал:

— Национальная революция в Мюнхене началась! В зале находится шестьсот вооруженных штурмовиков. У выходов на улицу стоят пулеметы. Город взят под контроль. Никому не разрешается уходить. Баварское и берлинское правительства отныне низложены. Сейчас будет сформировано новое правительство. Казармы рейхсвера и полиции захвачены. Все должны подняться на борьбу под знаменами со свастикой!

Публика недоумевала. К Гитлеру подошли фон Кар, командующий военным округом генерал Отто фон Лоссов и шеф мюнхенской полиции полковник Ганс фон Зайссер. Рем предложил им, как было договорено заранее, пройти в свободную комнату «для переговоров».

Переговоры шли напряженно: Гитлер бегал по комнате, размахивая пистолетом и убеждая присутствующих «присоединиться к временному национальному правительству».

В это время Геринг, по указанию Гитлера, отправил машину за пользующимся всеобщим уважением национальным героем минувшей войны генералом Эрихом Людендорфом, который после участия в провалившемся капповском путче 1920 года с удовольствием присоединялся к любым националистическим движениям.

Именно на него и сослался Гитлер, заявив арестованным, что он с генералом Людендорфом формирует новое правительство, в которое они могут войти, если сейчас поддержат путчистов. Фон Кар возмутился, наорал на Гитлера. Тогда тот выскочил в зал и завопил:

— Или вы завтра признаете национальное правительство Германии, или оно не признает вас своими гражданами!

Каким-то образом Гитлер все же сумел получить от представителей низложенного правительства согласие на поддержку путча. Они вышли вместе в зал и там дружно кивали головами в подтверждение всему, что выкрикивал Гитлер. Утихомирить его смог только приезд генерала Людендорфа, которого встретили всезаглушающей овацией. Собравшиеся радостно жали друг другу руки, обнимались, оркестр грохотал национальный гимн, и каждый считал своим долгом подпевать ему во все горло.

После столь славного митинга на всякий случай Рем отправил с военным эскортом бывшее баварское руководство на дачу пронацистского издателя Леманна, где их и продержали всю ночь. А сам вместе с Герингом и отрядом штурмовиков отправился к военному министерству. Но взять его не удалось. Тогда Рем окружил здание министерства кордоном из колючей проволоки, выставил несколько пулеметов и отправился кутить с пленниками. Правда, они чувствовали себя не в своей тарелке среди разгулявшихся ремовцев, и Геринг, взяв с них обещание и в дальнейшем поддерживать путч и завтра участвовать в демонстрации, под честное слово офицера отпустил их домой.

Но события развивались не совсем по плану заговорщиков. Адъютант генерала фон Лоссова связался с берлинским штабом и сообщил о происходящем в Мюнхене. Президент Фридрих Эберт спросил у командующего вооруженными силами Веймарской республики генерала Ханса фон Зеекта:

— Кому подчиняется армия в Мюнхене? Правительству или мятежникам?

— Армия подчиняется мне, — ответил гордо фон Зеект и отправил телеграмму с приказом: немедленно подавить мятеж и арестовать бунтарей, в противном случае будет отправлен в отставку и арестован генерал фон Лоссов.

Генерал фон Лоссов, узнав о телеграмме, ни секунды не колебался и, несмотря на свои пронацистские взгляды, отдал соответствующие распоряжения.

В армии многие были приверженцами нацизма или хотя бы националистических идей. Любопытно, что сам фон Зеект очень долго был противником национализма, хотя, как и многие другие высшие офицеры страны, был еще более против самой идеи веймарского республиканизма.

Так или иначе утром 9 ноября Рем приехал после оргии у Леманна веселым и настроенным крайне оптимистично. Подумать только, такие важные политические фигуры, как фон Кар, фон Лоссов, фон Зайссер, руководитель партии Гитлер, наконец, сам Эрих Людендорф, были с ним заодно! Им вместе предстояла веселая прогулка по главной улице Мюнхена к центральной площади!

Однако, кроме Людендорфа, высокопоставленных союзников на месте не оказалось. Да и Гитлер ходил из угла в угол хмурый и подавленный. Людендорф тоже понимал, что восстание провалилось и все же предложил выйти организованными колоннами и пройти к центру города, «чтобы показать, на что они способны».

За ночь к Мюнхену подошли еще несколько штурмовых отрядов. Спешил из Ландсхута и Грегор Штрассер с группой добровольцев, но, к своему огорчению, не успел добраться вовремя. Все они во главе с Гитлером и Людендорфом двинулись по проспекту. На углу Кайзерштрассе и Резиденцштрассе их встретил полицейский кордон.

Согласно нацистским мифам, полицейских было видимо-невидимо. Они напали на беззащитных честных немцев, которые вынуждены были защищаться до последней капли крови. В битве был тяжело ранен Герман Геринг, множество людей погибло, в том числе женщины, дети, старики, а у самого Гитлера оказалась сломанной ключица.

Однако официальные документы свидетельствуют, что полицейских было в 30 раз меньше, чем демонстрантов. Стрельба началась с пистолетного выстрела, а у полицейских были карабины. Жертвами этой провокации пало ровно 16 человек. Они известны, поскольку их имена слишком часто упоминала фашистская пропаганда, объявляя погибших мучениками. Кроме того, им поименно была посвящена главная книга Третьего рейха «Майн кампф». Среди них нет ни одной женщины, а возраст колеблется от 19 до 50 лет. С Гитлером тоже судьба в реальности обошлась намного ласковее, чем в мифе: ключица у него осталась цела, а вот плечо было вывихнуто. Кроме того, произведен был всего один залп, после которого демонстранты, набравшись отчаянного мужества, разбежались. Единственная часть мифа была правдива — рана Геринга. Но о ней более подробно мы расскажем несколько позже.

Еще во время демонстрации Людендорф направил Рема с небольшим отрядом захватить казармы рейхсвера и убедить солдат перейти на сторону путчистов. Через два часа после разгрома (или бегства) демонстрантов Рем был арестован.

Спустя два дня арестовали и всех остальных вожаков демонстрации. В том числе и генерала Людендорфа, единственного, кто не убежал в сторону, а прошел весь намеченный маршрут до конца — в него просто никто из полицейских не стрелял.

До 24 февраля следующего года все арестованные сидели в тюрьме, ожидая судебного разбирательства и развлекаясь на допросах и очных ставках с главными свидетелями: фон Каром, фон Лоссовом и фон Зайссером. Судебный процесс, проходивший в здании пехотного офицерского училища в Мюнхене, был не менее забавен для подсудимых. Сам суд состоял из двух профессиональных юристов и трех заседателей, двое из которых были страховыми агентами, а третий — торговец недвижимостью.

На скамье подсудимых находилось 10 человек. Среди них выделялись успевшие прославиться политики: генерал Эрих Людендорф, Адольф Гитлер, Вильгельм Фрик и Эрнст Рем. Всем им было предъявлено обвинение в заговоре с целью осуществить государственный переворот. В ложе для прессы в течение всех 24 дней процесса располагалось ежедневно около сотни репортеров газет всего мира, а в зал ломилась огромная толпа на представление.

Гитлер исполнял главную роль: он кричал на судей и на свидетелей, обвиняя их в предательстве и государственной измене. Зная, что каждое его слово передается по телефонным и телеграфным проводам во все страны мира, он не скупился на слова и угрозы. Германия замерла в ожидании. Никому до сих пор не позволялось столь грубо и бесцеремонно обвинять правительство и угрожать ему.

— Я обвиняю их в государственной измене. Я обвиняю их, потому что они уничтожили 70-миллионную нацию! — обрушивал свои упреки Гитлер со скамьи подсудимых.

— Пробьет час, и наши разрозненные отряды превратятся в батальоны, батальоны в полки, полки в дивизии. Я надеюсь, что старую кокарду поднимут из грязи, старые знамена будут развернуты, чтобы вновь развеваться. Тогда из-под наших надгробных плит, из наших могил прозвучит голос единственного суда, который имеет право судить нас.

Удивительно, но и судьи, и свидетели молча слушали его и чуть ли не поддакивали. Единственный, кто возмутился двусмысленностью ситуации, был генерал фон Лоссов, который рявкнул в ответ великому фюреру нечто на понятном фронтовым ветеранам жаргоне, — и Гитлер в этот день, по утверждениям журналистов, был очень тих и внимателен.

Формально приговор был безукоризнен: все подсудимые — осуждены, политическая партия, участвовавшая в рассматриваемом преступлении, запрещена. Кроме того, главным организаторам на определенное время запрещалось участие в политической деятельности.

Другими словами, зло считалось наказанным и корни его были решительно вырваны.

Практически же результаты оказались противоположными.

Максимальным наказанием за государственную измену было пожизненное заключение. Однако злостных преступников осудили на сроки тюремного заключения, не превышающие пяти лет, а генерал Эрих Людендорф, этот «народный ветеран», как его именовали в газетных отчетах, и вовсе был оправдан.

Партия НСДАП была запрещена декретом генерального комиссара Баварии. Но поскольку ни комиссар фон Кар, ни его декрет не имели решающего влияния на всю страну, то баварские нацисты просто переименовали свои партийные организации, а в остальных регионах не стали делать даже этого.

Запрет политической деятельности осужденных означал (например, для Адольфа Гитлера) всего лишь то, что им запрещалось под угрозой денежного штрафа выступать публично в течение 5 лет после освобождения из тюрьмы.

Эрнста Рема осудили на полтора года.

Отсидев полтора месяца, Рем вышел на свободу по амнистии и сразу же от греха подальше уехал в Боливию. Почему именно туда? Это отдельная история, связанная с долгосрочными программами германских капиталистов, имевших дело с богатыми предпринимателями в Южной Америке. Чтобы не отвлекаться от истории Эрнста Рема в Германии, можно только добавить, что послевоенная эмиграция нацистских военных преступников в страны южнее Панамского канала вовсе не была случайной. Они ехали на готовое место, а точнее — подготовленное эмиссарами типа Эрнста Рема. И Рем во время своей поездки отнюдь не бездействовал и не развлекался. Он и там занялся организацией штурмовых отрядов из местных люмпен-пролетариев, увлеченных национал-шовинистскими идеями. Именно он помог возглавить эти отряды отставному лейтенанту Альфредо Стресснеру, наполовину немцу, наполовину боливийцу. Тот впоследствии стал диктатором страны и после окончания второй мировой войны гостеприимно поселял бывших эсэсовцев на местных латифундиях.

Но для нас сейчас более важно другое. О пребывании Рема в Боливии обычно только упоминается, но именно там «полководец голодранцев», как его называли оппозиционные газеты, обрел жизненно важный для него опыт. Во-первых, он понял, что из главаря банд ему следует действительно превратиться в полководца, то есть прежде всего нужно на родине организовать деятельность штурмовых отрядов по образцу кадровой армии: с жест-кои субординацией, со своим генеральным штабом, всеми необходимыми службами, в том числе и снабжения, а также строжайшей дисциплиной. Любопытно, что именно в это же время Гитлер, пребывая в тюрьме Ландсберга, приходит к аналогичному выводу, но только на более высоком уровне: внутри государства необходимо организовать свое особое государство, со всеми министерствами, ведомствами и т. д., пусть не имеющими пока власти, но подготавливающими ее переход в руки нацистов. Оказавшись в Германии и на свободе, оба политика активно принялись за реализацию намеченных планов. Второй боливийский урок Рема заключался в осознании реальности плавного перехода от власти над вооруженными силами к власти над страной, а затем…

Какие планы вынашивал Рем относительно этого «затем», трудно сказать. Но то, что им планировался захват главной роли на родине, — бесспорно. Слишком уж подробно он рассматривал всевозможные варианты развития действий вместе с Альфредо Стресснером, слишком детально обыгрывали эти изменения и слишком показательным был приход к власти боливийского диктатора, чтобы усомниться в реальности этих планов.

Два претендента на верховную власть в стране, Рем и Гитлер сошлись в Берлине. Сошлись они вовсе не как смертельные враги или непримиримые противники. Наоборот, они всячески поддерживали друг друга, демонстративно проявляли свою дружбу и взаимопомощь. Достаточно сказать, что Рем был одним из очень немногих, кто имел право обращаться к Гитлеру на «ты».

Эрнст Рем сразу же по приезде вернулся к управлению штурмовыми отрядами и к 1930 году наладил их деятельность в соответствии с намеченными им в Боливии образцами. Появилась четкая иерархия, уточнилась символика и форма штурмовиков, возник генеральный штаб, по всей стране размножились штаб-квартиры, наконец, в Мюнхене открылось военное училище для подготовки кадров.

Все это предоставлялось в пользование Гитлеру. Больше того, официально считалось, что и сам Рем подчиняется Гитлеру.

Однако дело обстояло несколько сложнее. Между этими конкурентами в борьбе за власть установилось согласие в действиях, но в основе этого союза подразумевалось некое равенство, а не подчинение одного другому. За каждую услугу следовала определенная плата. Так, за поддержку партии боевиками штурмовых отрядов Рем был поддержан НСДАП на выборах и в 1930 году стал депутатом рейхстага.

Это было намного меньше того, о чем мечтал Рем, возвращаясь на родину (он планировал стать в этом году военным министром страны), но в конкретной ситуации большего добиться было невозможно.

Несмотря на растущую популярность и силу национал-социалистического движения, 1930 год оказался для нацистов неудачным. Борьба с единомышленниками по национал-социалистическому движению обострялась. Братья Штрассеры активизировали свою деятельность до предела, нагнетая напряженность в связях Гитлера с германскими, и особенно рейнландскими, промышленниками, которые были очень обеспокоены растущими социалистическими настроениями в партии. Гитлер вынужден был купить контрольный пакет акций издательства Отто Штрассера, оставив националистических социалистов без единственного рупора их идеологии. Перешедший на сторону Гитлера Йозеф Геббельс на базе бывшей просоциалистической газеты Штрассера «Берлинер арбайтер-цайтунг» начал выпускать пронацистскую газету «Ангриф». 21 мая конфликтная ситуация со Штрассерами обострилась до предела, и Гитлер потребовал от братьев полного подчинения партийной дисциплине и лично ему, фюреру партии. Получив отказ, он собственноручно вычеркнул фамилии «Штрассер» из списка членов партии и приказал Геббельсу опубликовать это решение с соответствующими комментариями. Возмущенный Отто Штрассер тут же собрал своих единомышленников и вместе с неким Вальтером Штеннесом организовал новую партию «Союз революционных национал-социалистов».

Грегор Штрассер мгновенно отмежевался от брата и выпросил у Гитлера поручение возглавить решительную борьбу за очищение партийных рядов от тех, кто еще сочувствует идеям социализма.

Пришло время включаться в дело и Эрнсту Рему. Во всяком случае, Гитлер недвусмысленно намекнул ему на такую необходимость в присутствии Генриха Гиммлера. Рем сделал вид, что не понял намека. Вместо возглавляемых Ремом штурмовых отрядов СА к развитию событий подключились руководимые Гиммлером охранные отряды СС.

На следующий же день после объявления о создании новой партии один из ее лидеров Вальтер Штеннес был избит неизвестными возле своего дома. Вечером того же дня по неизвестным причинам запылала штаб-квартира новой партии. Полиция и не подумала связывать вместе эти события. Но Штрассер задумался всерьез. Новая партия перебралась в Прагу и уже там начала свою работу по «социализации националистического движения», а заодно и против сторонников Гитлера. Позднее эта группа приобрела известность под названием «Черный фронт», занимаясь в основном борьбой социал-националистических эмигрантов против гитлеровского диктата в партии. Кстати, против военных действий Гитлера эти эмигранты никогда не выступали.

Но вернемся к Рему с Гитлером. Демонстративная взаимопомощь претендентов на власть никак не снимала напряженности. Они вдвоем активно и успешно убирали других конкурентов, договаривались с новыми союзниками, добывали разными путями деньги для партии, но приближался час, когда кто-то один должен был занять ответственный пост у руля, и второму места не оставалось. Оба чувствовали приближение этого момента, поэтому, помогая друг другу, активно готовились к смертельной схватке.

Еще в апреле 1925 года Гитлер поручил одному из боевиков СА Юлиусу Шреку создать в рамках СА новые отряды для охраны партийных лидеров, то есть самого себя. Эти отряды получили название СС (Schutzstaffeln) и статус личной гвардии фюрера. Учитывая их микроскопическую численность (состав отряда при берлинской организации НСДАП не превышал 20, а в других регионах — 10 человек), на них вначале никто из руководителей СА не обращал внимания. Больше того, в то время Франц Пфеффер фон Заломон, начальник штаба СА, категорически отказывался отвечать за них, снабжать, руководить, они казались ему досадной помехой, никому не нужной, лишней заботой. Однако время шло, менялось руководство СС (с января 1929 года их возглавил Генрих Гиммлер), росла и численность отрядов. К 1930 году в них насчитывалось около трех тысяч бойцов, прошедших специальную подготовку и во многом превосходящих обычных боевиков СА.

И вот тогда Эрнст Рем совершил, может быть, решающую ошибку. Он слишком заигрался в демонстративную дружбу с Гитлером. Он не обратил достаточно серьезного внимания на распоряжение своего главного конкурента. А тот 7 ноября 1930 года объявил отряды СС «орудием укрепления единства НСДАП, подчинения воле и приказам фюрера всех партийных звеньев и инстанций». Фактически СС наделялись статусом инквизиторов, освобожденных от каких бы то ни было ограничений в своей деятельности и получивших благословение святейшего фюрера.

С Гитлером это часто случалось: он долго вынашивал планы, но редко их скрывал. Самое удивительное, что на преждевременное «выбалтывание» этих планов (хотя многие из них были жизненно важны для противников) почти никогда никто не обращал достаточно серьезного внимания. В «Майн кампф» он расписал заранее все свои действия в случае прихода к власти. Книга внимательно читалась и почитающими фюрера поклонниками, и яростно отчитывающими его врагами. Однако все приходили в крайнее изумление, когда эти планы реализовывались. Уничтожение евреев, нападение на Польшу, Францию, Россию, война за «жизненное пространство для арийской нации» — все это объявлялось и подробно аргументировалось за несколько лет до совершения преступлений.

И ничего!

Какой-то удивительный синдром Кассандры, прорицаниям которой никто не верил.

Вдвойне удивительно это в случае непосредственного противостояния Гитлера и Рема. Это зловещее распоряжение (практически объявление о кампании по уничтожению инакомыслящих однопартийцев), постоянные стычки между боевиками СС и СА, слухи о предотвращенных покушениях на жизнь фюрера, с которыми всегда почему-то связывались имена руководителей СА, наконец, создание личного охранного подразделения, получившего название «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер»… Что еще нужно было для предупреждения об опасности? Да еще об опасности, о которой сам Эрнст Рем постоянно помнил и размышлял!

Разумеется, кое-что для своей победы Рем делал. Прежде всего он продолжал наращивать свои штурмовые отряды. К середине 1931 года численный состав его войска достигал 400 тысяч человек. То есть к этому времени его армия живой силой в четыре раза превосходила численность рейхсвера. А еще через пару лет он уже возглавлял около двух с половиной миллионов человек. Это уже была такая сила, не замечать которую становилось невозможно. Обеспокоен был президент Гинденбург, обеспокоена была армия, которая в любой момент могла стать заложницей в случае нового путча, ибо должна была бы защищать Веймарскую республику, не имея на это ни сил, ни средств, ни желания.

Обеспокоен, разумеется, был и Гитлер усиливающимся влиянием конкурента на население Германии: военная сила притягательна и опасна. Но больше всех обеспокоены промышленники и финансовые воротилы страны. Им совсем не улыбается вполне вероятная возможность гражданской войны. Сторонники Рема на каждом шагу требуют «второй революции», нового передела ценностей и власти, постоянно провозглашают призывы к бунту. А их главарь Эрнст Рем только иронически ухмыляется, хохочет и отделывается анекдотами. А что он скажет в конце концов, когда заговорит серьезно, остается неизвестным.

Понимая, что у президента нет достаточных сил, чтобы контролировать обстановку, финансовые магнаты делают ставку на Гитлера, По их мнению, он способен обуздать ретивых штурмовиков и договориться с их главарем, который все больше вызывает откровенное беспокойство. Все активнее вступают в политическую борьбу германские аристократы, опасаясь за сохранность своих владений. С помощью откровенного политического давления, подкупа и организованной газетной травли правительства удается убедить президента Гинденбурга отстранить от должности канцлера Генриха Брюнинга и назначить на его место Гитлера.

30 января 1933 года рейхсканцлером Веймарской республики стал Адольф Гитлер.

Собственно говоря, это никак не нарушало планов Рема. Он готов был и к тому, что Гитлер станет президентом. Для военного переворота, считал он, титулы противника не имеют значения. Как неумелый игрок в покер, он заботился не столько о наборе карт, сколько о запасе денег для повышения ставок. Поэтому он продолжал помогать Гитлеру в подготовке захвата власти.

Гитлер был игроком более опытным и азартным. Сам ли он придумал последовавшую вскоре комбинацию, или она «пришла из колоды» — не так уж важно. Цель комбинации была двойной: во-первых, получить большинство в рейхстаге, а во-вторых, занять штурмовиков «делом», не опасным для партии.

Прежде всего Гитлер добивается перевыборов рейхстага. Гинденбург со скрипом соглашается и назначает новые выборы на 5 марта 1933 года.

Вторым этапом комбинации становится провокационный поджог здания рейхстага 27 февраля, то есть за неделю до новых выборов. В этом деянии принимают активное участие штурмовики Рема под руководством Германа Геринга. Сам Эрнст Рем спокойно выжидает, чем закончится операция.

Операция заканчивается успешно. Арест Маринуса ван дер Люббе и болгарских коммунистов дает все основания для развернутой кампании против лидеров коммунистического толка.

Таким образом, агитация левых перед выборами была сорвана, конкуренты арестованы, а штурмовики (уже во главе со своим руководителем) занялись поисками «предателей Великой Германии» и решением вопросов «второй революции» по части грабежей и насилия.

Почему-то традиционная история рассматривает поджог рейхстага отдельно от политической ситуации. Но ведь очевидно, что не нужен был бы так грубо, в спешке состряпанный поджог, если бы не предназначался он в качестве эффективного мероприятия в предвыборной кампании.

Выборы для нацистов прошли блестяще. Они получили более 17 миллионов голосов и 288 мест в рейхстаге, став, таким образом, самой мощной партией в стране. Она теперь руководила жизнью всей Германии. А партией самодержавно руководил фюрер — Адольф Гитлер.

Единственным непокорившимся до конца, а следовательно, ненадежным звеном в этой бесконечной цепи оставался Эрнст Рем «со своей многомиллионной бандой». Кстати, последнее выражение, особенно учитывая, что оно принадлежало Герману Герингу, куратору СА от НСДАП, очень любопытно в качестве характеристики мышления нацистов.

«Многомиллионная банда!» Формально это уже оксюморон, то есть выражение в котором сочетаются несовместимые понятия. Если многомиллионная, то не банда. Но учитывая еще и исторические реальности, — оксюморон в квадрате.

Во-первых, 3 миллиона бойцов СА от 60 миллионов, образующих «великую нацию», чьи интересы защищали и представляли нацисты, составляют 5 %, да к тому же это еще и наиболее активная часть нации — молодые, работоспособные люди, занимающиеся непроизводительным трудом. Можно сказать, цвет нации и — банда!

Во-вторых, шеф СА, пусть формально, пусть на бумаге и только на словах, но все же числящийся главой вооруженных сил партии, считает своих подчиненных бандой! Конечно, можно остановиться на том, что ему их было лучше знать, но дело все же не в этом.

В выражении Геринга отчетливо просматривается несколько слоев-смыслов: опасение перед враждебной силой (многомиллионная), бахвальство, стремление принизить значимость противника (всего лишь банда), стремление оправдать себя в борьбе за справедливое дело против абсурдного факта (многомиллионная банда) и* т. д. Как утверждают многочисленные исследования криминальных структур, это очень типично для мышления уголовников. Враг в их воображении и словах настолько оскорбительно уничижается, что в сознании возникает образ нечеловека, недочеловека, заслуживающего по своей природе унижения или даже уничтожения. Но при этом учитывается реальная опасность, которая тоже преувеличивается в сознании, как бы заранее оправдывая в подсознании возможное поражение в будущем.

Такой же тип мышления был характерен и для Эрнста Рема. В этом он абсолютно идентичен с Германом Герингом, а также со всеми, кому судьба уготовила воспитание и созревание в уголовной среде. Опасение и бравада, анализ сиюминутной ситуации без учета предшествующих и последующих обстоятельств, стремление решать все проблемы с помощью насилия и восприятие ненасильственных методов как проявление слабости — такие сочетания являются типичными чертами этого мышления.

Рем продолжал не только встречаться и поддерживать дружеские отношения с Грегором Штрассером, но и участвовал в митингах его организации. «Борьба национал-социалистов, — ораторствовал он, — была социалистической революцией. Это была революция рабочего движения. Те, кто совершил революцию, должны иметь возможность заявить о себе». Под выражением «возможность заявить о себе» подразумевалось участие во властных структурах и в разделе награбленного.

Обычно рассматриваются следующие версии происшедших вскоре событий, вошедших в историю под названием «ночь длинных ножей».

Во-первых, предполагается, что Геринг с Гиммлером, в борьбе за место возле фюрера, занятое Ремом, сфабриковали массу доказательств, свидетельствующих о готовящемся заговоре СА против НСДАП. Запугав Гитлера грядущим военным переворотом и получив разрешение на арест заговорщиков, они составили списки своих противников и отдали приказ эсэсовцам уничтожить их всех. Для оправдания перед фюрером и президентом использовалась дезинформация о злостном сопротивлении виновных, которые во время ареста вынудили эсэсовцев открыть беспорядочную стрельбу, в результате чего погибло несколько десятков человек. Если предположить, что вся эта версия выдумана (а ее истинность опровергается многочисленными фактами) и выдумана целенаправленно, то по характеру изложения и по тому, на кого возлагается вина за явное преступление, можно с уверенностью определить ее автора — Йозеф Геббельс. Только ему было выгодно очернить Геринга с Гиммлером, обвинив их в предательстве партии, враждебности к ее «старым бойцам», склонности к интригам, а заодно и обелить любимого фюрера, который «всегда высоко ценил, уважал и по-человечески любил тех, кто стоял у истоков нацистского движения».

Другая версия заслуживает большего внимания, поскольку если не опирается, то, по крайней мере согласовывается и не противоречит некоторым достоверным фактам. Суть ее сводится к утверждению, что Гитлер был вынужден выбирать между кадровыми военными и штурмовыми отрядами, руководимыми Эрнстом Ремом, и выбрал армию.

Действительно, высший офицерский состав приходил в ярость уже при одной только мысли, что «сборище выродков и хулиганов» может войти в регулярную армию, а Эрнст Рем неоднократно высказывался о недопустимости возвышения людей только «по наследованию офицерских династий». Выбор Гитлера зависел от очень многих факторов. Среди них не последнее место занимали мнения:

— президента Пауля фон Гинденбурга, который как истый офицер не мог не благоволить к своим сподвижникам по фронтам мировой войны;

— финансовых властителей, которым очень не нравились просоциалистические веяния и мечтания о «второй революции» в выступлениях предводителей штурмовиков;

— зарубежных капиталистов, которые опасались делать какие бы то ни было инвестиции и займы стране, где в любой момент могла начаться гражданская война;

— его окружения, которое возмущалось излишней самостоятельностью всех СА и Эрнста Рема лично;

— наконец, свое собственное, основывающееся на давней личной дружбе с «вольным стрелком» и памяти о былых совместных, а главное — успешных операциях.

Гитлер неоднократно обращался к Рему с предложениями объединиться, уговаривал его войти в правительство и принять пост какого угодно министра, увещевал его по-дружески, — все напрасно. Эрнст Рем не соглашался ни с одним предложением. А тут еще Геринг с подслушанными разговорами и Гиммлер со своими документами и перехваченными письмами… Довольно стройная версия, но в ней все же есть несколько пятен, поскольку ряд фактов можно, а может быть, и нужно рассматривать совсем в другом ключе.

Во-первых, выбор Гитлера был в достаточно большой степени предопределен. Если бы он выбрал Эрнста Рема, то, уничтожив армию, в самом ближайшем будущем оказался бы абсолютно без защиты перед отрядами СА. Это он прекрасно понимал.

Во-вторых, вряд ли ему удалось бы оправдать такой выбор перед фон Гинденбургом, а следовательно, он был бы вынужден начинать битву с президентом, к чему он не был еще готов.

В-третьих, противопоставив себя законной власти и высшему офицерству, он, безусловно, столкнулся бы с протестом германских бизнесменов, чьи родственные связи с генералитетом ни у кого не вызывали сомнений.

В-четвертых, настояв на своем решении договориться с Ремом, против чего выступали абсолютно все его приближенные (даже верный Рудольф Гесс!), Гитлер оказался бы в одиночестве, а к этому он тоже еще не был готов.

В-пятых, дружба Гитлера с Эрнстом Ремом была всем известна, но была ли она истинной — крайне сомнительно.

Наконец, как свидетельствуют документы, всем известные разговоры Гитлера с Ремом носили характер ответов на предложения руководителя СА. А вот обращения самого Рема к Гитлеру (видимо, благодаря заботам Гиммлера) исчезли навсегда.

Что же мог предлагать фюреру партии, занимавшему пост рейхсканцлера, обыкновенный руководитель воинских подразделений?

Исходя из характера мышления Рема, осмелюсь предположить, что он предлагал какой-то вариант быстрого захвата власти в стране. Возможно, это был вариант с уничтожением президента. Почему он ничего не предпринял самостоятельно? Скорее всего, потому, что понятия не имел, что делать с экономикой.

Экономика была той самой слабой стороной Рема, которая защитила Германию в начале 30-х годов от военного переворота силами штурмовиков. Хотя вполне возможно, что такой вариант событий спас бы Европу от нашествия гитлеровцев.

В обеих представленных версиях, как и во множестве других, даже не ставится вопрос о виновности Рема: был ли заговор штурмовиков или это целиком выдумка Геринга с Гиммлером?

Разумеется, наличие заговора ничуть не мешало фальсификации его доказательства руководителями СС. Не достали настоящих доказательств и сфабриковали подложные, обычное для них дело.

Например, широко известно письмо Эрнста Рема начальнику управления министерства рейхсвера генерал-майору фон Рейхенау: «Я рассматриваю рейхсвер только как школу военного обучения германского народа. Ведение войны, а также мобилизация отныне будет задачей СА». Но принадлежало ли оно руке самого Рема или над ним потрудился какой-нибудь секретарь Гиммлера?

Проблема метаний Гитлера между СА и рейхсвером также при этой версии не снимается. Вряд ли он имел основания доверять верхушке армейской элиты больше, чем близкому по духу заговорщику. Просто в таком случае его выбор мог быть сформулирован по-другому: с кем из ненадежных союзников соединяться — с Ремом или Вернером фон Бломбергом, министром рейхсвера.

И все же вопрос остается. Был ли заговор Рема в действительности? Представлял ли он серьезную опасность для Гитлера или это был фантом, изобретенный врагами Рема?

Мне кажется, есть основания утверждать, что заговор был. Правда, доказательства его существования косвенные и больше построенные на предположениях, чем на неопровержимых фактах, но ничего больше нам не осталось.

В 1931 году шеф СА северо-восточного региона Германии капитан Вальтер Штеннес, штаб-квартира которого находилась в Берлине, в очередной раз отказался выполнять приказ Гитлера по проведению предвыборного собрания. К нему направили отряд эсэсовцев для наведения порядка, но Штеннес «разослал по пивным грузовики, набитые своими штурмовиками, чтобы устрашением заставить истинных партийцев переметнуться на его сторону». На улицах завязались перестрелки. Рем тогда удивительно быстро уговорил мятежного капитана сдаться, сам арестовал его, потребовал исключения его из партии и… отправил на север страны организовывать новые отряды штурмовиков. Потом он объяснил свой поступок давней военной дружбой со Штеннесом, которая не позволила ему не дать старому товарищу шанса «искупить преступление кровью». Это был очень известный скандал.

За последнее полугодие перед июнем 1934 года было несколько аналогичных выступлений. Правда, в отличие от случая со Штеннесом, они не получили широкой огласки. Но заканчивались они одним и тем же: Рем давал возможность старым боевым друзьям «искупить преступление кровью». Мне кажется, что это было больше похоже на преждевременные вылазки, которые сам же организатор заботливо приостанавливал до назначенного срока. Строгой дисциплиной штурмовики никогда не отличались.

Эрнст Рем явно тянул время. Иначе ничем невозможно объяснить его решение отправить все силы СА «в отпуск», когда грозовые тучи не только уже собрались над его головой, но и проблескивали молниями.

Инициированная Герингом и Гиммлером кампания по обвинению штурмовиков в подготовке военного переворота развернулась в газетах, отозвалась в рейхстаге и на митингах.

Что же делает Рем?

19 июня он опубликовывает в нацистской газете «Фелькишер беобахтер» коммюнике с основным девизом: «Переворота не будет». Публикация, кроме всего прочего, содержала приказ всему личному составу СА с 1 июля 1934 года уйти на месяц в отпуск, не предпринимать в течение этого периода никаких действий и даже не носить в это время форму штурмовиков. Другими словами, демонстрировалась полная лояльность существующему режиму и лично Гитлеру.

Безусловно, летом 1934 года Рем был на самом деле лоялен к власти, которая собиралась каким-то образом вывести страну из экономического кризиса. Захватывать власть в разоренной, нищей стране он никогда не планировал, даже в более подходящие для успешного путча времена. Он боялся пирровой победы, которая в кратчайший срок принесла бы ему поражение. Ему хотелось выждать время, протянуть его как можно больше, чтобы ему на плечи не свалился груз нерешенных экономических проблем и при этом чтобы было что захватывать. Может быть, именно поэтому Рем демонстративно распустил на месяц свои отряды, а сам отправился развлекаться с остальными руководителями СА на банкет в курортном местечке Тегернзее возле баварского городка Бад-Висзее.

В стае волков жест полной капитуляции или проявления лояльности, когда один из самцов подставляет вожаку открытую шею для укуса, прекращает грызню, останавливает драку. Ни один волк не укусит подставленную шею. В человеческом обществе такие жесты малоэффективны.

Несмотря на то, что лояльность Рема была продемонстрирована для предельно широкой аудитории, кампания по его травле продолжалась. Геринг и Гиммлер объявили, что банкет для руководителей СА по поводу общего ухода в отпуск на самом деле является предлогом для сбора заговорщиков, готовых начать путч.

Гитлер, не желая связывать свое имя с грядущим кровопролитием, отправился из Берлина в Эссен на свадьбу гауляйтера Йозефа Тербовена, с которым до сих пор не был очень уж близок. Жест «умывания рук» в дальнейшем оказался чрезвычайно благоприятен для карьеры Тербовена: в следующем году его назначили президентом Рейнской области, а в 1940-м — рейхскомиссаром Норвегии. Но для Геринга с Гиммлером ситуация выглядела иначе.

Гитлер развязал им руки, но воспользоваться этим они не решались, продолжая осаждать фюрера телефонными звонками и докладными записками.

На сообщения, которые должны были спровоцировать приказ об аресте заговорщиков, Гитлер не отзывался. Мало того, 28 июня он связывается по телефону с Ремом и просит днем 30 июня созвать в Бад-Висзее съезд всех лидеров С А, вплоть до группенфюреров. После чего, дождавшись окончания свадебных торжеств, он отправляется в городок Бад-Годесберг, чтобы провести конец недели на берегу Рейна в своем любимом отеле «Дрезден». Ждать еще целую неделю Геринг с Гиммлером не могли.

Слишком велика была угроза, что после окончания «банкетных гуляний» руководителей СА стал бы слишком очевидным блеф с угрозой переворота. Но и брать на себя полную ответственность за уничтожение «старых бойцов» они тоже не хотели. К тому же неизвестно, чем могло закончиться совещание Гитлера с главарями СА «вплоть до группенфюреров».

29 июня Генрих Гиммлер прилетает из Берлина в Бад-Годесберг с папкой сообщений от своей агентуры. Тщательно подобранные документы свидетельствовали, что Эрнст Рем, во-первых, заключил соглашение с командующим мюнхенским военным округом генералом Вильгельмом Йозефом фон Леебом о передаче штурмовикам оружия с армейских складов, во-вторых, утвердил план захвата отрядами СА правительственных зданий, в-третьих, отдал приказ вооруженным отрядам в боевой готовности ждать сигнала для выхода на улицы, а специальному отряду дал задание уничтожить самого Адольфа Гитлера.

Вероятно, Гитлер осознавал истинную цену этих документов, потому что еще полдня он колебался. А в Берлине Герман Геринг активно распространяет слухи о готовящемся военном перевороте. Известие об этом привозит Йозеф Геббельс, который приехал к фюреру сообщить о том, что глава берлинских штурмовиков Карл Эрнст привел в боевую готовность подчиненные ему отряды.

Гитлер оказался загнанным в угол: как рейхсканцлер он обязан был принять надлежащие меры для пресечения путча.

И он решается.

Герингу и Гиммлеру поручается навести порядок в Берлине. Эрнст Рем объявляется преступником и снимается с поста начальника штаба СА. Сам же Гитлер вместе с Геббельсом и только что назначенным начальником штаба СА обергруппенфюрером СС из Ганновера Виктором Лутце отправляется в Мюнхен.

Дальнейшее многократно описано в истории нацизма.

Ранним утром самолет с Гитлером приземляется в Мюнхене. Первый визит делается министру внутренних дел Баварии, где при аресте были застрелены два руководителя баварского СА (хотя для их уничтожения не было ни малейшего повода). Под охраной отряда СС Гитлер переезжает в Бад-Висзее, где в небольшом частном отеле перед праздничным банкетом остановились главари СА Германии.

В 6 часов утра ни о чем не подозревавший Эрнст Рем, разумеется, крепко спал в постели. Обезоружив охрану, которая оцепенела при его появлении, Гитлер сам постучал в дверь.

— Кто там? — заорал Рем спросонок.

— Это я, Гитлер, — ответил фюрер. — Открывайте!

Рем потягиваясь распахнул дверь.

— Уже здесь? С ума сойти! Я не ожидал тебя раньше завтрашнего дня…

Он собирался даже обнять старого друга.

— Арестуйте его! — крикнул старый друг своим охранникам, входя с пистолетом в руке.

Дальнейшее сопровождалось стрельбой в коридоре. В соседней комнате эсэсовцы обнаружили ближайшего соратника Рема обер-группенфюрера СА Эдмунда Хейнеса, спящего в одной постели со своим молоденьким помощником. Их расстреляли на месте. В остальных номерах арестовывали других приглашенных на банкет. Никто не понимал, что происходит. Эрнст Рем орал, как разъяренный бык, требовал объяснения, но Гитлер молча повернулся и ушел.

После окончания войны Альфред Лейтген, адъютант Рудольфа Гесса, вспоминал в своих мемуарах этот злосчастный период. Гитлер, по его словам, переговорил с арестованным Ремом, но наедине, после чего Рема отправили в камеру, а фюрер остался с Рудольфом Гессом обсуждать список заговорщиков. Речь шла о расстрелах виновных. Прокурором и судьей был сам Гитлер. «Гесс страстно сражался за каждое имя, его не останавливали даже самые яростные приступы гнева Гитлера. Их [заговорщиков] было много, но никто никогда не узнает, скольким из них он спас жизнь».

По всей стране началась кровавая бойня. По одним данным, погибло 77 нацистских главарей и около сотни рядовых членов, по другим — всего погибли около тысячи человек. Полагаю, что истинное число находится где-то посредине — около шестисот.

Эрнст Рем был одним из немногих, кого не расстреляли, а арестовали и посадили в тюрьму Штадельхейм. Два дня спустя Гитлер приказал передать ему пистолет, чтобы он получил возможность «искупить преступление кровью». Приказ выполнил командир полка личной охраны фюрера «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» оберстгруппенфюрер СС Йозеф Зепп Дитрих, мясник по профессии.

Рем получил пистолет, но заявил, что не понимает, в чем заключается его преступление, и потребовал, чтобы пригласили «его друга Адольфа Гитлера». Неизвестно, передавали ли эту просьбу «его другу», но через два часа в камеру арестованного вошел Теодор Эйке, участие которого в подготовке всей «ночи длинных ножей» трудно переоценить. Именно он подготовил массу документов и других доказательств существования заговора. Именно он метался со своим отрядом эсэсовцев по Берлину, расстреливая всех, кто попадался под руку. Всего лишь год назад он был объявлен душевнобольным и помещен по соглашению с Гиммлером в психиатрическую лечебницу в Вурцбурге, но вот его услуги понадобились, и сумасшедшего садиста выпустили на свободу и назначили комендантом концентрационного лагеря Дахау, где он настолько развернулся в своей дикости, что восхищенный его зверствами Гиммлер присвоил ему звание бригаденфюрера СС. Теперь же шеф эсэсовцев выпустил его на свободу, натравив на безоружных и вооружив его пистолетом. Позднее именно он, Теодор Эйке, создаст целую сеть концентрационных лагерей смерти: Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен, Лихтенбург, Маутхаузен. И именно этот палач пришел на последнее свидание с Эрнстом Ремом.

Рем стоял с обнаженной грудью лицом к входящим. Вошел Эйке в сопровождении двух эсэсовцев. Рем закричал: «Мой фюрер!» — и упал, сраженный градом пуль.

«Ночь длинных ножей» потрясла весь мир. Но никак не огорчила ни президента фон Людендорфа, ни армию, ни знатных аристократов, ни богатых промышленников. Все они хором благодарили рейхсканцлера Адольфа Гитлера за проявленную заботу о нации. О Реме вспоминали с неприязнью.

Судя по фактам его биографии, Эрнст Рем обладал темпераментом холерика, качествами экстраверта и полагался больше на свою интуицию, чем на логику и знание.

Если воспользоваться классификацией типов людей, разработанной Карлом Юнгом, то Рем принадлежал к так называемому типу «Наполеон». Действительно, очень многие качества Рема типичны: страстное желание быть на виду, руководить, властвовать над людьми, но не над окружающей обстановкой (видимо, отсюда его панический страх перед управлением экономикой страны), экспансивность, уверенность в себе, умение себя подать и в то же время внешне смириться перед сложностями — переждать опасность, склонность к волюнтаризму и внимание к внешним качествам партнера. Но точно такими же качествами обладал и его противник — Адольф Гитлер. Также обоим им была свойственна единая черта — неудержимый протест против любой попытки кого бы то ни было быть наравне с ними. Естественно, что они должны были столкнуться в решающей схватке друг с другом. И они столкнулись. Победил Гитлер. Могло ли быть иначе? Могло. Мне кажется, что Гитлеру просто больше повезло и он оказался быстрее. Все могло произойти с точностью до наоборот.

Если же рассматривать Эрнста Рема как военачальника, то, по типологии П. Эмерсона, он — классический представитель типа «Kopfabschneider». Именно для этого типа характерны абсолютное неповиновение чужой власти, спорадические, ничем, кроме желания самого «атамана», не обоснованные действия и борьба за власть до последнего вздоха, при отсутствии какого-либо внимания к общему делу. Посмотрим, насколько характерен этот тип военачальников для стратегов Третьего рейха.

Вернер фон Бломберг

Одним из первых, кто официально, в приказе по армии, приветствовал результаты «ночи длинных ножей», был министр рейхсвера генерал Вернер фон Бломберг:

«Мы отдадим все наши силы, а если потребуется, даже жизнь на службу новой Германии. Двери в эту новую Германию были открыты нам фельдмаршалом [президентом фон Гинденбургом], он реализовал тем самым волю народа, порожденную многими веками германских побед. Храня воспоминания об этой героической личности, мы пойдем в будущее, полные веры в германского фюрера Адольфа Гитлера».

А еще годом раньше Бломберг, открыто встав на сторону Гитлера в тот момент, когда канцлер Курт фон Шлейхер пытался устроить военный переворот, практически собственными руками привел фюрера партии к верховной власти в стране.

Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг (Blomberg) родился 2 сентября 1878 года в Старгарде Щециньском. В те времена, когда там проживали подполковник Эмиль фон Бломберг и его жена Эмма, этот городок относился к Померании и назывался Штаргард.

Все три сына Бломбергов росли физически крепкими, высокими, широкоплечими и красивыми. Казалось, все они созданы для армейских подвигов, у их отца были все основания гордиться своими сыновьями. Каждый из мальчиков в шестнадцатилетнем возрасте поступал кадетом военно-учебного заведения в Грос-Лихтерфельде и через три года, став фенрихом, успешно сдавал экзамены на звание офицера и получал назначение в армию.

В марте 1897 года молодой лейтенант Вернер фон Бломберг был зачислен в 73-й фузелерный полк.

Уже по названию можно себе представить, что более новое вооружение, чем фузея — широкоствольное ружье, в этой военной части не поощрялось. Именно здесь, в окружении офицеров пехоты, прошли следующие десять лет его лейтенантской жизни. В мирное время продвижение по службе вообще замедляется, а в пехотных частях тем более.

На седьмом году службы, к 26-му дню своего рождения, Вернер совершил два поступка, которые повлияли в дальнейшем на всю его судьбу: он поступил в военную академию и женился на Шарлотте Хелльмих.

Семейная жизнь его была счастливой. Супруги любили друг друга, у них было двое сыновей и три дочери.

Быстрее двинулась и карьера. Незадолго до тридцатилетнего юбилея его произвели в обер-лейтенанты и перевели офицером топографического отдела в генеральный штаб в Берлине, а еще через три года уже в чине капитана он служит в генеральном штабе армии.

В эти предвоенные годы (особенно после поездки в Париж) Бломберг был настолько очарован Францией и ее культурой, что с восторгом принял назначение в гарнизон Меца, дислоцирующийся возле французской границы. К тому же в начале 1914 года его ждало повышение — он становится командиром роты 103-го пехотного полка, входящего в состав гарнизона Меца. Но это уже был военный год.

Сразу же после начала военных действий Бломберга переводят в качестве офицера генерального штаба в 19-ю резервную дивизию. Два года он активно работает штабистом, составляя планы военных операций. Действует Бломберг настолько успешно, что за ряд своих разработок получает «Голубого Макса» — орден «Pour le Merite» («За заслуги»). В 1916 году ему присваивается звание майора. Такой статус гарантировал ему неразрывную связь с армией, независимо ни от каких условий.

О его непосредственном участии в боях на передовой ничего неизвестно. Он вообще считал «размахивание саблей» менее почетным делом, чем разработка остроумного решения какой-либо военной операции. Однако на передовой он все же побывал, о чем свидетельствует ранение от французского снаряда.

Звание майора, фронтовое ранение и военный опыт обеспечили ему дальнейшую службу даже при ограничении численного состава германской армии до 100 тысяч человек в соответствии с условиями Версальского договора. В 1920 году он — начальник штаба бригады в Дебрице, где ему присваивается звание подполковника, а на следующий год он становится начальником штаба 5-го военного округа. Наконец в 1924 году старинный друг его отца главнокомандующий рейхсвера генерал Ганс фон Зеект переводит уже полковника Вернера фон Бломберга в министерство на должность начальника отдела боевой подготовки.

Разумеется, личные связи имели огромное значение и в кайзеровской армии, и во всех организациях Веймарской республики. Однако они были важны только для перехода на новое место. Удержаться на нем — было задачей непосредственно осчастливленного протеже.

В 1926 году генерал фон Зеект по возрасту уходит в отставку, а главнокомандующим становится генерал-полковник Вильгельм Гейе. Как и любой новый начальник, Гейе прежде всего познакомился с личным составом министерства.

Бломберг сумел себя показать.

Гейе назначает его начальником военного ведомства, что на тайном языке означало «начальник генерального штаба Германии». От наблюдателей, следивших за выполнением Версальского договора, приходилось скрывать истинное положение вещей, в том числе и наличие запрещенного генерального штаба страны.

Под руководством Гейе Вернер фон Бломберг ищет подходящие пути, чтобы оживить германскую армию, то есть нарушить условия Версальского договора. Главной помехой был запрет на разработку и освоение таких технических новинок в военном арсенале, как танки, самолеты, подводные лодки и отравляющие вещества.

И Бломберг находит выход.

Он договаривается с военными руководителями СССР о предоставлении германским офицерам учебных центров Красной Армии для повышения их «профессионального мастерства». Переговоры ведутся в Берлине и в Москве. И опять поездка в чужую страну производит на Бломберга обвораживающее впечатление. На этот раз он в восторге от советской организации военного дела. «Я чуть было не стал большевиком!» — восклицает он при каждом докладе о своих поездках.

Думается, что последовавшая опала полковника была вызвана именно этими восторгами, а не мифической связью с некими контрабандистами, в которую, очевидно, никто не верил. Возможно, что слухи и сомнительные доказательства участия Бломберга в преступных действиях в пограничной зоне были инспирированы Куртом фон Шлейхером, который вскоре стал создателем Добровольческого корпуса, последним канцлером Веймарской республики и непосредственным конкурентом Адольфа Гитлера в борьбе за место рейхсканцлера.

Но в то время фон Шлейхер конкурировал именно с Бломбергом, борясь за место главнокомандующего, которое, судя по складывающимся обстоятельствам, вскоре должно было освободиться.

Несмотря на недавно полученное Бломбергом звание генерал-лейтенанта, интрига фон Шлейхера удалась, и начальника нелегального генерального штаба Германии отправляют под арест в ожидании военного трибунала. Буквально чудом генерал-полковник Гейе освобождает своего ставленника из тюрьмы и отправляет в длительную служебную командировку в США.

Только в конце 1929 года, когда все страсти и слухи успели забыться, Вернер фон Бломберг возвращается на родину и получает пост командующего 1-м военным округом. Практически это похоже на ссылку, поскольку речь идет о Кенигсберге, то есть о Восточной Пруссии, которая всегда считалась истинными германцами далеким захолустьем. Но таким образом Гейе все же сумел оставить Бломберга в армии.

На следующий год министром обороны становится фон Шлейхер, поэтому в отставку отправляют самого Гейе, а на его место приходит протеже нового министра генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн, ярый противник Гитлера. Возможно, противостояние Хаммерштейна и Бломберга стало для последнего «входным билетом» в руководство вермахта.

Служба в Кенигсберге оказалась для дальнейшего продвижения Бломберга, может быть, даже более важной, чем в министерстве рейхсвера. Здесь он сошелся с человеком, который повлиял на всю его последующую жизнь. Это был полковник Вальтер фон Рейхенау, участвовавший в Танненбургском сражении в 1914 году под началом генералов Пауля фон Гинденбурга и Эриха Людендорфа.

Полковник Рейхенау служил в Кенигсберге начальником штаба и отличался особой преданностью идеям нацизма, сочетавшейся странным образом с острой неприязнью лично к фюреру НСДАП Адольфу Гитлеру. Он считал, что в тогдашней ситуации на границе с хорошо вооруженной Польшей, единственный выход — связаться со штурмовиками, подключить их к совместным операциям против общего иностранного врага; и вообще отряды СА — надежный оплот германской армии.

Когда в августе 1930 года во время избирательной кампании Гитлер приехал в Кенигсберг, Бломберг впервые встретился с ним. Обговорив ряд военно-организационных вопросов, они нашли очень много общего и приятного друг в друге.

Таким образом, благодаря этой встрече Бломберг стал сторонником Адольфа Гитлера, а под влиянием тирад полковника фон Рейхенау — сторонником националистических идей.

1931 год становится злосчастным для генерал-лейтенанта фон Бломберга. Сначала в результате падения с лошади во время объезда вверенной ему территории он получает серьезное сотрясение мозга. А затем, через полтора месяца после несчастного случая, умирает его любимая жена Шарлотта. Это очень сильно подрывает его здоровье, он становится нервным, вспыльчивым, озлобленным. Причем проявлялось это в совершенно недопустимых для офицера выходках: то он выгнал с бранью посланника из министерства, то избил своего ординарца.

Посыпались жалобы главнокомандующему, канцлеру, наконец, появилась и просьба самого Бломберга перевести его в местность, где он мог бы получить профессиональную медицинскую помощь для реабилитации здоровья.

Возможно, кому-то из руководства пришла в голову идея особым образом повлиять на ход переговоров по разоружению, проходящих в Женеве. Иначе трудно объяснить решение послать главой германской военной делегации на эти переговоры человека с расстроенной психикой. Но судьба сорвала эти планы, если они, конечно, были. Генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг за время переговоров в Женеве ни разу не нарушил дипломатического этикета, а, кроме всего прочего, вынужден был постоянно общаться лично с президентом республики Паулем фон Гинденбургом.

Многие историки считают, что именно доклады Бломберга престарелому президенту привели Гинденбурга к выводу о необходимости отправить канцлера Брюнинга в отставку. Но мне эта версия не кажется достоверной.

Если все так и было, то почему на смену Брюнингу приходит сначала фон Пален, а потом давний враг Бломберга Курт фон Шлейхер? Да и мало похож на интригана генерал-лейтенант, постоянно заботившийся о своей офицерской чести.

Думается, что все происходило намного проще и естественнее. Честные доклады об истинной ситуации в стране могли, конечно, привести властителя Веймарской республики в ярость, но могли и понравиться — такое в истории бывало. Вполне возможно, что президент увидел в докладчике надежного человека, тогда вполне объяснимо решение президента назначить новым министром обороны самого Бломберга, но к смене канцлеров это никакого отношения не имеет.

Также очень распространено мнение, что на выбор Гинденбурга повлиял его сын Оскар. В качестве косвенного доказательства приводят информацию о внеочередном присвоении Оскару фон Гинденбургу звания генерал-майора. Аргумент слабоват.

Присвоение внеочередного звания единственному сыну президента можно было бы объяснить и массой других причин. Более вероятно, что в момент политического кризиса, который назревал с первых дней 1933 года, во избежание военного переворота необходимо было заменить на посту главнокомандующего сухопутными войсками ненадежного Хаммерштейна надежным человеком. Волею случая под рукой и на глазах оказался Вернер фон Бломберг.

Однако, в конце концов, это не так уж и важно. Как и в молодости, Бломберг, оказавшись на новом посту, развил бурную деятельность, которая приветствовалась руководством. Поэтому, как и в молодости, он остался на приобретенном посту даже при смене руководства.

Когда в начале 1933 года рейхсканцлером Веймарской республики становится Адольф Гитлер, Бломберг приветствует это назначение и начинает борьбу в министерстве против ставленников фон Шлейхера. Прежде всего он освобождает место начальника генерального штаба и назначает начальником управления в министерстве рейхсвера своего друга Вальтера фон Рейхенау, присваивая ему сразу же звание генерал-майора. С другими новый главнокомандующий обходился несколько мягче. Кому-то намекают, что в данной ситуации лучше служить где-либо в другом месте, например, в Японии. И полковник Ойген Отт, начальник отдела вооружения, понимающе соглашается и уезжает на Дальний Восток. Кого-то демонстративно оставляют без внимания, не подпуская к решению насущных проблем, — и Курт фон Хаммерштейн не выдерживает изоляции и сам подает рапорт об отставке.

Позиции Бломберга и Гитлера по многим вопросам все больше сходятся. Оба заинтересованы в развитии армии, а следовательно, во введении воинской повинности, перевооружении, улучшении обучения воинского состава. И опять проявляется характерная черта Вернера фон Бломберга: склонность поддаваться влиянию окружающей обстановки. Когда-то это было влияние чужих культур (французской и русской), затем источник влияния стал персонифицироваться — сначала в Вальтере фон Рейхенау, теперь в Адольфе Гитлере. Все чаще Бломберг идет навстречу желаниям фюрера, хотя все чаще эти желания с точки зрения нравственности, мягко говоря, сомнительны.

15 мая 1933 года Бломберг издает приказ по армии, обязывающий всех военнослужащих отдавать честь всем членам «национальных союзов» и их знамени на митингах и шествиях. Кроме того, вводилось обязательное приветствие «Хайль Гитлер!» с выбрасыванием вперед правой руки. Довольно забавно читать в военном приказе подробную инструкцию о том, в каких случаях руку следует выбрасывать непосредственно перед собой на уровне глаз, а в каких — вверх под углом. Но по сути своей происходило нечто совсем не смешное. Говоря языком политологов, началась нацификация армии. А это симптом более чем зловещий.

Бломберг все больше сходился с нацистами. Он быстро договорился с руководителем СА Эрнстом Ремом о предоставлении армейских баз для обучения штурмовиков и передал существовавшую до этого времени вне политики молодежную организацию «Кураториум» под начало обергруппенфюрера СС Фердинанда Крюгера, который незамедлительно реорганизовал ее в молодежную фашистскую организацию, предтечу отрядов «Гитлерюгенда».

Нравственное падение главнокомандующего страны, потомственного офицера, отчетливо прослеживается по его приказам.

В сентябре 1933 года он предписывает всем военнослужащим, независимо от звания и должности, отдавать честь членам НС ДАЛ, если они одеты в нацистскую форму. В октябре он повторяет этот приказ уже в угрожающей форме, что свидетельствует о сопротивлении в армейских рядах такому унижению военной формы перед нацистской.

В декабре следует целый ряд распоряжений о том, как военнослужащие должны вести себя на партийных митингах и собраниях.

В феврале следующего года он требует, чтобы на армейских гимнастерках и кителях постоянно носили партийную эмблему: значок с изображением орла, держащего в своих когтях свастику.

Это уже было началом конца.

Чуть ранее, в декабре 1933 года, Бломберг впервые официально засвидетельствовал свой полный отказ от нравственных принципов. Он издает приказ, запрещающий военнослужащим посещение еврейских магазинов и обязывающий всех офицеров лично обеспечивать выполнение этого приказа. Дальше гнусности посыпались градом.

Появился приказ, запрещающий пребывание евреев в армии: чистоту арийского происхождения должно было определять командование частей и в случае обнаружения служащих-евреев отправлять их в отставку. В армии вводятся обязательные занятия по изучению политической доктрины национал-социализма, затем организуются кафедры национал-социализма во всех офицерских училищах, штабных колледжах и военных академиях. Устанавливается обязательный критерий принадлежности к НСДАП при повышении в чине и звании; не членам партии повышение не грозило. Затем военнослужащим официально запрещается жениться на женщинах неарийского происхождения, причем учитывалась примесь чуждой нации крови даже в третьем поколении. Отменялись обязательные посещения вечерних молитв и церковных праздников, зато вводились обязательные рапорта-доносы командующих округами обо всех неблагонадежных офицерах в гестапо.

Усердие было достойно отмечено. 30 августа 1933 года Бломберг получает звание генерал-полковника, а 31 мая 1935 года по распоряжению фюрера становится главнокомандующим всех родов войск. Такой властью в мирное время не обладал еще ни один военачальник Германии.

Бломберг чувствовал себя полновластным хозяином армии. По всем вопросам, касающимся войсковой организации, Гитлер внимательно прислушивался к его мнению и никогда не спорил. Разумеется, до поры до времени.

Еще в 1934 году Гитлер с Бломбергом поставили перед собой задачу увеличить численный состав армии в 4 раза. Но через год им обоим этого уже было мало. После введения закона о вермахте, практически перечеркивающего Версальский мирный договор, рейхсвер становится вермахтом, то есть министерство обороны — военным министерством, а Бломберг превращается из министра обороны в военного министра. Одновременно с этим вводится воинская повинность и остается только распланировать места, где будут дислоцироваться новые воинские соединения. Учреждаются новые военные округа, каждый из которых обязан увеличить свои силы до 3–4 корпусов. Бломберг собственноручно разрабатывает план ремилитаризации Рейнской области, то есть всего левобережья Рейна и 50-километровой полосы вдоль его правого берега.

За разработку этого плана Бломбергу было присвоено звание маршала.

Вернер фон Бломберг все больше связывает себя с нацистами, не замечая, как отчуждается от офицеров армии, как падает его авторитет, и не понимая, что безоговорочная преданность Гитлеру совсем не обязательно гарантирует взаимность.

Отчуждение фюрера началось с робких призывов Бломберга облегчить положение повсеместно изгоняемых евреев. Особенно же обострилась ситуация, когда Гитлер потребовал реализации плана по введению воинских частей в Рейнскую область, граничащую с Бельгией и Францией. Бломберг считал необходимым провести предварительные дипломатические переговоры с правительствами соседних государств, но Гитлер настаивал на немедленном введении войск, чтобы поставить весь мир перед свершившимся фактом. Верховным главнокомандующим вермахта был фюрер, поэтому маршал смирился и 7 марта приказал трем батальонам переправиться через Рейн.

Франция мгновенно ответила концентрацией войск на границе, там собралось около тридцати дивизий. Бломберг по-настоящему перепугался.

В панике он бросился к Гитлеру и начал умолять его отвести войска во избежание начала войны. Фюрер зло спросил у паникера, в достаточной ли степени тот излечил подорванную когда-то нервную систему. Французские дипломаты обратились к правительству Германии с нотой, в которой требовали отведения немецких войск от границы. Гитлер ответил, что в случае необходимости он введет в Рейнскую область еще шесть бригад. Дипломаты умолкли.

Победа в этой игровой партии была явно за Гитлером. Как ни странно, больше всех проиграл его партнер Вернер фон Бломберг.

Проиграл он и в одной из следующих партий, когда возражал против участия германских отрядов в гражданской войне в Испании, считая, что, вмешиваясь в средиземноморскую политику, легче многое потерять, чем хоть что-нибудь приобрести. С точки зрения военной науки и политологии, безусловно, прав был Бломберг, но Гитлер никогда не интересовался наукой. Как игрок, которому «пошла карта», он рискнул, поставив на безвыигрышную, казалось бы, комбинацию, и выиграл.

Окончательный крах Бломберга сопровождался бурей страстей в хитросплетении интриг. Все решила его вторичная женитьба. Но ей предшествовала так называемая «хоссбахская конференция». И предшествовала она не только по времени, но и (что совершенно очевидно) как проявление причинно-следственной связи.

Происходило это следующим образом.

До 5 ноября 1937 года Гитлер в своих публичных выступлениях клятвенно заверял всех слушателей о стремлении НСДАП к миру. Но в этот день на секретном совещании с высшим военным руководством он впервые сообщил германскому генералитету о своем непоколебимом намерении начать войну. Фюрер заявил, что арийской нации необходимо «жизненное пространство», а подходящая территория в настоящий момент занята населением неарийского происхождения. Речь шла прежде всего о Чехословакии, Польше и Советском Союзе. Но начинать Гитлер планировал с аншлюса Австрии. «Будущее Германии зависит от удовлетворения ее нужды в новых территориях. Это расширение невозможно без подавления противодействия, и проблема состоит в том, чтобы получить наибольшее пространство наименьшей ценой». Приблизительно он даже назвал сроки, в которые необходимо уложиться, чтобы достичь решительной победы, — 1943–1945 годы.

Гитлер настолько серьезно относился к этому плану, что считал его даже своим политическим завещанием.

«Вряд ли я долго проживу. В моей семье не доживали до преклонного возраста. Оба моих родителя умерли молодыми. Проблемы расширения жизненного пространства необходимо решать по возможности быстрее, еще при моей жизни. Будущие поколения этого не сделают».

Фюрер делился со своими единомышленниками самым заветным своим замыслом. Он обращался к тем, кто, по его мнению, сами жаждали войны. Его слушателями на этот раз были самые воинственные армейские чины: военный министр Вернер фон Бломберг, командующий сухопутными войсками Вернер фон Фрич, командующий военно-морским флотом адмирал Эрих Редер, командующий военно-воздушными силами генерал-полковник Герман Геринг, министр иностранных дел Константин фон Нейрат. Гитлер был уверен, что эти люди должны быть кровно заинтересованы в использовании армий.

Каково же было его удивление, когда в ответ он услышал общее невнятное ворчание, а от Бломберга — решительный протест против агрессии.

Четыре часа подряд фюрер уговаривал своих подчиненных, но ни один из них его идеи активно не поддержал. Правда, с откровенным и аргументированным протестом выступили только Бломберг и Фрич. Они были убеждены, что Германия в настоящий момент просто не готова к ведению войны вообще, а на два фронта тем более.

И вот через месяц у фельдмаршала начались странные семейные неурядицы. Но сначала должна была появиться семья.

В середине декабря 1937 года Бломберг взял отпуск и отправился отдохнуть в небольшое местечко на рейнском берегу Обергоф. В этом событии не было ничего особенного, кроме того обстоятельства, что вместе с ним отдыхала хорошенькая 24-летняя женщина по имени Ева Грун. Пять лет Бломберг прожил примерным вдовцом, не пытался в этот период завязывать с кем-либо отношения и даже откровенно избегал женского общества. Но вот случайное знакомство с молоденькой стенографисткой из имперской комиссии по снабжению неожиданно для всех получило любопытное продолжение, в котором просматривается несколько интересных моментов.

Неделю пожилой фельдмаршал вкушал сладость любовных утех, однако внезапная смерть генерала Эриха Людендорфа прервала отпуск. Он поехал в Мюнхен на похороны народного героя и там, улучив момент, обратился к Герингу. Проблема заключалась в мезальянсе, неравном браке, и Герман Геринг мог дать дельный совет, поскольку недавно сам прошел через это, женившись вторым браком на разведенной актрисе.

Отметим первый любопытный момент: Геринг пришел в восторг.

Он заявил, что суть настоящего национал-социализма заключается в равенстве всех арийцев, невзирая на их социальное положение, и брак фельдмаршала с девушкой из простого народа — прекрасное доказательство правоты их идей. Мало того, он взялся сообщить об этом Гитлеру и уговорить его, если тот по какой-либо причине будет возражать.

Второй любопытный момент: Гитлер абсолютно не возражал.

Он с таким же восторгом одобрил решение фельдмаршала и даже согласился быть свидетелем на предстоящем бракосочетании. Если учесть, что и до этого широкого жеста, и после него холодность фюрера по отношению к своему главнокомандующему не таяла, то такой «данайский дар» должен был, по меньшей мере, насторожить опытного штабиста.

Бракосочетание состоялось в мэрии без освящения в церкви. Свидетелями были Адольф Гитлер и Герман Геринг. Два первых человека страны женят главнокомандующего! Наверное, вокруг них масса народа, длинная череда украшенных цветами машин, оркестры и фейерверк! Ничего подобного. Кроме первых лиц, новобрачных и единственного близкого друга жениха Ганса фон Фридельбурга, никого больше не было!

Но может быть, вездесущие корреспонденты и фотографы сопровождают виновников торжества, щелкают фотоаппаратами, сжигают килограммы магния…

Ничего подобного!

В двух газетах на следующий день появились коротенькие репортажики о случившемся, но ни фотографий, ни подробных отчетов о семейном торжестве самого высокопоставленного военного чиновника, которое почтил своим присутствием и активным участием сам фюрер вместе с главой люфтваффе, — ничего! Молодые отправились в свадебное путешествие по Италии. И об этом ни слова!

Необъяснимое замалчивание! Преступное!

Однако стоит лишь предположить, что происходящее является плохим розыгрышем заранее расписанной пьески, — и все легко объясняется. Топорная, правда, работа. Но, видимо, спешили авторы, очень спешили. Пьеса получилась бездарной, шитой белыми нитками, но успех имела.

Второй акт этого фарса начинается в рядовом берлинском полицейском управлении, где рядовой сотрудник уголовной полиции совершенно случайно натыкается на фотографию фрау Бломберг в обнаженном виде. Очередной любопытный момент: на фотографии, пролежавшей где-то в архиве несколько лет, случайный человек сразу и без колебаний признает жену главнокомандующего, которую он видел мельком один-единственный раз в жизни перед мэрией. Со своей скандальной находкой он начинает расследование и узнает жуткую мелодраматическую историю. Оказывается, Ева Грун, оставшись в пятилетием возрасте без отца, жила у матери, которая содержала бордель под видом массажного салона. Девочка росла без присмотра, поэтому с детских лет была на учете в полиции. Дождавшись совершеннолетия, она сбежала к сорокалетнему любовнику, еврею (!), который занимался с неким поляком-фотографом изготовлением порнографии. Нелегальное предприятие обанкротилось, поскольку полиция арестовала группу проституток, работавших натурщицами. Среди них была и Ева Грун. Послужной список у девицы был довольно внушительным: масса приводов в полицию, аресты, участие в кражах, занятия проституцией и порнографией.

Параллельно выявляется еще один любопытный момент: каким образом проститутка с такой биографией могла оказаться в числе служащих имперской комиссии?

Собранное досье из полицейского управления получает на руки полицай-президент Берлина граф Вольф фон Гельдорф. По долгу службы аристократический полицейский должен был передать бумаги главе германской полиции Герману Герингу. Или, перепугавшись того, что случайно разгреб грязное белье самого высокого начальства, уничтожить без проволочек все имеющиеся документы. Но он решил отнести их фельдмаршалу фон Бломбергу, попавшему в столь глупое положение. По воле случая в военном министерстве Бломберга не оказывается на месте. Разумеется, отсутствие молодожена на службе во время свадебного путешествия может быть объяснено только случайностью!

Гельдорф передает досье заменявшему маршала Вильгельму Кейтелю и предлагает бумаги уничтожить. Однако Кейтель, чей старший сын в ближайшем будущем собирается жениться на младшей дочери Бломберга, отказывается и требует передать досье по инстанции. Гельдорф теперь вынужден передать дело Герингу, а тот, получив в руки такое оружие против конкурента, который занимал место, облюбованное самим Герингом, опять приходит в восторг и сразу направляется к Гитлеру.

Глава люфтваффе всегда отличался восторженностью, особенно в тех случаях, когда ему удавалось провернуть очередную махинацию.

— Бломберг женился на проститутке! — объявляет он точно таким же уверенным тоном, каким задолго до начала следствия объявлял об участии коммунистов в поджоге рейхстага четыре года назад.

Несколько дней фюрер колебался, как быть с обесчещенным фельдмаршалом.

В это время высших офицеров вермахта вдруг стали обзванивать другие проститутки и предлагать себя в жены, чтобы почтенные генералы следовали во всем своему командующему. Офицеры обратились к Гитлеру. И вынужденное решение, к глубокому сожалению восторженного рейхсминистра, было принято.

Геринг встретился с Бломбергом, чтобы самому передать это решение. Бломберг сразу заявил, что готов немедленно развестись.

— Нет, — сказал Геринг. — Этого недостаточно. К сожалению, вы должны уехать на длительный срок за границу. Подобный опыт у вас уже есть, деньги мы вам дадим, может, все и образуется.

Денег Бломбергу действительно дали, не скупясь, — 50 тысяч рейхсмарок. По тогдашним ценам это была очень большая сумма. Гитлер вызвал фельдмаршала к себе и, по словам Йодля, очень сожалея о случившемся, обращался с ним «со сверхчеловеческой добротой» и рекомендовал отправиться в кругосветное путешествие. Они долго обсуждали кандидатуру преемника Бломберга. Фельдмаршал порекомендовал Геринга, но Гитлер решительно отверг предложение, заявив, что «верный Герман» слишком ленив. Бломберг, обиженный устроенной ему обструкцией со стороны генералитета, больше никого предлагать не захотел, а издевательски пошутил:

— А почему бы вам самому не заняться командованием всеми вооруженными силами?

Гитлеру шутка понравилась.

Он поблагодарил своего бывшего министра, и осчастливленный генерал-фельдмаршал в отставке уехал со своей молодой женой на Капри. Догуливать свадебное путешествие.

Здесь сага о несчастном Бломберге плавно переходит в сказание о развратном Фриче, поведанное в столь же косноязычной манере гитлеровских борзописцев. Сюжет его таков.

Некий грешник по имени Ганс Шмидт, отсиживающий срок в тюрьме, неожиданно раскаивается и вспоминает, что в стародавние времена возле Потсдамского железнодорожного вокзала случайно оказался свидетелем любовного свидания генерал-полковника Вернера Томаса Людвига фон Фрича с известным гомосексуалистом по кличке «Баварец Джо». И никак не может простить себе раскаявшийся уголовник, что потом в течение нескольких лет шантажировал начальника генерального штаба угрозой разоблачения, а тот был настолько запуган, что исправно откупался за молчание. Но истомился грешник от тяжести грехов и хочет исповедоваться непосредственно главе СС.

Тайну исповеди, разумеется, Гиммлер нарушил и честно рассказал о моральном падении Фрича самому Гитлеру.

Праведник Адольф возмутился до глубины души. Узнав об обвинении, барон фон Фрич возмутился еще больше — он пришел в ярость и добился свидания с Гитлером. Совершенно случайно во время разговора начальника генерального штаба с фюрером партии в кабинет зашел Гиммлер с раскаявшимся грешником, который ткнул пальчиком в барона и объявил: «Это он!» Фрич онемел от такой наглости. Гитлер мгновенно вынес приговор.

В конце концов суд офицерской чести оправдал невинного барона, морально осудил псевдогрешника, но начальником штаба перед началом военных действий стал Вальтер фон Браухич.

Этот спектакль изобиловал массой «любопытных моментов» и пикантных деталей, характеризующих нацистских вождей, но сейчас речь идет о Бломберге, а не о них, поэтому ограничимся кратким пересказом событий.

Еще древние римляне выработали четкий алгоритм расследования любого преступления. Начинать необходимо с выяснения: кому оно выгодно. Последовательность событий недвусмысленно отвечает на этот вопрос.

«Хоссбахская конференция» закончилась неразрешимым и недопустимым в условиях подготовки к войне противостоянием Бломберга с Фричем Адольфу Гитлеру. Через месяц начались гонения инакомыслящих военачальников.

Думаю, что ответ на вопрос «кому выгодно?» очевиден. Более интересна другая сторона дела.

Обычно историки рассматривают эти события как ряд случайностей, которые с б лесов ком использовали в своих личных интересах Геринг, Гиммлер и Гейдрих. Якобы обманутый ими Гитлер в конце концов всех переиграл и сорвал банк. Но трудно себе представить фюрера в положении эдакого «болвана в польском преферансе».

Мне кажется, что Гитлер не только заказал весь этот спектакль для морального уничтожения своих политических врагов, но и активно, а главное, осознанно участвовал в нем на первых ролях.

Как он мог не заметить отсутствия публики при бракосочетании Бломберга? Почему его вполне удовлетворило молчание ошеломленного откровенной наглостью Фрича? Для нацистских следователей молчание жертвы никогда не было препятствием. И вряд ли случайно ему так понравилась шутка Бломберга по поводу его собственной кандидатуры на роль главного стратега Третьего рейха. Через некоторое время Гитлер уже без шуток объявил верховным главнокомандующим себя.

Любопытен и еще один аспект. То, что для барона фон Фрича обвинение в гомосексуализме было полной неожиданностью, явствует из его поведения, вызванного искренней сумбурной яростью. Но вот поведение фельдмаршала фон Бломберга не столь прямолинейно и оправданно. Как будто он был поражен временной слепотой, позволявшей не замечать очевидные странности, творящиеся вокруг него. К тому же трудно объясним характер его договоренности с фюрером. С Фричем Гитлер ведет себя совершенно иначе, хотя невиновность обоих не вызывает сомнения. К сожалению, нам приходится только гадать, что из этой истории осталось скрытым в глубинах времени. Нацисты умели прятать ненужные им свидетельства.

Но вернемся к нашему герою.

Во время продолжения прерванного свадебного путешествия на острове Капри к молодоженам от имени офицерского собрания явился адъютант адмирала Редера лейтенант барон Губертус фон Вангенхейм. Ему было поручено передать требование высших офицеров немедленно развестись с «неблагополучной женой». Возможно, посланник имел поручение еще от кого-то, оставшегося неизвестным. Во всяком случае, Вангенхейм стал уговаривать Бломберга покончить с собой и даже предложил ему свой пистолет. Но, видимо, за минувшее после разговоров с Гитлером время фельдмаршал в отставке многое передумал заново, да к тому же ожидалось прибавление его нового семейства.

Неизвестно, что повлияло на мнение Бломберга по вопросам жизни и смерти, но он обругал барона фон Вангенхейма с таким же азартом, какой охватывал его когда-то в Кенигсберге. К пожилому молодожену явно возвращалась молодость духа. Растерявшийся от удивления Вангенхейм пообещал публично оскорбить старого грубияна, но тот молча показал ему кулак, и посланник офицерского корпуса удалился, ничего не добившись.

Приехавшему с требованием развода Кейтелю Вернер фон Бломберг гордо ответил, что он любит свою жену и не любит, когда ему кто-то указывает, как он должен жить. «Кроме того, — добавил он, смягчившись, — теперь мне известно ее прошлое. Я простил и забыл. Сейчас она зарабатывает честным трудом, ведет достойный образ жизни, и я скорее застрелюсь, чем оставлю свою супругу».

Благословенный климат Италии не помог рождению последнего сына Бломберга. У Евы случился выкидыш, и она около двух месяцев была прикована к постели. Но после этого супруги, выполняя волю фюрера, отправились в кругосветное путешествие. Они побывали в Египте, на Цейлоне, в Индии, Вьетнаме, Корее и Сингапуре. В начале 1939 года супруги Бломберг вернулись в Германию и поселились в Бад-Висзее, где и прожили до конца войны в тишине и покое.

С началом военных действий в Польше Бломберг написал письмо Гитлеру с просьбой предоставить ему возможность послужить великой Германии хотя бы во главе какого-нибудь корпуса. Гитлер в ответном письме поздравил его с днем рождения, сообщил о сохранении за ним пожизненного фельдмаршальского жалованья и намекнул, что возвращение его в действующую армию возможно только после развода. Больше Бломберг к Гитлеру не обращался никогда.

После войны Бломберга арестовали американцы. Во время Нюрнбергского процесса ни один из подсудимых так и не снизошел до разговора с ним.

Смертельно больной раком желудка, он умер в полном одиночестве на тюремной койке 14 марта 1946 года.

Услуги, оказанной Бломбергом в момент прихода нацистов к власти, Гитлер не забыл. Несколько раз он с большим уважением вспоминал о своем первом главнокомандующем в торжественных речах и спичах. Но политическая обстановка в армии не позволяла ему пойти против высшего офицерского состава.

Вряд ли решающим моментом в отношении к Бломбергу была его «неблагополучная женитьба». Скорее можно допустить, что офицеры никогда не могли простить фельдмаршалу его предательства. Трудно предположить, что кто-нибудь из них мог забыть, как систематично и целенаправленно он унижал армию, возвышая нацистов. И даже после того, как почти все офицеры сами стали нацистами, глухая ненависть к предателю осталась неискоренимой.

С раннего детства и до глубокой старости Вернер фон Бломберг, по его словам, стремился быть «первым в строю равных». Безусловно, ему были присущи в высшей степени качества, необходимые для лидера. Но реализовывал он эти качества своеобразно. Он мог в любой ситуации захватить первенство и добиться наилучших из возможных результатов.

Начальство всегда высоко ценило его, хотя подхалимом он никогда не был. Бломберга нельзя было заставить подлаживаться под чье-то высокопоставленное мнение, но его можно было легко увлечь какой-либо идеей. Если он чем-то или кем-то увлекался, то с восторженным азартом шел до конца. Но разочаровывался в своих прежних увлечениях он тоже быстро — достаточно было появиться новому увлечению. При этом низвергнутые идеалы для него уже ничего не значили и ради них он не стал бы бороться. Мне кажется, что последним его увлечением была любовь к жене Еве. Может быть, этот новый идол ниспроверг предыдущее поклонение нацизму.

Во всяком случае, на Нюрнбергском процессе Бломберг осуждал свои прежние действия не менее сурово, чем судьи. Думаю, что он был искренен. Подозревать его в попытках смягчить грозящий приговор просто нелогично. Он был приговорен природой и прекрасно знал о своей смертельной болезни.

Анализ социотипа Бломберга (по Юнгу— Хеймансу) показывает, что ближе всего он к типу «Робеспьер». Обладая темпераментом достаточно выраженного флегматика, он был довольно активен, рассчитывал необходимость определенных действий и планировал их реализацию.

Для него не свойственно было тратить время на ненужные, по его мнению, переживания, и, разумеется, убедить его можно было только очень весомыми аргументами.

Этот социотип встречается среди военачальников довольно часто и, как правило, проявляется в том, что П. Эмерсон называет в своей типологии «Pionier», то есть «первый колонист», человек, вынужденный самостоятельно решать множество проблем, полагаясь прежде всего на собственные силы. Вернер фон Бломберг действительно близок к этому типу военачальников.

Он никогда не прятался за чужие спины, не перекладывал на других свою работу и готов был оспаривать любые неправильные (по его мнению) решения начальства. От типа «головореза», к которому принадлежал Эрнст Рем, тип «колониста» отличается прежде всего осознанностью своих действии и склонностью к заблаговременному планированию.

Любопытно, что в первый период становления нацизма в Германии властолюбивый и не терпящий возражений Гитлер опирается на активных самостоятельных военачальников. Но таковы ли были и другие их коллеги?

Вальтер Вефер

Формально Вальтер Вефер не был первым командиром военновоздушных сил Германии — люфтваффе. Ни по времени, ни по значению. Его назначили всего лишь начальником несуществующего штаба, да и то почти год спустя после принятия решения о создании германской авиации. До него все вопросы решал Эрхард Мильх, подчинявшийся официальному тайному руководителю люфтваффе рейхсминистру Герману Герингу. Но еще ранее это дело было поручено Гитлером военному министру Вернеру фон Бломбергу.

Со свойственной ему активностью Блом-берг взялся за организацию люфтваффе. Вернее, он стал организовывать организацию организаторов. Прекрасно зная отнюдь не блестящие способности Германа Геринга в налаживании производства, Бломберг начал подыскивать кандидатуру, более подходящую для столь важного дела.

Нашел он ее в лице полковника Вальтера Вефера.

За густой завесой минувших времен точно определить истоки люфтваффе почти невозможно. Задолго до появления на политической сцене и Бломберга, и даже Гитлера, уже работали на полную мощность такие авиазаводы, как «Фокке-Вульф» в Бремене, «Дорнье» в Фридрихшафене, «Хейнкель» в Варнемюнде, «Мессершмитт» в Аугсбурге и «Юнкере» в Дессау. Здесь создавались принципиально новые машины, в то время как в странах-победительницах только-только осваивали старые модели, например, деревянные бипланы. В Германии же в двадцатые годы уже строили монопланы со свободнонесущим крылом, лопастными винтами и убирающимися шасси.

С 1922 года начала свою деятельность «Реорганизованная авиакомпания Люфтганза». Прежде всего она получила разрешение на коммерческие рейсы в столицы Западной Европы. Конкурентов у «Люфтганзы» в то время просто не существовало. Здесь в классах профессиональной подготовки проходили обучение будущие асы люфтваффе, а на самолетах фирмы курсанты проходили практику вождения воздушных крепостей в нелетных условиях: ночью, во время дождя, сильного ветра, снега и т. д.

В 1933 году Герман Геринг приглашает к себе заместителем главного исполнительного директора «Люфтганзы», молодого предприимчивого капитана Эрхарда Мильха, а еще через шесть месяцев в еле ворочающуюся в колыбели люфтваффе с благословения Бломберга приходит полковник Вальтер Вефер. И только тогда новорожденные люфтваффе начинают медленно, но уверено становиться на ноги. Поэтому и можно утверждать, что не Геринг, не Мильх, а именно генерал-лейтенант авиации Вефер был первым и главным настоящим стратегом ВВС Германии.

Вальтер Вефер (Wever) родился в 1887 году. Как и Бломберг, он был уроженцем Померании, куда входил в тот период небольшой городок Позень (в настоящее время польский город Познань), большинство населения которого, естественно, составляли поляки. Отец его, Гунар Вефер служил секретарем у барона Генриха фон Брауна, родного дяди Вернера фон Брауна, будущего создателя ракет «Фау 150-2». В то время Генрих фон Браун был тесно связан со знаменитым обществом «Аненербе» («Наследие предков»), активно и целенаправленно изучавшим древнюю германскую историю. Цель этого изучения сводилась к созданию системы неопровержимых доказательств нацистской доктрины. В юном Вальтере с раннего детства культивировали гордость своею приобщенностью к арийской расе и презрение к тем недочеловекам, которых угораздило «неправильно родиться». Обучение шло настолько успешно, что Генрих фон Браун был в восторге от своего воспитанника. Едва дождавшись совершеннолетия, Вальтер Вефер вступает в кайзеровскую армию в звании фаненюнкера. За восемь последующих лет он дослужился до должности командира взвода. Во время войны продвижение по службе значительно ускорилось: в 1915 году ему уже присваивается звание капитана, а через полтора года его приписывают к генеральному штабу, где он заставляет окружающих забыть о своем невысоком чине. С ним советуются полковники и генералы, признавая его выдающиеся способности в решении тактических и организационных проблем. Слух о талантливом штабисте стремительно распространяется среди офицеров всех фронтов и видов войск. Его имя уже связывается с легендами о чудесных победах над врагом.

В 1917 году генерал Эрих Людендорф назначает Вальтера Вефера своим адъютантом. Практически это означает приобщение 35-летнего офицера к деятельности генерального штаба фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. Факт очень знаменательный и важный для дальнейшей судьбы Вефера.

Во-первых, теперь он получает возможность проявить себя в делах, соответствующих масштабу его таланта.

Во-вторых, он попадает в окружение «своих», то есть людей, для которых культ пангерманизма и превознесение арийской нации над всеми остальными — основа существования, норма жизни.

Наконец, в-третьих, среди «своих» он и сам становится «своим», то есть для будущего президента Веймарской республики Гинденбурга, легендарного героя войны генерала Людендорфа и многих других высших офицеров Германии Вефер отнюдь не посторонний незнакомец.

Что касается первого пункта — его деятельности, то следует отметить непосредственное участие Вефера в разработке важнейших военных операций германских войск. Например, он был одним из главных авторов блестящего плана обороны в районе Шемен-де-Дам, за что получил особую благодарность от генерала Людендорфа. Но первая мировая война закончилась. Закончилась позорным поражением Германии. Выдающиеся способности штабиста-оперативника оказались невостребованными. Его оставили в управлении личного состава рейхсвера, но настоящего дела практически не было. Однако Вефер и не думает ставить крест на военной карьере. Он поступает в военную академию, общается со своими фронтовыми друзьями и, судя по общему настроению, надеется на скорое и кардинальное изменение ситуации. В капповском путче Вефер не участвует. Видимо, демагогия мятежников его не убедила и не увлекла.

После провала восстания капповцев командующим сухопутными войсками Веймарской республики становится генерал-полковник Ханс фон Зеект. Он не был лично знаком с Вефером раньше, поскольку заканчивал войну начальником штаба Турецкой армии. Но о способностях и связях молодого штабиста наслышан был вполне достаточно, чтобы привлечь его к наиболее важной на тот момент работе. Речь шла о новой военной концепции государства.

Традиционные методы ведения позиционной войны, по его мнению, полностью дискредитировали себя. Необходимо было организовывать новую армию: мобильную, состоящую из хорошо подготовленных солдат и знающих дело офицеров. Мобильность, по убеждению фон Зеекта, была главной силой современной армии, поэтому на первый план выходили задачи подготовки танковых и авиационных соединений. Нужно было развивать новую технику и обучать специалистов, умеющих владеть ею в совершенстве.

Для решения подобных задач требовались люди, способные отрешиться от традиционных представлений и находить принципиально новые подходы. Положение осложнялось ограничениями, навязанными Версальским мирным договором. Одного из таких людей фон Зеект надеялся найти в лице Вальтера Вефера.

Сначала командующий предложил штабисту просто сотрудничество в важном для страны деле, но вскоре это сотрудничество перешло в личную дружбу.

Сближению генерал-полковника и капитана способствовала их общая привычка к аккуратности и пунктуальности, граничащей с педантизмом. Высокие, стройные, голубоглазые и светловолосые, они были даже чем-то похожи друг на друга. Их вполне могли бы принимать за братьев. Были, конечно, и существенные различия: старшего «брата» за глаза называли «Сфинкс с моноклем», а младшего — «душка» или «хитроумный Одиссей».

Сотрудничество продолжалось недолго. Положение в штабе было сложным не только для капитана, но и для генерал-полковника. После участия фон Зеекта в подавлении «Пивного путча» началась настоящая его травля. Нацистские агитаторы в газетах и на многочисленных митингах не только поливали грязью его семью, но и следили буквально за каждым его шагом, раздувая малейшие недочеты до масштабов государственной катастрофы и объясняя их «очевидными проявлениями грязного предательства Великой Германии в пользу иностранных жидов».

В 1924 году аристократически воспитанный фон Зеект приказом по армии утвердил некоторые детали дуэльного ритуала, тем самым узаконив поединки между офицерами.

А после того, как он предложил пост начальника военной подготовки вооруженных сил принцу Вильгельму, урожденному Гогенцоллерну, его судьба была решена.

Фон Зеекта отправили в отставку, и началось, по выражению Вефера, «время бюргеров».

Теперь для штабиста не было большего порока, чем принадлежность к аристократическому роду. Обвинить в аристократическом происхождении Вальтера Вефера было невозможно, но свои симпатии и личные связи со «скрытыми врагами республики» он ни от кого не скрывал.

Жесткие «республиканские приоритеты» сохраняли свою силу до февраля 1926 года, когда управление сухопутных сил министерства рейхсвера возглавил Курт фон Шлейхер. Уже через неделю после прихода нового начальника Веферу было присвоено звание майора. Но главное — началась настоящая работа. Вефер активно разрабатывает план организации рейхсвера.

Из-за запретов Версальского договора в стране одновременно сосуществовало несколько «вооруженных сил». Каждая такая организация имела свой генеральный штаб, армию, источники снабжения, вооружение, словом, все, что необходимо для эффективного развития и действий в случае необходимости. В наихудшем положении были официальные войска, поскольку за ними следили иностранные наблюдатели и эксперты. За их состояние отвечала страна. За поведение же «теневых» войск не отвечал практически никто. Поэтому они активно развивались под тем или иным благовидным предлогом. Наиболее значимыми в военном отношении были две группировки: военизированные подразделения Добровольческого корпуса и отряды СА. Перед Вефером стояла задача переманить одну из этих группировок на сторону рейхсвера и затем незаметно объединить ее вооруженные единицы с государственной армией.

Тут очень важно слово «незаметно». Объединения официальных вооруженных сил с «теневыми» не должны были заметить ни зарубежные наблюдатели, ни сами «теневики», для которых связь с руководством Веймарской республики, по мнению фон Шлейхера, должна была осознаться как свершившийся и естественный факт. Ни в коем случае нельзя было предоставлять нижним чинам ни времени на обдумывание, ни права на выбор.

Со штурмовиками ни в какую не хотели объединяться армейские офицеры, убежденные, что это может только опорочить армию, внеся в нее дух партизанщины и вызвав развал традиционной дисциплины. Да и руководители штурмовиков не слишком рвались к подчинению официальному командующему. Оставались военизированные отряды Добровольческого корпуса, к созданию которых в свое время немало сил приложил и сам Курт фон Шлейхер. Вефер обращается к своему первому покровителю — барону Генриху фон Брауну, по-прежнему имеющему большое влияние на руководство Добровольческого корпуса. Совместными усилиями им за четыре года удалось почти половину военизированных подразделений корпуса тайно объединить с рейхсвером.

В 1930 году Вальтеру Веферу присваивается звание полковника.

В один день канцлером Германии становится лидер НСДАП Адольф Гитлер, министром обороны — генерал Вернер фон Бломберг, а начальником управления военно-учебных заведений — полковник Вальтер Вефер. С проблемами министерства образования деятельность Вефера практически не имеет ничего общего, кроме материала — молодых людей, обучением которых занимался рейхсвер пока еще втайне, но достаточно активно. Будущих авиаторов и танкистов посылали практиковаться в учебные центры СССР. Одной из важнейших баз подготовки стал учебный аэродром под Липецком. Нашел его и «разработал» именно Вальтер Вефер.

Но всего этого было мало для развития настоящего военно-воздушного флота Германии, о котором мечтали Гитлер с Бломбергом. Усилий Геринга оказалось явно не достаточно. Он сумел добыть средства для строительства самолетов и аэродромов, но какие самолеты строить и где их размещать, «верный Герман» не знал. Его заместителю Эрхарду Мильху, обладающему блестящими тактическими способностями, не хватало стратегического таланта.

Роль Мильха в судьбе люфтваффе очень неоднозначна. С детства он мечтал стать офицером военно-морского флота. Но антисемитизм процветал в Германии задолго до прихода к власти нацистов. Еврейскому юноше вернули документы при первом же его обращении в канцелярию императорского флота. Мильх, получив очередной урок немецкого равноправия, поступает в 1-й Кенигсбергский полк полевой артиллерии, где заканчивает подофицерские курсы и получает звание лейтенанта. Во время войны он пробует себя на разных постах: то служит батальонным адъютантом, то офицером разведки, то наблюдателем-корректировщиком на цеппелине, то командиром авиагруппы. Перед концом войны ему присваивают звание капитана, и он поступает в Берлинскую военную академию. Но война заканчивается Версальским договором, после чего капитан Мильх оказывается выброшенным вместе с толпами других ветеранов на улицу.

Болезненно развитое честолюбие, постоянная униженность из-за своей национальности, наличие не только прирожденных способностей к оперативной деятельности, но и склонности к интриганству, спровоцировали моральное перерождение офицера в отставке. Мильх для себя решает никогда больше не связывать себя понятиями чести, совести, благодарности, человеколюбия, морали и т. п. И он приступает к своему собственному завоеванию мира.

Прежде всего, опираясь на фронтовые связи, Мильх вступает в Добровольческий корпус и активно сотрудничает с полицией. В 1922 году его «выводят» на престарелого специалиста по авиационному вооружению профессора Гуго Юнкерса. Мильх близко сходится с ним самим, его семьей, берет у него кредит и становится его компаньоном. Через семь лет 35-летний Эрхард Мильх практически сбрасывает со счетов самых серьезных конкурентов и становится главным исполнительным директором «Люфтганзы». Но этим постом его честолюбие не было удовлетворено. А главной проблемой оставалось еврейское происхождение новоявленного магната. Мильх понимал, что с приходом к власти нацистов это может стать решающим фактором, перечеркивающим все его достижения. И он предпринимает очередные шаги к самоутверждению.

Он попытался выйти на самого Гитлера, но его встретили без распростертых объятий. Зато в ходе переговоров Мильх столкнулся с Германом Герингом и понял, что этого нациста с замашками нувориша можно успешно использовать для достижения победы.

Он предоставил Герингу в бесплатное пользование один из лучших самолетов, принадлежавших «Люфтганзе», и стал ежемесячно переводить на личный счет Геринга крупные суммы. Покупка состоялась. Через полгода последовала оплата: Мильх был назначен заместителем руководителя люфтваффе и имперским секретарем по авиации.

Правда, оставалась проблема неарийского происхождения. Ее блестяще решил непосредственный начальник «расово неполноценного» офицера — Герман Геринг. Срочно было организовано специальное (точнее, целенаправленное) расследование, которое успешно выявило следующие необходимые факты:

1) домохозяйка Клара Веттер, мать Эрхарда Мильха, по происхождению чистокровная немка, за 5 лет до рождения сына ушла от супруга, переехав на местожительство в Берлин;

2) бывший морской фармацевт Антон Мильх, ее супруг, по происхождению еврей, безвыездно проживает в Гельзенкирхене и к рождению Эрхарда Мильха не имеет никакого отношения;

3) настоящим отцом Эрхарда Мильха, а также его братьев и сестер, является любовник Клары Веттер барон Герман фон Бир, с которым она сожительствует после ухода от супруга;

4) за время сожительства с бароном Германом фон Биром Клара Веттер ни с Антоном Мильхом, ни с каким бы то ни было другим евреем половых контактов не имела.

Таким образом, результаты расследования очень убедительно доказывали, что Эрхард Мильх является незаконнорожденным отпрыском старинной аристократической фамилии и, следовательно, — истинным арийцем. Что всем участникам расследования и требовалось доказать. По выражению Геринга, теперь «Мильх стал ублюдком, но ублюдком аристократическим». Свежеиспеченному аристократу было даже выдано новое свидетельство о рождении, где в графе «отец» было вписано имя Германа фон Бира.

Руководитель люфтваффе со своим заместителем активно принялись добывать средства для создания воздушного флота. С этой частью задуманного плана они прекрасно справились, хотя вскоре начали интриговать друг против друга в борьбе за «место под Гитлером» и за право бесконтрольно пользоваться полученными достаточно крупными средствами.

Бломберг остро ощущал отсутствие в делах будущего люфтваффе «генератора идей». Наконец, он с глубоким сожалением решается перебросить на узкий участок своих лучших штабистов. Первым в списке значится полковник Вальтер Вефер.

При прощании с ним Бломберг с удовольствием поздравляет его с новым званием генерал-лейтенанта и с грустью резюмирует: «Армия теряет будущего начальника генерального штаба».

Разумеется, еще организовывая обучение будущих пилотов, Вефер сталкивался с проблемами, связанными с созданием полноценного военно-воздушного флота Германии. Но только теперь он в полной мере осознал их громадность и труднорешаемость в существующих условиях. Прежде всего необходимо было определить приоритетные направления развития.

Ярый приверженец националистической идеи, Вефер попытался найти ответы на самые важные вопросы в речах вождя НСДАП. Анализ высказывании фюрера о дальнейшей внешнеполитической деятельности государства привел Вефера к выводу, что Гитлер нарочито избегает говорить открыто о настоящих целях. Тогда он проштудировал «Майн кампф» и понял, что главная действительная цель намечена не к югу от Германии, а к северо-востоку. Необходимое жизненное пространство для арийской нации находится в России. Из этого следовало, что развивать нужно прежде всего строительство самолетов, подходящих для решения поставленной задачи.

Он убеждает Геринга и Мильха в необходимости создания тяжелых бомбардировщиков дальнего действия, способных достичь Урала. Он заказывает проект такого бомбардировщика, требуя соблюдения необходимых параметров: дальность полета — не менее 1500 км, бомбовая нагрузка — до 20 т, скорость — до 500 км/час, обеспечиваемая четырьмя мощными двигателями. Благодаря его умению ладить с людьми и неукротимой энергии, уже через два года на отечественных авиазаводах производятся готовые к летным испытаниям прототипы самолетов «Юнкерс-89» (Ju.89) и «Дорнье-19» (Do. 19).

Огромную часть практической работы Веферу приходилось делать самостоятельно, время от времени буквально поручая некоторые задания своим начальникам, Мильху и Герингу, которые старались войти в курс дела исключительно лишь в тех случаях, когда им предстоял конкретный доклад Гитлеру. При этом каждый из них больше всего интересовался недочетами работы, которые можно было бы списать на своего сотрудника и тем самым подорвать его авторитет.

В тяжелейших условиях становления германской авиации большинство работников штаба вместе с высшим своим руководством постоянно интриговали, подсиживали друг друга, разрабатывали системы доносов и инсинуаций.

Вальтер Вефер каким-то чудом оставался вне этих дворцовых страстей. Он со всеми был в прекрасных отношениях, практически не имел врагов, а главное — за ним не числилось никаких грехов. Его репутация оставалась незапятнанной, несмотря на всеобщую истерию подозрительности и клеветы.

Интересно, смогли бы что-либо инкриминировать ему судьи Нюрнбергского процесса? Вопрос не совсем теоретический. Одной из правовых аксиом суда было подразумеваемое, а иногда и высказываемое утверждение, что честный и умный человек не мог быть сторонником нацизма. Поэтому, учитывая очевидный ум Вальтера Вефера, нужно было искать следы его нечестности. Думаю, что казус Вефера вызвал бы у обвинителей ряд проблем.

При всем наукообразии казуистики нацизма в основе его лежит пещерный инстинкт варвара, оценивающего представителей человечества по принадлежности или непринадлежности к родной пещере или племени. В XX веке подобные рассуждения убедительны только для представителей охлоса, той части народа, о которой не любят вспоминать демократы, но которая всегда существует в любой стране, в любой части света и в любое историческое время.

Охлос — не просто толпа, это определенный социальный слой, живущий по своим атавистическим нравственным законам, характерным для давно минувших веков. Родившись среди уже существующего охлоса, каждый из его представителей пытается осознать мир, полагаясь на свой жизненный опыт. Но их память хранит не больше, чем было известно доисторическим питекантропам или более поздним варварам. Не имея достаточного образования, они демонстративно презирают науку, подменяя ее бытовой мифологией и расхожими лозунгами. Этот политологический синдром достаточно изучен и малоинтересен, хотя и очень опасен.

Но среди идеологов нацизма время от времени появляются представители интеллигенции, которая ищет «возвращения к истокам», «пути к природе» и т. д. Зачастую в других сферах деятельности эти люди не проявляют никакой патологии. Чаще всего они, искренне увлекаясь своеобразными интеллектуальными играми, забывают о том, насколько опасны могут быть эти забавы для эмоционального зрителя, лишенного интеллекта.

Играл ли в «возврат к истокам» Вальтер Вефер? Разумеется, играл… в детстве, окруженный рунами, мифами, черепами, древним оружием и разглагольствующими аристократическими старцами. Игра перетекла в жизнь, оставив некоторые стороны психики недостаточно развитыми.

Для одних он был «душкой», потому что во многом оставался ребенком, играющим в забавы своего детства. Для других он был «хитроумным Одиссеем», потому что развитый «комплекс пещерной морали» позволял ему быть беспощадным и бесчеловечным к «народу другой пещеры».

Насколько его убеждения были близки по форме к религиозно-культовым, свидетельствует фраза, которую он очень часто повторял в разных выступлениях: «Либо новые люфтваффе станут национал-социалистическими, либо не будут существовать вовсе».

Это говорилось не ради красного словца. Вефер действительно был убежден, что только магия, порождаемая бессознательным инстинктом всей нации, способна творить любые чудеса, в том числе и экономические или промышленные. Очень любопытно это сочетание точного, рационального расчета технических средств и ресурсов, необходимых для авиастроительства, и наивных, иррациональных надежд на чудесные источники.

Думаю, что одинаково бесполезными были бы попытки убедить Вефера в бесплодности этих надежд или найти в его действиях признаки преступления. Верование в идею, как и любая другая религия, не принимает аргументации, отвергает ее из сознания.

Разумеется, Вефер знал, что в истории человечества нет ни одного примера созидания чего-либо силой воодушевленного охлоса. Объединенная инстинктом толпа способна только к великим разрушениям, то есть великим грабежам соседей или самих себя. Других «истоков» история не знает.

Не к чему возвращаться.

Но вера в чудо как раз и предполагает надежду на возникновение того, чего никогда не было и быть не может. Верят только в неестественное, нарушающее природный порядок.

Любопытно, что «душка»-Вефер стремился решать большинство вопросов самостоятельно, не прибегая к помощи своих начальников — Геринга и особенно Мильха. Эта парочка в своем отношении к идеям нацизма была полной противоположностью генерал-лейтенанту. Они использовали идею нацизма, но никогда не были ее фанатиками. Вефер же словно старался всеми силами «обезопасить» создаваемое им чудо от прикосновения к нему «нечистых». В этом отношении он был, так сказать, «святее папы римского». Даже Гитлер, этот вождь и идол нацизма, постоянно позволял себе идти на преступления, ложь, убийство.

Однако следует отметить, что Вефер всеми силами стремился соблюсти внутреннюю нравственную чистоту. Остальное руководство НСДАП тщательно заботилось о внешней стороне своей нравственности. Была разработана целая система уловок и приемов, приукрашивающих деяния и образы живых (а прежде всего погибших) героев рейха. Система была тотальной, всеобщей. Под ее воздействие подпадали и те, кто не нуждался в ее помощи.

Любопытно, что до сих пор в работах некоторых историков можно встретить отголоски этой системы. Так, Веферу была придумана официальная биография, делающая его героем первой мировой войны, военным летчиком и т. д.

Не был Вальтер Вефер профессиональным пилотом. За время войны он ни разу не сидел за штурвалом, за последующую жизнь налетал менее 200 часов. Это, конечно, больше, чем мог бы похвастать древний римлянин, но для аса люфтваффе маловато. Маловероятно, что усилия официальной пропаганды убедили самого Вефера в его многоопытности, но 3 июня 1936 года он проявил себя слишком самонадеянным.

В тот день у него, как обычно, было очень плотное расписание. Утром он должен был выступить перед курсантами Дрезденского военно-воздушного училища, затем вылететь в Берлин на похороны героя войны Карла Лицмана, а оттуда в Варнемюнд на обсуждение очередного проекта нового бомбардировщика. Обычно все эти перелеты обслуживались опытными летчиками, привычно дежурившими возле готового взлететь самолета. На этот раз к моменту вылета летчик куда-то отошел. Вефер нервничал, злился, заставил механиков искать пилота. Из-за этого никто не произвел обязательный предполетный осмотр самолета. Появившегося наконец пилота Вефер втолкнул в кабину, забрался сам… Самолет, едва оторвавшись от грунта, накренился, врезался носом в землю и взорвался. Причиной гибели оказались зафиксированные крепления элеронов; даже беглый осмотр мог бы предотвратить катастрофу.

На похоронах Вефера, безутешно рыдая, рейхсмаршал Герман Геринг произнес прощальную речь: «Он был вдохновляющим примером для всех нас — целеустремленный, скромный, великий человек и блестящий офицер. Нет слов, чтобы описать его вклад в общее дело. То, что люфтваффе существуют сегодня — это результат его неустанной работы».

Иногда отрицательные результаты более красноречивы, чем достижения. Со смертью Вефера руководство люфтваффе постепенно закрыло все его главные программы. Четырехмоторный стратегический бомбардировщик так и не был запущен в серийное производство. По мнению большинства историков, это оказало решающее влияние на весь ход второй мировой войны, поскольку без него германские военно-воздушные силы оказались неспособными поддержать действия флота в «битве за Атлантику», не сумели нанести сокрушительный удар по промышленным и военным объектам Великобритании, а производственные мощности Советского Союза вообще оказались вне зоны досягаемости самолетов люфтваффе.

Разработанные Вефером истребители также остались чертежами на бумаге, и в результате авиация противника (пользовавшаяся, кстати, именно четырехмоторными бомбардировщиками) безнаказанно наносила сокрушительные удары по важнейшим объектам на территории Третьего рейха.

Исходя из вышеизложенного, можно с достаточной уверенностью заключить, что Вальтер Вефер был экстравертным интуитивным сенсориком, что по типологии Карла Юнга соответствует психосоциотипу «Гюго». Действительно, Веферу присущи наиболее характерные черты этого типа: постоянная доброжелательность и легкость в отношении к трудностям, умение чувствовать настроение других людей, абсолютная верность принятой идее, способность при неизменной приветливости дать отпор грубости или хамству, непонимание скрытых общественных процессов и наивность поведения в политической жизни.

Как военачальник же, учитывая его безусловную активность (противодействие командованию, умение находить экстраординарные решения), он, по типологии П. Эмерсона, ближе всего к типу «Pionier» («первый колонист»).

Мне могут возразить, что выявляющаяся тенденция использования военачальников типа «Pionier» и «Kopfabschneider» на первом этапе развития нацизма в Германии выстраивается мною искусственно, что вместо Вефера нужно было бы рассмотреть фигуры Геринга и Мильха. Несколько позднее я подробнее остановлюсь на критике такого возражения. Здесь же, по-моему, достаточно напомнить читателю, что со смертью Вальтера Вефера, этого неофициального, но действительного стратега германского военно-воздушного флота, развитие люфтваффе прекратилось, хотя официальные, но, на мой взгляд, мнимые руководители Геринг и Мильх продолжали командовать по мере своих сил.

Эрих Редер

Свою жизнь Эрих Редер в мемуарах сравнивал с лоскутным одеялом, грубо сшитым из трех разных кусков. Первый «лоскут», разумеется, начинался с рождения.

Родился Эрих Редер (Raeder) 24 апреля 1876 года в небольшом курортном городке Вандсбек неподалеку от Гамбурга в семье школьного учителя. Его отец, доктор лингвистики Курт Редер, преподавал в частной школе английский и французский языки, что позволило мальчику овладеть этими языками с раннего детства. По материнской линии Эрих унаследовал любовь и способности к музыке.

Через 13 лет семья Редеров переехала в Грюнберг. Здесь будущий адмирал закончил школу и раздумывал, чему посвятить свою жизнь: медицине или флоту. Он решил поступить в военно-морское училище. Проблема обсуждалась на семейном совете. Решили, что «морской вариант экономичнее»: за обучение в военно-морском училище города Киля не нужно было платить. А, кроме того, только во флоте можно было получить офицерское звание отпрыску неаристократического рода. И, взяв с собою рекомендательное письмо отца к военному командованию, юный Эрих отправился в Киль.

Ни вступительные экзамены, ни учеба не стали для Редера непреодолимыми препятствиями. Он стал первым учеником курса и практику проходил в звании гардемарина высшего чина (фенрих цур зее) на Балтийском море и в путешествии к островам Вест-Индии. После успешного окончания училища его уже в звании лейтенанта назначают на должность вахтенного офицера на императорском корабле «Заксен», а через год (немыслимое везение!) переводят на «Дойчланд» — флагманский корабль Восточной эскадры, возглавляемый принцем Генрихом, братом самого кайзера.

Активное участие Редера в работе адмиральского штаба и создании корабельного оркестра привлекло к нему внимание командования. Принц Генрих все чаще берет его с собой во время своих визитов к правителям Китая, Кореи, Японии. Молодой офицер вращается в высшем свете дальневосточных стран и городов. Может быть, именно тогда у Редера зародилась и укрепилась глубокая приверженность монархическому строю. Через всю жизнь он пронес эту, почти эротически страстную, привязанность к монархизму.

Принц Генрих продолжал активно покровительствовать своему «умненькому малышу». По его рекомендации Редера без экзаменов принимают в военно-морскую академию, хотя вряд ли для лейтенанта цур зее эти экзамены представляли сложность. Во время обучения в академии Редера командируют в германское посольство в России для изучения русского языка и системы снабжения русского флота.

После окончания академии пять лет Ре-дер служит в управлении информации флота, редактирует журнал «Морское обозрение» и ежегодник «Nauticus», встречается с представителями зарубежной прессы, военно-морскими специалистами. Работники штаба отмечают, что он абсолютно безупречно ведет беседы с иностранцами, выуживая у них разнообразную информацию, подробно отвечая на любые вопросы, но при этом не выдавая ничего, кроме того, что уже известно спрашивающим. Если учесть еще и поддержку принца Генриха, то нет ничего удивительно в том, что в 1910 году Эриха Редера назначают штурманом личной яхты Вильгельма П «Гогенцоллерн».

Теперь он становится любимцев обоих венценосных братьев. На следующий год ему присваивают звание корветен-капитан, а чуть позже назначают старшим офицером штаба командующего крейсерскими силами Атлантического флота.

Во время первой мировой войны Редер активно занимается планированием разнообразных операций по минированию английского побережья, участвует в морских сражениях на линкоре «Лютцов». Именно там он попадает под смертоносный артобстрел, английский снаряд прямым попаданием разносит его штурманскую рубку в щепки, и Редер чудом спасается от гибели. Этот случай будущий контр-адмирал будет с гордостью вспоминать всю жизнь.

В начале 1918 года Эриха Редера назначают командиром небольшого крейсера «Кельн II», но почти через полгода переводят на должность главы центрального бюро командования германского военно-морского флота. Однако повышение на этом и остановилось. Первый «лоскут» жизни был оборван революцией. Он оказался довольно длинным — ни много ни мало 43 года — и достаточно ярким. Во всяком случае событий на этот период выпало столько, что хватило бы еще на две жизни, а впереди еще Редера ждало то, что сделало его имя историческим.

На смену Империи пришла Веймарская республика. Самое дорогое для Редера — монархия — было низвергнуто и уничтожено. Теперь единственной ценностью для него остался флот.

Чтобы уберечь его от «растленного духа левых крикунов», Эрих Редер приезжает в Берлин и добивается встречи с новым министром обороны Густавом Носке. Всеми силами он пытается убедить министра, что единственный, кто способен сохранить флот от полного развала, — адмирал Адольф фон Трот. Его необходимо назначить командующим военно-морским флотом Веймарской республики, поскольку никого другого офицеры не признают, а это чревато разбродом. Страстная речь Редера убедила не только министра обороны, но и президента республики Пауля фон Гинденбурга.

Два зайца были не только не убиты, но и введены в генеральный штаб ВМФ: командующим был назначен фон Трот, а сам Редер получил задание приложить максимум усилий для сохранения германского флота. Таким образом, пользуясь выражением самого Эриха Редера, в 1919 году он сам «грубо пришил второй лоскут своего одеяла».

Весной 1920 года в стране начался мятеж, возглавленный известным журналистом Вольфгангом Каппом, главным управляющим земского представительства в Восточной Пруссии. Разумеется, задолго до непосредственных действий он заручился поддержкой не только политических единомышленников, но и военных лидеров, настроенных крайне реакционно. Среди них особенно выделялись такие люди, как организатор ветеранского полувоенного объединения «Викинги» морской офицер Герман Эрхардт, прославленные в годы первой мировой войны генералы Эрих Людендорф, Вальтер Лютвиц и некоторые другие высшие офицеры. В том числе и Эрих Редер. Мятежники требовали отставки правительства, расформирования всех учреждений Веймарской республики, то есть свержения республиканского строя и установления открытой военной диктатуры.

Утром 10 марта несколько подразделений Добровольческого корпуса двинулось «маршем на Берлин». В это время генерал Лютвиц предъявил правительству ультиматум с требованиями роспуска национального собрания, отставки президента и увеличения численности армии вопреки условиям Версальского договора. В ответ правительство объявило заговорщиков вне закона и спокойно продолжило заниматься своими делами. Вольфганг Капп приказал подчиненным ему войскам занять все важнейшие учреждения и организации в Берлине, образовал под своим началом новое правительство и потребовал немедленных перевыборов президента. Президент Фридрих Эберт вместе с законным правительством переехал в Штутгарт, не желая вступать в споры с самозванцами.

Вместо официальных властей на защиту демократической республики встали представители средних слоев, рабочих и богатых предпринимателей. Всеобщая забастовка охватила всю страну. Число забастовщиков превышало 12 миллионов. Учитывая, что за каждым участником стачки стояло, как минимум, два неработающих члена его семьи, можно сказать, что против путча поднялась вся страна. Не поддержала его и большая часть армии. Мятежники были ошеломлены. Разумеется, меньше всего они заботились о единстве с народом и популистские лозунги оставались лозунгами, но такого противостояния никто из них не ожидал.

Пять дней правительство Каппа пыталось найти силы, на которые могло бы опереться. В это время первый президент республики Фридрих Эберт уговаривал войска не подавлять мятежников силой, дабы не начинать кровопролития. Такое выжидание принесло результаты: колеблющиеся сторонники Каппа откололись, ряд воинских подразделений был разоружен, а сам Вольфганг Капп сбежал в Швецию.

Участие в мятеже Эриха Редера было не более чем формальностью. Ни в каких конкретных действиях он не участвовал, но числился в нескольких списках. Этого было достаточно, чтобы после подавления путча от Редера поспешили избавиться. Однако изгонять его из флота не стали, поскольку никаких конкретных преступлений против государства он не совершал. Его перевели в архив ВМФ и поручили составить и подготовить к печати историю боевого применения крейсеров.

Редер вспоминал впоследствии, что он «с удовольствием нырнул в море бумаг». Что и говорить, с документами он научился работать еще в штабах, а огромный поток информации об истории военно-морского флота всего мира позволял ему периодически «выносить на поверхность очередную жемчужину — публикацию». Таких жемчужин за три года «покойной работы появилось множество.

Наиболее известны книги Редера об использовании крейсеров: «Kreuzergeschwader» («Эскадра крейсеров»), «Kreuzerkrieg in den Auslaendischen Gewaessern» («Крейсерская война в иностранных водах»), «Der Krieg zur See» («Война на море»). Особое значение для него имела работа над историей двух конкретных крейсеров: «Die Taetigkeit der Kleinen Kreuzer «Emden» und «Karlsruhe» («Использование легких крейсеров «Эмден» и «Карлсруэ»).

Проанализировав деятельность этих сравнительно небольших судов, Редер пришел к выводу, что именно такой тип военных кораблей мог бы решить массу проблем, связанных с развитием германского военно-морского флота. К счастью для всех противников нацизма, это мнение Редер будет активно поддерживать и реализовывать долгие годы. Если бы оно изменилось, то трудно сказать, чем могла бы закончиться война германского флота на море, а следовательно, — сколько крови еще пролилось бы во второй мировой войне.

Свободное владение английским, французским и русским языками помогало Редеру не только более эффективно, чем другим, исследовать историю военно-морского дела, но и дало возможность практически закончить Берлинский университет. Ему оставалось только защитить диссертацию и получить степень доктора философии и политологии, когда его отозвали из архива, присвоили звание контр-адмирала и вновь привлекли к штабной работе. Отныне он считался инспектором военно-морских учебных заведений.

Собственно, ни о какой случайности такого возвращения не может быть и речи. В Германии этого времени не имелось возможности готовить профессионалов такого высокого класса, каким был, несомненно, Эрих Редер. А потребность в них остро ощущалась. Поэтому высшему руководству ВМФ оставалось только одно: признать успешной свою работу по политическому перевоспитанию контр-адмирала, считать его «поборником демократии» и поручить ему конкретное дело.

Это прекрасно понимал сам Редер, поэтому активно симулировал свою политическую переориентацию. Правда, такая активность многим бросалась в глаза. Не случайно один из его сослуживцев сформулировал его политическую позицию как «показной либерализм».

В октябре 1924 года Редера назначают командующим крейсерскими силами в Северном море. Для такого назначения требовались слушания в рейхстаге.

Считается, что Редер сумел обмануть парламентариев, высказываясь в том духе, который хотели в нем обнаружить депутаты. Думаю, что они слишком хотели обнаружить дух либерализма в кандидате на пост командующего, а кто ищет, тот всегда найдет. Я не хочу сказать, что даже если бы Редер во время слушаний кричал: «Да здравствует Кайзер!», его все равно признали бы истинным либералом. Но мне кажется, ситуация была уже такова, что само отсутствие таких возгласов у контр-адмирала считалось вполне достаточным проявлением лояльности существующему строю.

Во всяком случае любопытен факт, что на адмиральских вымпелах всех кораблей, которыми командовал Эрих Редер, всегда была отчетливо видна эмблема кайзеровского флота, и это никого из политиков не приводило в бешенство.

В начале 1925 года Редеру присваивается звание вице-адмирала и поручается командование Балтийским военно-морским районом. Именно здесь он проявляет себя как активный и даже жесткий поборник следования абсолютно всем заповедям офицерского кодекса чести, независимо от внешних условий. По его убеждению, чувство долга должно руководить каждым шагом морского офицера. Отношение подчиненных к такому подходу вице-адмирала было неоднородным.

Одни офицеры гордились тем, что их командир — носитель рыцарских традиций, для которого «честь» совсем не пустое слово, других раздражала мелочность придирок и бесцеремонность начальника, вторгающегося даже в чужие личные дела.

В 1926 году началась активная деятельность военных по наращиванию сил запрещенной Версальским договором германской армии. Немногие достижения больше обещали успехи в будущем, чем радовали авторов плана.

Совершенно неожиданно в августе 1927 года разразился так называемый «скандал Ломана». В средствах массовой информации появилось сообщение о наличии особых секретных денежных фондов, предназначенных для перевооружения военно-морского флота. Распоряжались этими фондами капитаны цур зее Вальтер Ломан из отдела морского транспорта и Готфрид Хэнсен из отдела вооружений ВМФ.

В ходе парламентского расследования всплыла информация о турецких верфях, которые находились под контролем фирмы Густава Круппа фон Болена и строили подводные лодки для Германии. Правительству пришлось пожертвовать министром обороны и командующим ВМФ адмиралом Хансом Адольфом Ценкером. Параллельно в рейхстаге шло другое обсуждение: кто мог бы продолжить необходимую работу по перевооружению флота. Среди рассматриваемых кандидатур выделялся Эрих Редер, считавшийся прореспубликански настроенным адмиралом. К тому же ему явно благоволил президент Пауль фон Гинденбург. Стечение всех обстоятельств привело к тому, что 1 октября 1928 года Эрих Редер был произведен в адмиралы и назначен начальником военно-морского командования.

Новый командующий выдвинул концепцию «сбалансированного флота», суть которой сводилась к тому, что германский флот должен быть оснащен всеми существующими видами и типами кораблей, а элементом, связывающим огромные линкоры с мобильными торпедными катерами и подводными лодками, должны стать легкие крейсеры. О них Редер отзывался с иронией — «карманные крейсеры», но характеризовал их с восторгом: по его мнению, они «могут уйти от любого, кто захочет их потопить, и потопить любого, кто сможет их догнать».

На нескольких верфях Голландии, Норвегии, Турции и Боливии начали строить грузовые суда, которые в течение одного-двух дней можно было легко переоборудовать во вспомогательные крейсеры. На тех же предприятиях приступили к строительству минных тральщиков под видом рыболовецких траулеров. Производство же подводных лодок продолжалось в еще более напряженном темпе, но теперь все делалось в такой тайне, что даже большинство рабочих не догадывалось, детали какой конструкции они изготовляют.

Кроме технического возрождения германского флота, в общую концепцию входило моральное обновление морского офицерства. Адмирал хотел, чтобы на флоте служили хорошо обученные, дисциплинированные и не интересующиеся политикой люди. Но если неверные решения в технической части на начальном этапе оценить было не так уж просто, то ошибочность обращения адмирала с людьми сразу бросалась в глаза. Редер почему-то возомнил себя единственным полноправным хранителем и блюстителем нравственности, которому судьбой предначертано искоренять грехи остальных офицеров. Ко всему прочему, свои предпочтения и мнения он высказывал в форме приказов, что делало невозможным даже попытку оспорить их.

То он запрещал офицерам в форме бывать в ресторанах и барах, то грозил карами за курение в общественных местах, на улице и даже за рулем, то его чем-то задели вошедшие в моду короткие стрижки офицерских жен, и на моду был наложен решительный запрет.

Потом аналогичной анафеме он предал косметику, короткие юбки и маникюр. Ему доставляло особое удовольствие вторгаться в матросские кубрики и гальюны и, вознегодовав от увиденного, устраивать взрослым людям оскорбительный разнос за нечистоплотность. Внешний вид моряка для него всегда был наиважнейшей личностной характеристикой.

И наконец, Эрих Редер вел настолько целенаправленную борьбу с любыми сослуживцами, которых руководство могло рассматривать как его преемников, что это становилось невыносимым.

Лучшие офицеры всеми силами стремились избавить себя от контактов с ревнивым начальником. Они переходили на другие флотилии, просились к другим командирам, а то и совсем уходили из флота.

Приход к власти Гитлера не был неожиданностью для Редера. Он предугадывал возможность усиления нацистского влияния и не видел в этом ничего страшного для главного дела его жизни — создания германского военно-морского флота. Возможно, он сумел убедить себя, что власть фюрера можно рассматривать как ухудшенную версию монархии.

Тем более что другого, «улучшенного» варианта не предвиделось. У Редера не было политических симпатий к нацизму, но сохранялась надежда, что фашисты будут способствовать строительству мощного флота страны.

В марте 1935 года Гитлер, введя в Германии всеобщую воинскую повинность, нарушил условия Версальского договора, а через месяц им было заключено Англо-Германское соглашение, которое практически денонсировало этот договор, причем именно в аспекте строительства флота. Высокие стороны договорились, что общее водоизмещение германского ВМФ и военно-морских сил стран Британского Содружества будет находиться в пропорции 35: 100. Это давало возможность Германии иметь надводный флот, мало уступающий английскому, а что касается подводного флота, то нечеткость формулировок соглашения позволяла вообще снять все преграды для его мощного увеличения.

Если еще учесть, что Гитлер редко когда придерживался строгого исполнения требований, оговоренных в принятых международных соглашениях, то можно себе представить, как рад был внешнеполитическим успехам нацистов адмирал флота Эрих Редер.

Эта особенность Редера — не обращать никакого внимания на политические условия, обусловливающие те или иные изменения в его главном деле, — через несколько лет сыграет в его судьбе трагическую роль.

Он считал себя военно-морским специалистом и сознательно открещивался от любых политических игр. Он готов был создавать флот любой ценой и для любых целей. Его глубокую убежденность, что правительство страны (каким бы оно ни было) должно выделить все необходимое для приумножения военно-морских сил и в дальнейшем направлять их на нужные этому правительству (какими бы они ни были) цели, поддерживало большинство морских офицеров.

Вскоре выяснилось, что человечество не разделяет эту точку зрения, справедливо полагая, что подготовка оружия для преступления является соучастием в преступлении. Однако даже на Нюрнбергском процессе Ре-дер не изменил своего мнения.

Но это было позднее. А в тот период активная деятельность адмирала по подготовке военно-морского флота к войне встречалась окружающими с восторгом. Больше всех радовался его успехам Адольф Гитлер. Возведя Редера в ранг командующего вновь созданным кригсмарине (военно-морской флот), фюрер поручил ему всемерно увеличить численность всех типов кораблей.

Однако принципы перевооружения армии и флота сильно отличаются. Если для сухопутных войск выбор того или иного вида вооружения не связан напрямую с вооруженностью и другими войсковыми «качествами» противника, то на море несоответствие имеющегося в распоряжении оружия важнейшим характеристикам врага может оказаться решающим фактором, приводящим к поражению и гибели моряков. Именно поэтому Ре-дер так настойчиво выспрашивал у фюрера, с кем Германия собирается воевать в ближайшее время.

Гитлер клятвенно заверил адмирала, что в ближайшие пять лет войны на море вообще не предвидится, а на более поздний период следует готовиться к противостоянию «агрессивным Франции и СССР».

Эти диалоги будут повторяться в ближайшие два года с такой регулярностью и настойчивостью, что даже начинающий психолог не сможет не заметить их иррациональной подоплеки. Это похоже на шаманский заговор злого духа, от которого пытаются избавиться, и поэтому говорят о нем, не называя по имени.

Какого же злого духа так опасались Гитлер с Редером?

Вообще, это, разумеется, «секрет Полишинеля», поскольку разгадка этой тайны лежит на поверхности. Психологи давно отметили, что в подобных случаях люди с маниакальным упорством объявляют своего страшного врага своим ближайшим другом или братом. Такой статус в речах нацистских военачальников и пропагандистов имела прежде всего Великобритания.

Именно англичан постоянно провозглашали наиболее близкими родственниками арийцев по крови, наиболее древним и благородным (после германцев, конечно!) народом.

И разумеется, как всегда в подобных случаях, предполагаемое событие, внушавшее наибольший страх, свершилось одним из первых.

Морская война с Англией, о которой даже думать боялись руководители вермахта, началась сразу же после нападения Германии на Польшу. К этой войне Редер готов не был. Все предыдущие годы он строил корабли в расчете на противостояние тяжелому флоту Франции и СССР.

Именно поэтому в первую очередь было начато строительство гигантских линкоров «Бисмарк» (водоизмещением 41,7 тыс. т) и «Тирпиц» (42,9 тыс. т). К 1937 году со стапелей германских верфей уже сошли линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», позднее — тяжелые крейсеры «Хиппер» и «Блюхер». Тогда же была создана и 1-я подводная флотилия под командованием Карла Деница.

В 1937 году в честь дня своего рождения Гитлер раздал лучшим своим военачальникам (то есть тем, чьими действиями он был доволен) значки почетного члена НСДАП.

Первым среди награжденных числился Эрих Редер.

Однако отношения между фюрером партии и новым ее почетным членом были не только не радужные, но даже не безоблачные. Один из основных личных недостатков Редера — беспредельное, начисто лишенное юмора или иронии ханжество — можно было объяснить как следствие его гипертрофированной честности, что обычно свидетельствует о подавлении низких страстей. Но возможно, это было вызвано совсем другими причинами. Эрих Редер был фанатиком культа офицерской чести. Любое нарушение требований этого божества воспринималось им как святотатство, непростительный грех, который нужно было немедленно и беспощадно искоренить.

Разумеется, в каноны его культа антисемитизм не входил.

Первые столкновения с Гитлером у него начались именно в связи с антисемитской политикой нацистов. Пока гонения на евреев не затрагивали его подчиненных и вообще моряков, он старался не обращать на них внимания. Но с приходом нацистов к власти регулярные провокации и дискриминация лиц неарийского происхождения начались и на флоте.

Первой жертвой нацистов стал контрадмирал в отставке Карл Кюленталь, чьи родственные связи с евреями были общеизвестны. Он никогда не скрывал, что сам сын еврея и женат на еврейке.

Редер составил прошение о предоставлении Кюленталю защиты от преследования и лично передал его фюреру.

Гитлер пришел в ярость, порвал прошение в мелкие клочки и попросил адмирала больше никогда не вмешиваться в основные вопросы национал-социалистической политики.

На очередное совещание, которых в тот период было множество, Редер принес новый вариант того же самого прошения. Гитлер порвал и его. Через три недели Гитлер сломался и подписал прошение.

Кюленталь остался на свободе и получал пенсию до самой смерти, но в отношениях между Редером и Гитлером наметилась серьезная трещина. С точки зрения партии, почетный ее член занимался откровенно подрывной деятельностью. Он помогал всем евреям, имевшим отношение к флоту или к нему лично, избежать дискриминации и остаться в живых. Никому из посторонних, к его огорчению, он не мог ничем помочь.

Точно так же адмирал способствовал выживанию флотских священников: нацисты откровенно преследовали их, провоцировали на протест против властей, за что списывали на берег и из флота, а затем, лишенных адмиральской защиты, отправляли в концлагеря для перевоспитания. И наконец, совершенно неприемлемым было его отношение к агентам гестапо на флоте: он откровенно выслеживал их на кораблях и, обнаружив, отдавал под суд, который с треском выгонял доносчиков и предателей на берег.

Разумеется, все это не способствовало улучшению отношений между фюрером партии и ее «блудным почетным членом». Гитлер уговаривал Редера, увещевал его по-отечески, возмущался, устраивал скандалы, — ничего не помогало. Чаще всего обсуждения этой темы заканчивались одним и тем же диалогом.

Редер: «Еврей [Jude] может быть иногда полезен, предатель [Judas] — никогда!»

Гитлер: «Еврей — всегда предатель!»

На этот аргумент Редер уже ничего не отвечал, молча разворачивался на каблуках и выходил из кабинета, громко хлопнув дверью.

Разумеется, ни о каком теоретическом споре между двумя антропологами не было и речи. Это было самое обыкновенное требование начальника, чтобы подчиненный выполнял его распоряжения. Все осложнялось тем, что этот подчиненный в данный момент был крайне необходим начальнику, заменить его было некем, и оба это прекрасно знали.

Знал об этом и Герман Геринг, которому было поручено распределение промышленных ресурсов для строительства авиации, флота и танковых частей. В 1938 году он был увлечен авиацией, поэтому старался все необходимые средства направлять прежде всего на финансирование люфтваффе. Но если увлечения Геринга довольно часто менялись, то Редер был бесконечно предан флоту, поэтому вражда между этими представителями нацистской верхушки не могла не возникнуть. Геринг делал все, что только могло бы способствовать отдалению Редера от Гитлера.

Возможно, в истории с семейством Альбрехта не были замешаны ни Геринг, ни Гиммлер, хотя иногда, погружаясь в глубины того или иного происшествия, ловишь себя на том, что уже машинально ищешь следы этих интриганов. Эпизод с Альбрехтом — не исключение, тем более что слишком многое в разразившихся событиях остается неясным и слишком выгодными оказались их результаты для Геринга.

Летом 1939 года 35-летний корветен-капитан Альвин Альбрехт женился на очаровательной блондинке. Поскольку в это время новобрачный служил военно-морским адъютантом Гитлера, адмирал флота Эрих Редер счел необходимым участвовать в бракосочетании в качестве свидетеля.

Не успела счастливая пара вернуться из свадебного путешествия, как личная почта адмирала стала наполняться анонимками, сообщавшими, что милейшая фрау Альбрехт до замужества определенное время жила на содержании у некоего владельца механического завода, а до этого среди офицеров кригсмарине слыла «самой штормовой девкой на суше». Видимо, аналогичные послания приходили и молодому супругу, поскольку по возвращении на службу он подал в суд на одного из распространителей слухов.

Процесс был закрытым, поэтому остается неясной причина проигрыша дела истцом: то ли ответчик от участия в сплетнях сумел отвертеться, то ли истец не сумел доказать невинность своей невесты. Жены других офицеров, не пользовавшиеся столь дурной репутацией, открыто возмущались, причем старались поделиться своим возмущением именно с Редером.

Адмирал отправился в личную резиденцию Гитлера и потребовал немедленно уволить опозоренного неудачным браком Альвина Альбрехта.

Ситуация настолько напоминает случай с Бломбергом, что, знакомясь с событиями впервые, со скукой ожидаешь типового их развития и ищешь «следы шакалов» из СА. Однако все происходит с точностью до наоборот.

Гитлер столь же категорично требует от адмирала оставить молодого парня в покое и не лезть в чужую постель, если уже нет сил заниматься своей. Спор переходит в откровенную свару. Два высших начальника Третьего рейха в течение двух часов настолько истошно орут друг на друга, что происходящее в закрытом кабинете слышно на улице. Фюрер и адмирал не только орали сами, но и позволяли орать на себя. Это любопытно уже тем, что ни один из них не позволял такого никому и никогда ранее. Что произошло? Чем эта ситуация отличается в принципе от дела Бломберга? Остается только догадываться.

— Большинство ваших уважаемых офицерских матрон до замужества не соблюли своей невинности! — вопил Гитлер. — Ну и что? Прошлое фрау Альбрехт касается только ее и никого больше!

Совершенно необъяснимая аргументация в устах человека, который по той же самой причине полгода назад отправил в отставку верховного главнокомандующего.

Дальнейшее напоминает фарс из средневекового театра дель арте. Редер поставил ультиматум: или он, или Альбрехт. Если рогоносца оставят во флоте, он будет вынужден уйти из опозоренного флота!

— У вас достаточно большие права, чтобы принимать решения самостоятельно! — услышал в ответ контр-адмирал, хлопнул привычно дверью и отправился к себе в штаб.

Гитлер же срочно пригласил супругов Альбрехт погостить в его шале Бергхоф, расположенном на горе близ курортного городка Берхтесгаден. Гостей он встречал у подножья высокой лестницы.

Грета Альбрехт — высокая мускулистая блондинка, воплощение нацистского идеала красоты, навеянного вагнеровскими образами древненемецких богинь, — совершенно очаровала фюрера. За столом фюрер долго и с удовольствием рассуждал о величии германской женщины и о «двойной морали офицерского корпуса». Видимо, свою мораль он не собирался исчислять.

Редер, узнав о торжественном ужине в Бергхофе и воспользовавшись своим правом командующего флотом, увольняет военно-морского адъютанта Альбрехта.

Гитлер, узнав об увольнении «милого Альвина», назначает его своим личным адъютантом.

Редер увольняет его из флота — Гитлер присваивает ему звание оберфюрера вспомогательных войск, готовивших шоферов и механиков для армии.

С тех пор Альвин Альбрехт становится настолько преданным и ревностным сторонником Гитлера, что в мае 1945 года самостоятельно приходит к главному бункеру, чтобы ценой своей жизни оградить жизнь фюрера от посягательств русских варваров. Там он и погиб в уличных боях.

Но в 1938 году события развивались по канонам водевиля. Все это выглядит настолько комично и абсурдно, что мысль о какой-то интриге Геринга постепенно улетучивается.

Слишком туп и неизящен в своих замыслах был «верный Герман» — почерк не его.

А ссора разрасталась до масштаба публичных скандалов. Гитлер, например, приглашает на торжественный обед всех высших военачальников — Редер присылает вместо себя заместителя. Через неделю в Бремене назначен торжественный спуск на воду новых кораблей — фюрер прислал на праздник своего заместителя. Нет, такой глупости не могли бы придумать даже самые хитроумные мудрецы из СС. Закончилась история настолько абсурдно, что просто некого заподозрить в ее авторстве: фрау Альбрехт — это олицетворение германского идеала семейной женщины — сбежала все-таки к любовнику, брошенный супруг, не долго думая, женился на другой, а высшим чинам рейха оставалось только раздумывать, из-за чего разгорелся сыр-бор?

Мне кажется, что поведение Гитлера в данном случае бросает определенный отблеск на события в деле Бломберга. Если в одной и той же ситуации на одинаковые «предлагаемые обстоятельства» человек реагирует по-разному, значит наблюдателем не учитываются какие-то очень существенные посторонние факторы.

Очевидно, что в первом случае решающим фактором была необходимость убрать Бломберга из штаба. Она-то и заставляла Гитлера разыгрывать из себя воинственного пуританина. Впрочем, вряд ли требуются еще дополнительные доказательства тому, что очевидно и без них.

Обиженный на Гитлера, Редер до начала войны с Польшей с фюрером не встречался, хотя тот неоднократно присылал ему личные приглашения. 27 января 1939 года Гитлер в секретном приказе одобрил разработанный Редером новый план строительства флота, рассчитанный до 1947 года. План именовался «Z» (по первой букве слова «Ziel» — цель) и требовал предоставления флоту в вопросах снабжения абсолютных преимуществ перед вермахтом и люфтваффе. Зимой 1938/39 года Редер постоянными докладными предупреждал фюрера о недостаточном финансировании строительства флота, из-за чего может быть сорвана вся программа и «если в ближайшие два года разразится война, флот к ней готов не будет». Гитлер столь же постоянно отвечал, что для достижения его политических целей флот не понадобится до 1946 года.

В знак признательности своему контр-адмиралу за заботу о германском флоте Гитлер присвоил Редеру 1 апреля 1939 года звание гросс-адмирала. Но успокоить Редера наградами было непросто. Он продолжал засыпать канцелярию фюрера тревожными докладными и рапортами. Гитлер же письменно уверял своего командующего флотом в том, что никакая война с Англией в ближайшее время Германии не грозит. Последний раз эти клятвенные уверения прозвучали за несколько часов до вступления Англии в войну.

Германия отставала от необходимого для эффективного ведения войны уровня приблизительно лет на пять. Часто приводится крылатая фраза Редера, характеризующая состояние кригсмарине в тот период: «Нашему надводному флоту не остается ничего другого, как только демонстрировать, что он может доблестно умирать».

Следует особое внимание обратить на первые слова Редера: «нашему надводному флоту». Действительно, в состав германского надводного флота входили лишь два линкора, три малых «карманных» линкора, три тяжелых и шесть легких крейсеров, 34 эсминца и торпедных катера. С такими немощными силами можно было отважно выступать против каких-нибудь туземцев на коралловых атоллах, но надеяться на запугивание ими военно-морской державы не стоило.

Хотя оставались еще не только подводные корабли — субмарины, которыми командовал Карл Дениц, но и мощное оружие — мины.

Вдоль восточного побережья Англии их устанавливали эсминцы и минные заградители, в которые превратились бывшие рыболовецкие траулеры, а вдоль западного и южного побережья хозяйничали подводники.

Кроме объективных сложностей кригсмарине преследовала судьба воспитанника семи нянек. Мины должен был поставлять Герман Геринг, который трясся над ними, подобно скупому старцу, не желая расставаться с солидным запасом, сделанным на всякий случай. Когда его все же заставили «раскошелиться», было уже поздно: англичане научились справляться с этим типом мин.

Общее руководство военными действиями несколько раньше взял на себя Гитлер, который зачастую не согласовывал операции не только со своими помощниками, но и со здравым смыслом. Так, например, в одном и том же приказе им были высказаны два взаимоисключающих требования: немедленно переходить к активным наступательным действиям и в то же время соблюдать осторожность, не поддаваясь на провокации. Положение отягощалось еще и тем, что команды Ре-дера были столь же непоследовательными, но зато нарушение его приказов каралось немилосердно.

Одним из ярких примеров того, в каких условиях приходилось служить германским морским офицерам, может послужить случай с адмиралом Вильгельмом Маршаллом. В ноябре 1939 года ему было поручено с помощью двух линейных кораблей провести отвлекающий маневр, чтобы прикрыть возвращение крейсера «Дойчланд» из Атлантического рейда. Маневр был совершен успешно: англичане бросились за линкорами в погоню, «Дойчланд» спокойно прошел в порт, а Маршалл умудрился не только уйти от преследователей, но еще и потопить корабль противника. Казалось бы, выполнены оба несовместимых требования: активность в проведении операции и предельная осторожность.

Но Редеру этого было мало.

Из доклада Маршалла он узнал, что ночью корабли адмирала обошли силуэт какого-то неопознанного вражеского судна. Это привело гросс-адмирала в бешенство. Он считал, что германский адмирал должен был атаковать неизвестный корабль, чего бы это ему не стоило. Напрасно Маршалл ссылался на ту азбучную истину, согласно которой командир крупного корабля не должен вступать в ночное время в сражение с торпедными или разведывательными катерами противника. Редер уходил от прямого разговора с Маршаллом, поливая своего оппонента грязью за глаза, но так, чтобы ему передавали его слова.

3 сентября 1939 года на пути в Америку пошел ко дну огромный английский пассажирский пароход «Атения». Если не учитывать водоизмещение корабля, то упомянутое событие могло бы затеряться в длинном ряду аналогичных операций, проведенных германскими субмаринами. Но политическая ситуация побудила Уинстона Черчилля использовать гибель «Атении» для того, чтобы побудить США к вступлению в войну. В ответ на кампанию, развернутую против Германии, Гитлер объявляет, что пассажирский корабль был потоплен самими англичанами с целью увеличить число своих союзников. Он требовал международного расследования, клятвенно уверяя, что в районе гибели «Атении» не было ни одной германской подлодки.

Разумеется, и Гитлер, и Редер знали, что причиной гибели пассажирского парохода была торпеда, выпущенная германской субмариной U-30, но высшие интересы политики требовали, чтобы истинная информация о дальних рейдах кораблей подводного флота хранилась в глубочайшей тайне. Поэтому возвращающуюся подлодку U-30 встречал на причале сам Редер. Не разрешив экипажу выйти на берег, он закрылся с капитаном субмарины в каюте и долго объяснял ему сложившуюся ситуацию. После этого капитан провел беседу с экипажем, а записи об успешной операции в судовом журнале исчезли навсегда.

Этот эпизод был поставлен в вину Редеру на Нюрнбергском процессе. Но он категорически отказывался от участия в подделке судового журнала.

Наибольшую славу Редеру принесла операция «Везерюбунг-Норд» — захват Норвегии.

Все началось с докладной адмирала Густава Карлса, который очень убедительно показал необходимость и выгодность владения Германией военно-морскими прибрежными базами в Норвегии.

10 октября 1939 года Редер подробно обсуждал с Гитлером наброски плана этой отчаянной операции.

Гитлер стремился обеспечить Скандинавии нейтралитет, но разведка сообщала, что норвежские базы привлекают внимание не только Германии, но и Англии. Возникала опасность опоздать с обеспечением этих баз для кригсмарине. Но после разговора с Редером Гитлер намеревался только «рассмотреть этот вопрос».

То есть совершенно очевидно, что не Гитлер навязал Редеру операцию «Везерюбунг-Норд», а сам Редер взвалил на себя этот ратный подвиг.

Собственно, это была единственная операция такого масштаба, и успешно завершилась она по большей части случайно. Задействованы в ней были практически все силы кригсмарине. Но эскадра британцев могла бы не только остановить ее, но и без особых усилий потопить вместе со всеми десантниками, находившимися на борту. К удивлению Редера, англичане, даже обнаружив продвижение его эшелонов, умудрились ошибиться в расчете курса и заблудились. Тяжелые повреждения получили германские корабли от норвежской береговой артиллерии. Так, был потоплен тяжелый крейсер «Блюхер». Крейсер «Хиппер» был атакован полузатопленным британским эсминцем, который из последних сил пошел на таран. От английских подлодок сильно пострадали легкие крейсеры. Словом, блестящей победой завершение этой операции назвать было сложно.

Очень затрудняли боевые действия немецких подлодок бракованные торпеды. В докладе Карла Деница сообщалось, что таких «тупых копий» насчитывалось свыше 30 % от числа всех имеющихся торпед. 30 октября 1939 года такой «подмоченный порох» спас жизнь сэру Уинстону Черчиллю. В это время он находился на борту британского линкора «Нельсон». Немецкая подводная лодка в упор послала в корабль противника четыре торпеды. Ни одна не взорвалась! Линкор гордо удалился с Черчиллем на борту.

Проведенное расследование показало, что о неисправностях торпед и магнитных взрывателей сообщалось Редеру еще до начала войны. По результатам расследования Редер отдал под суд и наказал контр-адмирала Оскара Веера, отвечавшего за вопросы снабжения флота боеприпасами. О своей вине гросс-адмирал никогда не упоминал.

В июне 1940 года сложнейшие маневры офицеров между Редеровским и гитлеровским командованием привели к победе над английской эскадрой, сопровождавшей транспортные суда. Победа оказалась пирровой. Германия практически лишилась своего военно-морского флота. Все крупные немецкие корабли англичанами были потоплены или приведены в негодность, а малые самостоятельного значения не имели.

Осенью 1942 года в канцелярию Редера поступил приказ о неприятельских «коммандос», в соответствии с которым «все члены специальных соединений типа «коммандос», даже те, кто одет в военную форму, независимо от того, вооружены они или нет, должны уничтожаться до последнего человека, даже если они пытаются сдаться в плен». Будучи уверенным, что эти положения не могут касаться экипажей морских кораблей, Редер через свой оперативный штаб разослал директиву нижестоящим начальникам с указанием, что командующие флотилий и командиры соединения кораблей должны устно довести этот приказ до сведения своих подчиненных. К его удивлению, на Нюрнбергском процессе всплыл эпизод о казни двух человек из состава отрядов «коммандос» в Бордо 10 декабря 1942 года. В казни участвовали не какие-нибудь «чернорубашечники», а моряки кригсмарине, действовавшие в соответствии с распространенным им приказом Гитлера.

Но неудачи Редера начались намного раньше. Отсутствие достаточной материальной базы, нехватка боевых единиц обрекали военные операции кригсмарине на провал. После очередного поражения в Баренцевом море в декабре 1942 года Гитлер даже приказал пустить крупные корабли на металлолом, и только последовавшее вмешательство Деница спасло остатки флота от расправы разъяренного фюрера. А тогда Гитлер потребовал к себе гросс-адмирала Редера.

Два часа верховный главнокомандующий обливал командующего флотом ненавистью и презрением. Редер подал в отставку. Гитлер сразу сбавил тон и начал уговаривать гросс-адмирала остаться на посту, но Редер чувствовал себя настолько оскорбленным, что о дальнейшей службе не могло быть и речи. 30 января 1943 года, во время празднования 10-летия со дня прихода нацистов к власти, Эрих Редер ушел в отставку, получив почетный титул генерального инспектора германского флота. Вместо него командующим флота стал Карл Дениц.

В марте 1945 года гросс-адмирал в отставке встретился со своим старым другом полковником Фридрихом Гесслером, побывавшим на допросе в гестапо. Руки полковника были искалечены пытками. Друзья долго разговаривали о жизни. На следующий день Редер пошел к озеру неподалеку от своего дома и выбросил почетный значок члена НСДАП, врученный когда-то ему Гитлером. Он хотел сказать об этом в лицо фюреру, но добраться до того в эти дни было уже невозможно. Ре-дер рассказал о своем поступке адмиралу Фоссу с просьбой передать эту информацию Гитлеру. Судя по тому, что через полгода Редер выступал перед судом в Нюрнберге живым, адмирал Фосс оказался умнее и предусмотрительнее своего бывшего начальника.

После окончания войны Редер был взят в плен русскими войсками. Несмотря на тяжелый инфаркт, его отвезли в Москву. А осенью начался Нюрнбергский процесс.

Редер предстал перед судом в качестве обвиняемого в военных преступлениях. Его поведение перед Международным трибуналом было отмечено необычайным высокомерием. Он стойко держался выбранной стратегии защиты, утверждая, что никогда не занимался политикой, честно выполнял приказы легитимного правительства и вождя страны, избранного большинством народа. Он подчеркивал, что за годы правления Гитлера в Германии не было народных бунтов, восстаний или забастовок. Все решения нацистской верхушки народом принимались с восторгом, поэтому у него, честного солдата, не было никаких оснований сомневаться в законности приказов. Он служил своей родине, которой в тот период руководил Адольф Гитлер. Но это правление было законным и неоспоримым.

Сам трибунал Редер считал незаконным орудием расправы над побежденными, действующим по кодексу норм, принятых уже после победы. Свой приговор он встретил спокойно, только попросил заменить пожизненное заключение расстрелом. Суд его просьбу отклонил.

Редера поместили в тюрьму Шпандау вместе с Карлом Деницем, Константином фон Нейратом, Альбертом Шпеером, Вальтером Функом, Рудольфом Гессом и Бальдуром фон Ширахом. Его жена до 1949 года сидела в советской тюрьме, хотя не имела отношения ни к каким преступлениям.

Пожизненное заключение неожиданно ограничилось для Редера всего лишь девятью годами. В связи с плохим состоянием здоровья его, восьмидесятилетнего старика, неожиданно освободили из заточения. Он поселился в старом доме своего детства в Киле и прожил до 1960 года. Мемуары, которые он диктовал в последние годы жизни, довольно любопытны, но мало познавательны.

Многие историки объясняют поведение Редера его гипертрофированной честностью. Однако мне эта версия не кажется убедительной. Большинство его поступков могли бы оправдываться этой причиной, но для них вполне возможны и другие объяснения. А вот такие деяния, как распускание слухов о мнимой трусости адмирала Вильгельма Маршалла, перекладывание своей вины за недоброкачественность боеприпасов на контр-адмирала Оскара Веера и тому подобные, с исключительной честностью не совмещаются. Абсолютно все поступки Редера можно было бы объяснить его культом «сбалансированного флота», связанным с понятиями тевтонского рыцарства. При таком варианте вполне понятно стремление новоявленного рыцаря сохранить незапятнанным не свой собственный образ в своих же глазах, что обычно называется честностью, а блистающий безукоризненной чистотой образ рыцаря — командующего флотом. Ради сохранения этого образа Редер шел на подлоги и предательство, оправдывая их высокими помыслами. Думаю, что и поведение его в семье также продиктовано той же моралью. Вероятно, еще в далеком детстве он усвоил, что рыцарь дома должен быть воплощением доброты и покоя. Если еще учесть его увлечение классической музыкой (до самой смерти Редер в обязательном порядке дважды в месяц посещал концерты, на которых исполнялись произведения Бетховена, Баха, Моцарта), то становится вполне понятным отчужденность этого одинокого рыцаря, окруженного тысячами оруженосцев.

Кроме того, Редер был типичным этикосенсорным интровертом. Такой тип известен под кодовым именем «Драйзер». Обычно такие личности, сохраняя дистанцию в отношениях с незнакомыми людьми, прячут свои эмоции и вообще редко идут на откровенность.

Они избегают ссор и людей, способных эти ссоры затеять, непримиримы к злу и активно с ним борются. Они очень требовательны к себе и другим, при этом излишне подозрительны и придирчивы. Не правда ли, довольно близкий психологический портрет?

Но нас интересует тип Редера по типологии военачальников. При этом анализе необходимо отметить, что Редер всегда был достаточно активен и самостоятелен, легко мог нарушать приказ или дополнять полученный «сверху» своим собственным, зачастую противоречащим первому. Уровень его знаний не вызывал сомнений ни у кого. Словом, во многом он схож с Бломбергом, поскольку принадлежит к тому же психологическому типу «Pionier».

Итоги первого периода

Подведем некоторые итоги нашего анализа деятельности германских военачальников в начальный период становления нацизма. В качестве первых стратегов Третьего рейха были рассмотрены личности капитана Эрнста Рема, фельдмаршала Вернера фон Бломберга, генерал-лейтенанта Вальтера Вефера и гросс-адмирала Эриха Редера. Насколько обоснован мой выбор? В этот период активно проявляют себя и другие известные деятели нацистской Германии: Герман Геринг, Эрхард Мильх, Генрих Гиммлер. Почему я не считаю их стратегами первого периода?

Во-первых, потому что они были очень активными исполнителями чужой воли и ни в коей мере не были стратегами в полном смысле этого слова. Их действия направлялись чужими приказами. Достаточно вспомнить ситуацию с Бломбергом или с поджогом рейхстага. Я не случайно останавливался на роли самого Адольфа Гитлера в этих событиях. Он не только знал о готовящихся провокациях, но и был активнейшим автором и разработчиком этих полувоенных операций. Их исполнители оказывались, как правило, не на высоте, что лишний раз свидетельствует о том, что не они являлись авторами планов. Знаменательно, что ни Веферу, ни Редеру Гитлер не указывает конкретных способов их действий. Он только ставит перед ними общую цель, полагаясь в остальном на опыт и талант этих стратегов. Герингу же, а через него и Гиммлеру он расписывает подробные планы, рассчитывая только на их исполнительность.

Во-вторых, в этот период, вопреки мифическим биографиям, эти деятели только упрочивают свое положение в рейхе. Они нарабатывают свой будущий авторитет, накапливают политический капитал, который будут использовать в следующих периодах развития нацистской Германии.

Таким образом, можно с уверенностью сказать, что для первого периода истории Третьего рейха характерно использование военачальников типа «Pionier», к которому относятся фон Бломберг, Вефер и Редер, а также многочисленных представителей типа «Kopfabschneider» («главарь банды», «головорез»), олицетворением которых был Эрнст Рем. Не стоит видеть в Реме какой-то исключительный случай. Таких бретеров было очень много. Они возглавляли разнообразные военизированные отряды, организовывали грабежи, путчи и восстания, но редко поднимались до государственного уровня.

Необходимо отметить, что уже в этот период проявляется тенденция в выборе военачальников, соответствующих сиюминутным задачам. Совсем не случайно были отправлены в отставку Вернер фон Бломберг и Эрих Редер, которые уже становились помехой, поскольку больше не отвечали требованиям следующего периода.

Своеобразный «кровопролитный» метод отбора нужных в данный момент военачальников применен Гитлером в случае с Эрнстом Ремом. Но если не акцентировать внимание на трагических и мелодраматических особенностях «ночи длинных ножей», то совершенно очевидно, что функционально смерть Рема ничем не отличается от отставки Бломберга.

Мне кажется важным отметить еще и тот факт, что по психо-социотипам эти люди были различны. Бытующая гипотеза о предрасположенности Гитлера к людям определенного характера не подтверждается фактами. Дело было не в личных симпатиях фюрера, а в тех задачах, которые ему диктовало время.

Насколько осознанно фюрер отбирал нужных ему в данный момент людей? Ответ на этот вопрос многое бы дал для характеристики самого Адольфа Гитлера, но для нашего анализа эта тема несущественна. Точнее это можно было бы определить как божий промысел, или пользуясь более близкой для меня терминологией, как историческая необходимость.

ПЕРИОД РАСЦВЕТА

Так можно назвать промежуток времени, длившийся почти девять лет — с 1934 года (отсчет можно начать с «ночи длинных ножей») до конца 1943 года, когда обозначились первые закономерные крупные поражения германских вооруженных сил. К началу этого периода формирование структур партии и накопление сил в общих чертах были закончены, цели намечены, начиналась реализация замыслов.

Поскольку основным замыслом являлось обретение «жизненного пространства», а единственно возможным средством такого обретения в XX веке оставалось завоевание земель, принадлежащих иностранным государствам, и уничтожение населяющих эти земли народов, то главными критериями подбора кадров должны были стать исполнительность и строжайшая дисциплина. Можно ожидать, что именно в этот период среди стратегов Третьего рейха должны появиться ревностные служаки, готовые выполнять любой приказ, чего бы это ни стоило, а также тихие садисты, стремящиеся утвердить свое «я» за счет унижения других, но опасающиеся делать это открыто.

В соответствии с типологией П. Эмерсона это должны быть военачальники, относящиеся к таким типам, как «Kurier» («посланник») и «Wachmann» («постовой»).

Первые просто передают подчиненным распоряжения вышестоящего начальства, стараясь не вникать в их суть и не брать на себя ответственность за их законность. Личный интерес для них, как правило, выше государственного, общественного или партийного.

Ко вторым относятся военачальники, стремящиеся угодить высшему командованию. Как правило, в своем рвении они чрезмерно ужесточают требования, проявляют беспощадность не только к противнику, но и к своим подчиненным. Иногда они производят впечатление фанатиков идеи, но это обманчивое суждение. На самом деле их абсолютно не интересует ни какая бы то ни было идея, ни партийные заботы, ни мнение соратников о них, ни накопление материальных благ. Им достаточно ощущать свою значимость, «микровеличие».

Мне кажется, что для анализа второго периода было бы логично взять командующих, которые сменили военачальников, рассмотренных в первом периоде. Руководителем непосредственно войск СС (ваффен СС) после Эрнста Рема становится Теодор Эйке, Вернера фон Бломберга сменяет Вильгельм Кейтель, а на место Эриха Редера назначается Карл Дениц.

Военачальника, действовавшего в то время в люфтваффе, выбрать сложнее, поскольку официально ВВС возглавляет рейхсминистр Герман Геринг, который всегда всеми силами старался избавиться от любых практических дел. Для достижения этой «великой цели» он после смерти Вефера разделяет люфтваффе на три независимых от генерального штаба ведомства: противовоздушная оборона, управление личного состава и техническое управление. О командующем последнего — генерал-полковнике Эрнсте Удете — как о стратеге говорить не приходится: герой первой мировой войны, лучший ас кайзеровской авиации на службе в люфтваффе проявил себя еще более ленивым и невежественным, чем его фронтовой друг Герман Геринг.

Стратегия противовоздушной обороны тоже не требовала особо одаренного командования. Поэтому рассмотрим личность генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга, достаточно типичного для данного периода командира. Формальным основанием для такого выбора может послужить и тот факт, что погибшего Вефера заменил на посту начальника штаба люфтваффе именно он.

В вермахте появляется еще один своеобразный род войск — разведка (абвер). Возглавляет ее адмирал Фридрих Вильгельм Канарис, личность крайне интересная, особенно в аспекте нашего анализа.

Теодор Эйке

Человек, который посвятил всю жизнь созданию ваффен СС и вымуштровал гвардейцев партии для битв с иностранным противником, шел к своему посту буквально по трупам. Убийство своего предшественника Эрнста Рема было далеко не первым в этом ряду. К тому времени он уже ставился Гиммлером в пример и считался «лучшим начальником концлагерей», то есть самым жестоким, беспощадным и бесчеловечным.

Теодор Эйке (Eicke) родился 17 октября 1892 года в эльзасском городке Хюдингене, входившем в то время в состав Германии. Его отец Генрих Эйке был железнодорожным мастером и не мог обеспечить в полной мере свое многочисленное семейство ни лаской, ни одеждой, ни пропитанием. На воспитание одиннадцати детей ни у кого из взрослых не хватало ни времени, ни сил. Теодор был младшим сыном, но никогда не чувствовал себя любимцем семьи и получал тумаков и затрещин не меньше, чем другие братья и сестры. Мальчик рос в постоянной готовности защищать себя от окружающих кулаками. Обстановка вечной вражды определила основные черты характера будущего эсэсовца.

Из школы его выгнали за неуспеваемость и хулиганство, из реального училища — за воровство и драки. На улицу был выставлен здоровенный оболтус, несколько мешковатый, но очень сильный и безудержный в ярости. Лицо его с детства было слегка одутловатым, что могло, конечно, быть проявлением врожденной склонности к ожирению, но могло оказаться и слабо выраженным симптомом болезни Дауна. В последнем случае легко объясняются свойственные ему заторможенность мышления и другие очевидные отклонения в психике.

Теодор, не дождавшись совершеннолетия, добровольно приходит на призывной пункт и записывается в солдаты 23-го Рейнланд-Пфальцского пехотного полка. В германской армии всегда ценился воинственный дух в сочетании с дисциплиной, поэтому юный Эйке постоянно получает то награды, то наказания, а иногда и то и другое одновременно. В 1914 году, буквально накануне войны, он женится на дочери зажиточного фермера Берте Швебель. Но война разрушает все его планы на солидное приданое.

Так уж получалось, что воинские подразделения, в составе которых воевал Теодор Эйке, участвовали в самых кровопролитных сражениях. Личный состав при этом резко уменьшался, появлялись вакантные места для оставшихся в живых. Доходило до. того, что малограмотного пехотинца Эйке использовали в качестве то полкового писаря, то помощника казначея. Возможно, это объяснялось еще и тем, что Эйке официально считался героем войны: к 1916 году он успел заслужить Железный крест двух степеней. После «верденской мясорубки» остатки его дивизии были переведены в резерв 2-го армейского корпуса на Западном фронте.

Конец войны подвел печальные итоги. За всю предыдущую жизнь Теодор Эйке не приобрел ничего, кроме навыков выживания в бою, Железного креста и дочери Ирмы. С таким багажом в нищей стране, переполненной такими же «рубаками в отставке», делать было нечего. Никогда не отличавшийся излишне мягким нравом, Эйке становится еще более озлобленным и грубым люмпеном, открыто ненавидящим государственную власть и все ее организации, которые, по его мнению, «предали их победу и его жизнь».

Он пытается все же удержаться на плаву. Договорившись с тестем о финансовой поддержке, он поступает в техническое училище. Однако безумная инфляция заставляет тестя нарушить обещание, а рождение сына Германа ставит крест на дальнейшем образовании Эйке. 28-летний Теодор бросает училище и нанимается в полицию тюрингского городка Ильменау в качестве платного осведомителя.

Продержался он на этом «посту» всего три месяца. За открытую агитацию против «ноябрьских преступников», подписавших Версальский договор и возглавивших теперь Веймарскую республику, его увольняют. Он переезжает в другой город и уже без размышлений и сомнений нанимается в местную полицию. История повторяется: его увольняют за антигосударственные призывы. Вновь следуют переезд в другой город, поступление на место в другом полицейском управлении, выступления на других митингах и — новый виток становящегося привычным цикла. Эти перемещения продолжаются в течение трех лет, пока ему не удается в Людвигсхафене устроиться на работу в службе безопасности, охранявшей интересы и собственность крупной фирмы: здесь его настроения не только не преследуются, но даже поощряются. Это была знаменитая корпорация «ИГ Фарбениндустри» в Рейнланде, которая еще с начала двадцатых годов всеми силами активно поддерживала национал-социалистическое движение. Именно эта фирма субсидировала отряды Рема, антисемитскую газету Юлиуса Штрайхера и организации братьев Штрассеров. В своем регионе она активно боролась против французской оккупации демилитаризированной Рейнской зоны.

Совершенно естественно, что Эйке при первой же возможности вступает в ряды местного отделения НСДАП и становится членом одного из первых штурмовых отрядов в Баварии. В то время организацию национал-социалистической партии здесь возглавлял Йозеф Бюркель, бывший учитель, а ныне гауляйтер Рейнланда и издатель газеты «Железный молот». Газета неоднократно закрывалась государственными властями, но руководство «ИГ Фарбениндустри» всегда находило способы защитить своего ставленника.

Для Теодора Эйке 1930 год стал решающим. В этом году Йозефа Бюркеля избрали депутатом в рейхстаг, и он начал несколько отходить от партийных дел в Рейнланде. В связи с этим начинается ротация на местном уровне, происходит некоторое движение руководящих кадров. Из единых рядов коричнево-рубашечных СА выделяется и обособляется чернорубашечный взвод СС.

Пока это только 147-й и всего лишь взвод СС в Германии. Вряд ли бывший пехотинец мог себе представить, что маленькое воинское подразделение станет одним из тех микроцентров, которые впоследствии породят ужасающие своей мощью ваффен СС. Скорее всего, Эйке к тому времени оказался в ситуации, когда выбирать не приходится. С Йозефом Бюркелем они не сошлись характерами, в их отношениях наметились существенные трения. Эйке явно требовалась какая-то опора. И вот судьба преподносит ему случайный подарок: он встречается лично с будущим рейхсфюрером — Генрихом Гиммлером.

Гиммлер никогда не производил на окружающих такого магического впечатления, как Гитлер или Геббельс. Тем более в начале тридцатых годов его внешность, поведение и манера говорить должны были скорее разочаровывать, чем воодушевлять малограмотного единомышленника. Одно пресловутое пенсне на бесцветной физиономии «вождя» чего стоило! Но это был вождь. Во всяком случае, официальный представитель Центра. К тому же этого человека с бесцветной физиономией молва упорно связывала личной и близкой дружбой с самим Хорстом Бесселем, чью песню штурмовики распевали на торжественных мероприятиях. Нет, не так, видимо, был прост этот похожий на сельского учителя очкарик. И Теодор Эйке постарался сойтись с ним поближе.

К своему удивлению, вскоре он понял, что не прогадал, и по достоинству оценил новое знакомство. Уже три месяца спустя его в звании штурмбаннфюрера СС назначают ответственным за формирование 10-го полка СС.

С заданием он, по мнению Гиммлера, справился блестяще, и 15 ноября 1931 года уже в звании штандартенфюрера СС Эйке назначается командиром созданного им полка.

Новый командир проявляет такое рвение в политической борьбе, что вскоре им вплотную заинтересовались полицейские власти. За участие в заговоре с целью политического убийства и за хранение взрывного устройства его арестовывают, и только вмешательство пронацистски настроенного баварского министра юстиции спасло его от тюрьмы.

В 1932 году Эйке был освобожден из-под ареста «по состоянию здоровья». «Пошатнувшееся здоровье» не помешало ему сразу же вернуться к запланированному ранее террористическому акту. Полиция вынуждена была объявить розыск преступника, и по поддельному паспорту Теодор Эйке эмигрирует в Италию.

К тому времени позиции нацистов в Германии настолько окрепли, что генералиссимус Бенито Муссолини в своем государстве уже демонстративно покровительствовал немецким эмигрантам. Герману Герингу, когда он искал связи с итальянскими фашистами в 1924 году, было значительно сложнее. Однако и в конце 1932 года у бежавших от уголовной ответственности деятелей СА и СС проблем хватало. Для них был обустроен специальный переселенческий лагерь, управлять которым Гиммлер назначил Теодора Эйке, присвоив ему звание оберфюрера СС.

1933 год начался для Германии с прихода к власти национал-социалистической партии: Гитлер становится рейхсканцлером. В феврале объявляется амнистия для политических (то есть нацистских) преступников, и Теодор Эйке возвращается на родину. Достойного его званию места вблизи вождей не обнаруживается, и оберфюрер СС устремляется в Людвигсхафен. Однако и там его место командира 10-го полка давно занято ставленником гауляйтера Рейнланд-Пфальца Йозефа Бюркеля. Ничего не добившись мирными переговорами с гауляйтером, Эйке обратился к старым дружкам по СС. На следующий же день он привел их с собой в штаб-квартиру местного комитета НСДАП и, как было сформулировано в докладной рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, устроил «мерзостный дебош».

Выглядело это действительно не лучшим образом. Эйке явился к гауляйтеру Рейнланда и потребовал, чтобы его восстановили в должности командира полка. Бюркель указал на шкаф с хранящимися документами и заявил, что права претендента на командование полком давно сданы в архив, а у него нет времени копаться в бумажках. Разъяренный Эйке схватил Бюркеля за шиворот и, затолкав его в шкаф, запер дверцу. Высказывания его можно было бы свести к предложению покопаться в старых документах, чтобы научиться быстро составлять новые. Три часа, до прихода полицейского патруля, Йозеф Бюркель просидел в запертом шкафу и, разумеется, страстной любовью к виновнику своих приключений не воспылал. Более того, оказавшись на свободе, он обвинил не в меру разошедшегося оберфюрера СС в покушении на депутата рейхстага.

Полицейские, чтобы не связываться с эсэсовскими разборками, передали связанного Эйке в психиатрическую лечебницу в соседнем городе. Психиатры определили у пациента приступ маниакально-депрессивного психоза и поместили в палату для буйных «как психически больного, представляющего общественную опасность».

Зная о связях Эйке с Гиммлером, Бюркель доложил о случившемся рейхсфюреру, потребовав принять надлежащие меры для защиты ветеранов движения, к коим он себя причислял. Генрих Гиммлер объявил в личном письме Бюркелю, что отныне Теодор Эйке в списке членов СС не значится и что, если его поместили на неопределенное время в психиатрическую лечебницу, то там ему и место.

В течение нескольких последующих недель Эйке всеми силами пытался доказать врачам, что он ни в коем случае не ставит под сомнение их профессиональный диагноз, но, если у него и был приступ, то теперь он совершенно здоров и в дальнейшем способен полностью контролировать свои поступки, а следовательно, — его можно считать отныне психически здоровым и выписать из лечебницы. Капля камень точит: один из психиатров не выдержал натиска и обратился с запросом к Гиммлеру. Рейхсфюрер СС, успев к тому времени в достаточной степени успокоить Бюркеля, решил, что такой человек, как Эйке, еще может ему пригодиться. Выпущенного из психбольницы, по-прежнему в звании оберфюрера СС, Теодора Эйке секретным приказом летом 1934 года назначают начальником первого немецкого концентрационного лагеря для политзаключенных в Дахау. И уж здесь младший сын железнодорожного мастера развернулся во всю силу и отплатил всем своим обидчикам — и прошлым и будущим.

Прежде всего он как верный последователь идей НСДАП обновил более половины личного состава охранников. Вместо одичавших от безделья и вседозволенности уголовников он поставил охранниками своих личных друзей-эсэсовцев, после чего на собственный вкус набрал молодых парней и начал их воспитывать. Как неоднократно формулировали аналогичную ситуацию исследователи, «жестокость случайных выплесков страсти, характерная для анархии, сменилась жестокостью целенаправленной и хорошо организованной, что характерно для политики сильной руки».

Мне кажется, что по простоте душевной Эйке своими методами воспитания охранников выявил нечто очень существенное, ярко характеризующее национал-социалистическую идею.

По прошествии многих лет со дня вынесения приговора на Нюрнбергском процессе в разных странах разные люди, иногда именующие себя историками, начинают гадать, что было бы с миром, если бы Третий рейх воцарился на тысячу лет на всем земном шаре. При этом перебирается масса документов, позволяющих усомниться в преступности тех или иных нацистских деятелей, и утверждается, что в случае победы характер деятельности НСДАП коренным образом изменился бы и наступил бы чуть ли не рай земной.

Практика Эйке наглядно показывает, что было бы со всем населением земного шара, если бы противники нацизма потерпели поражение в мировой войне.

Прежде всего нацисты всегда стремились установить железную дисциплину, то есть безоговорочное послушание младших по званию старшим начальникам. За любое дисциплинарное нарушение следовало наказание, желательно — ощутимое: у Теодора Эйке таким минимумом были 25 ударов палкой по спине, нанесенных провинившемуся его же товарищами в присутствии ответственного руководителя. Жесточайшая слежка друг за другом и круговая система доносов друг на друга начальству. Малейшее отклонение в мыслях от линии партии считалось более тяжелым прегрешением, чем воровство или драка: Практика Эйке убедительно показала эффективность таких мер: через пару месяцев любой мягкотелый интеллигентик становился законченной скотиной, способной ради ласкового начальственного взгляда уничтожить своих друзей и близких. Когда Генрих Гиммлер посетил Дахау и увидел систему Эйке в действии, то пришел в восторг и присвоил начальнику лагеря звание бригаденфюрера СС.

В официальной истории именно такая причинно-следственная связь считается истинной. Однако если учесть, что этот визит состоялся 30 января 1934 года, то возникают некоторые сомнения. Дело в том, что через полгода настанет «ночь длинных ножей». Для ее проведения необходима была длительная организационная работа: кто-то должен был составить списки будущих жертв, подготовить отряды убийц, разработать схемы и графики их деятельности, чтобы они не дублировали друг друга и в то же время не упустили какого-нибудь важного врага партии. Не знаю, был ли тот приезд Гиммлера в Дахау случайным, но выбрал он Теодора Эйке для такой подготовительной работы совсем не случайно. Но тогда срочное присвоение звания бригаденфюрера было не заработанной наградой, а, скорее, авансом за будущие заслуги.

Так или иначе, но Эйке очень активно включился в предложенную работу: он разработал списки и жертв, и убийц, составил из своих людей «эскадроны смерти», вымуштровал их, подготовил и проинструктировал.

К 1 июля 1934 года он заслужил благодарственный взгляд руководства: Гиммлер поручил ему лично прикончить Эрнста Рема, что он с благоговейным удовольствием садиста и выполнил. Ненавистный Рем погибал в мучениях.

После «ночи длинных ножей» возвращение Эйке на прежнее место работы было бы понижением в должности. Его назначают главным инспектором концентрационных лагерей и командиром охранных подразделений СС в звании группенфюрера СС. По совету Гиммлера он расположил свою штаб-квартиру в Берлине, но вскоре почувствовал, что ему необходима подпитка повседневным созерцанием кровавого зрелища — экзекуций и убийств. Он обращается к врачам, но их усилия не приносят облегчения. Группенфюрер СС Эйке вместе со своим штабом переезжает в концлагерь Заксенхаузен, расположенный неподалеку от Берлина. Его подчиненные разрабатывают методические указания по эффективному применению в концлагерях разнообразных методов устрашения, пыток, печей для сжигания трупов, «отстойников», где у еще живых заключенных отбираются ценные вещи, одежда, обувь и т. д., и «разбор-ников», где специальные группы обрабатывают трупы, изымая золотые зубные коронки, обручальные кольца, серьги, волосы и протезы. Печи, например, должны были соответствовать тщательно продуманному стандарту, чтобы «в одну сжигательную печь можно было вложить одновременно 4 трупа с обрубленными конечностями; чтобы время, потребное для сжигания 4 трупов, составляло 15 минут, что при круглосуточной работе всех пяти реторт давало возможность сжечь 1920 трупов в сутки». Через пару лет нацистам потребуется увеличить мощность этого адского конвейера: появятся передвижные крематории, комплексные, мультиретортные и т. д. Но начало было положено за два года до войны.

Для управлений СС, размещенных по всему рейху, штабом Теодора Эйке разрабатывается система концлагерей спецназначения: одни — для политзаключенных, другие — для уголовников, третьи — для евреев и других лиц неарийского происхождения. Это тоже было организовано задолго до войны.

Еще в 1935 году Эйке берется за реорганизацию охранных подразделений. Из разрозненных взводов, приписанных к различным концлагерям, образуется единая воинская часть, названная им «Мертвая голова». Видимо, ее структура мыслилась Эйке как подобие 10-го полка СС, некогда организованного им в Рейнланде. Иначе невозможно объяснить его постоянные хождения по инстанциям, когда он выклянчивал у начальства фонды, ресурсы, оружие, горюче-смазочные материалы и прежде всего технику, технику и технику. В середине года его войска составляют 6 моторизованных батальонов. При этом он часто блефовал, заявлял о несуществующих воинских частях, чтобы лучше оснастить имеющиеся в наличии.

К началу второй мировой войны на территории каждого крупного концлагеря располагался отдельный полк охранников. График их работы был достаточно прост: неделю в месяц какой-нибудь взвод охранял заключенных, а остальное время отдавалось занятиям по строевой и физической подготовке, изучению оружия и, разумеется, политподготовке в духе верности идеям партии нацистов. Занятия были напряженными до предела; слабых, не выдерживающих нагрузки, из полков отчисляли в другие, «неэлитные» части СС.

Любопытно, что жесточайшая дисциплина и суровость подготовки сочеталась с заботливостью руководства лагерей по отношению к молодым эсэсовцам из охраны, находившимся вдали от семьи. За этим группенфюрер СС Теодор Эйке следил особенно требовательно. Видимо, именно такой он представлял себе по детским воспоминаниям отеческую любовь.

Вся работа по налаживанию деятельности концлагерей держалась в тайне. Разумеется, многие знали об их существовании, догадывались о жизни и смерти заключенных, но официальных данных не публиковалось. Казалось бы, с началом второй мировой войны значимость этих секретов должна была снизиться, и охранять их можно было с меньшей тщательностью. Ничего подобного!

В первых же числах сентября 1939 года в глубочайшей тайне три полка СС под руководством Теодора Эйке соединились с формированиями службы безопасности (СД), возглавляемой Рейнхардом Гейдрихом, и вошли в оккупированную Польшу. Так впервые приступили к активным действиям знаменитые айнзатцкоманды, детище Вальтера Шелленберга, главы IV-го «Е» отдела СД, занимавшегося контрразведкой. Главной задачей этих подразделений было подавление любого сопротивления вермахту со стороны гражданского населения. Побочными задачами, а цо сути основными, были уничтожение евреев, коммунистов, цыган, всех недовольных «новым режимом» и, разумеется, массовый грабеж. Грабеж был поставлен во главу военной концепции: в закрытых приказах офицерскому составу предписывалось возбуждать у солдат материальную заинтересованность в войне. Любопытно, что самого Теодора Эйке больше всего интересовала не прибыль от операций, а их организационная сторона. По разработкам генерального штаба в состав одной айнзатцкоманды должны были входить в обязательном порядке 350 эсэсовцев, 150 транспортников (шоферов и механиков), 100 сотрудников гестапо, 170 — криминальной полиции, 30 — СД, человек 80 от местной полиции и около сотни технических работников. Планировалось доводить общую численность одной команды до 1500 человек, среди которых обязательно должны были быть, как минимум, 20 женщин. Инструкциям, спущенным сверху, Эйке подчинялся беспрекословно.

Военными действиями операции айнзатцкоманд назвать было трудно. Они грабили и уничтожали польских политических лидеров, ксендзов, интеллигентов и евреев. В Люблине была проведена беспримерная по цинизму и глупости акция: эсэсовцы сожгли все синагоги, пытками от раввинов добились письменных признаний, что поджог они совершили с провокационными целями, после чего оштрафовали еврейскую общину за умышленный поджог. Поскольку все делалось демонстративно, то огромное количество свидетелей невольно становились ярыми противниками нацизма. Впрочем, разнузданная жестокость всегда бессмысленна. Свобода, предоставленная дикарю, не может принести ничего другого, кроме дикости.

В Польше также впервые эсэсовцы начали реализовывать программу эвтаназии, которую Гитлер утвердил 1 сентября 1939 года указом об умерщвлении и стерилизации «неизлечимо больных». В списке, приложенном к указу, значились не только инвалиды, хронические и психические больные, но и «умственно неполноценные идейные противники возрождения Германии». Почти все пациенты польских психиатрических лечебниц были уничтожены. Интересно, вспоминал ли тогда Эйке, что сам он всего несколько лет назад считался «психически больным, представляющим общественную опасность»?

Епископ Мюнстерский граф фон Гален в своем обращении к полицай-президенту мюнстерской прокуратуры писал: «Только нравственно и психически неполноценному человеку могла прийти в голову мысль уничтожать беззащитных больных людей». О нравственной полноценности группенфюрера СС говорить не приходится — его ущербность бросается в глаза. Что же касается психического здоровья, то кроме депрессивно-маниакального синдрома с ярко выраженным садомазохистским комплексом, у него заметны и некоторые признаки раздвоения личности. Теодор Эйке постоянно разрывается между двумя своими основными психосоциальными ролями: бесстрашного до самозабвения воина и палача-изувера, издевающегося над беспомощными жертвами. Если до 1939 года это проявляется в разных условиях и может объясняться гипертрофированной мизантропией, ненавистью ко всем представителям человечества, взращенной бесчеловечным отношением к нему в детстве, то со временем эта акцентуация переходит в устойчивое мировосприятие: все окружающие делятся на опасных врагов, которых необходимо уничтожать в бою, слабых врагов, которых следует всеми доступными способами подавлять, и тайных врагов, которых нужно как можно быстрее выявить и уничтожить. Ключевым словом здесь, безусловно, является «враг». К сожалению, в характеристике личности Теодора Эйке преобладают медицинские термины, но каждый рассматриваемый объект требует соответствующих именно ему методов анализа.

Бесчинства айнзатцкоманд на территории Польши вызвали протест армейских офицеров, в рейхсканцелярию посыпались тревожные докладные от генералов. Нельзя сказать, что Эйке это грозило какими-либо бедами; в конце концов, он просто беззаветно й бездумно выполнял задачи, поставленные перед ним высшим руководством Третьего рейха. Но взаимоотношения между армией и СС обострялись, и в преддверии широких военных операций эту проблему необходимо было решить, не вызывая возмущения у «аристократических чистоплюев». Эсэсовцев, слишком сильно раздражающих армию, нужно было срочно убрать в сторону и чем-либо занять. Последовал приказ фюрера о создании моторизованной дивизии «Мертвая голова» под командованием группенфюрера СС Теодора Эйке. Давние мечты начальника концлагеря воплотились в действительность.

Из охранных концлагерных подразделении были скомплектованы артиллериискии и три мотопехотных полка, саперный, противотанковый и разведывательный батальоны и, разумеется, все службы, положенные мотодивизии по штатному расписанию. Чтобы добыть необходимое вооружение для своей дивизии, Эйке две недели бродил по кабинетам генерального штаба, потом еще две недели разъезжал по квартировавшим поблизости воинским частям и выклянчивал все подряд. Его не интересовало, какую репутацию он себе этим создает. Точно так же его не беспокоило, как к нему относятся его подчиненные.

Поскольку дивизия пополнялась неподготовленными новичками, он ввел в казармах жесточайшую дисциплину, а на учениях — беспощадную муштру и требовал безоговорочного послушания и усердия. За любое нарушение дисциплины виновника отправляли служить в концлагерь в качестве обычного охранника. Несмотря на изнурительные тренировки, спартанские условия жизни и постоянные унижения со стороны командиров, среди солдат недовольных практически не было. Возникавшие изредка возражения подавлялись в зародыше.

Непосредственно в военные действия моторизованная дивизия «Мертвая голова» вступила 10 мая 1940 года на территории Бельгии. Рядом с нею воевала 7-я танковая дивизия, возглавляемая пехотным генерал-майором Эрвином Роммелем. Для обоих дивизионных командиров эта операция была боевым крещением. Оба они заблаговременно подготовили к боям своих подчиненных, но не успели подготовиться сами, поэтому учились в ходе операции. У Эйке положение было даже хуже, чем у Роммеля: у него не было ни одного профессионального штабиста, который побеспокоился бы о планировании маршрута дивизии, о ее пропитании, снабжении бензином и т. д. Сразу же началась неразбериха с приказами, которые противоречили друг другу, последовали длительные остановки то в дорожных пробках, то из-за отсутствия горючего. Но несмотря на первые организационные и тактические ошибки, обе дивизии победно промчались по Бельгии и подошли к границам Франции.

Здесь пришлось сдавать экзамены по только что выученным предметам. Роммель их сдал блестяще, прорвав линию обороны антигитлеровских войск и выйдя на главные силы французской армии, зажатые в Дюнкеркском котле. Эйке дважды пытался взять приступом французскую линию обороны и оба раза потерпел жестокое поражение, потеряв множество солдат. Оценку его действиям дал генерал группы танковых войск Эрих Хеннер, публично назвав его за наплевательское отношение к солдатским жизням «мясником».

Вряд ли на Эйке могло подействовать оскорбление, он слышал в своей жизни и не такое. Но больше таких потерь во французской кампании у него не было. Вполне возможно, что это объясняется отсутствием сильного противника: основные силы французской и английской армий успели эвакуироваться из Дюнкерка. После подписания акта о капитуляции Франции дивизию СС «Мертвая голова» в течение года расквартировывают то под Бордо, то в Аваллоне, то в Биаррице. Только в июне, за пару недель до нападения Германии на СССР, ее по железной дороге перебрасывают в Восточную Пруссию.

Через два дня после первых немецких атак дивизия Теодора Эйке в составе группы войск «Север» форсирует Западную Двину около Двинска (Даугавпилса) и на предельной скорости прорывает оборону советских войск. Действия командующего «Мертвой головы» вызывают восторженную оценку самого Эриха фон Манштейна. Однако узнает об этой похвале генерал-полковник Эйке не в кругу своих подчиненных, а в Берлине, в госпитале. 6 июля его автомобиль, возвращающийся с передовой линии фронта на командный пункт, подорвался на тяжелой мине. Шофер погиб, адъютант был ранен в грудь, а у самого командира дивизии раздробило правую ступню. Лечился Эйке в госпитале целых три месяца, после чего отправился по привычному маршруту в кабинеты генерального штаба.

Сильно хромая, пошатываясь и тяжело опираясь на металлическую трость, он переходил от одного начальника к другому и просил немедленно отправить его на фронт. Самое забавное в этой ситуации было то, что ни нацистское руководство, ни тем более сам Эйке с описанными чешским «славянским писателем» приключениями бравого солдата Швейка знакомы не были. Может быть, поэтому никому не приходило в голову рассматривать столь активное поведение инвалида-милитариста как издевательство над военной машиной Третьего рейха. Тем более, что в штабе тогда много говорили о тяжелом положении армии на Восточном фронте, о необходимости изыскивать дополнительные людские и технические резервы, о долге перед рейхом и перед фюрером. Взгляд Эйке, который всегда с гордостью называл себя «надежным орудием партии», загорался ненавистью, и все лицо его пылало жаждой активной деятельности. Вид его был ужасен. Не случайно в то время злые языки называли его и не менее озлобленного фельдмаршала Хуго Шперле «бульдогами Гитлера», имея в виду не только их выражение лица, но и образ мыслей. Уже упоминавшаяся одутловатость у Теодора Эйке становится бросающейся в глаза. Мне кажется, необходимо отметить, что в просьбах о направлении на фронт Эйке неоднократно подчеркивал, что готов воевать в любом воинском подразделении, соответствующем его званию, а не обязательно в своей моторизованной дивизии GC «Мертвая голова». Излишней сентиментальностью он, видимо, не страдал.

Однако 21 сентября 1941 года его направляют в Россию командовать именно «Мертвой головой», которая в тот момент входила в состав корпуса фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Неподалеку от озера Ильмень советские войска яростно оборонялись от атак гитлеровцев. Полный ярости и свежих сил, Теодор Эйке бросает свою дивизию в гущу сражения и разбивает подряд три советские дивизии. Манштейн снова остался им очень доволен и направил в ставку фюрера представление о награде героя Рыцарским крестом. Правда, у героя опять проявилась старая болезнь наплевательского отношения к пушечному мясу. Из 15 тысяч солдат после боев под Ильменем в дивизии осталось только 9 тысяч, а пополнение не превысило двух с половиной тысяч. Через месяц дивизия насчитывала всего лишь 6 тысяч человек, да и те были утомлены до предела, а техника без ремонта отказывала все чаще.

Положение других частей вермахта на этом участке фронта было немногим лучше, но там командование заботилось о своих солдатах, Эйке же и в голову не приходило дать своим подчиненным какое-то послабление. Правда, нужно отдать ему должное, к себе самому он относился также беспощадно, разделяя со своими солдатами все тяготы фронтовой жизни. Для него было совершенно нормальным спать в мокрой одежде на снегу, есть вместе с солдатами, бросаться в рукопашную схватку с противником.

Эриха фон Манштейна Гитлер перебросил в Крым с задачей взять Керчь и Севастополь. На северном же направлении под городом Демянском дивизия СС «Мертвая голова» попала в окружение вместе с еще пятью дивизиями корпуса, которым командовал шестидесятилетний генерал-полковник граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельдт. Граф терпеть не мог нацистов вообще, и эсэсовцев в частности, поэтому, пользуясь случаем, он давал отдохнуть своим солдатам, посылая дивизию СС на самые опасные участки.

«Мертвая голова» с честью выполняла поставленные перед ней задачи. Так, она ценой неимоверных усилий и ужасающих жертв разгромила 7-ю гвардейскую дивизию Красной Армии, образовав узкий коридор между немецкими окруженцами и подошедшей армией фельдмаршала Георга фон Кюхлера. Эйке бросился в ставку, умоляя дать ему подкрепление. Гиммлер клятвенно пообещал прислать пополнение. Эйке, гордый полученным обещанием, вернулся в дивизию и прождал неделю. За это время от дивизии осталось около 10 тысяч человек, причем треть состава была абсолютно недееспособна. А граф фон Брокдорф-Алефельдт продолжал подставлять оставшихся в живых эсэсовцев под советские пули и снаряды. Теодор Эйке прорвался в ставку Гитлера «Вольфсшанце» («Волчье логово») и пожаловался самому фюреру на сложившуюся обстановку. Гитлер «вошел в его положение» и клятвенно пообещал отвести дивизию «Мертвая голова» во Францию, «если обстановка на фронте южнее озера Ильмень останется стабильной». Даже такое невыполнимое условие удовлетворило Эйке, и вновь он ушел гордый собой и своим руководством. Разумеется, никуда уже его дивизию никто не отводил. Сражения были настолько тяжелыми, а сил у гитлеровцев — настолько мало, что ни о каком отдыхе целого воинского подразделения не могло быть и речи. Вместо этого на отдых отправили специальным приказом самого Теодора Эйке. Военная доктрина Германии традиционно требовала любой ценой сохранять обученных офицеров, поскольку рядовых солдат и набрать, и обучить всегда легче. Через два месяца численность его дивизии не превышала трех тысяч человек.

Поздней осенью 1942 года в боях за французский город Виши «Мертвая голова» создавалась практически заново. Дивизию формировали как панцергренадерскую, хотя, учитывая внушительную величину входящего в ее состав танкового батальона, ее следовало бы назвать просто танковой.

В начале 1943 года ’’Мертвая голова» оказалась на Украине, вновь в соединении с танковым корпусом Эриха фон Манштейна. Накануне победоносного штурма немцами города Харьков Теодор Эйке, пытаясь наладить связь со своим танковым полком, поднялся на легком разведывательном самолете. Не разобравшись в ситуации, он приказал летчику сесть возле группы танков, остановившихся на окраине деревни. Самолет стал заходить на посадку непосредственно над замаскированными советскими войсками. Шквальный огонь из пулеметов и винтовок изрешетил и самолет, и летчика, и генерала СС Теодора Эйке. Гитлер в честь погибшего героя присвоил его имя одному из полков дивизии СС «Мертвая голова».

Анализировать социопсихологические особенности личности человека, всю жизнь страдавшего психопатологией, дело неблагодарное, а для нас и не обязательное. Нас интересует его тип в аспекте ролевых сценариев, характерных для тех или иных военачальников. Но и в этом случае нас ожидают существенные трудности.

С одной стороны, бросается в глаза безудержная энергия, активность Теодора Эйке в его столкновениях с противником. Особенно с противником беззащитным. Это не только издевательства над подчиненными и заключенными концлагерей. Может быть, прежде всего это случай с Эрнстом Ремом. Уничтожить политического врага своих начальников можно было и с меньшим садизмом. Характерно, что никаких личных отношений, провоцирующих особенную жестокость по отношению к жертвам, у Эйке не было ни с Ремом, ни с другими заключенными. Думаю, что и в отношениях с подчиненными его не обуревала безудержная ненависть. Очевидно, что личность жертвы вообще не имела для него значения. Он всего лишь выполнял приказ, хотя и излишне усердно. Но проявляемое им усердие формально соответствовало приказу, не нарушало его. Аналогично его отношение ко всевозможным инструкциям, графикам и обещаниям начальства. Такое поведение характерно для типа «Wachmann» («постовой»).

С другой стороны, в случае с Йозефом Бюркелем или с манерой Эйке выклянчивать технику и средства для дивизии в штабных комитетах, а также в спорах с Гиммлером и Гитлером по поводу пополнения личного состава наличествует прямое нарушение партийной дисциплины и неписаных законов управленческого аппарата, что более характерно для рассмотренных нами типов «Kopfabschneider» или «Pionier». Однако противоречие снимается, если учесть, что Бюркеля Теодор Эйке своим начальником никогда не считал, а о неписаных законах, скорее всего, даже не догадывался. Но главное — у Эйке было свое собственное представление о воле командования. Очевидно, еще в раннем детстве он привык догадываться о желаниях сурового отца, с которым редко встречался, и это стало привычкой на всю жизнь.

Таким образом, первый рассмотренный нами военачальник периода расцвета Третьего рейха обергруппенфюрер и генерал ваф-фен СС Теодор Эйке, без сомнения, относится к типу «Wachmann» («постовой»), то есть к одному из типов, которые, по нашему предположению, должны были появиться в этот период. Что же происходило в это время в люфтваффе?

Альберт Кессельринг

После рейхсмаршала Германа Геринга это был, безусловно, самый знаменитый руководитель люфтваффе, но его известность мало у кого ассоциировалась непосредственно с авиацией. Начиная с 1941 года все заговорщики, намеревавшиеся убить Адольфа Гитлера и установить военное правительство, способное мирным путем договориться с западными странами, рассчитывали на активную помощь этого человека. Однако ни во времена процветания Третьего рейха, ни после его поражения он никогда ни одним словом не отзывался о Гитлере критически или хотя бы с пренебрежением.

Родился Альберт Кессельринг (Kesselring) 20 ноября 1885 года в баварском местечке Марктштефте.

В 1904 году он вступил в кайзеровскую армию. После окончания двухмесячных курсов его направили в артиллерийские войска, где он впервые столкнулся с авиацией. Контакт, правда, скорее следовало бы считать косвенным, а не прямым: 20-летний Альберт должен был следить за полетами аэростатов с наблюдателями. Но в этом деле он настолько преуспел, что после двух лет первой мировой войны его пригласили сначала в штаб полка, а потом и в генеральный штаб. Там он остался и после войны. Все дальнейшие политические перипетии в стране проходили как бы мимо него: всеми уважаемый штабист аккуратно получал очередные звания то от кайзеровского генералитета, то от правительства Веймарской республики, то от верхушки вермахта. Главнокомандующий Вернер фон Бломберг, усиливая руководство люфтваффе, перевел генерала Альберта Кессельринга в штаб ВВС.

Вскоре после авиационной катастрофы, в которой погиб генерал Вальтер Вефер, рейхсмаршал Герман Геринг напрямую столкнулся с интригами Мильха и, не раздумывая, принялся всеми силами бороться за свою значимость. Эти два соперника мало чем отличались друг от друга. Оба старались захватить власть, оба заискивали перед фюрером, оба заполняли руководящие посты своими людьми. В 1936 году начальником генерального штаба люфтваффе Геринг назначает Альберта Кессельринга.

Трудно сказать, насколько Кессельринг был «своим человеком» для Геринга, но то, что он совершенно не был готов к борьбе против Мильха, сомнений не вызывает. Несколько незначительных штабных «подставок», организованных мастером дворцовых интриг по отношению даже не к дилетанту, а к принципиальному противнику козней и подсиживания, убедили бывшего наблюдателя за аэростатами, что в штабе люфтваффе ему не ужиться. И Кессельринг, не долго думая, направляет рейхсмаршалу рапорт с просьбой об отставке. Но Герингу «свои люди» очень нужны. Понимая, что генерала надо срочно удалить подальше от их общего врага Эрхарда Мильха, он присваивает Кессельрингу звание генерал-полковника и назначает командующим 3-м округом ВВС. Почти год Альберт Кессельринг прослужил на периферии, а за полгода до нападения на Польшу ему поручается руководство 1-м воздушным флотом.

Главной задачей, стоявшей в этот период перед люфтваффе, было освоить тактические приемы использования истребителей и легких бомбардировщиков. Промышленность Третьего рейха так и не перешла к массовому производству тяжелых самолетов, на чем так упорно настаивал Вефер, поэтому в будущих военных действиях планировали полагаться на авиацию легкую и стремительную. Кессельринг блестяще справился с поставленной задачей. Он разработал для имеющихся самолетов технику нападения на бреющем полете на колонны, находящиеся на марше. Это пригодилось ему при наступлении в Польше, а затем на Скандинавском полуострове и особенно — в Испании.

Кессельринг сознательно отмежевывается от любых политических течений и событий. Он считает себя солдатом Германии, который обязан только исполнять приказы, а не обсуждать и не оценивать их. Через несколько лет он будет столь же жестко придерживаться этой позиции при обсуждении своей судьбы на Нюрнбергском процессе. «Вы должны верить мне как старому солдату», — гордо повторяет он судьям и неожиданно осознает, что презираемые им штабные «подставки» — просто детские забавы по сравнению с использованием «честных солдат» в политических целях. Как оказалось, насильственное включение в политику незапятнанных интригами воинов вовсе не требует их сознательного выбора. Властям достаточно методично внушать армии и ее руководству, что они «надежное оружие нации», культивировать идею беспрекословного подчинения и уничтожать любые проявления неповиновения. Система, проверенная многовековой практикой тоталитарных государств, действовала и в Германии. Казалось бы, генералы оказывались в безвыходном положении: исполнение бесчеловечного приказа автоматически делало любого «честного солдата» соучастником преступления. Хотя однажды Кессельринг все же попытался выйти из этого тупика — подал рапорт об отставке. Такой выход был. В конце концов, пуля в висок — европейский вариант харакири — тоже не считалась в офицерском кодексе чести чем-то немыслимым. Но генералы вермахта, демонстративно отмежевывающиеся: от политики, оценивали свои действия только по армейским стандартам: профессиональное исполнение приказа. Моральную оценку, как и политическую, они считали ненужным довеском, который только мешает работе. Для Кессельринга было потрясением узнать, что его использовали как «надежное оружие» в самом прямом, не фигуральном смысле. Оружие, которое без страха, сомнений и размышлений выполняет любую волю командования.

14 мая 1940 года в 12.35 Голландия подписывает акт о капитуляции, а через час Кессельринг по приказу фельдмаршала Йодля направляет бомбардировщики люфтваффе бомбить центр уже сдавшегося Роттердама якобы для достижения тактических военных успехов. Боевого «честного солдата» использовали как палача для устрашения голландцев и населения соседних стран.

Поздней весной 1940 года театр военных действий перемещается к границам Франции, Бельгии и Югославии. Кессельринга переводят туда, чтобы он возглавил 2-й воздушный флот, принимавший участие во французской кампании. Одной из важнейших операций считалось блокирование отступающих войск союзников в порту Дюнкерка. На суше с обороняющимися англичанами, французами и бельгийцами вели бои войска генерал-полковников Герда фон Рундштедта и Вильгельма фон Лееба, с моря эвакуационные суда противника торпедировали субмарины адмирала Карла Деница, а с воздуха должны были атаковать самолеты генерал-полковника Альберта Кессельринга. Большинство историков склоняются к мысли, что Адольф Гитлер надеялся на улучшение отношений с Англией, и поэтому приложил немало усилий к тому, чтобы помешать своим войскам уничтожить войска противника. Так, по его приказу были остановлены танковые группы генералов Пауля фон Клейста и Германа Гота, которым поручалась основная роль в поражении воинских частей союзников. Другие историки полагают, что Гитлер хотел сберечь танки для более серьезных операций, намеченных на ближайшее будущее, а живую силу противника должна была уничтожить авиация. Но самолеты почти не участвовали в операции, по официальным донесениям — из-за плохой погоды. Сам Кессельринг на Нюрнбергском процессе заявил, что два дня они вообще не летали, потому что шел дождь. Хотя в мемуарах Рундштедта при описании этих событий упоминается о жаре, духоте, безветрии, но только не о затяжных дождях. Возможно, авиацию Гитлер придержал так же, как и танковые группы.

К 27 мая стало ясно, что Англия не ищет контактов с нацистскими политиками. Германские войска были брошены на Дюнкерк. В результате стремительной атаки порт был взят, бельгийцы и французы сдались в плен, хотя английские суда успели эвакуировать почти всех своих солдат. 19 июля 1940 года за эту победу Гитлер присвоил Кессельрингу звание генерал-фельдмаршала.

Воодушевленный таким поощрением, Альберт Кессельринг пытается поделиться своими замыслами с фюрером.

— Воздушная битва над Дюнкерком показала, что после победы над Польшей, Чехословакией, Голландией, Францией и Бельгией соотношение сил в воздухе сложилось в пользу Германии. Немецкие самолеты современнее, мощнее и маневреннее английских, — разглагольствовал он перед Гитлером, слушавшим эту речь с огромным удовольствием. — Мы сбили 302 самолета противника. Мы полностью парализовали деятельность английской авиации. Наших самолетов сбито около сотни, но 57 из них сбила противовоздушная оборона, которую могли бы подавить наши истребители, если бы они участвовали в этой битве. Силы люфтваффе в настоящий момент превосходят по мощности английские ВВС в шесть раз.

Гитлер напряженно молчал.

— Если мы бросим сейчас наши силы на побережье Великобритании, то при поддержке авиации сумеем одержать победу. Другого такого случая может не представиться. Если война с Англией вообще может закончиться, то только благодаря вторжению, — продолжал Кессельринг.

— Я обдумаю ваше предложение, генерал-фельдмаршал, — сказал после долгого молчания Гитлер.

Считается, что идея Кессельринга провалилась из-за дефицита тяжелых четырехмоторных самолетов, в чем был виновен лично генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх. И, разумеется, это мнение довольно обоснованно. Об этом мы уже говорили в разделе о Вефере. Но думаю, что сдержанное отношение Адольфа Гитлера к идее вторжения на территорию Великобритании вряд ли определялось заполненностью ангаров. В его силах было не только довооружить, но и перевооружить люфтваффе заново. Однако, несмотря на многочисленные провалы рейхсмаршала Геринга как в тактических операциях, так и в общих вопросах развития германской авиации, ни разу фюрер не отстранил его от высшего руководства. Видимо, в иерархии ценностей Адольфа Гитлера победа над Великобританией не занимала главного места. Может быть, поэтому он согласился с требованием Геринга сделать «оперативную паузу между французским и английским походами».

Эту паузу Кессельринг выдержал. Тем более, что длилась она недолго. Все попытки Гитлера заключить перемирие с Великобританией провалились, и на 1 августа 1940 года было намечено начало операции «Seeloewe» («Морской лев»). Планировалась высадка десанта на Британские острова. По подсчетам штабистов, для этого могло потребоваться до 40 дивизий. Отпустить в тот момент такую армию с материка, да еще не имея подавляющего преимущества на море? Гитлер на такой риск пойти не осмеливался. Поэтому (или из-за того же скрытого нежелания воевать с Англией) операция постоянно откладывалась, сроки переносились, предлагались альтернативные варианты, одним из которых была массированная бомбардировка важнейших объектов противника силами люфтваффе. 12 августа оперативная пауза закончилась, и началась операция «Adlerangriffe» («Орлиная атака»).

Проводить операцию должны были силы трех группировок: 2-й воздушный флот под командованием Альберта Кессельринга базировался на северо-востоке Франции, 3-й воздушный флот (командующий Хуго Шперле) — на северо-западе Франции, и 5-й (командующий Генрих Штумпф) — на территории Норвегии. Усиленные бомбардировки должны были уничтожить английскую авиацию, разрушить транспортные узлы, парализовать работу промышленных предприятий и терроризировать население, вынуждая Великобританию капитулировать. В небо одновременно могли подняться около 3 тысяч немецких самолетов, причем каждый второй был бомбардировщиком. Им противостояли 620 английских истребителей и система противовоздушной обороны с 80 радиолокаторами. Целый месяц, делая по тысяче вылетов в день, немцы бомбили прежде всего английские аэродромы и авиазаводы. Англичане упорно сопротивлялись. Уступая в количестве самолетов, британские ВВС брали качеством. Их истребители были маневреннее, бортовое вооружение мощнее и скорострельнее. Люфтваффе несли серьезные потери, а о капитуляции никто и не заговаривал. 6 сентября Гитлер приказал перенести удары с аэродромов на британские города. Кессельринг возмущенно убеждал продолжать уничтожение прежде всего техники противника, его не послушали. Начались бомбардировки Лондона, Бирмингема, Плимута, Ливерпуля и Бристоля. В ночь на 15 ноября был стерт с лица земли город Ковентри.

Разумеется, прав был Кессельринг. Если бы продолжались бомбардировки аэродромов, в скором времени англичанам нечем было бы защищать города. Теперь же британская авиация смогла вздохнуть чуть свободнее и, собравшись с силами, достойно встречать противника контрударами. Только за 1940 год на Англию было сброшено около 37 тысяч тонн бомб. При этом люфтваффе потеряли около полутора тысяч самолетов. В начале 1941 года стало ясно, что о высадке десанта мечтать не приходится; бомбардировки продолжались, но теперь они велись скорее по привычке, чем с определенной целью. Наступления уже не предполагалось, об обороне тоже не было речи, операция «Adlerangriffe» продолжалась до декабря 1941 года только для того, чтобы сохранить достигнутое положение.

Полностью разочаровавшись в возможностях люфтваффе, Кессельринг уходит из авиации, и его назначают командовать германскими войсками Юго-Запада (Средиземноморье — Италия). Положение здесь было значительно менее напряженным, чем под Сталинградом, но далеко не безоблачным. Кессельринг сумел сойтись с верхушкой итальянских властей, банкирами, промышленниками, аристократами. Однако ему никак не удавалось наладить мирное сосуществование с многочисленными военизированными формированиями партизан разного толка. Кого тут только не было! Отряды коммунистов, анархистов, фашистов, просто бандитов, и все они постоянно устраивали террористические акты, выясняли отношения друг с другом и с местными властями.

16 декабря 1942 года за подписью Кейтеля вышел приказ, о котором очень много говорилось впоследствии на Нюрнбергском процессе. В этом приказе говорилось, что борьба с партизанами «не имеет ничего общего с честью солдата и с принципами Женевской конвенции. Если борьба против партизан на Востоке так же, как и на Балканах, не будет вестись самыми жестокими средствами, то мы скоро придем к такому положению, что имеющихся у нас войск будет недостаточно для осуществления контроля над этой территорией. Поэтому использование всех средств без всякого ограничения, даже против женщин и детей, поскольку эти средства обеспечивают нам успех, не только оправдывается, но даже является долгом войск. Всякое снисхождение по отношению к партизанам является преступлением против германского народа». Аналогичные приказы уже выходили по поводу борьбы с пленными комиссарами и террористами. Высший офицерский состав вермахта в очередной раз возмутился тем, что армейцев заставляют заниматься «жандармской работой», и занялся своими повседневными делами. Фельдмаршалам было сложнее, в их обязанности входило напоминать о директивах сверху. Чем они и занимались — без восторга, но и без особых протестов.

17 июня 1944 года в очередной раз Кессельринг издает приказ, в котором прямо говорится: «Борьба против партизан должна проводиться всеми доступными нам средствами и с крайней жестокостью. Я буду защищать любого командира, который перейдет границы нашей обычной сдержанности, выбирая жестокие методы в отношении партизан. В данном случае оправдывает себя старый принцип: лучше ошибиться в выборе методов, выполняя приказ, чем уклониться от его выполнения или не суметь его выполнить».

На следующий же день в схватке с партизанами неподалеку от деревни Чивителло погибли 2 немецких солдата. Жители, опасаясь репрессий, убежали в горы. Эсэсовцы дивизии СС «Герман Геринг», входившей в состав расположенного там 76-го корпуса генерала Герра, решили не торопиться. Дождавшись возвращения жителей деревушки, они окружили ее и, в соответствии с приказом генерал-фельдмаршала Кессельринга, сожгли, расстреляв при этом 212 мужчин, женщин и детей. Еще через 9 дней после выхода приказа возле итальянского местечка Ареццо партизанами был захвачен полковник транспортной службы барон фон Кобленц. Все мужское население близлежащих деревень (560 человек) было арестовано в качестве заложников.

Обычно при докладах о так называемых «экзекуциях» Кессельрингу говорили, что в заложники, якобы, брали заключенных, уже осужденных и приговоренных к смертной казни по другим поводам, а поэтому и расстреливать их можно было не упрекая себя в излишней жестокости. Соотносил ли Кессельринг количество фактически расстрелянных с мыслимо возможным числом осужденных на смерть — неизвестно. Вполне возможно, что он просто не хотел об этом думать. Тем более что военная обстановка и не оставляла для этого свободного времени.

В результате затяжных боев с американцами в 1944 году Рим переходил из рук в руки. Победы Кессельринга в сражениях под Салерно и Кассино могли бы принести славу любому полководцу, а проведенное им отступление из Сицилии, при котором без потерь отошли на безопасные позиции практически все его войска, можно было бы изучать как образец стратегического мастерства. Но нас интересуют другие качества военачальника Альберта Кессельринга.

23 октября 1944 года во время автомобильной аварии он получает тяжелое ранение, попадает на операционный стол и после сложнейшей нейрохирургической операции намеревается вернуться на свое место в Италии, но Гитлер 8 марта 1945 года посылает его командовать западной группой войск. «Вина» генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта, вместо которого назначался Кессельринг, заключалась в том, что войска союзников форсировали Рейн и сохранили в целости железнодорожный мост возле городка Ремаген. Брошенные туда силы люфтваффе не сумели уничтожить переправу, захваченную противником. Ситуация там была безнадежной, и 15 мая 1945 года в баварском городке Берхтесгаден, всего лишь в километре от пустого личного шале Гитлера «Бергхоф» главнокомандующий германскими войсками Запада генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг сдался в плен американцам. В Нюрнбергском процессе он участвовал только в качестве свидетеля.

В качестве обвиняемого Кессельринг предстал перед британским военным трибуналом в мае 1947 года по обвинению в уничтожении 335 итальянских граждан в ответ на нападение итальянских партизан на немецкое подразделение. Его приговорили к смертной казни, однако уже через 4 месяца казнь заменили на пожизненное заключение. Через 6 лет у Кессельринга обнаружили рак горла и 23 октября 1952 года его освободили его из заключения. Умер он 16 июля 1960 года в Бад-Наугейме от сердечного приступа. До последних дней он писал мемуары, возглавлял крайне правую националистическую организацию ветеранов, программу которой трудно было отличить от нацистской.

Вообще надежды бывших заговорщиков и мятежников на поддержку Кессельринга трудно объяснить. Всю жизнь он был «беспартийным нацистом». За время службы он не нарушил ни одного приказа, свято верил в провидческие способности фюрера. Как можно было рассчитывать, что этот человек не только не отшатнется в ужасе от «предателей нации», но и возглавит новое правительство, Третий рейх?

Трудно предположить, что эти качества Кессельринга оставались тайными, например, для его близкого сотрудника военного коменданта Северной Италии генерал-полковника оберстгруппенфюрера СС Карла Вольфа. Слишком уж очевидными были действия предполагаемого, а вернее мнимого главы антигитлеровского заговора. И все же именно Кессельринга называли эсэсовцы на переговорах с американцами возможным «спасителем нации». На него ставили. Хотя вполне возможно, что его «выставляли» в качестве официального правителя, за спиной которого намеревались находиться совсем другие люди. Кто? Это вопрос для другого анализа.

Меня же больше сейчас интересует, к какому типу военачальников относился Альберт Кессельринг, командовавший разными родами войск во второй период существования Третьего рейха. Впрочем, учитывая всю его биографию и особенно отношение к приказам сверху, определить это не трудно: Альберта Кессельринга можно считать образцовым представителем типа «Kurier» («посланник»), наличие которого нужно было ожидать в высшем составе вермахта во втором периоде существования Третьего рейха.

Вильгельм Кейтель

После изгнания фельдмаршалов Вернера фон Бломберга и Вернера фон Фрича из нацистского руководства им на смену пришли Вильгельм Кейтель и Вальтер фон Браухич. Мне кажется, что случайным можно назвать только способ, каким удалили из штаба строптивых военачальников, но само их изгнание было закономерным. Изменение политической ситуации требовало изменения политической линии, а это в свою очередь диктовало необходимость производить смену состава.

Повторяю, дело было не во вкусе, воле или личном желании Гитлера. Ни о какой его особой проницательности или умении разбираться в людях не может быть и речи. Все сомнения по поводу отсутствия организаторских способностей у Гитлера снимаются при упоминании одного имени: Герман Геринг. Вот человек, которого фюрер выбрал по собственному вкусу, — человек, который стал злым гением Третьего рейха. Ему поручалось решать важнейшие государственные задачи, и чем важнее было задание, тем вернее он его проваливал. Так было с люфтваффе, с кригсмарине, с четырехлетним планом развития страны — так было всегда. Его ненавидели и презирали все, кто сталкивался с ним по политическим, военным, экономическим или промышленным вопросам. Он был способен только на мелкие услуги, которыми и окружал своего давнего друга Адольфа Гитлера. Мелочный, завистливый, тщеславный интриган постоянно искал козла отпущения, на которого можно было бы свалить вину за дело, заваленное им самим. И этого человека, избранника по вкусу и личной привязанности, фюрер Третьего рейха провозгласил своим преемником, хотя цену ему знал давно! Во всяком случае, в 1933 году, когда рассматривалась кандидатура «верного Германа» на пост главнокомандующего вермахтом, оценка Гитлера была достаточно жесткой: «Геринг слишком ленив».

Поэтому в 1938 году военного министра Вернера фон Бломберга заменил не рейхсминистр люфтваффе Герман Геринг, а командующий вооруженными силами Вильгельм Кейтель, место же главнокомандующего сухопутными войсками занял генерал Вальтер фон Браухич. Если бы и в этом случае Гитлер принимал решения, полагаясь на свой вкус и личные симпатии, на месте любого из названных начальников мог оказаться его давний друг. Но наступал решающий момент. Время удовлетворения симпатий миновало. В свои права вступала закономерность. Для этого периода нужны были послушные исполнители, что в системе типологии П. Эмерсона соответствует типу военачальника «Kurier» («посланник»). Для такой роли в равной степени подходили оба — и фон Браухич, и Кейтель. Они вполне могли поменяться местами друг с другом, и от этого ничего бы не изменилось. Рассматривая одного, мы практически анализируем и другого.

Вильгельм Бодуин Иоганн Кейтель (Keitel) родился 22 сентября 1882 года в семье брауншвейгского фермера, владельца поместья Хельмшероде. Многие поколения Кейтелей дали Германии почтенных землевладельцев, земледельцев и воинов. Когда их владения (недвижимость) в силу исторических событий уменьшались, Кейтели становились земледельцами, а когда и земля уже не могла прокормить разоряющихся фермеров, Кейтели шли в армию. Так случилось и с юным Вильгельмом. Довольно рано его мать умерла, отец женился вторично, и семья настолько разрослась, что Кейтель-старший решил по давней традиции отдать послушного старшего сына в армию.

В 1901 году Вильгельм в качестве фанен-юнкера вступил в 46-й полк полевой артиллерии в Вольфенбюттеле, в котором когда-то служил его отец. Уже через год он, как все отпрыски аристократических династий, получает звание младшего лейтенанта. В 1906 году он поступает на курсы инструкторов в артиллерийском училище города Ютербог, а еще через два года лейтенант Кейтель становится полковым адъютантом.

Как и положено представителю древнего славного рода, в 27 лет Вильгельм Кейтель женился. Его женой стала дочь ганноверского пивовара и помещика Лиза Фонтен, умная и хорошенькая девушка. Семья их была дружной, счастливой и многодетной. У них было три сына, которые впоследствии пошли по стопам отца и стали военными, а также три дочери, правда, одна умерла в раннем возрасте.

В первую мировую он начинает воевать в звании капитана. С окружающими он вел себя энергично, но покладисто, эрудицией не блистал, чинопочитанием не давил и вообще прекрасно ладил со всеми. Кроме того, в офицерском кругу Кейтель всегда был «своим»: любил хорошо поесть и выпить, знал в совершенстве охоту, верховую езду и другие аристократические развлечения.

Летом 1914 года его полк отправляют воевать в Бельгию и Францию. После серьезного ранения в предплечье Кейтель около трех месяцев лечится и, не успев до конца выздороветь, возвращается в 46-й артиллерийский полк, где получает под свое командование батарею. Конец войны он застает в должности начальника штаба морского корпуса во Фландрии.

Версальский мир не стал для него такой трагедией, как для тысяч других более активных, но менее грамотных военных. С 1920 по 1923 год он преподавал в Ганноверской кавалерийской школе, затем поступает работать в полевой штаб 6-го артиллерийского полка. А в 1925 году его переводят в организационный отдел военного ведомства. Не было никаких выдающихся заслуг, которые могли бы стать причиной этого перевода поближе к главной штабной кормушке. Просто встретил майор Кейтель своего довоенного друга и однокашника полковника фон Бусше-Иппенбурга, который в этот момент возглавлял управление кадров, и стал заниматься формированием резервных сил.

Исполнительный и надежный, Кейтель отслужил два года в генеральном штабе, а затем по предложению начальствующих друзей вернулся в Мюнстер уже в качестве командира 2-го батальона 6-го артиллерийского полка. Получив необходимый опыт руководящей работы, в феврале 1929 года в звании полковника он возвращается в генеральный штаб, теперь в качестве главы организационного отдела, и принимает участие в секретной деятельности, направленной на трехкратное увеличение численности армии на случай войны. Именно для выполнения этой задачи Кейтель несколько раз командируется в СССР, где планируется осуществлять тайную подготовку офицеров для немецких войск.

В этот период продвижение Кейтеля по службе идет медленно, «традиционно», без каких бы то ни было всплесков или провалов. Высокий, крупный, с резко выделяющимися чертами лица, он, казалось бы, мог служить эталоном непобедимого и несгибаемого прусского духа. Однако расстройство нервной системы неоднократно подводило его с давних пор. Отсутствие особых дарований он пытался заменить трудолюбием, и зачастую это ему удавалось. Иногда он работал до изнеможения и много курил. Расплачиваться приходилось здоровьем. Начало 1933 года он встретил в одной из горных клиник Чехословакии, где проходил курс реабилитации после перенесенного сердечного приступа, осложненного пневмонией. Именно тогда о нем вспомнил новый военный министр и старинный его приятель Вернер фон Бломберг. Он предложил Кейтелю работу в генеральном штабе и тот, не задумываясь, согласился.

В один из первых дней по прибытии в Берлин состоялась его аудиенция у Гитлера. Кейтель проникся искренним благоговением к фюреру и боготворил его до последнего дня. Даже в среде германского командования Кейтель слыл ярым нацистом. Всей своей службой он доказал не только лояльность, но и покорность Гитлеру. Активно способствовала этому и платоническая влюбленность в фюрера его жены Лизы.

Через год Кейтелю присваивается звание генерал-майора. Вскоре после смерти отца он получает в наследство имение Хельмшероде и подает прошение об отставке, чтобы реализовать свою давнюю мечту: жить спокойно в своем имении, наслаждаясь природой и покоем. Однако эта идея не нравится его другу фельдмаршалу Фричу, который предпринимает необходимые действия — и вскоре генерал Виктор фон Шведлер предлагает Кейтелю на выбор командование любой дивизией. Даже для мечтательного помещика, которым Кейтель, разумеется, никогда не был, предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться. Будущий фельдмаршал отзывает прошение об отставке и выбирает 22-го пехотную дивизию, дислоцировавшуюся под Бременом. На следующий год ему предлагают пост руководителя одного из подразделений военного министерства. И вновь Кейтель соглашается, получая при этом звание генерал-лейтенанта, а затем чуть позже — генерала артиллерии.

Новая должность Кейтеля включала руководство отделом стратегического планирования, отделом военного командования и отделом национальной обороны, а также руководство военной разведкой и выполнением административных функций министерства. Все это время Кейтель работает под началом фельдмаршала Бломберга и при активной поддержке фельдмаршала Фрича. Все устраивается благополучно — и положение на службе, и семейная жизнь. Бломберг настолько в восторге от своего подчиненного, что полностью поддерживает обручение своей дочери Доротеи с сыном Кейтеля Карлом Хайнцем.

И в этот момент судьба устраивает Кейтелю экзамен на честь и верность рыцарским традициям. Генерал артиллерии позорно проваливает его. Когда в его руки попадают компрометирующие Бломберга материалы, он не уничтожает их, не прячет, а передает Герману Герингу, прекрасно понимая, чем это может закончиться для его начальника и будущего родственника. Уходя в отставку, Бломберг долго обсуждал с Гитлером кандидатуру человека, способного занять пост военного министра. Гитлер поинтересовался, кто был заместителем Бломберга. Тот ответил:

— Генерал артиллерии Кейтель, но его использовать нельзя ни в коем случае! Он способен командовать только моей канцелярией.

— Вот такой человек мне и нужен! — обрадовался Гитлер и подписал назначение Кейтеля.

Стоит отметить эту непроизвольную радость фюрера. Для нашего исследования она очень знаменательна. Подсознательно он искал послушного генерала, который будет без возражений выполнять любые его приказы.

Новый главнокомандующий всего вермахта провел реорганизацию генерального штаба, распределив работу между четырьмя отделами: оперативным штабом, абвером (разведка и контрразведка), управлением вооруженных сил и экономическим управлением. Главой оперативного штаба стал Макс фон Фибан, которого позднее сменил Альфред Йодль. Абвером бессменно до 1944 года руководил адмирал Фридрих Вильгельм Канарис. С этим персонажем чуть позже нам предстоит познакомиться поближе.

Хотя практически с самого начала работы в руководстве вермахта Кейтеля сопровождала обидная кличка «Лакейтель», он не был абсолютно беспомощной марионеткой в руках руководства. Во-первых, и это бросается в глаза, он никому не подчинялся, кроме самого Гитлера, перед которым искренне преклонялся. А во-вторых, даже с ним, правда, крайне редко, он осмеливался спорить и настаивать на своем видении обсуждаемой проблемы. Так, например, несмотря на явную симпатию Гитлера к пронацистски настроенному генералу Вальтеру фон Рейхенау, Кейтель сумел добиться своего: на пост главнокомандующего сухопутными войсками был назначен его ставленник — фон Браухич. Правда, это было первой и, по сути, единственной его победой в борьбе за свое мнение.

В октябре 1939 года, в период подготовки кампании против Франции, Кейтель оказался между двух огней. С одной стороны, аргументы генералитета против этой военной операции были слишком убедительны, чтобы отмахнуться от них, а с другой стороны, Гитлер требовал конкретной разработки военного плана. Вопрос о возможности и целесообразности самой кампании для фюрера был решен окончательно и обсуждению не подлежал. Кейтель попытался при личной встрече сообщить Гитлеру о мнении генералов и обосновать их правоту. В ответ последовала истерическая лавина оскорблений и проклятий. Ошеломленный Кейтель заявил, что готов уйти в отставку. Гитлер мгновенно утихомирился, начал успокаивать своего подчиненного, но мнения по поводу войны с Францией не изменил. Случись такое в шахматной партии, комментаторы охарактеризовали бы сложившееся положение как ничейное, но стесненное для Кейтеля и с большим позиционным преимуществом для Гитлера. Впоследствии это преимущество фюрер использовал постоянно и эффективно.

Но не нужно забывать, что его авантюрным идеям сопутствовала необъяснимая удачливость. Неудачный протест Кейтеля против французской кампании Гитлером никогда не упоминался, но и не забывался. На Нюрнбергском процессе Кейтель неоднократно повторял, что Гитлер не был дилетантом в стратегии, внимательно изучал труды великих полководцев и ему не требовались подсказки окружавших его генералов. Кейтель буквально уверовал в военный гений Гитлера. Отчасти это объясняет его смирение и нежелание спорить с гением, чье мышление непостижимо для обыкновенных грамотных военачальников. Стратегии противопоставлялась харизма.

Но иногда Кейтеля все же обуревали сомнения в непогрешимости его кумира. История, например, повторилась перед началом войны с Советским Союзом. На этот раз свое мнение Кейтель изложил в пространном меморандуме. Гитлер вызвал его к себе и устроил форменный разнос, но отлучение-отставку на этот раз просто запретил в категорической форме: «Кейтель не уйдет со своего поста до тех пор, пока фюрер в нем нуждается!» Такая стесненность позиции в любой партии называется полным проигрышем. Больше Кейтель никогда не возражал Гитлеру, даже в тех случаях, когда была очевидна необходимость вмешательства ради спасения окруженных противником армий.

Любопытный материал для анализа дает описание того, как Кейтель вел себя во время покушения на Гитлера. Бомба полковника Клауса фон Штауффенберга, как известно, разорвалась 20 июля 1944 года в ставке, когда фюрер разъяснял собравшимся генералам свой стратегический план. Кейтель стоял непосредственно рядом с Гитлером. Сразу после взрыва он подхватил раненого вождя и почти понес его к кабинету врача. Убедившись в благополучном состоянии Гитлера, Кейтель в ярости бросается громить пре дате-лей-заговорщиков. Прежде всего он громогласно приказывает охране немедленно арестовать начальника связи генерала Эриха Фель-гибеля, который, по мнению Кейтеля, специально изолировал ставку фюрера «Волчье логово». Затем он бросается к телефону и начинает обзванивать тех, кого подозревает в предательстве. Одним из первых в этом воображаемом списке значится главнокомандующий резервной армией генерал-полковник Фридрих Фромм. Интуиция Кейтеля достойна восхищения: именно в этот момент Фридрих Фромм разговаривал с примчавшимся к нему полковником Штауффенбергом. Фромм, словно освободившись от наваждения (или, наоборот, попадая в плен), арестовывает своего гостя и направляет эсэсовцев к остальным местным участникам заговора. А Кейтель уже звонит фельдмаршалу Эрвину фон Вицлебену. И так до тех пор пока все заговорщики не оказываются под арестом.

Кое-кто в его список попал и напрасно. Так, например, участие фельдмаршала Эрвина Роммеля в заговоре было меньше минимального: что-то он где-то слышал и кого-то знал. Но знали заговорщиков все (это были сплошь очень известные люди), а не слышать о готовящемся покушении было крайне сложно —, заговорщики активно уговаривали всех принять в свержении диктатора посильное участие. Роммель был одним из очень немногих, к кому напрямую не обращались, по-видимому, уверенные в его отказе. Но Кейтель, ненавидевший талантливого фельдмаршала («Лиса пустыни», любимца фюрера и армии), предложил ему выбор: покончить с собой и умереть как герой или предстать перед судом и этим обречь свою семью на концлагерь. Роммель выбрал яд.

Все остальное время Кейтель подписывал приказы, которые отдавал Гитлер. Приказы были разные, среди них множество директив, которые впоследствии были оценены Нюрнбергским процессом как преступные. Это и знаменитый «приказ о комиссарах», и «Мрак и туман», позволяющий эсэсовцам выполнять расовую программу в излюбленном их стиле, и пресловутый «приказ о коммандос», и «приказ о партизанах». Наконец, когда в Германию вступили войска союзников, Кейтель издает приказ, который объявлял города, служащие важными транспортными центрами, объектами особой важности, оборону которых нужно продолжать до последнего человека. Любой командир, не обеспечивший выполнение приказа, подлежал расстрелу.

Последний раз Вильгельм Кейтель поставил свою подпись в качестве главнокомандующего вооруженными силами Германии 8 мая 1945 года под актом о безоговорочной капитуляции. Через несколько дней в Мюрвике, в ставке гросс-адмирала Карла Деница, его арестовала британская полиция.

На Нюрнбергском процессе, как, впрочем, и всю жизнь, Кейтель вел себя смиренно. Позиция его была по-солдатски проста: «Автором приказов был Гитлер, поэтому обсуждать их не имеет смысла, но подпись под ними стоит моя, поэтому я целиком за них отвечаю сам». Судя по многочисленным деталям, Кейтель был готов к такому варианту давно. Во всяком случае, уже в середине 1944 года всем стало ясно, что война проиграна, и главнокомандующий ОКВ (Верховного главного командования вермахта) не был исключением. Еще тогда он понял, что его пророк несет чушь, но ни еретиком, ни сектантом, ни атеистом Кейтель не стал. Он продолжал подписывать преступные приказы, мысленно готовясь нести за них ответственность.

Во время процесса Кейтель писал мемуары, но успел дойти лишь до Сталинградской кампании, когда суд приговорил его к смертной казни. Оставшиеся десять дней он описывал жизнь в Берлине с апреля 1945 года до ареста его англичанами. 16 октября 1946 года по приговору Нюрнбергского суда Вильгельм Кейтель был повешен.

В мемуарах Кейтеля есть любопытное место: «Почему генералы, столь яростно клеймившие меня как бессловесную и некомпетентную личность, послушную пешку, не сумели отстранить меня от дел? Ведь это было совсем несложно для личностей, умеющих за себя постоять. Причина заключалась в том, что ни один из них не хотел оказаться на моем месте, поскольку все они понимали, что любой, оказавшийся в моем положении, рано или поздно обречен превратиться в такую пешку, как я».

Мне кажется, что это очень ценное для нашего анализа замечание. Я все время говорил о том, что обстоятельства, складывающиеся к определенному моменту, требуют притока определенных типов военачальников, то есть их прихода со стороны. Кейтель же говорит о способности и возможности существующей системы изнутри преобразовывать, трансформировать людей, уже имеющихся в наличии, занимающих ответственные посты, но относящихся к «несоответствующим» типам стратегов. В результате такого «перевоспитания» образуются те типы, которые в данный момент нужны.

Беда самого Кейтеля заключалась в том, что ему не нужно было перевоспитываться. Он изначально полностью соответствовал исполняемой им роли.

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель по всем характеристикам относится к ярко выраженному типу военачальников «Kurier» («посланник»). Только два момента в его жизни нарушают стройную картину: эпизод с назначением Вальтера фон Браухича и эпизод с покушением на Гитлера. В обоих случаях Кейтель, казалось бы, проявляет несвойственную этому типу активность «вне задания сверху». Думаю, что в первом случае никакого нарушения типовых характеристик нет, просто в тот момент для будущего «оруженосца фюрера» «верхом» было офицерское фронтовое товарищество, которое вознесло его самого и теперь ожидало такой же услуги от него. А во втором эпизоде вряд ли его истерику стоит принимать за активность. Кейтель уже настолько сроднился со своим кумиром, что прекрасно чувствовал и читал его невысказанную волю. Да и что другое мог Адольф Гитлер после покушения на него приказать своему «оруженосцу», кроме того, что тот сделал сам без приказа?

Карл Дениц

На тот период развития Третьего рейха, который мы сейчас рассматриваем, приходится лишь небольшая часть деятельности Карла Деница в качестве руководителя кригсмарине, поскольку гросс-адмирал Эрих Редер ушел в отставку только 30 января 1943 года.

Мне бы хотелось отметить еще раз, что попытки из Редера-«Рionerа» сделать Редеpa-«Kurier’a» привели не только к отставке гросс-адмирала, но и к более неприятным для Германии явлениям: многочисленным поражениям на море, напряженности в отношениях между высшими офицерами и развалу военно-морского надводного флота. Дениц тоже нельзя было без натяжек принять за идеальный образец ни типа «Kurier», ни типа «Wachmann», но еще задолго до его прихода к власти роль ВМФ в войне оказалась уже настолько приниженной, что его деятельность не имела решающего значения.

Карл Дениц (Doenitz) родился под Берлином в местечке Грюнау 16 сентября 1891 года. Его отец — Эмиль Дениц, инженер-оптик йенской фирмы Карла Цейсса, рано овдовел и к воспитанию двух сыновей относился очень серьезно, отдавая им всю оставшуюся нежность и заботу. В их роду не было аристократов, поэтому в мирное время Деницы никогда не связывали свои судьбы с армейской службой. Другое дело военно-морской флот — здесь сыну почтенного бюргера можно было дослужиться и до офицерских погон.

Юный Карл окончил считавшееся тогда очень престижным «Стоическое учебно-воспитательное заведение». Поскольку особый интерес он проявлял к истории и естественным наукам, увлекался живописью и рисованием, читал мемуары полярного исследователя Нансена и знатока Азии Свена Гедина, то и сам захотел стать «первооткрывателем». Эту мечту поощрял и отец, проводивший почти каждый свой отпуск на островах Северного моря. Поэтому не было ничего удивительного в том, что в один прекрасный день 1910 года Карл Дениц поступил в военно-морское училище города Киля, которое к тому времени заканчивал его будущий начальник Эрих Редер.

В то время в системе подготовки будущих морских офицеров существовал железный принцип: каждый должен был знать все виды службы как на суше, так и на борту корабля. Дениц хорошо изучил и полюбил все, что касалось его будущей профессии, будь то кораблевождение, связь, артиллерия или минно-торпедное дело. Он был слаб только в знании уставов, считавшихся одной из самых важных дисциплин. Позднее, будучи уже референтом в министерстве вооруженных сил, Карл Дениц исправится и наверстает упущенное.

В 1912 году его переводят в военно-морскую школу в Мюрвике, а по ее окончании в звании лейтенанта цур зее Деница назначают вахтенным офицером на легкий крейсер «Бреслау», который курсировал по Средиземному морю, участвуя в международной блокаде Черногории. Началом первой мировой войны для моряков «Бреслау» стала яростная атака английской эскадры. Немцы с трудом оторвались от нападавших и соединились с турецким флотом, который направлялся в Черное море для атак на русские порты. В мае 1915 года этот германский крейсер ворвался в Новороссийскую гавань, потопил все русские корабли, стоявшие вдоль пирса, и взорвал нефтехранилище. Однако через два месяца на рейде в Босфорском проливе «Бреслау» подорвался на мине, и его отправили на ремонт. Команду списали на берег, и дальнейшая служба Деница проходила сначала на фронте в качестве стрелка и воздушного корректировщика, а затем в штабах.

На следующий год его повысили в звании и направили переучиваться на офицера подводного флота. Курсы длились всего четыре месяца, и в конце января 1917 года Де-ниц получает назначение на субмарину U-39 в качестве торпедного офицера. По воспоминаниям самого Деница, дежурства возле торпедного аппарата оказались для него более плодотворными, чем заучивание теоретических истин на курсах. Через год он получает под свое командование подводную лодку UC-25 водоизмещением 417 тонн, которая была больше минным заградителем, чем торпедной субмариной.

Оказавшись на средиземноморском рейде, Дениц показал себя во всей красе. Уже через неделю после выхода в море он потопил грузовой пароход, а затем ворвался на внутренний рейд сицилийского порта Аугуста и потопил громадный итальянский углевоз, который принял по ошибке за английскую плавучую мастерскую «Cyclops». За этот подвиг кайзер лично вручил капитану орден дома Гогенцоллернов. В следующем походе Дениц торпедирует еще четыре вражеских корабля. Большего ему достигнуть не удается, поскольку его субмарина не способна нести более 5 торпед. Ему дают новую подлодку UB-68. Она больше и быстроходнее, хотя и менее устойчива при погружении.

В октябре 1918 года это становится причиной трагедии. Дениц атакует британский конвой, сопровождавший 4000-тонный транспорт, мастерски торпедирует противника, но при погружении оказывается беспомощной мишенью для окружавших его эсминцев. Трое из экипажа утонули, остальные вместе с командиром попали в плен. Дениц оказывается в лагере для офицеров неподалеку от Шеффилда.

Здесь молодой офицер проявляет свойственную ему изобретательность и оригинальность мышления. Он понимает, что рано или поздно всех их отпустят домой, но в отличие от многих других его всерьез беспокоит дальнейшая судьба на родине. Он прекрасно осознает, что после войны в Германии окажутся тысячи никому не нужных и безработных офицеров. Чтобы не затеряться в этой толпе, ему необходимо вернуться на родину одним из первых. И он начинает изображать сумасшедшего.

Часами он сидит на площадке и бессмысленно переставляет пустые консервные банки. Своей цели он добивается: лагерное начальство, признав его психически ненормальным в результате контузии, отправляет в Германию на одном из первых кораблей. Вернувшись домой в июле 1919 года, Дениц мгновенно излечивается от «результатов контузии» и поступает служить на военную базу в Киле.

Служба на базе оказалась довольно монотонной, и Дениц мучительно ищет контактов с теми, кто вопреки условиям Версальского договора готовит развитие будущего военно-морского флота Германии. Он переводится на торпедный катер и дослуживается до звания капитан-лейтенанта, а в 1923 году поиски увенчиваются успехом и его возвращают на берег в Киль участвовать в разработке новой серии глубинных бомб. Затем начинается штабная работа в Берлине под командованием Редера. Идут активные разработки нового военно-морского устава и положения о воинских преступлениях. Любопытно, что уже эти документы явно окрашены антикоммунистическими и пронацистскими настроениями их разработчиков, хотя Дениц старается держаться особняком и с политикой не связываться. Впрочем, в 1924 году вряд ли кто еще мог с уверенностью сказать, какая политическая карта станет козырной через десяток лет, а наш капитан-лейтенант всегда стремился играть наверняка.

Такая тактика нейтралитета вскоре принесла плоды. Когда депутаты рейхстага принялись обсуждать так называемый «скандал Ломана» (подробнее о нем см. в разделе о Редере) и рассекретили производство подводных лодок на турецких верфях, правительство вынуждено было произвести полное обновление генерального штаба. Почти всех отправили в отставку — Деница назначили командиром 4-й торпедной полуфлотили. Под его началом оказались 4 торпедных катера и 28 офицеров, командовавших шестьюстами моряков. Фактически это были не контролируемые рейхстагом маневры с неопределенным сроком и графиком. Только осенью 1929 года о подводной армии «вспомнили». Оценивал ее деятельность контр-адмирал Вальтер Гогенцоллерн, который официально числился вторым заместителем начальника штаба, а фактически отвечал за тайную подготовку германского подводного флота. Оценку Деницу он поставил очень высокую. Да и было за что. В процессе предыдущих тренировок капитан-лейтенант наработал массу новых тактических приемов, которые и использовал теперь, с блеском «потопив» конвой условного противника.

Как боевого офицера, проявившего выдающиеся способности, Деница переводят в штаб Североморского региона, где он занимается… руководством службы внутренней безопасности.

Видимо, к тому моменту будущий контрадмирал далеко просчитал будущее и свое, и своей страны. Во всяком случае, начальством его политические пристрастия воспринимаются однозначно. Он активно боролся против коммунистов и вскоре заслужил командировку сначала в кругосветное путешествие, а затем в Великобританию для совершенствования своего английского языка. По возвращении Деницу поручают командовать легким крейсером «Эмден».

К власти приходят нацисты. В марте 1935 года Адольф Гитлер денонсирует Версальский договор и поручает кригсмарине вплотную заняться активным производством субмарин. 6 июня Карла Деница назначают «фюрером подводных лодок». К осени его повышают в звании, отныне он — капитан цур зее, и ему подчиняются 11 небольших субмарин водоизмещением в среднем по 24 тонны.

Однако радоваться капитану не приходится. В руководстве кригсмарине собрались люди, которые видят в субмаринах только своеобразное транспортное средство, позволяющее секретно перебросить в нужное место солдат или грузы. Все попытки Деница открыть им глаза на новые возможности использования подводных лодок проваливаются, поскольку адмиралы очарованы мечтами о «больших кораблях».

Дениц разработал тактику «волчьих стай» — систему приемов совместных действий нескольких подводных лодок. Для этого ему требовалось множество 600-тонных субмарин. Но помощников Редера интересовало совсем другое: водоизмещение не менее 2 тысяч тонн. По их мнению, такая массивность делала лодки более износоустойчивыми. Все аргументы Деница в пользу других качеств: незаметности, неуязвимости для глубинных бомб и дешевизны изготовления при массовом производстве — пропадали втуне. Контрадмирал Редер не верил в возможность блокады Великобритании силами 300 легких и средних субмарин.

Дениц всегда знал, что произойдет завтра. Иногда он просчитывал развитие того или иного процесса на несколько лет вперед. Во всяком случае, о войне с Англией, в отличие от генерального штаба, он знал заблаговременно. Поэтому сразу же после польской кампании он начал атаки на британский флот и его порты. Он лично планировал такую крупную операцию, как прорыв в Скапа-Флоу (в «спальню флота Ее Величества»). Он выходил встречать каждую, буквально каждую субмарину, возвращавшуюся из боевого похода. Он лично проверял условия быта и жизни своих моряков. Разумеется, он пользовался у них любовью, доверием и признательностью. Подводники были готовы за него идти на самое дно. Сначала у него было всего 57 субмарин. Производство их до 1940 года не превышало двух единиц в месяц, что не мешало воспитанникам «папы Карла» топить ежемесячно по 50–60 вражеских кораблей.

После 1940 года Германия стала производить по 6 субмарин в месяц. Однако англичане научились защищаться от подводных атак. Они разработали систему пеленгаторов, которые за несколько миль определяли приближение германских подлодок, и сделали несколько сотен специальных самолетов, прицельно сбрасывающих на подводного противника глубинные мины. Сначала потери Деница стали соизмеримы с потерями противника, а затем и превысили их. К тому же дело сильно тормозилось вмешательством высших генералов флота и самого фюрера, которые имели дурную привычку в самый неожиданный момент посылать боевые экипажи субмарин на ненужную гибель. Так, например, в мае 1942 года, в разгар охоты деницовских моряков на американские транспортные суда, Гитлер приказал командировать 20 субмарин для разведки к берегам Норвегии. Дениц чуть ли не бунт устроил по этому поводу, но фюрер настоял на своем, а чтобы успокоить строптивого капитана, произвел его в адмиралы. В другой раз главнокомандующему пришло в голову отправить 30 субмарин в Средиземное море, хотя из-за сильного течения в Гибралтарском проливе эти подлодки в Атлантику уже никогда не могли вернуться.

Уходя в отставку, гросс-адмирал Редер предложил Гитлеру две кандидатуры на свое место: адмирала Карла Деница и генерал-адмирала Рольфа Карлса. Трудно сказать, что предпринял бы последний, если бы выбор фюрера пал на него. Но главой кригсмарине назначили Карла Деница. Первое, что сделал новый главнокомандующий ВМФ 30 января 1943 года, — это уволил всех, кто мог бы составить ему конкуренцию на этом посту, и прежде всего Рольфа Карлса. Германский флот такой решительный шаг не усилил, зато укрепил позиции самого Деница.

Второй поступок бывшего «вождя субмарин» был не менее парадоксален: он уговорил Гитлера не уничтожать надводный флот, когда фюрер собирался отправить его на переплавку. Правда, аргументация нового гросс-адмирала была своеобразной. По его предложению, имеющиеся германские крейсеры должны были отвлечь на себя значительную часть военно-морских сил противника. Странно было слышать такое от человека, который по-отечески заботился о своих субмаринах, об их экипажах, встречал их после каждого похода, провожал к месту отдыха, обеспечивал всем необходимым! И тот же человек предлагал теперь использовать огромные военные корабли с их экипажами в качестве живых мишеней для отвлечения сил врага! Такая подставка своих под удары противника могла длиться довольно долго, но ведь конечный результат — гибель моряков и кораблей — был очевиден каждому, в том числе и фюреру, и гросс-адмиралу. Сложный человек был Карл Дениц!

Реализации его идей постоянно мешали руководители кригсмарине во главе с главнокомандующим Редером, причем эти помехи тщательно и целенаправленно организовывались, а потом одобрялись и благословлялись фюрером. И, несмотря на это, как ни удивительно, среди высшего офицерского состава самым ярым фанатиком нацизма был именно Карл Дениц! Даже Геббельс с его патологической страстью к рациональному оправдыванию любых действий Гитлера не мог сравниться с этим сухим штабистом, обрушивавшимся на оппонентов на Нюрнбергском процессе, где, казалось бы, такое поведение могло ему только повредить. И этот человек с ранней юности до самой смерти утверждал, что политика его абсолютно не интересует!

Возглавив ВМФ, Дениц, разумеется, попытался решить все проблемы, связанные с подводной войной. Но время ушло, многое уже решить было невозможно. В марте 1943 года его субмарины, усиленные дополнительными торпедными установками, потопили 120 кораблей противника. Германии это стоило одиннадцати подлодок. В апреле счет был: 64 корабля на 15 субмарин. В мае союзники предприняли целенаправленную атаку на германский подводный флот. Были задействованы последние достижения науки и техники (бомбардировщики, стартовавшие с авианосцев поблизости от баз субмарин, усовершенствованные радары, глубинные бомбы и т. п.). Атакующие потеряли 56 судов общим водоизмещением около 300 тысяч тонн, но Германия лишилась 41 подводной лодки. Такая пиррова победа заставила все же Деница увести свои «волчьи стаи» из Атлантики.

Гросс-адмирал меняет стратегию. Во-первых, все производственные силы бросаются на то, чтобы выпускать до 25 субмарин в месяц. Во-вторых, «стаи» отводятся в более безопасную для них акваторию — в Карибское море. В-третьих, активизируются научные исследования, направленные на усиление подводного флота в борьбе с хорошо оснащенным противником. Но время упущено. Когда заканчивается разработка субмарины типа XXI, которая могла бы изменить соотношение сил на море, море для Германии оказывается закрытым.

Усилия гросс-адмирала становятся судорожными, граничащими с истерикой. Он бросает свои субмарины в атаку на противника, не считаясь с потерями. Сотни моряков, о которых он столько заботился в недалеком прошлом, теперь гибнут в ожесточенных схватках. За время высадки союзных войск во Франции погибли 82 субмарины, успевшие потопить всего 21 вражеский корабль. Всего в «битве за Атлантику» из 820 подлодок погибло 780, а из 39 тысяч моряков — 32 тысячи, причем большинство погибло за последние два года.

29 апреля 1945 года Гитлер объявил, что своим преемником назначает Карла Деница. На следующий день фюрер покончил с собой, и Мартин Борман сообщил Деницу телеграммой о его назначении. В ответ последовала восторженная клятва: «Мой фюрер! Моя преданность вам беспредельна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прийти к вам на помощь в Берлин. Если, однако, судьба повелевает мне возглавить рейх в качестве назначенного вами преемника, я пойду этим путем до конца, стремясь быть достойным непревзойденной героической борьбы немецкого народа».

Гросс-адмирал еще полагал, что фюрер жив. Любопытно, что никаких действий, направленных на то, чтобы бросить какие-либо силы «на помощь в Берлин», Дениц так и не предпринял, хотя успел поработать над составом правительства и дальнейшей стратегией. А она была такова: военные силы отводить как можно быстрее на запад, чтобы они там могли сдаваться американцам или англичанам, на востоке вести отвлекающие маневры, а мирное население призвать к восстановлению страны. Последнее предусматривало скорее психологический, чем практический эффект: нужно было что-то противопоставить охватившему всех немцев ужасу поражения.

23 мая в Мюрвике англичане арестовали последнего главу Третьего рейха вместе с остатками его правительства.

Позиция Деница на Нюрнбергском процессе напоминала искаженное отображение позиции Кейтеля. Дениц тоже считал, что обсуждать приказы Гитлера бессмысленно, но не потому, что он к ним не имел отношения, а потому что это приказы гениального фюрера. Вторая позиция оказалась не менее деформированной: «Я, — провозглашал Дениц, — солдат, честно выполнявший приказы, поэтому ответственности за них не несу». В утверждении такой концепции ему активно помогал его адвокат Генрих Кранцбюллер, бывший юрист кригсмарине, исполнявший обычно роль судьи.

— Кто становится солдатом, — приводил он цитаты из уставов, — тот телом и душой принадлежит своему командиру. Он не должен решать, справедливо или несправедливо дело, за которое он идет в бой. Его враги выбраны не им, а для него. Его долгом является повиноваться, а не спрашивать.

Дениц ни слова не возразил.

Адмиралы стран-победительниц неожиданно выступили в защиту своего коллеги. Они убедительно доказывали, что их собственная практика ведения войны была не менее жестокой, но тому причиной особенности морских сражений, а не жестокосердие гросс-адмирала Деница. В результате такого демарша международного воинства Дениц был приговорен только к 10 годам заключения. Отбывал наказание он в тюрьме Шпандау, где, как и в далекой юности, часами возился с банками; правда, теперь в них была рассада. Гросс-адмирал очень увлекся овощеводством и совершенно отгородился от своих бывших сослуживцев. Свой срок он отсидел полностью и, освободившись, вернулся к жене, с которой и жил до ее смерти в 1962 году. После выхода на свободу он много писал, выпустил два тома мемуаров и монографию о стратегии кригсмарине во время войны. Овдовев, он пристрастился к религии, посещал все церковные службы, приготовил собственную могилу.

6 января 1981 году Карл Дениц умер, оплакиваемый десятками оставшихся в живых товарищей по оружию.

Подводя итоги этого раздела, можно достаточно легко определить социопсихологический тип Карла Деница. Аналитическое мышление, стремление выстраивать свои представления о мире в виде жестких автономных моделей, острое восприятие перспективы процесса и при этом страстное нежелание поддаваться чужому давлению, настаивание на своем — все это свидетельствует о том, что у Карла Деница имеются все характерные признаки типа «Робеспьер» по классификации Юнга. Эти качества проявляются у него на протяжении всей его жизни. А вот поведение Деница в качестве военачальника несколько разнообразнее. В начале карьеры это активный офицер, самостоятельный в решениях, предпочитающий действовать на свой страх и риск, не заботясь о том, как на его подвиги будет смотреть начальство, и не желающий знать уставы. Оценка со стороны для него настолько неважна и не имеет ни малейшей ценности, что он решается даже на такой рискованный шаг, как симуляция сумасшествия в плену. Как она реализовывалась, к какому результату привела — это не так уж существенно. Для нас важнее сам факт того, что подобная идея могла прийти ему в голову и стать основой конкретного плана. Отношение к подчиненным — подчеркнуто заботливое, по-отечески теплое, иногда даже выходящее за рамки принятых норм. Умение не только просчитать перспективу, но и использовать эти расчеты в своих действиях. Постоянные споры с руководством по поводу неправильных, с его точки зрения, приказов.

Все это, вместе взятое характеризует Деница как военачальника типа «Pionier». Но все это полностью меняется, когда Дениц становится гросс-адмиралом и главнокомандующим кригсмарине.

Внимательнейшее отношение к суждениям начальства, покорнейшее подчинение любому волеизъявлению свыше. Он подхватывает и расхваливает авантюрные идеи фюрера: его решение удерживать любой ценой Тунис или защищать Курляндский котел в конце 1944 года силами группы «Север». Всегда брезгливо относившийся к «политиканству», после своего возвышения Карл Дениц вдруг начинает заниматься пропагандой нацистского движения, призывать к решительному наступлению и вообще вести пропаганду на флоте в духе Геббельса. Наконец, может быть, самое важное — он перестает обращать внимание на своих подчиненных; именно это становится причиной гибели тысяч германских моряков в бессмысленных атаках на вражеских десантников во Франции. Все эти черты более характерны для совершенно другого типа военачальника: «Kurier» («посланник»).

Неизвестно, стал ли причиной такой трансформации рассудочный подход талантливого плановика, или она произошла под влиянием подсознательного восприятия обстановки, но совершенно очевидно, что Дениц из «первооткрывателя» превратился в «посланника», что вполне соответствует нашим предположениям. Во втором периоде развития Третьего рейха, как и ожидалось, бретеры уходят на второстепенные роли, а на передний план выходят послушные бездумные исполнители. В случае Деница произошло обратное во времени, но не по сути: пока он был на вторых ролях, его самостоятельная активность преодолевала все препятствия на уровне отдельных операций, выход же Деница в лидеры нивелирует все его лидерские качества. Вполне возможно, что именно этим он и заслужил высокое доверие фюрера, назначившего Деница своим преемником.

Фридрих Вильгельм Канарис

Одной из любопытнейших личностей Третьего рейха, безусловно, был адмирал Фридрих Канарис. «Под него» был организован нацистский абвер (управление разведки и контрразведки вермахта). Для него создавались новые типы военных подразделений. После него абвер был распущен, а его сотрудники были переведены под командование злейших врагов Фридриха Канариса.

Всегда подтянутый, тщательно следящий за собой, он был почти незаметен. Его деятельность настолько засекречивалась, что даже его непосредственный начальник фельдмаршал Кейтель зачастую не знал, чем абвер занимается. Он добывал важнейшую информацию из самых разных точек мира, обрабатывал ее, выделяя самые значительные сведения, и отдавал руководству, которое не принимало ее во внимание.

Фридрих Вильгельм Канарис (Canaris) родился 1 января 1887 года в Аплербеке, близ Дортмунда, в семье директора сталелитейного завода. В восемнадцать лет он вступил во флот, где проявил себя с положительной стороны. Начальство отмечало его усердие, помогало получать образование, командируя на различные курсы. К началу первой мировой войны Канарис владел пятью, морскими профессиями, поэтому, когда перед войной его назначили адъютантом капитана крейсера «Дрезден», никого это не удивило.

В 1915 году крейсер был потоплен возле берегов Южной Америки. Канарис оказался в лагере для пленных офицеров в Чили. Времени там молодой офицер не терял и в совершенстве овладел испанским языком. Это достижение способствовало тому, что после репатриации в 1916 году германская разведка заслала его в Испанию. За два года Канарис наладил здесь агентурную сеть, разработал систему добывания информации и передачи ее в Германию, договорился с влиятельными людьми об организации на территории Испании и Португалии баз для ремонта и снабжения подводных лодок рейха.

По окончании первой мировой войны он возвращается на родину. Впереди огромная работа, которая должна выполняться эффективно, но совершенно секретно. Канарис накопил достаточно серьезный опыт подобной деятельности. Поэтому исполняющий обязанности военного министра Веймарской республики Густав Носке берет его к себе адъютантом.

Работа идет действительно большая. Именно тогда началась организация Добровольческого корпуса, в чем Канарис принял самое активное участие. Шла безжалостная борьба с «предателями-коммунистами». Канарис и тут не остается в стороне: он стал одним из главных организаторов убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, а затем вместе с прокурором Куртом Йорнсом провел «следствие» по этому делу столь блестяще, что виновные отделались лишь порицаниями в приказе.

Политическое лицо Канариса того периода определить довольно сложно. Он или тщательно скрывает его даже от самых близких людей, или действительно находится в поиске. Его не привлекают ни коммунистические, ни монархические идеи. Концепции нацизма или демократии ему тоже не очень нравятся. В 1920 году он становится участником капповского путча. Учитывая, что задачей капповских заговорщиков было установление военной диктатуры, можно предположить, что более всего Канарис в тот период был склонен поддерживать государство, в котором верховная власть принадлежала бы офицерству.

Можно сказать, что Канарис был самым благородным представителем пруссачества, рассматриваемого как цельный образ жизни, как незыблемое мировоззрение, и в то же время был самым двуличным офицером германской армии. Самое удивительное, что это двуличие порождалось искренностью Канариса, пытавшегося действовать в соответствии с дисциплинарными нормами офицера и жить по законам офицерской чести. В результате получалось, что он безупречно выполнял приказы, даже когда был с ними не согласен, и старался оптимально планировать задания для своих подчиненных. По воспоминаниям создателя послевоенной германской разведки Рихарда Гелена, «для Канариса были характерны не только глубокая религиозность и безупречное поведение офицера, но и высокая образованность, далеко превосходящая уровень, имевшийся у высшего офицерства». Ему всегда было трудно найти себе достойного собеседника. Вряд ли среди участников провалившегося путча у Канариса было много единомышленников, таких же страстных приверженцев офицерской чести. В толпе заговорщиков он, скорее всего, был одинок. После подавления восстания провинившегося адъютанта военного министра быстро перевели в военно-морской флот. Там он прослужил три года, честно выполняя повседневные обязанности, ничем не выделяясь и не привлекая к себе внимания.

С приходом к власти нацистов Канарис решает, что достаточно отсиживался на дне.

И он всплывает на поверхность политической борьбы. К нему обращаются за советами такие разные люди, как министр иностранных дел Эрнст фон Вейцзекер, заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, германский посол в Риме Ульрих Хассель. Все чаще он заходит в гости к бывшим сослуживцам, которые теперь занимают кабинеты в генеральном штабе.

По условиям Версальского мирного договора Германии не позволялось иметь разведывательные организации. Исключением оставался абвер, на который возлагались функции военной контрразведки в вооруженных силах. В самом начале 1935 года начальником абвера становится Фридрих Канарис. Перед собой он ставит задачу восстановить все агентурные сети, которые когда-то были налажены по всему миру. Он организовывает переписку своих агентов в Германии с немецкими общинами за границей, способствует возрождению национальных групп в других странах. Все это камуфлируется как налаживание международных культурных связей, встречи обществ любителей немецких песен и танцев, обменные поездки небольших коллективов от разных земель. Такая работа ведется открыто, даже с большой долей демонстративности, но результаты, разумеется, известны только верхушке рейха. После ухода Бломберга и Фрича в отставку абвер становится частью верховного командования вооруженных сил, и Канарис автоматически возглавляет иностранный отдел Верховного главного командования вооруженными силами Германии (ОКБ).

С 1938 года он активно занимается преобразованием абвера из органа, собирающего нужную информацию, в мощную организацию, способную влиять на жизнь стран всего мира. К тому же теперь у него появилось несколько конкретных задач: обеспечивать секретность приготовлений Германии к войне и проводить подготовку к «блицкригу», то есть вносить хаос и неразбериху в войска и военную промышленность тех стран, на которые вермахтом намечено нападение.

Для этого он разделил свой центральный аппарат на пять отделов. Первый традиционно добывал информацию о военно-экономическом положении потенциального противника. Здесь были специалисты как по отдельным регионам и странам, так и по различным видам вооружения. Второй отдел занимался более активной и заметной деятельностью, а именно, организацией диверсионно-террористических операций. Другие работники этого отдела обеспечивали необходимое снабжение прогерманских группировок, «заграничных немцев», эмигрантских и националистических организаций, то есть всех, кто позднее стал входить в знаменитые «пятые колонны». Третий отдел должен был продолжать дело донацистского абвера, то есть осуществлять военную контрразведку и политический сыск в вооруженных силах. Этот же отдел разрабатывал операции по дезинформации иностранных разведок, следил за лагерями для военнопленных, вербовал там будущих агентов. Четвертый отдел выискивал, добывал ценную информацию, штудируя иностранную прессу, литературу и прослушивая радиопередачи, а также общаясь с германскими военными атташе за границей, деятельностью которых управлял. Наконец, в обязанности центрального отдела входило вести главный архив абвера и картотеку его агентов.

Список агентов был довольно велик. Канарис создал широкую шпионско-диверсионную сеть практически во всех странах Европы, Азии, Африки и Америки. Легенда связывает его имя с первой вербовкой известной шпионки Маты Хари. Безусловно, это легенда, поскольку мифическая шпионская деятельность этой известной, но никогда по сути дела шпионажем не занимавшейся танцовщицы относится к тому периоду, когда Канарис с разведкой еще не был связан. Но живучесть слухов об этом, разумеется, основывается на том, что масштаб реальной работы адмирала с агентами был очень велик.

Канарис принимал участие в разработке и осуществлении гитлеровских агрессивных планов. Еще во время формирования добровольческих корпусов он познакомился с капитаном фон Хиппелем, ветераном оперотрядов, воевавших во время первой мировой войны в районе Танганьика. В 1935 году Кана-рис пригласил его на пост советника абвера по партизанским операциям. И адмирал, и его капитан были уверены, что методы «коммандос», испытанные когда-то в Африке, могут найти применение и в Европе. Они не сомневались, что в недалеком будущем Германии потребуются партизанские соединения, «коммандос» — элитные формирования со специальной подготовкой.

Этим группам предстояло проникать сквозь границы противника еще до объявления войны или начала наступательных действий, чтобы захватывать важнейшие цели в самом начале боевой операции. Руководителей привлекал такой вид войск и операций прежде всего большой эффективностью и малыми потерями. В начале 1938 года началось секретное формирование экспериментального подразделения «профессиональных партизан». Кандидатам в отряд предъявлялись очень высокие требования: уровень интеллекта выше среднего, хорошая физическая и военная подготовка. Кроме того, они должны были владеть несколькими языками, легко приспосабливаться к новой ситуации, иметь незапоминающуюся внешность, что позволило бы им действовать под разными фамилиями. Преимущество предоставлялось немцам, жившим ранее в Северной и Южной Америке или в Африке. Их готовили к разведывательной работе, актам саботажа, а затем забрасывали в страны, где они проживали ранее. Правда, иногда ограничивались и более грубыми приемами.

В публицистической и художественной литературе красочно описывается исторический момент 11 июля 1934 года, когда во время разговора канцлера Австрии Курта Шушнига с Гитлером открылась дверь и вошел «звероподобный» фельдмаршал Кейтель — в ужасе Шушниг подписал договор, практически подчиняющий Австрию воле германских нацистов. Действительно, мелодраматический выход Кейтеля на сцену имел место. Но, во-первых, главнокомандующий ОКВ был не таким уж монстром, а, во-вторых, среди канцлеров редко встречаются слабонервные особы, которых можно запугать чьим бы то ни было видом. На самом деле участников этого политического спектакля было намного больше. И среди них далеко не последнее место занимал Фридрих Канарис. Именно он настолько активизировал немецкие общины в Австрии, что они провели ряд провокаций, вызвавших тревогу у населения. Именно он подготовил и организовал ряд террористических актов, вызвавших панику у австрийской полиции. Наконец, именно он снабдил австрийскую разведку такой убедительной дезинформацией, что Шушниг был уверен в наличии крупной группировки войск вермахта вдоль границ его страны. Этих мифических дивизий и испугался Шушниг; другими словами, запугал его не кто иной, как Фридрих Канарис.

Аналогичная работа была проведена адмиралом от разведки и при подготовке Мюнхенского соглашения 1938 года. 29 сентября Гитлер высыпал на стол такое количество свидетельских показаний об издевательствах чешских властей над проживающими в Судетах немцах, что присутствующие на совещании премьер-министры англичанин Невилль Чемберлен и француз Эдуард Даладье вместе с подыгрывающим Гитлеру Бенито Муссолини были вынуждены искать приемлемые средства для разрешения международного конфликта. Закончились эти поиски, как известно, передачей Судетской области Германии. Автором сфабрикованных свидетельств был Фридрих Канарис.

Еще в середине 1938 года второй отдел абвера во главе с фон Хиппелем начал поиски немцев из Силезии и Поморья, владеющих польским языком. На польско-немецкой границе, особенно в районе Силезии, задолго до 1 сентября 1939 года шла «малая война». Через границу проникали немецкие боевые группы и более крупные формирования, которые атаковали польские таможенные посты, пограничные заставы, вокзалы, шахты. Знаменитая впоследствии дивизия «Бранденбург-800» была создана на базе боевых групп «Эббингауз», организованных военной разведкой в 1938–1939 годы.

В октябре 1940 года появился полк «Бранденбург». Отдельные его батальоны размещались в разных городах Германии и предназначались для операций в определенных районах. Первый батальон, в составе которого числилась воздушно-десантная рота, был расквартирован в Бранденбурге. Он был укомплектован балтийскими немцами и фольксдойче из Восточной Европы. Его целью было восточное направление, то есть СССР. Второй батальон, в Бадене под Веной, был сформирован из венгерских, румынских и балканских немцев для действий в Юго-Восточной Европе. В состав третьего батальона, расквартированного в городке Дурен на Рейне, входили немцы из западноевропейских, африканских и южноамериканских государств. Их предназначали для Западной Европы. В 1941 году, незадолго до нападения на СССР, в полку сформировали батальон «Нахтигаль» («Соловей»), полностью состоявший из украинских националистов. Позже к нему добавился батальон «Роланд», укомплектованный бельгийскими, голландскими и французскими фашистами. Численность каждого из пяти батальонов была около тысячи человек. В 1942 году появились две особые роты: 15-я, размещенная в финской части Карелии, и «Бергманн» («Горец»), состоявшая из чеченцев. К ним вскоре добавились персидская, арабская и индийская роты. Одновременно были расширены немецкие батальоны. В результате в 1942 году полк стал дивизией, но сохранил прежнее название.

Планировалось использовать эти подразделения для захвата стратегических объектов противника: мостов, туннелей, коммуникационных узлов и т. д. В ходе обучения солдаты осваивали технику разминирования и удержания объектов до подхода передовых частей армии. Кроме того, они должны были выполнять шпионские и разведывательные задания перед началом операций. От диверсантов «Бранденбурга» требовали высокой физической подготовки и психологической готовности к экстремальным условиям. Кандидатов подбирали среди солдат, склонных к риску и приключениям. Вербовка шла среди военных различной специализации: снайперов, ныряльщиков, саперов, парашютистов, связистов и др. У многих был военный опыт. При обучении большое внимание уделялось умению незаметно двигаться на местности, бесшумно убивать, стрелять из разных видов оружия, ценились также навыки в марш-бросках, ориентации, выживании и маскировке.

Отношения между командирами и подчиненными в батальонах отличались от обычных уставных норм и носили скорее дружеский характер. В акциях применялись всевозможные трюки: диверсанты действовали в гражданской одежде либо переодевались в мундиры противника, что являлось нарушением международного права. Солдаты «Бранденбурга», переодетые в чужие мундиры, неоднократно изображали раненых или колонны снабжения. Кроме того, они пользовались формой железнодорожников, шахтеров, притворялись почтальонами, сторожами и даже гражданскими беженцами.

Действовал адмирал Канарис на высочайшем профессиональном уровне и талантливо. Но к национал-социалистическому государству шеф разведки относился резко отрицательно. Он не был, повторяю, ни коммунистом, ни демократом. Фридрих Канарис был просто до конца последовательным, реалистически оценивающим жизнь, по-своему честным прусским офицером. Еще в самом начале войны он рассматривал положение Германии как очень болезненное и не видел практически никаких шансов на успешный исход. О победе не могло быть и речи, — в этом он был абсолютно уверен. Он часто пытался остановить зарвавшихся вояк, намекая на возможность изменений, при которых им придется давать отчет о своих действиях. Его не слушали, не понимали, лениво отворачивались.

Вновь мы видим трагическое противоречие между профессионализмом исполнителя чужих приказов и личным отношением к этим приказам. Можно вспомнить аналогичную ситуацию не только с уже знакомыми нам по анализу Кейтелем, Редером, Деницем, но и с такими высокопоставленными нацистами, как Гальдер, Шелленберг, Хассель и многими другими. Все они считали себя заговорщиками, участниками заговора, которого не было. Гальдер готовил военные операции, надеясь на их провал, чтобы возмущенной нации представить самого опасного ее врага — Гитлера. Но операции благодаря профессионализму самого Гальдера удавались, а победителя Гитлера судить уже было невозможно.

Канарис обладал многими человеческими качествами, ставившими его гораздо выше обычного нацистского чиновника. Он практически никогда не соблюдал церковных обрядов, но был религиозен. Для него религия, вера в Бога, становилась той неоспоримой, абсолютной системой ценностей, которая позволяла ему уберечь себя от нравственного распада и в то же время давала надежную точку отсчета. Очень близким людям он не раз говорил, что «в тех исключительных условиях, в которых Германия оказалась по вине руководства, перед лицом всевышнего оправдана лишь государственная измена». Больше всего его беспокоила мысль, что решившийся на предательство вынужден добиваться обязательного успеха, иначе ответственность падет не только на него самого, но и на всех его близких. Если в начале карьеры в вермахте у него еще были какие-то иллюзии, то после первых же лет, окрашенных кровью многочисленных жертв, он становится яростным противником гитлеровской политики. Он пытался открыто выражать свой протест против преступных методов ведения войны, бесчеловечного обращения с пленными, оккупированным населением, евреями. Все было напрасно.

Почему Канарис, постоянно испытывая психологический дискомфорт, продолжал вести двойную игру? От него самого ответа уже не получить, но нечто подобное в своем поведении объяснял когда-то Редер. Истый монархист, он вошел в состав генерального штаба Веймарской республики, чтобы кто-нибудь другой не принес Германии непоправимый вред. Возможно, что в случае с Канарисом было так же. Все эти годы он активнейшим образом противостоял «мясникам» из СД и гестапо. Неоднократно он буквально вырывал из их рук тех, кого они считали «врагами нации», и спасал, заявляя, что эти люди участвуют в его зарубежных операциях. Постоянная борьба с Гиммлером, Гейдрихом, Кальтенбруннером закончилась его поражением. В феврале 1944 года адмирала Канариса отправили в отставку, а абвер расформировали, передав его наиболее важные отделы в состав РСХА — Главного управления имперской безопасности.

Канарис не принимал непосредственного участия в июльском антигитлеровском заговоре 1944 года. Но он был тесно связан со всеми его участниками, одобрял их действия и даже оказывал консультативную помощь. Этого было достаточно, чтобы включить его имя в список заговорщиков и арестовать. Любопытно, что его держали под арестом дольше других. Уже успели казнить всех непосредственных участников путча, а Канариса продолжали держать в концлагере, периодически вызывая на допросы. Протоколов этих допросов не сохранилось. Что хотели узнать у опального адмирала — неизвестно. 9 апреля 1945 года Фридриха Канариса повесили в концентрационном лагере Флоссенбюрг.

Учитывая, что дело Канариса под контролем держал Мартин Борман, можно с уверенностью утверждать, что до тех пор, пока не будут найдены материалы из Бормановского архива, мы никогда не узнаем о подробностях большей части жизни адмирала от разведки. Сведения, которыми мы располагаем, основываются на мемуарах бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга, а они, мягко говоря, не всегда достоверны. Автор слишком увлечен самооправданием и самовозвышением, чтобы можно было без тени сомнения принимать их за чистую монету. Однако имеющаяся информация позволяет сделать определенные выводы о личности Фридриха Ка-нариса. Прежде всего, это был человек изощренного ума. Для достижения своих целей он умудрялся создавать сложнейшие запутанные интриги, в которых сам никогда не путался, хотя в действие, как правило, включалось довольно много персонажей-агентов.

По типологии Юнга он ближе всего к типу «Драйзер», склонному к недоверию и сибаритству, стремлению руководить процессом и оценивать его как бы со стороны. Что же касается типа военачальника, то по формальным признакам Канарис ближе всего к типу «Kurier». Наличествует и безусловное исполнение чужих приказов, и отсутствие стремления к своей или чужой выгоде, и полное равнодушие к судьбам исполнителей его собственных приказов. Но всему этому противоречат забота о судьбе людей, ставших жертвами его врагов, религиозность и постоянное напоминание своим противникам о «грядущем суде» и об ответственности за их деяния. Видимо, его привычка постоянно вести двойную игру смазывает картину и не позволяет прийти к однозначному выводу относительно этой личности.

Эрвин Роммель

Мне кажется, что в аспекте нашего исследования крайне любопытна фигура фельдмаршала Роммеля, чья судьба настолько парадоксальна, что вполне может служить примером того пресловутого «исключения, которое только подтверждает правило». Всеобщий любимец, баловень судьбы постоянно оказывался жертвой неудач и неблагоприятного стечения обстоятельств. Нет оснований утверждать, что он, пришелся не ко двору, но вполне можно предположить, что он пришелся не ко времени.

Родился Эрвин Иоганн Ойген Роммель (Rommel) 15 ноября 1891 года в небольшом швабском городке Хейденгейм в семье потомственного учителя. Детство его было бурным, если не сказать — буйным. Он постоянно ставил перед собой сложные задачи и с непреодолимым упрямством добивался успеха. Что здесь было более важным: упорство в достижении цели или знакомство с малых лет со вкусом победы — трудно сказать, но в дальнейшем он продолжал жить с тем же азартом борьбы за труднодостижимые высоты. Вся семья Роммелей надеялась, что Эрвин продолжит семейную традицию в выборе профессии, но юному упрямцу взбрело в голову стать офицером. Вполне возможно, что это решение возникло не столько из-за тяги к воинской жизни, сколько из протеста против судьбы, навязываемой ему родителями. Во всяком случае, поступив в 124-й пехотный полк в качестве соискателя офицерского звания, восемнадцатилетний юноша откровенно заскучал. Для него не составило большого труда быстро добиться успеха в карьере: уже через три месяца новобранца производят в ефрейторы, а еще через четыре месяца — в унтер-офицеры. Следующий шаг от него почти не зависел. В списке лучших военнослужащих полка его имя оказалось первым, и его направили в Данциг в военную академию. Любое возникающее перед ним препятствие Роммель привычно легко и с удовольствием преодолевал. Было бы странно, если бы он не сдал вступительных экзаменов лучше остальных абитуриентов, которые в большинстве своем из всех научных дисциплин прилежнее всего изучали дисциплину армейскую.

О своих однокурсниках Эрвин Роммель вспоминать не любил. И вообще занятия в академии вызывали у него необоримую скуку. Зубрежка и бесконечные повторения пройденного выводили его из себя. Чтобы как-то подавлять приступы безудержной ярости, а заодно и почаще вырываться из стен академической казармы, он занялся спортивным плаванием в городском бассейне. Особых достижений на этом поприще он не добился, но зато познакомился со студенткой филологического факультета Данцигского университета Люси Моллен. Жизнь стала казаться менее тягостной.

В январе 1912 года Роммелю присвоили звание младшего лейтенанта и направили на родину в швабские леса Вюртемберга. Здесь он получил назначение в 19-й полк полевой артиллерии, где еЛ> и застала война. Первая же стычка с неприятелем пробудила его воинственный дух. Из скучающего от безделья офицера, незаметного среди тысячи других, проходящих службу в провинции, он превратился в яростного воина, удивлявшего окружающих своей страстью. Наконец-то он нашел свое призвание.

Полк, в котором он когда-то начинал воинскую службу, был отправлен на Западный фронт, во Францию. Роммель добивается перевода в действующую армию. Все чаще ему приходится самостоятельно руководить своим подразделением в бою. Зимой 1914 года в атаке под Верденом он попадает под артиллерийский обстрел и получает небольшое ранение, его отправляют в тыл, но после самого кратковременного лечения он сбегает из лазарета и возвращается к своим однополчанам. Здесь ему поручают командовать 4-й ротой, чем он и занимается с огромным удовольствием.

Во всех без исключения воспоминаниях об Эрвине Роммеле говорится об «удовольствии», с которым он участвует в крупных военных операциях и локальных атаках. Любопытно, что все авторы мемуаров упоминают об этой особенности молодого стратега как о чем-то абсолютно естественном, нормальном, хотя в рассказах о любом другом воине такая характеристика почти не встречается. Следует подчеркнуть, что такое «гедонистическое» отношение Роммеля к военным действиям никак не было связано с каким-нибудь садизмом или тупым солдафонством кровожадного рубаки. Наоборот, Эрвин Роммель относился к любой фронтовой операции как к интересной задаче, требующей оригинального и изящного решения. Ему нравилось придумывать такие планы, которые позволяли бы малыми силами побеждать формально более сильного противника. Правда, не меньше ему нравилось и участвовать в реализации своих планов. Нередко он лично участвовал в атаках из окопов, перестрелке или разведке. Казалось, что он хочет быть сразу на всех участках фронта и заменять собою всю армию. Было ли это проявлением комплекса Геракла, синдромом «божественного героя-спасителя», тем патологическим страхом «потерять победу», который всегда основывается на подсознательной мании величия? Или это было осознанное желание как можно быстрее на практике освоить все стороны военного дела, от чего он отлынивал в Данцигской академии? А может, таким образом он пытался утвердить себя в собственных глазах, преодолеть скрытую неуверенность, сомнение в своих способностях? Гадать можно бесконечно, вариантов объяснения подобного «гнева Ахиллеса» очень много — вплоть до неосознанного желания смерти и бессознательного поиска гибели на поле брани. Последнее, правда, опровергается тщательностью подготовки Роммелем предстоящих операций. Решения он принимал быстро (если не сказать, стремительно), но всегда скрупулезно обдумывая их и никогда не упуская из виду возможности избежать потерь. При этом атаке он всегда отдавал предпочтение и терпеть не мог уходить в глухую защиту. За одну из подобных атак он получил Железный крест I степени.

Однако он был не единственным военачальником в своем полку. Другие были менее талантливы, меньше заботились о жизни своих подчиненных. В результате к лету 1915 года от некогда сильного 6-го Вюртембергского полка осталась рота Роммеля и несколько разбитых подразделений. Уцелевших солдат и офицеров перебросили в Альпы, где в этот момент формировался элитный Вюртембергский горный батальон. Дальнейшие полтора года рота Роммеля участвовала в битвах на фронтах Румынии и Италии. Как и до этого, лейтенант Роммель относится к своим воинским обязанностям «со священным рвением». Хотелось бы еще раз подчеркнуть, он не выслуживается, не «проявляет» рвения — он живет в своей стихии, поэтому его действия кажутся всем абсолютно естественными, хотя при этом всеми отмечается его «яростность». В одной из характеристик говорится более определенно: «…в нем проснулся хищник: хладнокровный, коварный, безжалостный, не знающий усталости, изобретательный и на редкость бесстрашный». Не случайно он завоевал всеобщую любовь и подчиненных, и равных по званию сослуживцев, и начальства. О нем ходили легенды. С восторгом пересказывались слухи о его победах. Доходило до того, что ему приписывались чужие подвиги, но в данном случае важнее тот факт, что приписывались они именно ему. В конце 1916 года прославленный офицер взял отпуск, приехал на неделю в Данциг и женился на ожидавшей его Люси Моллен. Скорое возвращение на театр военных действий не было свидетельством разрыва или размолвки молодоженов, наоборот, судя по их письмам (да и всей дальнейшей жизни супругов), семья, без сомнения, относилась к разряду счастливых.

В октябре 1917 года Эрвин Роммель одержал очень важную для своей дальнейшей судьбы победу. В сражениях за Монте-Матаджур под Капоретто его рота захватила в плен более девяти тысяч итальянских солдат и около сотни пушек. Сам Роммель придавал не очень большое значение этой баталии, более высоко оценивая другие операции, но количество взятых им военнопленных и величина трофеев обратили внимание высшего начальства на молодого офицера. Ему присвоили звание капитана, наградили орденом «Pour le Merite» и перевели в генеральный штаб, где он и служил до бесславного для Германии конца войны.

Версальский мир не был крахом военной карьеры капитана Роммеля. Но в условиях краха Великой Германии будущее штабного офицера радужным не представлялось. К тому же к неизменным личным качествам Роммеля следовало отнести и его абсолютную свободу высказываний. Много раз в своей жизни он говаривал «не то, не тому и не в то время». От этой склонности он не избавился и в последующие годы. От преследований за невоздержанность языка в период тоталитарного режима его спасало только то, что политика этого талантливого военачальника абсолютно не интересовала, политическими амбициями он никогда не страдал, а представления о государственной жизни у него были самыми наивными. И в этом был один из парадоксов, из которых состояла его жизнь.

В юности, стремясь противопоставить свое решение воле родителей, он поступает на военную службу, от рутинности которой его тошнит. Мечтая о демобилизации, он попадает под настоящий артобстрел и открывает в себе военный талант. Избегая надежной защиты за стенами укреплений, он спасает своих солдат. Ничего не понимая в нацистской идее, он пропагандирует ее и становится одним из ее символических героев. Участвуя в третьестепенной по значимости операции, отвлекающей силы противника от важных стратегических целей, он становится одним из прославленнейших героев-победителей, покорителем стран Ближнего Востока, легендарным «Лисом пустыни». Участвуя в антигитлеровском заговоре, не получает необходимой поддержки, а, отойдя от заговора, считается одним из главных заговорщиков и умирает от яда.

Какой-то злой рок преследовал Эрвина Роммеля всю жизнь.

В начале двадцатых годов, по-прежнему командуя ротой (правда, не армейской, а внутренней безопасности), он участвует в подавлении восстаний рабочих в Вестфалии и Мюнстере. После этого возникли беспорядки в Штутгарте, — его полк перебросили туда. Потом наступило длительное затишье, и девять лет он тосковал от армейской рутины и наслаждался в семейном кругу. Круг, кстати, увеличился: в 1928 году у Эрвина Роммеля родился сын. А в следующем году ему присвоили звание майора.

Но по-настоящему его судьба изменилась в связи с переводом в Дрезден, куда его назначили преподавателем в пехотной школе. Обдумывая учебный план, Роммель набросал сначала конспект своих лекций, а потом и подробный анализ тактических приемов пехотных войск в условиях минувшей войны. Этот текст был опубликован и получил неожиданную для автора высокую оценку. В Швейцарии, например, его книга «Attaks» была объявлена официальным пособием по боевой подготовке офицеров.

Трехлетняя преподавательская деятельность закончилась переводом майора Роммеля в Гослар, где формировался 17-й (горный) пехотный полк. Два года службы в качестве командира батальона позволили Роммелю прекрасно себя зарекомендовать. В 1935 году он получает звание подполковника и направляется в Дрезден преподавать в военной академии. В это время по всей Германии разворачивается движение молодых нацистов. Под руководством Бальдура фон Шираха они образовали организацию «Гитлерюгенд», отделения которой были практически в каждом немецком городе. Разумеется, не был исключением и Дрезден, куда частенько наезжал «молодежный фюрер», воображавший себя носителем «победоносного духа воинственного Вотана». К его несчастью, военным советником дрезденской организации «Гитлерюгенда» назначили подполковника Роммеля.

Бальдур фон Ширах действительно был потомком бывшего офицера гвардейского полка Вильгельма II. Но отец его, Фердинанд фон Ширах, вышел в отставку задолго до рождения воинственного сынка. Мало того, фон Ширах-старший, оказавшись гражданским лицом, стал директором веймарского, а потом венского театра. Мать Бальдура, американская актриса, с малых лет окружала сына атмосферой культового отношения к искусству. Бальдура фон Шираха обучали живописи, пению, танцам, игре на фортепиано и скрипке. Он очень рано начал писать стихи, которые расхваливались близкими и даже печатались в местных газетенках. Несколько лет он изучал историю искусств и германистику. Мальчик рос изнеженным барчуком, что не могло не повлиять на его судьбу в условиях развала государственного порядка. Подросший юноша взбунтовался и стал предводителем городских разбойников. Но воображая себя новоявленным Робином Гудом или Вильгельмом Теллем, он мог утверждаться в глазах юнцов, еще более неопытных, чем он сам. Претензии Бальдура фон Шираха на роль вершителя судеб немецкой молодежи и олицетворения милитаристского духа молодых германцев сначала развлекали Эрвина Роммеля, а потом стали раздражать. В один прекрасный день он прямо и публично заявил фон Шираху, что «не каждая балерина способна воспитать настоящего солдата, возможно, перед этим ей необходимо хотя бы раз понюхать порох». Почти полгода «молодежный фюрер» в Дрездене не появлялся. Правда, из Берлина он сумел отомстить обидчику, добившись, чтобы в дрезденском «Гитлерюгенде» не появлялся и язвительный подполковник. Есть основания полагать, что именно этот эпизод, получивший огласку в высших кругах, стал началом охлаждения Гитлера к Бальдуру фон Шираху, хотя тот продолжал публиковать в прессе восторженные стихи, посвященные любимому фюреру.

Вряд ли Роммель остался обиженным. Его перевели в венский пригород Нейштадт, где была открыта новая пехотная школа. Теперь Роммель стал не просто преподавателем военного учебного заведения, а самостоятельным директором. Самостоятельность, конечно, была достаточно ограниченной, но в сравнении с армейской дисциплиной подчинение начальству, от которого школа находилась за многие десятки километров, представлялось полной независимостью. И вообще жизнь в Нейштадте казалась раем: почет, уважение, изумительная природа и все коммунальные условия. Не долго думая, Роммель перевез на новое место службы свою семью и стал наслаждаться жизнью, время от времени с удовольствием преподавая слушателям основы стратегии и тактики или изучая новое свое увлечение — фотографию.

Вскоре он превратился, по его выражению, в «почетного» директора. Другими словами, он продолжал числиться во главе преподавательского состава пехотной школы в Нейштадте, но сам в это время пребывал довольно далеко от своего директорского стола. Все объяснялось достаточно просто: о нем вспомнили. Точнее, о нем вспомнил сам Гитлер и напомнил другим. Весной 1938 года Роммеля ставят во главе батальона, предназначенного для «сопровождения фюрера в дальних поездках». Предполагалось, что в поездках за пределы столицы, а особенно в приграничных районах, личную охрану вождя необходимо усиливать специалистами по тактике полевых операций. Именно таким специалистом и считался Эрвин Роммель.

В августе 1938 года, когда Судетский кризис был в самом разгаре, Гитлеру пришлось много ездить по стране. Сопровождал его в этих поездках Роммель со своим батальоном. Интерес фюрера к прославленному теоретику обусловил их частые встречи почти в частном порядке. Можно сказать, что они даже сдружились. Во всяком случае, у них совпадали мнения по очень разным вопросам, их разговоры никогда не превращались в дискуссии, споры. Гитлер по разным поводам обращался к Роммелю за советом, требовал его присутствия на обсуждениях различных проблем. 23 августа он лично присвоил ему звание генерал-майора. Через несколько дней началась вторая мировая война, и повышения в званиях посыпались на военачальников обильным дождем, но буквально перед началом войны поощрен был один Эрвин Роммель.

В первые же сражения были брошены бронетанковые части. Их действие на поле битвы привело Роммеля в восторг. Он по достоинству оценил возможности боевой техники. Может быть, его оценка была даже более верной, чем мнения командиров бронетанковых частей о силе своего войска. Вновь боевой дух взыграл в будущем покорителе пустыни. Во время очередного обсуждения проблем, связанных с развертыванием боевой операции, Роммель осмелился попросить фюрера дать ему возможность попробовать себя на новом поприще. Гитлеру вздумалось поощрить своего нового любимца и он спросил, чем бы тот хотел командовать в новой войне.

— Танковой дивизией! — выпалил Роммель, забыв обо всех армейских традициях, нормах и приличиях.

Гитлер оглядел лица присутствующих генералов, усмехнулся и поменял тему разговора. Но просьбы генерал-майора не забыл и через некоторое время ее выполнил. Правда, на царский подарок это было мало похоже. Желание Роммеля Гитлер удовлетворил таким образом, что никому и в голову не пришло ни завидовать «счастливчику», ни болтать о «милостях для любимчиков». В феврале 1940 года фюрер перебросил генерал-лейтенанта Георга Штумме, командовавшего 7-й танковой дивизией, в Момельский регион для подготовки плацдармов к военным операциям против Дании и Норвегии, а дивизию отдал под начало генерал-майора Эрвина Роммеля.

Позднее тот вспоминал: «Я терялся в догадках, что следовало считать наихудшим фактором в состоянии моей дивизии: неполноту комплектации, отсутствие современных бронемашин или разболтанность личного состава». Впрочем, одно было связано с другим. Каждый офицер и солдат дивизии прекрасно знал, что вместо положенных по нормативам четырех батальонов у них имеется всего три, да еще и оснащенных преимущественно легкими танками чешского производства. Эти танки были в полтора-два раза легче новейших немецких, французских и английских бронемашин, поэтому ни один из военнослужащих дивизии даже не предполагал, что их части могут быть брошены в атаку на противника. Отсюда понятно, что личный состав дивизии пребывал в благодушнейшем покое. Если здесь и употреблялось иногда слово «дисциплина», то не более, чем риторическая фигура, не имеющая никакого конкретного смысла. Роммеля все это приводило в огорчение и бешенство до тех пор, пока он не убедил себя, что все могло быть и значительно хуже. Дивизии ему могли вообще не дать: все-таки он был знаменитым специалистом по стратегии и тактике пехотных атак, весь его тридцатилетний опыт основывался на действиях пехотных подразделений, у других военачальников на эту должность было значительно больше прав, чем у него. И он решил довольствоваться тем, что имеет в наличии, и учиться использовать имеющиеся силы с наивысшей эффективностью. В конце концов, во время сражения вполне могло оказаться, что противник, имеющий более современную технику, мог быть хуже подготовлен теоретически.

С благодушием личного состава было сразу же покончено. Строжайшая дисциплина, изнурительные тренировки, постоянные маневры, детальное изучение солдатами всех возможностей имеющейся техники — все это привело к тому, что уже через два с половиной месяца дивизия была готова к выходу на поля сражений. И в начале мая 1940 года 7-ю танковую дивизию включили в состав группы войск на Западном фронте, которой командовал генерал-полковник Герд фон Рундштедт.

То, что Роммель постоянно требовал от своих подчиненных жесточайшей дисциплины и безукоризненного выполнения приказов, совершенно не мешало ему самому проявлять самостоятельность, если не сказать своеволие, при малейшем удобном случае. Например, он получал приказ прорваться к французскому или бельгийскому городку. Он честно выполнял поручение, но при этом его дивизию вполне могло «занести» еще на пару сотен километров в сторону от главной цели, и там он одерживал неожиданные победы, иногда более важные, чем указанные в приказе. Фон Рундштедт, не менее яростно, чем сам Роммель, требовавший строжайшей дисциплины от своих подчиненных, приходил в таких случаях в ярость. Он вызывал к себе нарушителя и устраивал ему разнос. Свято веря, что «победителей не судят», Роммель отделывался шуточками, покаянием и заверениями, что все его победы служат укреплению славы рейха и фюрера. Рундштедт оказывался в дурацком положении, поскольку его авторитет как начальника штаба этими внеплановыми победами Роммеля постоянно подрывался. Получалось, что командующий группой войск плохо планирует военные операции, не использует все имеющиеся силы и возможности. С другой стороны, он обязан был докладывать в ставку об этих победах и вынужден был представлять этого злостного нарушителя дисциплины к наградам. Больше всего Рундштедту хотелось, чтобы Роммеля убрали из его группы войск, и как можно дальше. Но только капитуляция Франции положила конец его душевным терзаниям.

За время французской кампании дивизия Роммеля заняла ряд морских портов, разгромила несколько английских и французских дивизий, уничтожила около 70 вражеских самолетов, взяла в плен около 100 тысяч солдат, 14 самолетов, около пятисот танков и бронемашин противника, а также захватила командующего французским атлантическим флотом, 4 адмиралов, 17 генералов и множество провианта и боеприпасов. Роммель с удовольствием включал захваченную технику в состав своей дивизии. Эта практика очень пригодилась ему впоследствии в пустынях Северной Африки.

За победу над Францией Герд фон Рундштедт получил звание генерал-фельдмаршала. Роммель же, кроме щедрых наград от фюрера, приобрел славу мастера блицкрига, способного очень эффективно действовать в автономном режиме. В сражениях на полях Франции и Бельгии командующий 7-й танковой дивизией убедился* что способен побеждать более сильного противника, даже если тот имеет более современную технику и лучше обеспечен боеприпасами.

Любопытно отметить, что со стратегией и тактикой блицкрига Роммель познакомился, может быть, позднее всех других командующих бронетанковыми частями, но овладел этой методикой лучше всех. Фактически Роммель проявил себя во время французской кампании как самый лучший, самый талантливый военачальник Третьего рейха.

Самое удивительное, что Гитлер, столь тепло и внимательно относящийся к этому полководцу, не заметил его выдающихся способностей, во всяком случае, не применил их с наибольшей пользой. Последовавшее назначение Роммеля командующим Африканским корпусом очень убедительно подтверждает этот вывод.

Военная операция в Северной Африке практически была блефом, мистификацией. Главной ее задачей было отвлечь английские войска от мест более важных сражении, что говорит о бесспорно второстепенном значении африканской кампании.

К началу 1941 года положение в Западной Европе значительно изменилось. Этап «бескровных» захватов чужой территории (аншлюс Австрии, Судеты) закончился. Теперь Германия покоряла соседние государства, оплачивая победы кровью своих солдат. Победные марши Роммеля во Франции унесли четверть личного состава его дивизии. Операции немецких союзников начали проваливаться. В конце 1940 года итальянские войска, базировавшиеся в Египте и Ливии, были разгромлены англичанами, при этом следует иметь в виду, что численность английской армии в Северной Африке (30 тысяч солдат) была в четыре раза меньше общего количества базировавшихся там итальянских военнослужащих. «Война с Англией» провалилась, превратившись в бесконечную осаду островитян, которая не могла принести победы. В это время Гитлер планировал нападение на Советский Союз. Ему необходимо было срочно избавиться от Западного фронта, чтобы освободить все силы для борьбы на Восточном фронте. Для решения этой задачи планировалось отвлечь крупные соединения англичан из Средиземноморья в Северную Африку и подавить все оставшиеся группы сопротивления на юге Европы. Уже все было готово для нападения на Грецию, Югославию и Крит. Оставалось нанести отвлекающий удар в Египте.

Наверное, логичнее было бы использовать талант Роммеля непосредственно на юге Европы, в битвах первостепенного значения. Но Гитлер посылает своего любимца за кулисы главного театра военных действий — в Африку. Для покорения этой части света были выделены необходимые силы: 15-я танковая и 5-я легкая дивизии. Эта «мощная» армия и составляла знаменитый Африканский корпус, командовать которым фюрер поручил генерал-лейтенанту Эрвину Роммелю. Абсурдность такого решения бросается в глаза: лучший германский полководец перед началом самых крупных военных операций XX века отправляется чуть ли не в ссылку, с глаз подальше, на окраину. При этом ему, почти безоружному, поручается повторить подвиг Александра Македонского, владевшего в свое время лучшей армией в мире. Однако решение это, разумеется, не было ни абсурдным, ни случайным. Как показывает наш анализ, фигура Роммеля не соответствовала наступившему периоду истории Третьего рейха. Молодой генерал-лейтенант никак не вписывался в ряд нацистских военачальников, составлявших тогда генеральный штаб, и Гитлер, скорее всего, отдавал себе в этом отчет. Я вполне допускаю, что фюрер подсознательно мог даже желать скорейшей гибели своему любимцу, поскольку вряд ли сознательно представлял, как ему в дальнейшем сотрудничать с талантливым, но неуправляемым Роммелем.

Первым транспортным караваном на африканское побережье была переброшена танковая дивизия. Роммель получил жесткий приказ фельдмаршала Браухича, запрещавший предпринимать какие бы то ни было действия до прибытия следующим рейсом легкой дивизии и до соединения всех имеющихся частей корпуса. Генеральный штаб считал, что имеющиеся в крепости Триполи остатки итальянского гарнизона также необходимо подключить к совместным операциям. У Роммеля был свой взгляд на создавшееся положение и свой план дальнейших действий. Он не возлагал больших надежд на запаздывающую легкую дивизию, считая, что внезапность нападения на противника в сражении значит больше, чем использование дополнительного, но слабого подразделения. Итальянцев он вообще не принимал в расчет. И к тому же «победителей не судят».

Оправдавшись перед собой за нарушение приказа генерального штаба, находившегося чуть ли не на другом конце света, Роммель бросил свою танковую дивизию на ничего не подозревавший английский гарнизон города Бенгази. Стремительность броска принесла ожидаемые плоды: германские машины полностью подавили британские танки и буквально уничтожили 2-ю бронетанковую дивизию противника.

Захватив в плен оказавшихся в Бенгази командующих английскими войсками, генерал-лейтенанта сэра Филипа Нима и сэра Ричарда О’Коннора, Роммель устремил свои танки к укрепленному городу Тобрук, в котором размещалась 9-я австралийская пехотная дивизия. Не имея достаточно сил для штурма, Роммель организовал осаду крепости и начал готовиться к дальнейшим завоеваниям. Прямые атаки на Тобрук успеха не приносили. Каждые две-три недели Роммель вел свои войска на приступ крепостных стен, но столь же регулярно был вынужден отводить своих солдат на старые позиции. Но и англичанам не удавалось изменить положение. Защитники осажденной крепости пытались с боями наладить связь с внешним миром, а войска, расположенные в Египте, регулярно прорывались к позициям Роммеля, стремясь снять осаду Тобрука. Африканский корпус постоянно оказывался между двух огней. Осада продолжалась без крупных побед и поражений.

В середине июля 1941 года английские власти решили переломить ход событий. Генеральный штаб Соединенного Королевства разработал операцию, выполнение которой должно было не только освободить осажденных, но и решить главную задачу: уничтожить армию Роммеля и навсегда преградить путь германским солдатам на берега Северной Африки.

Данные британской разведки о войсках Роммеля не отличались точностью. Больше всего англичан вводило в заблуждение то, что рядом с германскими воинами постоянно находились итальянские солдаты и офицеры (остатки гарнизонных служб тех городов, которые Муссолини потерял в предыдущем году). Кроме того, больше трети от общего числа бронемашин было итальянскими танками, которые можно было использовать, по выражению Роммеля, «только как не очень удобное транспортное средство». Но исходя из этих данных разработчики операции «Боевой топор» готовили к генеральному сражению с Африканским корпусом 44-ю индийскую дивизию под командованием генерал-майора сэра Ноэля Бересфорда-Пирса. В результате всех этих ошибок против Роммеля была выставлена дивизия, сила которой более чем вдвое превосходила возможности германских подразделений.

Немецкая разведка работала более точно. За несколько дней до наступления британцев Роммель совершенно точно знал, где и когда лучше ждать приближающегося противника и какие силы понадобятся для достойной встречи. В соответствии с традициями древнеегипетских полководцев, свой самый слабый отряд (итальянцев) Роммель поставил в качестве приманки, а основные силы отвел в сторону для неожиданного удара по флангу противника. Самое удивительное, что несмотря на наличие авиации, радиоперехватов, других технических разведывательных средств, ловушка все же сработала и трехдневное танковое сражение закончилось полным провалом «Боевого топора». Англичане потеряли более сотни танков, с трудом увели оставшиеся и эвакуировали разгромленную пехоту. Роммель потерял всего 25 танков.

Узнав о результатах сражения, Адольф Гитлер объявил Африканский корпус бронетанковой группой «Африка» и произвел Роммеля в генералы танковых войск, правда, при этом не увеличил машинный парк группы ни на один танк. Победа над сэром Ноэлем Бересфордом-Пирсом не означала победы над Тобруком. Положение по-прежнему оставалось уравновешенным до стабильности. Защитники города практически вели партизанскую войну, делая отдельные вылазки малыми группами, что не приносило ни им успеха, ни немцам урона. Наработанная Роммелем тактика «массированного маневра» была бесполезна на малом пространстве, неизбежном при атаках на городские стены. Редкие атаки англичан извне на позиции германских бронемашин тоже не приносили каких-либо изменений. Роммель вынужден был оставаться возле стен Тобрука, поскольку опасался продвигаться в Египет или Ливию, оставляя в тылу непокоренный форпост британцев.

Вообще вся северо-африканская кампания проходила преимущественно в виде «войны снабжения». Транспортный путь из Италии и Германии в Триполи (опорный пункт итало-германских фашистов в Северной Африке) буквально простреливался пушками и торпедоносцами с английских военных баз на Мальте и других более мелких островах. Путь английских конвоев с боеприпасами и провиантом тоже был усыпан не розами, а подводными минами и затаившимися в засадах германскими субмаринами. Но все познается в сравнении: германские транспорты и выходили с грузами реже, и тонули чаще, чем британские, у которых было меньше потерь. К тому же и грузы высылались англичанами намного чаще, чем немцами. Словом, на фронтах снабжения Англия постоянно громила Третий рейх, которому в этот период было не до африканских страстей. Чтобы компенсировать все эти победы британских снабженцев, Эрвину Роммелю приходилось постоянно вступать в бой с противником, в 2–3 раза превосходившим его по силе, вооруженности и численности личного состава подразделений. Роммель к этому невыгодному соотношению настолько привык, что уже не обращал на него внимания и вступал в атаку независимо от того, насколько противник был силен. Рано или поздно это должно было привести к гибели. Однако, следует отдать ему должное, довольно длительное время большинство атак этого генерала танковых войск приводили к победе.

Первое серьезное поражение группа «Африка» потерпела в ходе проведения англичанами операции «Крестоносец». Генеральный штаб Соединенного Королевства решил еще раз попытаться освободить город Тобрук от осады. Операцию назначили на последние дни осени, для ее проведения англичане выделили 8-ю армию, состоящую из пяти моторизованных пехотных и одной бронетанковой дивизий, кроме того, к ней подключили для усиления три бронетанковых и две моторизованных бригады. Если учесть, что в это время реальные силы, имеющиеся в распоряжении Роммеля, состояли всего лишь из одной танковой и полутора легких (одна из них так до конца войны и не была полностью укомплектована) дивизий, а боеприпасов и горючего оставалось только 15 % от положенных по нормативам, то можно представить, какая нелегкая задача стояла перед командующим германскими войсками в Северной Африке. И все же Роммель принял бой, мало того, нанес серьезный урон английским военным частям. На свою беду он слишком увлекся, ринулся покорять беззащитный в этот момент Египет, позволил своим частям оторваться друг от друга, а потом с трудом их собрал. В результате Роммель недосчитался 26 танков. Англичане, правда, потеряли намного больше и живой силы, и техники. Но азартность Роммеля позволила им все же собраться с силами и не только отбить его неподготовленную атаку, но и отбросить его дивизии от Тобрука. Длившаяся около полугода осада наконец-то была снята, и англичане вздохнули свободнее. Правда, вздох этот был достаточно коротким.

Очередной прорыв германских снабженцев предоставил возможность Роммелю стать покорителем пустыни. Транспортный конвой, пробившись мимо заградительных отрядов острова Мальты, доставил группе «Африка» 55 новых немецких танков, боеприпасы и провиант. Теперь Роммель мог надолго забыть о существовании «итальянского балласта» — около трехсот легчайших танков, которые только пожирали горючее, но не приносили никакой пользы в бою.

21 января 1942 года Роммель двинул свою танковую группу на англичан, которые в это время обдумывали планы нападения на Триполи. Атака была стремительной, победоносной и разорительной: на бросок пришлось потратить почти все имевшееся горючее, а трофеи в отбитом у неприятеля Бенгази оказались слишком малы, чтобы возместить потери. Роммель заставил англичан отступить буквально к оборонительным сооружениям в пригороде Газала, но дальнейшее наступление захлебнулось из-за отсутствия горючего. Вскоре ему пришло сообщение о том, что подчиненным ему военным подразделениям присваивается статус танковой армии «Африка», а самому командующему этой армией — звание генерал-полковника.

Если отступившие англичане укрепились в Газале, чтобы дождаться пополнения из Александрии, то Роммелю ждать было нечего. Надежда на скорое прибытие нового транспорта с танками и горючим была столь малой, что ею следовало пренебречь. Новоявленный генерал-полковник приказал разведке находить расположенные поблизости небольшие английские отряды и немедленно сообщать о них специально подготовленным тан-новым отделениям. Методика партизанской войны принесла свои плоды: 26 мая танковая армия «Африка», имея всего 333 танка, заправленных горючим меньше чем на половину нормы, напала на ничего не подозревавших англичан.

Впрочем, британцев можно было понять. У них было около 900 полностью подготовленных к бою танков, пятикратное превосходство в самолетах, большое количество бронемашин и орудий. С таким вооружением трудно было ожидать нападения плохо оснащенной дивизии. Но Роммель и рассчитывал прежде всего на внезапность. Хотя это могло дать некоторое преимущество только в самом начале боя. А сражение длилось почти две с половиной недели. Наконец англичане дрогнули и начали отступать. Разумеется, Роммель бросился за ними, и, если бы преследуемые попытались дать ему отпор всерьез, возможно, на этом бы его история и закончилась. Но контратака была слишком неорганизованной, она быстро захлебнулась и превратилась в паническое бегство. Что называется, «на плечах противника» Роммель ворвался в злополучный Тобрук и взял в плен 32 тысячи англичан. За эту блистательную победу фюрер произвел Роммеля в фельдмаршалы.

Надеясь на быструю победу над деморализованным противником, Роммель всего с 44 танками ринулся покорять Египет. Под Эль-Аламейне, всего в 60 километрах от Александрии, его остановили. В двух крупных сражениях он победил, но не продвинулся даже на десяток километров к Нилу. Боеприпасы, которые подвозились в Триполи, оказались слишком далеко. Транспортные средства Роммель добывал у англичан в бою. По его признанию, 85 % подвижных средств, находящихся в танковой армии «Африка», были произведены в Детройте. Война снабжения продолжалась на измор. Англичане бросали в атаку все имеющиеся силы, но их было тоже мало. Правда, у самого Роммеля этих сил было катастрофически мало. Он бросил всю тяжелую артиллерию, поскольку для нее не было снарядов, а средняя артиллерия могла использовать снаряды, захваченные у англичан. Период бурных атак закончился, силы обеих сторон истощились до предела, наступило очередное затишье.

Мучительное лето 1942 года в пустыне закончилось победой английских снабженцев. Пришел очередной транспортный конвой с большим количеством танков и боеприпасов. Новый командующий британской армией генерал Бернард Лоу Монтгомери использовал против Роммеля необычную для англичан, но знакомую древним египтянам тактику: он подставлял отдельные свои подразделения германской разведке и поджидал нападения, приготовив для настоящего боя хорошо оснащенные войска. После первого же сражения, в котором обе стороны потеряли по полсотни танков, Роммель стал осторожен. Но к этому времени он серьезно заболел. Его организм истощился и от нервного напряжения, и от постоянной жары и жажды, и от каких-то болезнетворных микробов, неизвестных европейским врачам. 27 сентября по личному распоряжению Гитлера он вылетел на излечение в Берлин. На его место (очередной парадокс в его биографии) был назначен тот самый генерал Георг Штумме, которого он в феврале 1940 года заменил на посту командующего 7-й танковой дивизией.

Через неделю генерал Монтгомери начал наступление на танковую армию «Африка». Учитывая, что Штумме пропал без вести, Гитлер позвонил Роммелю домой и попросил его вернуться в долину Нила. Фельдмаршал Эрвин Роммель не раздумывал ни минуты, он быстро собрался и к вечеру того же дня сошел на африканской земле. Штумме нашли мертвым, он умер от сердечного приступа, видимо, так и не сумев акклиматизироваться в невыносимых условиях пустыни. Армия Монтгомери по всем показателям была сильнее «Африки» в 4–5 раз. Роммель сумел продержаться только неделю. Когда же от всей танковой армии осталось 35 танков и 47 орудий, он решил отступать.

Этому решению категорически воспротивился Гитлер. Он прислал истеричную телеграмму, в которой требовал «стоять насмерть». Роммель попытался выполнить приказ, хотя он привел его в ярость. В результате больше половины танков сгорело, а итальянская пехота погибла под шквальным огнем танковых пулеметов противника. Роммель отступил. Но не бежал. Передвижение к исходным позициям было четким, организованным, поэтому за время отступлёния немецкая армия не потеряла ни одного солдата, хотя преследующий их Монтгомери неоднократно пытался навязать сражение.

С этого момента личная приязнь фюрера к самому молодому фельдмаршалу исчезла. В Берлине на Роммеля обрушилась бурная истерика Гитлера, который даже начал обвинять своего бывшего любимца в недостатке мужества. Роммель молча развернулся и вышел из кабинета фюрера, разве что не хлопнув дверью.

Предложение Роммеля отвести оставшуюся танковую армию в Италию для обороны Сицилии и побережья Средиземного моря было встречено молчанием. Вместо ответа фельдмаршал получил письменное предписание отвести танковые дивизии в Тунис, куда все же высадились объединенные англо-американские подразделения. Здесь он умудрился разбить в конце февраля 1943 года американцев, но уже в марте сам потерпел тяжелое поражение от английских танковых дивизии под Меденине. На следующий же день Гитлер отозвал его в Германию, наградил Рыцарским крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, а затем отправил на неопределенный срок в отпуск для лечения. Роммель воспринял это как почетную отставку и ссылку. Скорее всего, он был недалек от истины.

В это время события в Северной Африке развивались именно так, как предсказывал Роммель. Все усилия, предпринимаемые командующими, которые слепо следовали указаниям фюрера, провалились. Снабжение практически прекратилось. Брошенные на произвол судьбы немецкие танкисты вынуждены были заправлять свои машины тунисским вином. Около 130 тысяч солдат, прошедших обучение в сражениях, погибли или попали в плен. В июне 1943 года Гитлер вынужден был признать, что африканская кампания полностью провалилась. Он вызвал Роммеля к себе, вновь поблагодарил за его подвиги в африканской пустыне и выразил сожаление, что не прислушался к его мнению раньше.

Потепление отношений с высшей властью в Третьем рейхе вылилось для Роммеля в назначение его командующим группы армий «В» в Северной Италии. Главной задачей ему ставилось не допустить капитуляции итальянских воинских подразделений и предотвратить наступление противника на средиземноморское побережье Европы. Но аналогичная задача была поставлена и перед командующим юго-западной группы войск «С» фельдмаршалом Альбертом Кессельрингом. Объединенными усилиями они могли бы многого добиться, но Кессельринг слепо выполнял установки фюрера, а Роммель всегда исходил из особенностей конкретной ситуации. Столкновение было неизбежно, и, чтобы оно не вылилось в катастрофу, Гитлер отозвал Роммеля, поручив ему ответственное задание: проверить состояние «Атлантического вала», то есть комплекса оборонительных сооружений и мероприятий, которые должны были предохранить Европу от вторжения англичан и американцев со стороны Ла-Манша.

Парадоксальная двойственность отношения Гитлера к Роммелю очевидна: с одной стороны, он относится к нему с явной симпатией и уважением, а с другой — он никак не может придумать, куда бы его отправить подальше и тем самым избавить себя от необходимости сотрудничать с ним. Роммель не соответствовал существовавшему тогда стандарту военачальника. Обращает на себя внимание тот факт, что Гитлер направляет Роммеля на те участки фронтов, которые не являются первостепенными по значимости (Северная Африка, Средиземноморье, побережье Франции и Нормандии) и, кроме того, уже курируются достаточно опытными командующими (генерал-полковник Герд фон Рундштедт, фельдмаршал Альберт Кессельринг). Волей судьбы или по прихоти фюрера Роммель вновь оказывается на одном участке фронта с Гердом фон Рундштедтом, но теперь не в качестве подчиненного, а на равных — как фельдмаршал с фельдмаршалом. По тому, насколько случайным было новое назначение, можно судить об отношении фюрера к своему любимцу, поскольку Гитлер прекрасно знал о неприятностях, которые когда-то тот доставлял Рундштедту, и понимал, чем может закончиться их новая встреча. Во всяком случае, сам Роммель имел серьезные причины подозревать, что это назначение случайным не было.

В чем Роммель абсолютно не сомневался, так это в том, что если англичане высадятся на континент, то конец войны будет предопределен: раньше или позже Германию ждет неизбежное поражение. Более того, он полагал, что достойный отпор ожидаемому десанту со стороны Атлантического океана может быть последним шансом на победу во второй мировой войне. Ставки были слишком высоки, чтобы вспоминать былые обиды. Роммель встретился с Рундштедтом и сумел убедить его, что судьба Третьего рейха будет решаться на западном побережье. К его удивлению, Рундштедт без колебаний согласился с аргументацией «Лиса пустыни» и буквально перед Новым годом написал Гитлеру меморандум. В нем он выразил уверенность, что присутствие на критической территории Роммеля в качестве главнокомандующего группы войск «В» не только желательно, но и необходимо.

Гитлер остался недоволен таким новогодним поздравлением. Некоторые историки считают, что это недовольство было вызвано нарушением планов фюрера, который собирался якобы направить Роммеля на Восточный фронт. Прямых доказательств такой версии нет, как нет и фактов, свидетельствующих об обратном. Кроме таких косвенных аргументов, как то, что Гитлер в этот период терпеть не мог менять свои планы в угоду кому бы то ни было, а послать Роммеля против советских войск он мог бы сразу, не отвлекая его ни на защиту Италии, ни на инспекцию Атлантического вала. Более логично предположить, что Гитлер опасался близящихся конфликтов между двумя фельдмаршалами на одной территории. Во всяком случае, если такие опасения были, то они оправдались.

Формально спор между ними разгорелся из-за танковых дивизий, относящихся к резерву главнокомандующего вооруженными силами на Западе. Рундштедт считал, что их лучше расположить в центре Франции, чтобы можно было в удобный момент вступить в крупное танковое сражение с уже высадившимся десантом. Роммель же был уверен, что противника надо встречать в момент высадки и ни в коем случае не давать ему закрепиться на берегу. По сути, различие их решений основывалось на том, что у Рундштедта не было опыта прямых столкновений с противотанковыми силами англичан и американцев, а Роммель уже знал, насколько опасна для танков специализированная авиация противника. Может быть, он был единственным военачальником Третьего рейха, кто понимал, что время побед в крупных танковых сражениях миновало. Теперь все решала тяжелая авиация, от которой так преступно отвернулись перед войной основатели люфтваффе.

Неумение штабистов фюрера правильно оценивать достоинства изменяющейся военной техники привело к тому, что настойчивость Роммеля осталась непонятой и не поддержанной никем. Очевидно, Роммель, не зная о ситуации на Восточном фронте, слишком переоценивал значение возможного англоамериканского десанта. Но если бы он был прав, то Германия проиграла бы войну из-за приверженности опытных фельдмаршалов своему прошлому опыту и неспособности основывать свои планы на особенностях конкретной ситуации. В любом случае разгром десанта мог бы во многом изменить ход дальнейших событий.

Гитлер решил спор фельдмаршалов наихудшим способом, приняв соломоново решение удовлетворить просьбу каждого: треть имеющихся танков он отдал Рундштедту, треть — Роммелю, а остальные оставил в резерве. Таким образом мощная танковая армия была разбита на мелкие части, неспособные оказать сопротивления поднаторевшему в уничтожении танков с помощью авиации противнику.

Как обычно, успокаивая себя мыслью, что танков могло и вообще не быть, Роммель принялся укреплять район ожидаемой высадки. Огромное количество береговых заграждений, небывалое количество мин, противотанковые рвы, доты, дзоты, антипланерные преграды, ложные укрепления и система скрытых переходов — все было пущено им в ход для решительного сопротивления десанту. Кроме того, он постоянно просил ставку выделить в его распоряжение несколько танковых бригад из резерва, что постоянно отвергалось Рундштедтом, фельдмаршалами генерального штаба и самим Гитлером. У Роммеля появились признаки переутомления. 4 июня 1944 года он, узнав о неблагоприятном метеорологическом прогнозе, обещавшем туман, из-за которого возможность, высадки десанта сводилась к нулю, отправился на побывку домой, чтобы на следующий день явиться в ставку и добиться аудиенции у фюрера. Однако несмотря на непогоду англо-американские войска высадились в Нормандии 6 июня. В рядах защитников началась паника. Отсутствие командующего вызвало катастрофу, сопротивление было полностью парализовано.

Ночью Роммель вернулся на боевые позиции, но было поздно. Он еще сумел организовать контратаку и даже пробился в некоторых местах к побережью, но там его встретили шквальный огонь эскадры и удары тяжелых бомбардировщиков. Роммель вынужден был отступить, но продолжал сопротивление еще в течение шести недель. Превосходство англо-американских войск в силе, и особенно в технике было разительным. Гитлер не смог помочь своим войскам ни пехотой, ни танками, ни боеприпасами. Роммель отправил фюреру меморандум, более похожий на ультиматум, но ответа не получил.

Вообще его восторги по поводу Гитлера и всей национал-социалистической идеи давно уже охладели до минимума. То, что он считал случайностью в Северной Африке, оказалось традиционной системой гитлеровского штаба. Теперь ему бросались в глаза те явления, которых раньше он просто не замечал. Проведя некоторое время дома, он подробно узнал о гонениях на евреев, понаслушался о концлагерях и зверствах эсэсовцев. У Роммеля появились все основания вступить в антигитлеровский заговор. Он обращался к другим высшим офицерам рейха с предложением арестовать Гитлера и судить его как военного преступника. Против физического уничтожения фюрера он возражал с самого начала и до конца.

17 июня 1944 года Роммель был тяжело ранен в голову при взрыве английской бомбы. Рана казалась смертельной, но фельдмаршал выжил и уехал с фронта домой для излечения. Больше на боевые позиции этот лучший военачальник Третьего рейха не возвращался.

После провалившейся попытки взорвать Гитлера в ставке эсэсовцы принялись выискивать всех участников заговора и тех, кого можно было бы уничтожить, обвинив в предательстве. В число последних попал и Эрвин Роммель. 14 октября 1944 года к нему домой приехали начальник управления кадрами генерал-лейтенант Вильгельм Бургдорф со своим заместителем генерал-майором Эрнстом Майзелем. Они предложили раненому фельдмаршалу на выбор два варианта: самоубийство или суд. Надеясь на выявление истины, Роммель выбрал суд, но ему объяснили, что процесс будет закрытым, приговор будет вынесен заранее, а главное — после неминуемой казни самого Роммеля начнется преследование его жены, сына и других родственников «осужденного предателя нации». В случае же самоубийства он будет похоронен с почетом, а родственники будут получать пожизненную пенсию в связи с гибелью национального героя. Учитывая эти обстоятельства, Роммель взял у Бургдорфа предложенную ампулу с ядом, попрощался с семьей и уехал с генералами в госпиталь «Вагнершулле» в Ульме. Здесь он принял яд, а врачи констатировали смерть от разрыва сердца.

Биографические данные Эрвина Роммеля, которые мы имеем, позволяют довольно точно определить его психологический портрет. Прежде всего он ярко выраженный экстраверт с холерическим темпераментом и натурой бойца. Разумеется, это касается не только военного дела. Ему постоянно необходимы какие-то препятствия, которые он с удовольствием и почти чувственным наслаждением преодолевает. При этом любая победа должна быть достижимой единым усилием, краткосрочным подвигом. Монотонная обыденщина для него невыносима. Учитывая склонность Роммеля к мгновенным, но обдуманным решениям, которые ему дороги не столько трудностью, сколько сложностью, можно вполне уверенно говорить о преобладании в его психике интуитивно-логической сферы. Подтверждает это и тот факт, что победы, достигнутые за счет какого-либо оригинального решения, дороже, чем полученная выгода. Он предпочитал заниматься тем, что его могло заинтересовать в данный момент. Как правило, его внимание привлекало появившееся новшество, которое он начинал страстно изучать, доводя свое умение им пользоваться до совершенства, вникая в детали. Увлечение подробностями не мешало ему видеть общую картину. Не случайно именно Роммель первым верно оценил важность обороны французского побережья от десанта анг-ло-американских войск. Очень знаменательно его отношение к Адольфу Гитлеру, которого он сначала принимает всей душой, чуть ли не обожествляя, но впоследствии готов предать военному суду как преступника. Крайне важно отметить при этом, что до самого конца он был категорически против физической расправы над преступным фюрером. Чувство чести у Роммеля является определяющим. Многие его биографы упоминают об «удовольствии» от сражений, в которых он лично участвовал. Но трудно себе представить его сражающимся за дело, которое он считал бы неправым. Безусловно нужно отметить и ту характерную черту, что в обыденной жизни называют «невоспитанностью». Он постоянно говорил что-нибудь «не то, не тому и не в то время». Все эти признаки соответствуют тому психо-социальному типу интуитивно-логического экстраверта, который по классификации Юнга называется «Дон Кихот».

Что же касается его типа в аспекте стратегического поведения, то Эрвина Роммеля следует, безусловно, отнести к уже известному нам по первой главе типу «Kopfabschneider» («главарь банды»).

Итоги второго периода

Рассматривая личности военачальников, действовавших в этот период германской истории, мы убедились, что предположения о типичности определенного образа действий в конкретных условиях в значительной степени оправдались.

Выборка репрезентативных фигурантов была в достаточной степени случайной, поскольку учитывались не какие-либо их личностные черты, а занимаемая должность. Тем самым предотвращалась даже возможность хотя бы подсознательно влиять на результаты, подгоняя их под заранее намеченный, желаемый ответ. Поэтому анализу были подвергнуты такие разные личности, как создатель системы концлагерей и командир дивизии СС «Мертвая голова» Теодор Эйке, генерал-фельдмаршал люфтваффе Альберт Кессельринг, начальник штаба верховного командования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, главнокомандующий военно-морскими силами гросс-адмирал Карл Дениц, начальник управления разведки и контрразведки верховного командования вооруженных сил Германии (абвера) адмирал Фридрих Вильгельм Канарис и главнокомандующий танковой армии «Африка» генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель.

Из шестерых военачальников, рассмотренных в данной главе, четверо обладали более или менее ярко выраженными чертами, характерными для типа «Kurier», один — типичный «Wachmann» («постовой») и один — «Kopfabschneider» («главарь банды»). При этом отмечалось, что на первый план закономерно выходят личности, отличающиеся бездумным послушанием и слепым исполнением приказов начальства. Более активные и самостоятельные фигуранты, а также авантюристы и другие бретеры, не исчезают бесследно, а уходят на задний план. Как правило, они не передают приказы руководства своим подчиненным, а сами исполняют их. Таких людей было много в люфтваффе (прославленные асы) и кригсмарине (особенно среди подводников). Таким человеком был, например, и Карл Дениц до своего возвышения по служебной лестнице. Еще более яркой личностью представляется Эрвин Роммель, судьба которого в другой период истории страны могла быть несравненно более счастливой.

Нужно отметить еще одну характерную черту этого периода. Все чаще власть переходит в руки чиновников, управленцев. Я уже говорил о Германе Геринге, которого трудно назвать стратегом Третьего рейха, что, кстати, подтверждается документами Нюрнбергского процесса. В обвинительном акте по поводу рейхсмаршала было сказано, что из списка военачальников «следует исключить подсудимого Геринга, который в основном был нацистским политиканом, интересующимся авиацией потому, что она создала ему карьеру в войне 1914–1918 годов». Не большим стратегом оказывается и его постоянный напарник в интригах — Генрих Гиммлер. Военная машина этого периода чаще работает за столами штабов, а не на полях сражений.

Очевидно, что серьезные изменения в методике военных действий произошли в связи с принципиальным изменением техники. Мобильные транспортные средства, танки, бронетранспортеры, подводные лодки, мощные бомбардировщики, первые ракетные установки — все это многократно увеличило масштаб военных операций, а соответственно выросло и значение их планирования, стратегического подхода к каждой атаке, наконец, развитие техники просто умножило потребность в необходимом количестве людских ресурсов. Искусство стратегов первой мировой войны уже воспринимается как дикий анахронизм. Новые штабные руководители работают скорее как предприниматели.

Представить, например, адмирала Фридриха Канариса в атаке на белом коне практически невозможно, хотя в жизни он очень увлекался ездой на лошади и проводил каждое утро в седле. Перед нами встает образ не полководца под знаменем на бруствере, а некоего владельца крупной фирмы с развитой сетью филиалов, дочерних предприятий, торговыми, страховыми и рекламными агентами. Правда, реклама в основном тайная, да и коммивояжеры не слишком стремятся к известности, но это скорее специфические особенности, а не принципиальные отличия.

ПЕРИОД КРУШЕНИЯ

По моему мнению, на первый план в заключительном периоде истории Третьего рейха выходят командиры, воспринимающие выражение «только через мой труп» слишком буквально. Их можно назвать фанатиками или камикадзе; в типологии П. Эмерсона они обозначены как «Zohmbi» («зомби»).

Приведенные термины подчеркивают разные механизмы подчиненности человека то ли идее, порождающей фанатиков, то ли олицетворению этой идее, как в случае с камикадзе, готового пойти на смерть во имя императора, то ли воле другого человека, обладающего сверхъестественной властью. Но для нас остается важным только сам факт подчиненности человека чему бы то ни было, поэтому остановимся на варианте «зомби».

Для этого типа военачальников характерны полная подчиненность полученному приказу или воспринятой идее, максимальна я активность при достижении цели и стремление все залить кровью. Во многом они похожи на «Wachmann», но представители последнего типа беспокоятся если не о своих подчиненных, то хотя бы о дальнейшей судьбе своего войска (вспомните «попрошайничество» Теодора Эйке), а для «зомби» каждое сражение — последнее, после которого уже ни о чем заботиться не придется. Любопытно в свете этого положения посмотреть на последнюю телеграмму Карла Деница Гитлеру: «Мой фюрер! Моя преданность вам беспредельна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прийти к вам на помощь в Берлин. Если, однако, судьба повелевает мне возглавить рейх в качестве назначенного вами преемника, я пойду этим путем до конца, стремясь быть достойным непревзойденной героической борьбы немецкого народа». Нечто «зомбическое» в этом явно наличествует. Возможно, чуткая душа Деница уловила необходимость еще одной трансформации себя из одного типа в другой.

Фигуранты третьего периода, честно говоря, не очень интересны. Они или фанатичны, а следовательно, в определенной мере патологичны, или попросту безлики. Но история предлагает нам то, что было, а не то, чего нам хотелось бы.

В качестве репрезентативных фигур, как и прежде, возьмем тех людей, которые сменили предыдущих военачальников. Формально главные дела с зарубежными агентами абвера перешли к группенфюреру СС Эрнсту Кальтенбруннеру, то есть его можно считать преемником адмирала Фридриха Канариса. На посту главнокомандующего вооруженными силами Германии Вильгельма Кейтеля сменил адмирал Карл Дениц, а на его место был назначен адмирал Ганс Георг фон Фрайдебург. Последним командующим люфтваффе стал фельдмаршал Роберт Риттер фон Грейм.

Если для предыдущего периода дивизия СС «Мертвая голова» была достаточно крупным подразделением, чтобы о ее командире можно было говорить как о военачальнике Третьего рейха, то в третьем периоде таких частей ваффен СС довольно много. Брать командира какой-либо из них в качестве репрезентативной фигуры некорректно, а центральная власть над этими частями принадлежала рейхсканцлеру СС Генриху Гиммлеру, который ими не управлял, да, видимо, и вообще не умел командовать войсками.

Хотелось бы еще отметить, что любая периодизация стрйдает неточностью, размытостью границ. Не стало исключением из этого правила и наше деление истории Третьего рейха на три периода. Если рубеж между первым и вторым периодами можно обозначить точной датой, то датировка следующего рубежа в достаточной степени условна. Это вызвано следующими причинами.

Разумеется, для изменения стратегии требуется прежде всего изменение объективных условий: решающими становятся такие факторы, как соотношение сил, количество техники, географические и климатические особенности и т. п. Но не меньшее значение имеет и осознание этого изменения, субъективный фактор. Профессиональный шахматист отличается от дилетанта прежде всего умением четко определять конкретную позицию в партии, он быстрее и правильнее понимает, когда следует бросаться в атаку, а когда необходимо переходить к обороне. В военном искусстве умение безошибочно оценивать положение на фронтах оказывается еще более важным. Ошибки здесь чреваты гибелью многих людей.

Если в этом аспекте взглянуть на руководство вермахта, да и всей Германии, то в глаза бросается невероятная калейдоскопичность оценок ситуации. Одни свято до самого конца верили, что ряд крупных поражений может быть случайностью, и ждали того чудесного момента, когда закончится полоса неудач и они вновь победоносно пройдут по дорогам европейских стран. Парадоксально, но среди них был и сам фюрер, то есть человек, к которому должна была стекаться абсолютно вся информация, позволяющая ему трезво оценивать ситуацию и планировать дальнейшие действия огромных человеческих коллективов. Другие были столь же безоговорочно убеждены, что конец уже наступил и необходимо срочно добывать средства для дальнейшей жизни и искать место для бегства от грозящей расплаты. В их число входили Генрих Гиммлер, Мартин Борман и Герман Геринг, то есть люди, которые должны были передавать приказы фюрера войскам и следить за их выполнением.

Между этими полярно противоположными представлениями располагалась вся гамма надежд, сомнений и разочарования. Учитывая разнородность этих представлений, трудно предположить, что все военачальники могли одновременно осознать изменение военной ситуации и столь же дружно модифицировать свое поведение, корректируя его в соответствии с этим осознанным изменением. В качестве примера можно было бы привести разительные отличия между стратегиями Эйке и Кессельринга. В третьем периоде такие разрывы, очевидно, должны будут проявляться еще более ярко, поскольку осознание грядущего краха всегда психологически затруднено.

Эрнст Кальтенбруннер

Вряд ли когда-нибудь в юности он предполагал, что будет наделен такой властью. Может быть, поэтому ни психологически, ни нравственно, ни физически он не оказался готов пользоваться ею на благо нации, о которой столько говорил, или хотя бы на благо себе.

Эрнст Кальтенбруннер (Kaltenbrunner) родился 4 октября 1903 года в Австрии. В небольшом городке Рида его отец был одним из немногих юристов и занимался адвокатурой, что давало вполне приличный доход семье. Трудно сказать, почему Эрнст не сразу пошел по стопам отца. Возможно, между ними были какие-то существенные трения. По воспоминаниям его соучеников в Высшей технической школе в Граце, Эрнст не отличался ни рвением к наукам, ни трудолюбием, ни благопристойностью поведения. С тех времен на его лице остались следы модных тогда студенческих дуэлей — над подобными шрамами, которые бездельники носили как свидетельство их мужества, зло иронизировал еще Генрих Гейне.

К двадцати годам Эрнст стал серьезнее. Он поступил в Зальцбургский университет и в 1926 году получил диплом юриста. Немного поработав в городском суде, Кальтенбруннер открыл собственную юридическую контору в Линце, а через шесть лет там же вступил в национал-социалистическую партию и стал активным членом СС. Юридическая специальность пригодилась и здесь: он заметно выделялся на фоне малограмотных молодых людей и безработных ветеранов.

В это время в Австрии бурную деятельность развили агенты адмирала Канариса. На организацию отрядов СС выделялись довольно крупные средства, через границу перевозились грузы оружия и боеприпасов. Канцлер Австрии Энгельберт Дольфус всеми силами пытался предотвратить намеченный гитлеровцами аншлюс. Борьба длилась два года. Дольфус решил сделать своей козырной картой группировки местных нацистов. Он объединил их отряды с правительственными войсками и организовал нападение на рабочие кварталы для подавления мифического восстания социал-демократов. Нацисты убили больше тысячи человек, но надежды Дольфуса на то, что разбушевавшиеся молодчики удовлетворятся этой малой кровью, не оправдались. В стране начался террор, приводящий к хаосу.

Разумеется, германский абвер приложил к разгулу страстей профессиональные руки диверсантов. Нацисты громили электростанции, вокзалы, мосты, убивали сторонников Дольфуса и сочувствующих ему. 25 июля 1934 года они ворвались в его кабинет в федеральной канцелярии. Во время перестрелки Дольфус был ранен в горло. Его не добивали. Его просто оставили истекающим кровью и никому не позволяли оказать ему медицинскую помощь. Энгельберт Дольфус умер от потери крови, окруженный толпой из полутора сотен австрийских эсэсовцев. Одним из них был Эрнст Кальтенбруннер, и, видимо, играл он здесь далеко не последнюю роль. Об этом можно судить хотя бы по тому, что в следующем году он становится признанным лидером австрийских СС.

Но тогда восстание было подавлено правительственными войсками, его руководителей и участников посадили в тюрьму. Вместе с ними сидел и Кальтенбруннер.

В 1937 году новый канцлер Австрии Курт Шушниг поручил герою войны Артуру Дольфусварту наладить связи с не успокаивающимися местными нацистами. Но это называется «пустить козла в огород». Зейсс-Инкварт, ярый сторонник германского нацизма, постарался как можно быстрее наводнить кабинеты правительства своими сторонниками. На пост статс-секретаря по вопросам безопасности был назначен Эрнст Кальтенбруннер.

Еще через полгода Гитлер пригласил Шушнига в Бергхоф. Это было одно из тех приглашений, от которых отказаться было невозможно. Не сумел Шушниг, приехавший в шале фюрера, отказать и другим настойчивым просьбам гостеприимного хозяина. Правда, они подкреплялись угрозой немедленного военного вторжения в Австрию, но альтернатива была не лучше: согласие на предложения Гитлера по сути было разрешением на вторжение мирное и небыстрое. Гитлер потребовал назначить Зейсс-Инкварта министром внутренних дел и начальником сыскной полиции, провести полную политическую амнистию, освобождавшую осужденных нацистов, и обеспечить вступление австрийской нацистской партии в Патриотический фронт.

Чтобы показать всему миру, что объединение с Германией навязывается Австрии насильно, Шушниг, вернувшись 9 марта на родину, объявляет о проведении через два дня плебисцита.

В ночь с 10 на 11 марта 1938 года Геринг приказал австрийским нацистам взять под контроль правительство Австрии. Не менее полутысячи венских эсэсовцев во главе с Кальтенбруннером окружили государственную канцелярию, а специальный отряд под командованием его адъютанта ворвался в здание. Не желая связывать свое имя с предательством интересов родины, Шушниг объявляет о своей отставке. Исполнение обязанностей канцлера берет на себя Зейсс-Инкварт и отправляется на переговоры с президентом Микласом. Вторжение эсэсовцев в канцелярию решило ход этих переговоров: Австрия была полностью подчинена Германии и объявлена протекторатом. Таким образом, предводитель венских нацистов Кальтенбруннер оказался замешанным в высшую государственную политику.

Из одной книги в другую переходит мелодраматическое описание встречи Кальтенбруннером на венском аэродроме прилетевшего в Австрию Генриха Гиммлера. Действительно, из уст Кальтенбруннера прозвучало: «Рейхсфюрер, австрийские СС ждут ваших дальнейших указаний!» Но если бы все ограничилось этой фразой, то не было бы таких последствий, которые приписываются ее влиянию.

Генрих Гиммлер никогда не считался выдающимся оратором. Однако он достаточно долго общался с профессиональными демагогами, и знал цену красивым фразам не понаслышке. Самому ему, правда, афористический стиль не давался, но при случае он не чурался воспользоваться чужими «словечками», зная силу их воздействия на недалеких собеседников. Поэтому фраза Кальтенбруннера, произнесенная им на аэродроме проникновенно, хотя и с жутким австрийским акцентом, не только не могла обворожить бюрократически мыслящего Гиммлера, но и не могла не насторожить прожженного интригана, главу германских СС. Однако после минутного разговора с австрийским коллегой он понял, что Кальтенбруннера ему опасаться не стоит. Красивая фраза не обязательно предназначается для дурака, зачастую она и произносится не слишком умным человеком.

В то время Гиммлер часто использовал изречение адмирала Канариса: «Для одного дела нужен один человек, для разных дел нужны разные люди». Несколько позднее он перестал цитировать шефа абвера — фразу раскритиковал сам фюрер. Он спросил тогда у рейхсфюрера, не собирается ли тот для каких-нибудь дел использовать евреев? Но это было позднее, а тогда Гиммлер набирал своих людей для разных, иногда еще и не планировавшихся дел. Загодя, впрок искал рекрутов для своей команды.

И Кальтенбруннер не обманул ожиданий ищущего. Он водил Гиммлера по разным клубам, где их уже ожидали десятки молодых парней, рослых, сильных, натренированных. Нет, скорее всего, не мелодраматическая фраза на аэродроме, а именно эта экскурсия по венским спортивным клубам с «парадом» вновь набранных войск на местах стала той пружиной, которая выдвинула Кальтенбруннера из массы остальных австрийских нацистов в глазах Генриха Гиммлера.

В начале июля 1941 года Кальтенбруннеру присваивают звание бригаденфюрера СС и назначают командующим СС и полиции австрийской столицы. К такому масштабу власти он был явно не готов. Его буквально разрывала на части двойственность положения. С одной стороны, упоение вседозволенностью, а с другой — постоянное ожидание того, что в самый неожиданный момент кому-нибудь придет в голову мысль о «голом короле». Да, рядом со своими сотрудниками он чувствовал себя уверенно и твердо, но ведь был еще и Берлин. Да что там Берлин! Была еще вся Германия, откуда в любой момент могли прислать другого, столь же исполнительного, но более опытного, более сообразительного, а главное — более близкого для кого-нибудь из главарей.

Стремление удержаться на завоеванном месте вызывает у него постоянное нервное напряжение, желудочные спазмы. Он начинает пить коньяк с утра до вечера, вначале маленькими рюмочками «для поддержания тонуса», а затем все более увеличивая дозы. Иногда это переходит в запойные ночи, но утром он всегда на посту, даже если его вид вызывает у подчиненных ужас. Он постоянно курит одну сигарету за другой. Слабые сигареты на него не действует, поэтому он выбирает дешевые, но с крепким табаком. У него хватает сообразительности использовать это как демонстрацию своей «близости к нации’’. Официально провозглашается, что он «прост, как самый простой германец». Неофициально же он неукоснительно следует хорошо продуманной программе.

Есть опасение, что придет кто-то более опытный? Значит, нужно как можно быстрее накопить столько опыта, чтобы с ним никто не мог сравниться. Он внимательно изучает главные направления и планы высшего руководства СС и лично участвует в их реализации на месте. Он собственноручно разрабатывает инструкции по рекрутированию австрийских айнзатцкоманд и становится ведущим специалистом по отбору нужных людей для сложных заданий. Он выезжает в концлагеря, расположенные на территории Австрии, и лично исследует методы уничтожения заключенных. Он проводит сравнительный анализ использования разных методов массового уничтожения и аргументированно доказывает преимущества использования газа «Циклон Б» по сравнению с расстрелами, инфекционным заражением и отравляющими инъекциями.

Личное участие в этих мероприятиях не только увеличивает его опыт, но и делает его причастным к тайным операциям, то есть в какой-то степени «приближает» его к избранным. О нем уже хорошо знают наверху. Несколько раз ему посылались личные телеграммы самого фюрера с выражением благодарности и доверия. А в конце января 1943 года он получает самое бесспорное доказательство своей близости к верхам. Через полгода после гибели группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха его назначают руководителем Главного управления имперской безопасности — РСХА.

В сомнениях и опасениях относительно своего положения Кальтенбруннер был во многом прав. Во-первых, среди приближенных Гитлера австрийцы считались не очень чистыми, «второсортными» арийцами, а Кальтенбруннер был, как назло, чистокровным «австрияком». Он даже разговаривал не на достойном «хохдейче», а на вульгарном венском диалекте. Правда, позднее, уже после переезда в Берлин, Кальтенбруннер пытался исправить этот непростительный для него недостаток, занимался с известными специалистами по орфоэпии, но ничего не добился и бросил бесперспективное занятие. Во-вторых, он много пил и непрестанно курил. Дыхание его постоянно было зловонным, а пальцы от никотина — коричневыми. Принципиальный вегетарианец Гитлер, никогда не употреблявший никаких наркотиков, такого не переносил. Рейхсканцлер Гиммлер, с его постоянной заботой о повсеместном употреблении в пищу картошки в мундире, тоже относился к вредным привычкам Кальтенбруннера крайне отрицательно. Как ни смешно это выглядит, но к своему ханжеству верхушка нацистского государства относилась с величайшим пиететом, и когда решение принималось вопреки их представлениям о правилах хорошего тона, эти люди считали себя чуть ли не героями, сумевшими пойти на потрясающие жертвы.

Все эти перечисленные минусы в какой-то степени компенсировались некоторыми плюсами. Во-первых, Кальтенбруннер был известен как оголтелый антисемит. Во-вторых, о его трудоспособности ходили легенды: по слухам, для выполнения полученного из штаба задания он готов был работать месяцами круглосуточно, загоняя до изнеможения всех своих подчиненных и сметая на своем пути все препятствия. В-третьих, и это, наверное, было главным официальным аргументом, он считался непревзойденным специалистом по формированию и комплектации спецотрядов.

Неофициальным же, а следовательно, действительно решающим фактором было то, что Кальтенбруннер был человеком Гиммлера, человеком верным, надежным, а главное — многократно проверенным. Назначение было утверждено фюрером, и с первых же чисел февраля 1943 года Кальтенбруннер приступил к руководству РСХА.

К весне стало очевидно, что стратегическая инициатива перешла от Германии к противнику. Крупные поражения на Восточном фронте привели к потере 112 дивизий вермахта, в составе которых было более 300 тысяч немецких военнослужащих, погибших и попавших в плен. Требовались новые идеи и новые стратегии. Кальтенбруннер назначил начальником отдела «С» VI управления РСХА своего земляка — 35-летнего гауптштурмфюрера Отто Скорцени.

Этот отдел занимался организацией диверсий и террористических актов вне пределов рейха. В числе общих, традиционных задач отдела были такие, как организация диверсионных операций по всему миру с наибольшим размахом, чтобы тайными средствами значительно повысить шансы фашистов на успех в явной войне на фронтах. Но теперь добавились и конкретные задания. Отделу «С» предписывалось вооружить и направить против англичан племена горцев в Иране, Индии, Ираке; парализовать судоходство в Суэцком канале; внедрить террористов и провокаторов в ряды югославских и французских партизан; взорвать или сжечь главные военные заводы США и Англии; создать боеспособную «пятую колонну» в Бразилии и Аргентине; организовать нападения на штабы советских армий, уничтожить командиров крупнейших партизанских отрядов. Огромное внимание уде ля-лось диверсиям на предприятиях советской оборонной промышленности в районах Урала, Северного Казахстана, Западной Сибири, по вине Геринга абсолютно недоступных для германской авиации. Сверхважное значение придавалось операциям по уничтожению лидеров антифашистской коалиции (Рузвельта, Сталина, Черчилля) в Тегеране и Касабланке.

Для подготовки и переподготовки кадров диверсантов-террористов Кальтенбруннером были организованы специальные курсы особого назначения «Ораниенбург» в охотничьем замке Фриденталь, неподалеку от городка Заксенхаузен, в часе езды автомобилем от Берлина. Тут уж он постарался проявить все свои способности и приобретенный профессионализм.

В темное время суток курсантов доставляли на занятия в замок, а к утру отправляли к месту жительства. Все было тщательно законспирировано. Курсантов отбирали по жесткому принципу профессионализма. Подходили только те, кто обладал солидным опытом диверсий и террористических операций. Поступая на учебу, они получали новые имена и фамилии, носили для маскировки только штатскую одежду. Программа обучения не предполагала изучения азов. Все курсанты отлично умели в случае необходимости голыми руками сломать человеку позвоночник или шею, одним движением убить его, заколоть ножом без единого вскрика. Здесь их учили не этому; каждого готовили по индивидуальной программе к конкретной операции, но одновременно и повышали их квалификацию, знакомя с техническими новшествами. Например, обучали владению пластиковой взрывчаткой и кумулятивными зарядами. Среди новшеств были и такие издавна знакомые, но усовершенствованные средства, как отравленные пули, вызывавшие мгновенную смерть при попадании в любую часть тела; портативные средства поджога (карандаши с термитной начинкой, термосы, чемоданы, книги, у которых горючим материалом являлась сама оболочка); приспособление для эвакуации человека с земли без посадки самолета.

Кальтенбруннер занимался этим формированием вплотную три месяца, после чего переключился на другие участки работы, поручив руководство Отто Скорцени.

Этому атлетически сложенному уроженцу Вены он доверял безоговорочно. Их связывала давняя совместная работа и личная дружба. В операциях, которые они совместно разрабатывали, Отто всегда был безукоризнен. Не подвел Скорцени своего начальника и осенью 1943 года, когда потребовалось освободить захваченного итальянскими партизанами Бенито Муссолини. 13 сентября курсанты спецшколы «Ораниенбург» под личным командованием Скорцени приземлились на легких самолетах в предгорье Апеннин, мгновенно отбили пленного дуче и увезли в Вену.

Кальтенбруннер устроил торжественный прием своему другу и сделал все, чтобы о его подвиге узнала вся Германия. Геббельс с восторгом подхватил пропагандистскую кампанию, и вскоре Скорцени стал считаться национальным героем.

Кальтенбруннеру все больше нравилось изображать вершителя судеб. При этом он все больше делал ошибок. Его усилия выглядели как пародия то на одного высшего руководителя страны, то на другого. Так, например, в конце 1943 года, побывав на одном из знаменитых обедов Гитлера, где фюрер по традиции обрушил на присутствующих двухчасовую речь, излагая свое мнение по поводу разных явлений в мире, Кальтенбруннер решил тоже устраивать аналогичные представления. Он стал еженедельно приглашать своих ближайших подчиненных на званые обеды и там, перед десертом, начинал подробно и занудно разглагольствовать об особенностях казни в газовых камерах и методах массовых убийств. Смакуя наиболее отталкивающие детали, он в увлечении переходил на инсбрукский диалект, настолько отличающийся от «хохдейче», что приглашенные терялись. Видимо, Кальтенбруннеру доставляло особое удовольствие ставить их в дурацкое положение, когда они боялись переспросить непонятное слово и испытывали острое чувство растерянности и замешательства.

Провал июльского антигитлеровского заговора полностью развязал руки Кальтенбруннеру. Теперь его вообще ничто не сдерживало. Он мог уничтожить практически любого своего противника, за исключением «неприкасаемых»: Гиммлера, Геринга, Геббельса и Бормана. То ли пытаясь обезопасить себя от возможных соперников и конкурентов, то ли действительно подозревая в каждом тайного врага нации, Кальтенбруннер отправлял на смерть десятки высших офицеров: одних — на виселицу, других — на расстрел, а основную массу — в концлагеря. Активнейшую помощь в этой «работе» ему оказывал верный и незаменимый Отто Скорцени.

24 января 1945 года группенфюреру СС Эрнсту Кальтенбруннеру была вновь подарена поощряющая улыбка вождя. На этот раз вождем был сам фюрер.

В этот день начальник генерального штаба генерал-полковник Хайнц Вильгельм Гудериан посетил министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и разъяснил ему военное положение, заключив свой рассказ заявлением, что война окончательно проиграна. Перепуганный такой откровенностью фон Риббентроп помчался за поддержкой к Гитлеру. Взбешенный фюрер немедленно собрал совещание по текущему моменту, где заявил, что впредь он будет со всей строгостью карать любого военачальника за пораженческие высказывания такого рода.

— Каждый из моих сотрудников, — продолжал он, — имеет право обращаться с такими мыслями только ко мне. Непосредственно ко мне и ни к кому больше! Я самым решительным образом запрещаю делать обобщения и выводы! Это мое дело! С тем, кто в будущем будет утверждать в разговорах с другими, что война проиграна, будут обращаться как с изменником Родины, со всеми последствиями для него самого и его семьи. Я буду действовать решительно, не взирая на чины и положение!

По воспоминаниям Альберта Шпеера, никто не осмелился произнести ни слова, все выслушали фюрера и молча покинули помещение. Однако с тех пор на совещаниях стал появляться еще один молчаливый участник. Он держался совсем в тени, но само его присутствие производило эффект: это был шеф гестапо Эрнст Кальтенбруннер.

Заключительная его пародия была трагической. В последние недели жизни Гитлер был занят реализацией плана «Валькирия». Он постоянно говорил о том, что немецкий народ оказался несоответствующим великой миссии, а следовательно, должен погибнуть, чтобы не попасть в подчинение «ордам недочеловеков». Исходя из этой предпосылки, следовало не только истребить всю немецкую нацию, но и уничтожить все, что может способствовать жизни на территории опозоренной поражением Германии. В этом, собственно, и заключался план «Валькирия».

Эрнст Кальтенбруннер, в соответствии с этим самоубийственным решением, тоже решил уничтожить свое хозяйство. К сожалению, этим хозяйством были не только профессиональные шпионы и диверсанты, но прежде всего концентрационные лагеря, переполненные беззащитными военнопленными. Издав приказ об уничтожении в концлагерях всех заключенных, Кальтенбруннер практически подписал свои собственный приговор.

На Нюрнбергском процессе несколько раз упоминались политические убийства, в которых участвовали выпускники организованной Кальтенбруннером спецшколы «Ораниенбург», но главное предъявленное ему обвинение было связано с концлагерями и прежде всего с приказом об уничтожении военнопленных. Именно за это он и был приговорен к повешению.

На суде Кальтенбруннер вел себя, как разъяренный вепрь. Он бросался на своих обвинителей, с пеной на губах доказывая, что занимался только сбором информации в зарубежных странах, но как только кто-нибудь из его «подельников» начинал обелять себя при помощи фантазий о скрытом протесте против агрессивных планов Гитлера, Кальтенбруннер переключал свою ярость на предателя и рассказывал такие факты, что его собственная вина становилась очевидной. 16 октября 1946 года в здании нюрнбергской тюрьмы он был повешен вместе с остальными приговоренными Международным трибуналом.

По конституции своего телосложения Кальтенбруннер относится к ярко выраженным астеникам. Особенно это заметно при сравнении его с близким другом Отто Скорцени: при одинаковом росте, сходстве лицевых черт они разительно отличаются друг от друга. Насколько Скорцени атлетичен, гармоничен и собран, настолько Кальтенбруннер худосочен, слаб и болезнен. У него длинные, но слабые руки. Его собранность и трудолюбие окрашены подозрительностью, злобностью и мелочностью. Никто не мог бы упрекнуть Скорцени в излишней доброте или мягкости, но никто не смог бы назвать его и мелочным. Скорее, он был демонстративен: многие операции, проведенные Отто Скорцени, вовсе не требовали такой помпезности и шумихи. Он всегда использовал больше людей, чем этого требовали обстоятельства, но не из-за трусости, а из желания иметь побольше зрителей, поскольку главную роль во всех операциях он всегда брал на себя. Чего никогда не было с Кальтенбруннером. Даже в самом начале карьеры, когда ему нужно было утверждаться, на приступ австрийской госканцелярии он посылает своего адъютанта, а сам остается наблюдателем.

В соответствии с конституциональной типологией немецкого психолога Кречмера личность Кальтенбруннера можно определить и более точно. Вне всяких сомнений, он относится к шизотимикам, причем к подтипу «властных натур». Его агрессивность, о которой упоминают некоторые исследователи, мне кажется несколько преувеличенной. Во всяком случае, в детстве ее хватает лишь на конфликты с отцом; участие в юношеских дуэлях — скорее дань моде, чем самостоятельный порыв; в более зрелом возрасте подобных стремлений не наблюдается, зато очевидно стремление подавить внутренний стресс лошадиными дозами никотина и алкоголя. И вообще, он был очень интровертен, хотя и чрезмерно склонен к подражанию. Возможно, эта последняя черта — гипертрофированная подражательность — определяла весь его характер и судьбу. С раннего детства он пытается с этим бороться, но в конце концов подчиняется и идет по стопам отца. В дальнейшем он подсознательно подражает своим начальникам, вплоть до отмеченного нами пародирования.

Следует отметить, что подражательность у него не актуализированная, то есть подражает он не тому, что находится у него перед глазами (для этого он слишком интровертен), а определенному лицу и некой идее. Достаточно вспомнить его оголтелый антисемитизм, который у него проявлялся даже там, где выказывать его было не только бессмысленно, но и опасно, — на Нюрнбергском процессе.

Но нас интересует больше, к какому типу военачальников относился Кальтенбруннер. Если вспомнить его трудоголические бдения над разработкой конкретных программ для шпионов, задания которых в условиях проигранной войны становились бессмысленными, если учесть бесчеловечные приказы по уничтожению контингента концлагерей и его поведение на Нюрнбергском процессе, то сомнения в «зомбичности» его образа действий отпадают. Кальтенбруннер был настолько захвачен обуревавшими его идеями, настолько заискивающе искал одобрительной улыбки начальства, что ни о каком другом типе говорить не приходится. Следует также учитывать, что Кальтенбруннер никогда не привнес ни единой собственной мысли в те дела, которыми занимался. Он всегда лишь развивал «спущенные сверху» инструкции, иногда добиваясь значительного успеха, но никогда не оплодотворяя их собственными размышлениями.

Неистовая исполнительность — вот наиболее характерная черта Кальтенбруннера как работника, но это же качество позволяет определить его как «зомби».

Роберт Риттер фон Грейм

Судьба последнего фельдмаршала люфтваффе во многом повторяет биографии уже рассмотренных нами персонажей.

Родился Роберт Риттер фон Грейм (Greim) 22 июня 1892 года в Байройте в семье землевладельцев средней руки. Поместье их было давно запущено, усадьба требовала крупных средств не только на поддержание, но и на капитальный ремонт, но верность аристократическим традициям поддерживалась неукоснительно. Детство Роберта прошло без особых событий и переживаний. Он рос послушным мальчиком и прилежным учеником. После окончания школы он должен был, конечно, идти в армию, но появившаяся в это время авиация не могла не привлечь юного искателя приключений. Однако на семейном совете было решено, что профессия военного летчика менее почетна и достойна для отпрыска древнего рода, чем служба в артиллерийских войсках кайзера. И послушный сын стал дисциплинированным младшим лейтенантом артиллерийского полка.

Первую мировую войну он встретил командиром батареи на Западном фронте во Франции. По совместительству командир артиллерийской батареи обязан был заниматься и корректировкой огня. Это было связано непосредственно с авиацией.

Роберт фон Грейм старался любыми путями освоить новую технику и добился таких результатов, что в 1916 году стал летчиком-истребителем. Он проявил себя как отважный боец, не боящийся сражаться с сильным противником один на один.

После войны капитан фон Грейм вернулся к отцу и два года провел, вкушая безмятежное семейное счастье. Он женился на дочери владельца соседнего поместья. Возможно, по любви. Во всяком случае, ни о каких разладах в супружеском союзе младших фон Греймов никто никогда не упоминал. Жена принесла ему дочь и сына. Вторая мировая война унесла обоих детей.

В 1919 году он вернулся в армию, но прослужил только 10 месяцев и вышел в отставку. Работа в фирме «Люфтганза» в качестве летчика, демонстрирующего фигуры высшего пилотажа на показательных выступлениях, ему показалась более выгодной. Если пользоваться терминологией нацистов, фон Грейм был «человеком Мильха», поэтому неудивительно, что в 1921 году он уже демонстрировал свое искусство на Дальнем Востоке, а заодно консультировал и помогал генералам Чан Кайши организовывать военно-воздушный флот.

В 1935 году, когда люфтваффе получили законное право на существование, рейхсминистр авиации Герман Геринг, поощрявший тогда деятельность Мильха и его людей, назначил фон Грейма командиром первой эскадрильи. Военно-воздушный флот Германии набирался сил. Нужно было готовить отряды пилотов, способных воевать за интересы Третьего рейха. Фон Грейм с начала двадцатых годов был ярым сторонником нацистской идеологии и фанатичным поклонником фюрера. Кроме того, он всегда был законопослушным гражданином своей страны и честным офицером. Последнее означало его готовность беспрекословно слушаться старших по званию и безукоризненно выполнять их приказы. Он понимал, что в нацистском государстве нельзя шагать не в ногу и всячески содействовал усилению власти НСДАП в летном составе. К тому времени высшие офицеры не могли не числиться в корпусе общих СС, поэтому все приказы сверху так или иначе были окрашены нацистской идеологией.

Летом 1939 года фон Грейма в звании майора назначают начальником личного состава всех люфтваффе и командиром 5-го военно-воздушного флота. Через два месяца началась вторая мировая война.

Фон Грейма как боевого офицера направляют на фронт. Ему поручают проведение ответственных операций и перебрасывают с одного участка на другой, поэтому он в разное время возглавляет различные истребительные подразделения.

Так, только в 1942 году он успел побыть командующим особой Крымской зоны, командующим ВВС Восточного фронта и командующим 6-го военно-воздушного флота.

Весной 1943 года положение на фронте серьезно осложняется, потери в летном составе очень велики, а поражения уносят слишком много крови и техники. Фон Грейма продолжают бросать на самые ответственные участки. Кроме Восточного фронта, он участвовал в сражениях в Польше, Словакии, Югославии, Богемии и Восточной Германии. Это было совсем не похоже на командование пехотой из штаба или наблюдательного пункта. Несмотря на полученное звание генерала, фон Грейм лично участвует в атаках. В список 20 лучших летчиков люфтваффе он не входит, но имя его достаточно известно. Во всяком случае, все знают, что в бою фон Грейм беспощаден, безжалостен, а зачастую и просто излишне жесток. Фронт постепенно отступал, пока не приблизился к границам Баварии.

Последний год войны штаб 6-го военно-воздушного флота располагался уже в Мюнхене.

Возможно, карьера генерала фон Грейма так и протекла бы до его последнего боевого вылета, но в апреле 1945 года Гитлер отстраняет от руководства люфтваффе рейхсминистра Германа Геринга. ВВС империи остаются без командующего. Чтобы заполнить возникшую брешь, фюрер назначает Роберта фон Грейма командующим люфтваффе, присвоив ему звание фельдмаршала. Выбор был почти случаен. Большинство более достойных военачальников или погибли в сражениях на фронтах, или были уничтожены по указанию подозревающего всех и вся Кальтенбруннера. У Грейма, по мнению Гитлера, было два важных достоинства. Во-первых, такая же, как у Кальтенбруннера, неистовая исполнительность, а во-вторых, рост, не превышающий рост фюрера. Гитлер мог с ним говорить доверительно, глядя прямо в глаза и не задирая при этом голову.

24 апреля 1945 года Гитлер отправил из бункера фон Грейму телеграмму с приказом немедленно явиться в рейхсканцелярию. Прорваться в этот момент в Берлин, где шли уличные бои, было почти невозможно. Но фон Грейм надеялся на искусство пилота-инструктора Ханны Рейтч, сопровождавшей его в этом полете. Ханна Рейтч была единственной женщиной в Третьем рейхе, которая заслужила Железный крест двух степеней. Она боготворила Гитлера не меньше, чем Роберт фон Грейм. А кроме того, она пользовалась особой симпатией фюрера, который видел в ней олицетворение настоящей арийской женщины-воительницы.

На следующий день после получения приказа фюрера, рано утром, они прилетели в берлинское предместье, чтобы там пересесть на борт вертолета и приземлиться где-нибудь неподалеку от канцелярии. Но единственный вертолет оказался сильно поврежденным, поэтому они сели на стоявший неподалеку «Фокке-Вульф-190» и приказали пилоту доставить их поближе к бункеру.

Самолет летел на бреющем полете в сопровождении истребителей прикрытия. Однако маршрут проходил непосредственно над советскими окопами. Самолеты проскочили заградительный огонь зенитных батарей, но несколько снарядов все же их зацепили. Пришлось делать вынужденную посадку на аэродроме Гатов.

Фон Грейм несколько раз безуспешно пытался дозвониться до ставки. Ждать больше они не могли. Ими руководила безграничная любовь к фюреру, который звал их к себе на помощь. Загрузив топливом старый учебный самолет «Арадо-60», они вновь на бреющем полете полетели к центру Берлина. Уличные бои в столице Третьего рейха разрастались.

Над Тиргартеном они опять попали под штыковой огонь советской зенитной артиллерии, один снаряд разорвался в кабине и фон Грейма тяжело ранило осколками в грудь и ногу. Ханна Рейтч проявила все свое искусство и умудрилась посадить самолет прямо на проезжую часть улицы возле бункера Гитлера.

Фюрер встретил своих гостей в бункере и первым делом вызвал врача, чтобы тот оказал помощь раненому фон Грейму. Во время перевязки Гитлер сказал:

— Мне пришлось вызвать вас, потому что Герман Геринг предал меня и отечество. За моей спиной он налаживал контакты с врагом. Я обязан арестовать его как изменника, лишить всех должностей и уволить его изо всех организаций. Вот почему я вызвал вас. И сделаете это вы от моего имени!

— Мой фюрер! — воскликнул фон Грейм. — Наверное, это самое главное на данный момент. Но очень может быть, что в следующий момент все это не будет иметь никакого смысла. Противник яростно наступает, ваша жизнь в опасности! Если вы погибнете, все дальнейшее для Германии не будет иметь значения.

— Германия оказалась не готовой к моему появлению. Значит, она еще не достойна существовать. Выполняйте приказ, мой верный фельдмаршал!

К Гитлеру метнулась Ханна Рейтч.

— Мой фюрер! У Германии еще есть силы. И у нее еще есть вождь! Не бросайте верных вам людей. Ваша жизнь им необходима! Мы увезем вас в безопасное место, мы начнем все сначала, мы…

— В бой, друзья мои! — перебил ее фюрер. — С минуты на минуту, как в древние времена, союз наших врагов распадется, они вцепятся друг в другу в глотки, и тучи над нами развеются. Ваше место сейчас там, в сражении, а мое — здесь, в ставке. Передайте всем, кто в меня верит, что фюрер с вами!

У меня вся эта риторика вызывает определенные сомнения. И даже не потому, что из всех участников этой мелодраматической сцены — Адольфа Гитлера, Мартина Бормана, Роберта фон Грейма и Ханны Рейтч — в живых осталась лишь эта в высшей степени необычная, но и излишне экзальтированная женщина. Подчеркнуто патетический тон разговора также вполне достоверен (по воспоминаниям многих свидетелей, так было принято разговаривать в ставке в последние недели Третьего рейха). Смущает меня прежде всего упоминание Гитлера о возможном расколе антигитлеровской коалиции. Вряд ли он стал бы говорить о своей последней надежде пусть прославленной и мужественной женщине, но все же лишь обычному инструктору пилотажа. Плохо это согласуется и с последующими событиями, которые закончились самоубийством Гитлера. Но самое непонятное — это разнобой в приказах. Чего же Гитлер хотел на самом деле от этой парочки? Вызвал он их, судя по сохранившимся документам, для того чтобы направить к Герману Герингу с ордером на арест. Поехали они, судя по многочисленным свидетельствам, в Плён к адмиралу Деницу и пытались арестовать Генриха Гиммлера, а в пересказе реплик фюрера слышен только абстрактный призыв идти «на бой», «в сражение», «к тем, кто верит» в него. Больше того, по показаниям адъютантов, слышавших окончание разговора, Ханна Рейтч настаивала, чтобы Гитлер разрешил ей остаться и умереть вместе с ним. Подобные просьбы редко порождаются непоколебимой верой в грядущую победу. Что-то, видимо, в памяти Ханны Рейтч перепуталось. Но поскольку для нас важнее в данный момент судьба фельдмаршала фон Грейма, то вернемся к нему.

Как уже упоминалось, вместе с Ханной Рейтч он вылетел в Плён. Путь туда был не легче, чем десант в Берлин. Маленькому «Арадо-60» вновь пришлось на бреющем полете преодолевать сильнейший артиллерийский огонь наступавших советских войск. Но на этот раз судьба была к ним более благосклонна, и они долетели без новых повреждений. Однако фон Грейму хватило и прежних ран. Он с трудом нашел штаб Деница, передал ему приказ фюрера арестовать Генриха Гиммлера, оказавшегося предателем, и свалился без сил на госпитальную койку. Дениц вызвал Гиммлера к себе, объявил ему об отлучении от власти и об отставке, но не арестовал. К тому времени он уже знал о самоубийстве Гитлера, но официальных бумаг, подтверждающих волю фюрера объявить Деница своим преемником, у него не было. Арест рейхсканцлера в такой ситуации выглядел бы как узурпация власти.

Фон Грейм пролежал пластом двое суток. На третий день он ушел из госпиталя и перебрался в Южную Германию, где собирал разрозненные группы солдат и бросал их в бессмысленные и бесполезные атаки на советские войска. 12 мая его арестовали американцы и отправили в Зальцбургский госпиталь. Через 12 дней, так и не поднявшись на ноги, он отравился цианистым калием. По утверждениям специалистов, яд был точно в такой же упаковке, что и у Гитлера.

К сожалению, данных о личной жизни, особенностях его взаимоотношений с близкими и о каких бы то ни было склонностях или привязанностях Роберта фон Грейма слишком мало, чтобы с уверенностью определить его психологический портрет. Однако даже того, что нам известно, достаточно, чтобы предположить близость его социально-психологического типа к ослабленному варианту сенсорно-логического экстраверта. Его целеустремленность, особенно ярко проявляемая в экстремальных условиях, его энергичность в решении важных для него задач и стремление скрыть свою инициативу, его жестокость и непримиримость к противнику, а также сдержанность в проявлении эмоций — все это очень характерные черты названного типа. Но у него также наличествуют и «посторонние» для этого типа признаки: отсутствие самостоятельности при решении задач, выходящих за рамки исполнения чужого приказа, и недостаточно развитое честолюбие.

Определить тип фон Грейма как военачальника значительно легче. Прежде всего бросаются в глаза его необузданный фанатизм и неистовая исполнительность, то есть наиболее характерные черты типа «зомби». Любопытно отметить отличие его юношеских метаний от аналогичных изгибов судьбы Кальтенбруннера. Если Кальтенбруннер следует по стопам юриста-отца лишь после того, как некоторое время проявляет свою самостоятельность, то фон Грейм сначала подчиняется воле отца, а затем все же настаивает на своем.

Ганс Георг фон Фрайдебург

Уникальность этого военачальника, наверное, состоит только в том, что из всех остальных стратегов Третьего рейха, он был единственным, кого на высший пост назначил не Гитлер, а гросс-адмирал Карл Дениц.

Ганс Георг фон Фрайдебург (Freideburg) родился 15 июля 1895 года в Страсбурге в семье разорившегося аристократа. Все детство его прошло в разъездах из одного поместья в другое. Отец искал поддержки у более обеспеченных родственников и очень часто брал сына с собой. С раннего детства Ганс научился прилично себя вести, подчиняться чужой воле и ненавидеть зависимость от других. Дважды он пытался поступить в юнкерское училище, и оба раза получал отказ, потому что кто-то из высокопоставленных родичей забывал попросить за него или недостаточно убедительно это делал.

В 1914 году фон Фрайдебург вступил кадетом в императорский флот. Нельзя сказать, что он прославился военными подвигами. За три года он стал лейтенантом цур зее, но для военного времени такой рост не был диковинкой. В 1917 году он перешел служить в подводный флот. Но война закончилась, Версальский мир сделал преступниками всех немцев, кто работал или служил под водой. Имеющиеся немногочисленные германские субмарины были поставлены на вечную стоянку в портах Киля. Большинство моряков-подводников оказались в числе безработных. Ганс фон Фрайдебург сумел оказаться среди меньшинства и остаться на службе инспектором Министерства обороны.

В это время обер-лейтенант цур зее тесно сблизился с нацистами. Личность Адольфа Гитлера ему очень импонировала. Вряд ли можно говорить об обожествлении (слишком холоден был по темпераменту фон Фрайдебург, чтобы доходить до неприкрытого фанатизма), но ряд фактов свидетельствуют об очень сильном увлечении, граничащем с влюбленностью. На письменном столе инспектора стоял портрет Гитлера в металлической рамке, над столом висела карта, на которой флажком обозначались места, куда, по газетным сообщениям, приезжал в этот период будущий фюрер. Ну и, разумеется, ни одного митинга с участием любимого вождя фон Фрайдебург не пропускал.

Что он инспектировал официально, — об этом история умалчивает. Более известна его неофициальная деятельность в рамках нелегального «черного вермахта». Ему было поручено следить за полноценным снабжением необходимыми материалами верфей в Турции, где под видом рыболовецких траулеров строили минные тральщики. Из-за нашумевшего «дела Ломана», которое вызвало парламентские слушания в рейхстаге, эта деятельность была прервана, но не прекращена. Как только затихла шумиха вокруг этого строительства, фон Фрайдебурга командировали в Норвегию все с той же целью.

В 1933 году ему было присвоено звание капитан-лейтенанта. Теперь ему поручалось организовывать воспитание будущих подводников. Он сумел собрать нужных людей для преподавательского состава и набрать подходящий коллектив слушателей. Связь фон Фрайдебурга с нацистами крепла, он сблизился с Генрихом Гиммлером, и по ходатайству рейхсканцлера в 1934 году его переводят на службу в штаб командования флотом. Вообще взаимодействие германского военно-морского флота и силовых охранительных структур (если можно под этим названием объединить такие разные подразделения, как СС, разведку, гестапо и РСХА) просматривается постоянно. Даже не затрагивая многочисленных переводов морских офицеров в гестапо и СА, стоит упомянуть такие фигуры, как адмирал Канарис, который становится шефом разведки и контрразведки вермахта, Гейдрих, которого незадолго до назначения главой СС и полиции безопасности гросс-адмирал Редер «выжил» из офицерского состава кригсмарине за нарушенное обещание жениться за соблазненной девушке. Разумеется, большинство руководителей воинских подразделений назначались по ходатайству эсэсовского властелина Гиммлера, но некоторые рода войск его особенно интересовали и предпочтение при этом он отдавал надежным офицерам из военно-морского флота.

Во время второй мировой войны Ганс фон Фрайдебург активно помогал своему непосредственному начальнику, тогда еще контрадмиралу Карлу Деницу. Вообще он был очень исполнительным офицером, не придававшим большого значения политической окраске того или иного приказа. Главное было сделать так, чтобы подразделение, которым он в данный момент командовал, оказалось лучшим и не вызывало нареканий у руководства.

Он принимал непосредственное участие в осаде Дюнкерка, походе на Норвегию и охоте «волчьих стай» в Карибском море. Он считал себя честным офицером, хотя вряд ли сумел бы внятно объяснить разницу между тем, что он с высокомерием провозглашал офицерской честью, и гордостью банального бандита за свою принадлежность к определенной преступной группировке.

Когда Дениц, получив звание гросс-адмирала, занял место главнокомандующего кригсмарине, Фрайдебург оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, закончились гонения на подводный флот и новый контр-адмирал субмарин Фрайдебург мог надеяться на быстрый рост своей карьеры, с другой стороны, он прекрасно знал, что Дениц в отношении к высшим офицерам, способным вступить с главнокомандующим в борьбу за высшее место, ничем не уступает в безжалостной предусмотрительности своему предшественнику Редеру. Фрайдебург отдавал себе отчет в том, что даже незначительные проявления его способностей как военачальника способны вызвать у гросс-адмирала бурное неудовольствие, которое может закончиться отставкой неугодного помощника. Хотя и отсутствие активности и профессионализма не спасало от возможной отставки: не желая видеть рядом с собой возможного преемника, Дениц требовал, чтобы его помощники всегда были на высоте и не уступали в профессионализме ему самому.

Собственно, в обстановке таких взаимоисключающих требований — быть выше всех и при этом не выделяться — приходилось работать всем офицерам кригсмарине. Но если другие свои победы зачастую списывали на везение, случайности и ошибки противника, то Фрайдебургу, разрабатывающему операции за штабным столом, расписываться в своей полной бесполезности и бездарности было затруднительно. Одно дело, когда при выполнении приказа непосредственному исполнителю начинало «везти», — это ни в коей мере не порочило его, но и не превозносило. Командир субмарины, с блеском исполняя приказ, не менял этим мнения о себе. Совсем другое дело — работа штабиста. Во-первых, ее легко было контролировать и оценивать (у Деница хватало для этого и ума, и знаний). Во-вторых, нельзя же постоянно разрабатывать только такие планы операции, которые способны привести к победе лишь в случае, если исполнителям «везет».

Но повезло и штабисту: Дениц в конце войны был настолько занят борьбой против интриг в высшем руководстве, что до подчиненных у него зачастую и руки не доходили. Так или иначе, но один из самых малозаметных высших офицеров кригсмарине сумел продержаться всю войну на своем месте, стараясь угодить руководству в любой его прихоти или ошибке. Во всяком случае, к бессмысленной гибели германских моряков и субмарин в финале «войны за Атлантику» Фрайдебург приложил максимум усилий. В это время он ведет себя еще в рамках типа военачальника «Kurier». Но наступает момент, когда его возвышают до поста главнокомандующего военно-морским флотом.

Фрайдебург прослужил на этом посту всего 8 дней, с 1 по 9 мая 1945 года. Но это был, может быть, самый напряженный период в его жизни.

1 мая 1945 года гросс-адмирал Дениц, уже зная о смерти Гитлера и о политическом завещании фюрера, взял на себя руководство страной. Правда, значение слова «страна» он довольно сильно ограничивал, имея в виду прежде всего «вооруженные силы», поэтому стремился произвести выгодную для Германии капитуляцию. Его идея заключалась в том, чтобы договориться с англичанами и американцами о поэтапной сдаче, что позволяло бы солдатам вермахта считаться пленниками «цивилизованных победителей» и одновременно сражаться с «нецивилизованными поработителями-русскими». Для реализации этого плана он назначает фон Фрайдебурга главнокомандующим кригсмарине и направляет его в Люнебург, где находится ставка британского фельдмаршала Монтгомери. Объектом капитуляции в этих переговорах должны были быть не вооруженные силы Германии, а северо-западные территории Третьего рейха, включая Голландию и Данию.

Фрайдебург проявил блестящие дипломатические способности и добился успехов: 4 мая 1945 года необычный акт капитуляции был подписан. В нем ничего не говорилось о противостоянии немецких солдат советским войскам, но предусматривалось, что отдельные лица и группировки могут сдаваться английским войскам и после назначенного срока — восьми часов утра 5 мая 1945 года.

В процессе дальнейших переговоров о капитуляции военных подразделений на других территориях фельдмаршал Монтгомери потребовал сдачи всего германского военного и торгового флота англичанам. Гросс-адмирал Дениц, понимая безвыходность положения и не желая осложнять решение более важных вопросов, отдал приказ всем военным судам, в том числе и субмаринам, явиться в назначенные порты. Полагая, что этот приказ отдан гросс-адмиралом под давлением и что сам Дениц был бы против буквального исполнения подобного приказа, адъютант главы государства капитан третьего ранга Людце-Нейрат по согласованию с Гансом фон Фрайдебургом исказил содержание приказа. В результате этого более 200 подводных лодок были затоплены их экипажами.

Последнее поручение Фрайдебургу было дано в связи с окончательной капитуляцией Германии перед западными союзниками. На этот раз предложения договориться о растянутых сроках, о возможности бороться с наступающими советскими войсками даже не рассматривались. 8 мая 1945 года в Реймсе высшими офицерами вермахта контр-адмиралом Гансом фон Фрайдебургом, генерал-полковником Альфредом Йодлем и генерал-полковником Отто Штумпфом была подписана безоговорочная капитуляция Германии.

Правда, под давлением советского руководства западные союзники объявили, что капитуляция подписана всего лишь верховным командованием вермахта, то есть капитулировали только вооруженные силы государства, а судьбу страны придется теперь рассматривать отдельно. Вариантов было всего лишь два: или предоставить Германии возможность самостоятельно развиваться, то есть вернуться к новому «Версальскому миру», или разделить страну на четыре зоны и отдать каждую из них под контроль одной из стран-победительниц. За первый вариант боролись немцы во главе с Деницем, на втором настаивали советские руководители. Вопрос решило положение с Японией. Американцы не могли в этот момент конфликтовать со Сталиным, поэтому было объявлено, что в соответствии с решениями Тегеранской и Ялтинской конференций правительство Деница нельзя считать законным, а следовательно — Германия перестает быть самостоятельным суверенным государством и разделяется на оккупационные зоны.

Утром 23 мая гросс-адмирал Дениц, фельдмаршал Йодль и контр-адмирал Фрайдебург прибыли в резиденцию союзной контрольной комиссии при верховном командовании вермахта. Здесь они должны были подписать последние акты, разделяющие страну на части. По поведению охранников и представителей стран-победительниц Фрайдебург понял, что все кончено не только для Германии, но и для него самого. Улучив момент, когда охранники почему-то отвлеклись, он покончил с собой.

Для определения психосоциологического типа Ганса фон Фрайдебурга сохранилось слишком мало данных.

Разумеется, такой военачальник, как Фрайдебург, не может быть отнесен к ожидаемому нами типу «зомби». Слишком этот контр-адмирал был холоден и сдержан. Единственной чертой, связывающей его с этим типом, остается исполнительность, но и ее характер ближе к типу «посланник». Возможно, нашему прогнозу «помешала» искусственная селекция, активно проводимая обоими гросс-адмиралами в офицерском составе кригемарине.

Итоги третьего периода

В главе, посвященной описанию заключительного периода истории Третьего рейха, мы рассмотрели три фигуры самых главных действующих в тот момент военачальников, поскольку личность Гитлера как стратега мы в самом начале решили не упоминать. При сравнении этих крупнейших военных руководителей с личностями предыдущих периодов прежде всего бросается в глаза удивительная серость тех людей, с которыми империя пришла к своему финалу. Выше говорилось о подражательности Кальтенбруннера, но и сами все эти личности предстают как плохие пародии на предыдущих военачальников, которые в сравнении с этими персонажами выглядят сказочными героями.

Разумеется, для серьезных выводов выборка из трех объектов анализа слишком мала. Но что же делать, если в этот период в поле зрения не появляется никого более или менее достойного внимания. Из троих рассмотренных фигурантов двое относятся к типу «зомби», а третьему для этого не хватает беспощадной жестокости, или того, что древние арабы называли «берсерк» — одержимость. Вместе с поражениями на военных фронтах в штабы Третьего рейха приходит поколение бездарных исполнителей, пытающихся заменить способности неутомимой злобной кровожадностью. Случайно ли это?

Мне кажется, что при анализе рассмотренных фигурантов, относящихся к разным периодам истории Третьего рейха, закономерности выявились достаточно четко и убедительно.

Но кому-то это может показаться слишком абстрактными измышлениями. Людям, наделенным от рождения сенсорным мышлением, я бы предложил внимательно посмотреть на фигуру Карла Деница, который проявил себя в первом периоде как типичный «первооткрыватель», во втором — вел себя как военачальник типа «посланник», а в третьем, судя по письму к фюреру, вполне был готов стать «зомби», но, получив власть в крайне тяжелое для страны время, вновь стал проявлять свойства, характерные для «первооткрывателя».

В отличие от типа социопсихологического, связанного с темпераментом, характером нервной системы и особенностями полушарий мозга, тип военачальника не является врожденным и неизменным свойством человека. Это всего лишь образ поведения, modus vivendi. В разных ситуациях один и тот же человек может вести себя по-разному. Более того, длительное пребывание в необычной, новой для него ситуации может изменить поведенческие алгоритмы человека, что мы и видим на примере того же Деница.

Но из этого можно сделать и еще один вывод: переход нацистской империи к третьему периоду «перевоспитал» определенную группу военачальников, привел их к типу «зомби».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нацистское руководство страной закончилось для Германии трагически. Все эти годы народ словно пребывал в гипнотическом состоянии. Каждого немца преследовало постоянное медитирование на тему его исключительности и превосходства над представителями других народов. Все это дополнялось активнейшим аутотренингом с основной мантрой «Германия превыше всего!». Массовые грезы выливались в действо, похожее на шекспировские хроники с торжественными выходами царедворцев, длиннющими монологами, кровопролитными сражениями и гибелью основных персонажей в финале. Сон закончился кошмаром, нация пробудилась, но к ужасу сновидцев этот кошмар оказался явью.

До войны Германия могла быть не ниже таких развитых стран, как Англия или Франция, но ей захотелось стать превыше всех, и она оказалась не выше таких разоренных ею стран, как Польша или Чехословакия. Нацистская Германия подняла меч — не для защиты! — и от меча погибла. В Третьем рейхе не любили цитировать Священное писание иудеев и плохо знали Библию. В основе идеологии нацистского государства лежала совсем другая религия, восходящая корнями к рабовладельческому обществу, с идеей полной покорности бездушному молоху, именуемому нацией. Этой языческой религии соответствовала структура власти с непререкаемым авторитетом земного воплощения бога — фюрера и абсолютным повиновением его жрецам — партийным бонзам. В духе старозаветного культа наказанием за нарушение дисциплины, то есть за проявление непокорности, чаще всего была смерть. Факельные шествия, рунические знаки на рукавах, жертвенные костры для неугодных книг — все это подчеркивало древность, «исконность» рабской идеологии. Высший слой священнослужителей вполне отвечал духу этой религии.

Какой из этих факторов — религия, структура власти и руководящий состав — был первичным, определяющим остальные? Этот вопрос отнюдь не риторичен. Отвечая на него, приходится определять свое понимание происходящих событий. Сторонники концепции «заговоров» посчитают, что первичны здесь люди, которые создают специфическую структуру управления и придумывают религию, способную обосновать их притязания. Но это характерно для тех, у кого заметны признаки мании преследования. Именно это следствие комплекса неполноценности порождает уверенность, что все в мире происходит по чьей-то злой или доброй воле. К сожалению, такой подход (несмотря на свою простоту и универсальность объяснения всего лишь одной причиной) на самом деле не способен объяснить ни одно событие в мире, кроме межсоседских распрей.

Структура власти не может быть первичной хотя бы уже в силу того, что она порождается осознанной волей людей.

Остается единственный вариант, предполагающий первопричиной рассматриваемого комплекса религию. И это будет правильным ответом, разумеется, при условии, что этот термин будет пониматься в самом широком смысле. Даже когда какая-либо религия возникает впервые, в конечном итоге она является всего лишь отображением чаяний народа, который ее создает. Тем более это неизбежно в том случае, когда какой-либо народ возрождает или присваивает себе чужую религию или идеологию. Таким образом, основываясь на позициях исторического детерминизма, можно утверждать, что германский народ перед приходом Гитлера к власти уже был готов принять религию рабовладельческого общества. Подтверждением такой гипотезы может послужить анализ тех политических приверженностей, которые проявляли немцы в рассматриваемый период.

На рубеже веков волею судеб, влиянием выбросов солнечной энергии, расположением звезд или по какой-то другой причине по Европе и Америке прокатилась волна необъяснимого всплеска революционной активности. В Германии это проявилось прежде всего в активизации коммунистического движения и резко возросшем количестве забастовок и восстаний. Еще в 1871 году здесь была принята конституция, в соответствии с которой самодержавная власть ограничивалась волей парламента. Самоограничение монарха было не только актом доброй воли, но и вынужденным ответом на требования как различных представителей немецких земель, так и общего настроения народа.

Другими словами, к концу XIX века большинство германского населения было за демократические изменения в стране при сохранении монархической формы государственного устройства. После поражения в первой мировой войне и подавления революции самой сильной партиен в Германии оказалась социал-демократическая партия во главе с Фридрихом Эбертом, но подавляющего большинства в парламенте она не имела.

В июле 1917 года на совместной конференции в Веймаре германские социал-демократы объединились с католической партией Центра и демократической партией (ДДП). Именно этот союз дал республиканскую форму правления стране, а место встречи договорившихся сторон дало название самой республике.

Основную оппозицию демократам представляли монархисты, которые в основном не возражали против парламентаризма, но требовали, чтобы рейхсканцлера выбирал монарх, а не весь народ или группа народных представителей. Соотношение между сторонниками демократического и монархического парламентаризма в 1919 году проявилось на выборах в рейхстаг — 76,1 % голосов против 14,7 %. Однако недовольство общим положением страны после поражения в войне, состоянием промышленности и уровнем жизни неуклонно нарастало. Капповский путч возник не только из-за стремления бывших аристократов к власти. Выборы в 1920 году показали, что число сторонников монархизма увеличилось до 29 %, а число демократов уменьшилось до 43,6 %. В дальнейшем количество сторонников демократического устройства страны с каждым годом уменьшалось. Это свидетельствует о том факте, что уже с 1920 года парламентско-демократическая форма управления не опиралась на подавляющее большинство.

В стране нарастал кризис не только экономический, но и политический. Нация уже была готова к приходу нового самодержца, каким бы ни был его титул. Поэтому введение Гитлером принципа фюрерства было встречено всенародной поддержкой. Ко власти пришел сторонник политики «сильной руки».

Именно этого хотел охлос, именно это привело Германию к гибели.

Можно сказать, что политика «сильной руки» всегда оборотная сторона охлократии. Толпа ждет поводыря, а дожидается палача. Но палач приходит не один.

Вместе с ним к власти пробиваются различные Kopfabschneider’ы. Среди рассматриваемых нами фигурантов одним из таких «сотоварищей» властителя был Эрнст Рем, который при другом, более счастливом для него стечении обстоятельств мог бы стать главным лицом империи. В таком случае, вероятно, Третьего рейха могло вообще не возникнуть. Охлократия, не переродившаяся в диктатуру, обречена на скорую гибель. Но не будем напрасно моделировать возможные варианты, поскольку они невозможны, ибо история сослагательного наклонения не знает.

Гитлер быстро освободился от Kopfabschneider’oв. Диктатору необходима абсолютная покорность.

Однако, как мне кажется, наш анализ убедительно показывает, что объяснять подбор руководящего состава одним желанием диктатора некорректно. Скорее следует говорить о совпадении личного мнения властителя страны и объективной необходимости, возникающей за счет изменяющихся обстоятельств. Несовпадение этих параметров приводит или к уходу от власти избранников, как в случаях с Ремом или Бломбергом, или к катастрофическим последствиям для страны, как в случае в Герингом. Но оба варианта показывают, что ошибочным может быть только мнение диктатора, но не диктат обстоятельств. В случае с Роммелем создается впечатление, что Гитлер все время подавляет свои желания, прислушиваясь к интуитивному пониманию объективной необходимости. Он очень высоко ценит этого военачальника, относится к нему с глубочайшей симпатией, но словно понимает, что это персонаж из другой пьесы, из другого времени, и каждый раз отсылает его за кулисы главной сцены театра военных действий.

Как было показано на нескольких примерах, не может быть и речи о приоритете какой-либо пристрастности фюрера к личностным качествам кандидатов на высокие посты. Если такое происходило, то приводило к быстрой катастрофе. Главным же оставался выбор по профессиональным качествам, необходимым в данный момент.

В нашем анализе такое соответствие выражено в формальном соответствии конкретного военачальника определенному типу стратега. В первом периоде из четырех рассмотренных фигурантов трое принадлежат к типу «Pionier» («первопроходец»), один — к «Kopfabschneider» («главарь банды») и ни одного представителя какого бы то ни было другого типа.

С людьми, относящимися к этим типам, Гитлер пришел к власти, но для того, чтобы ее удержать, требовались представители, обладающие совсем другими качествами. Геройствующие военачальники, мнившие себя самостоятельными личностями, методично заменялись чиновниками, способными лишь к исполнению чужих приказов. Исполнение это должно было быть ревностным, тщательным и безукоризненным. Для этого требовались управленцы типа «посланник» и «постовой».

Военачальники именно этого типа составляют подавляющее большинство среди рассмотренных фигурантов второго периода. Из шести человек четверо относятся к типу «посланник», один — к типу «постовой» и только Роммель, как «белая ворона», подчеркивающая случайность своего появления в этой стае, обладает признаками типа «Pionier». Стоит обратить внимание, что речь идет о высшем руководстве армии. Можно отметить, что среди высших руководителей страны в это время ситуация еще хуже.

Беспрекословное подчинение имеет обратной стороной отсутствие самостоятельности, а следовательно, утрату необходимой маневренности руководства. Все замыкается на единственном руководителе, а в результате самое сильное по функциональному предназначению звено становится самым слабым по своим возможностям. Но это неизбежное зло политики «сильной руки». Чем сильнее становится эта рука, тем слабее ее власть.

Ко всем прочим бедам с какого-то момента подобная кадровая политика начинает действовать разлагающе: проявление самостоятельности, активности становится небезопасным, вредным для подчиненного диктатору руководителя.

Появление в третьем, заключительном периоде истории Третьего рейха таких типов, как «зомби» неизбежно. Этого требуют внешние обстоятельства, но к этому и активно готовит внутренняя политика. Стоит упомянуть и тот факт, что в этот момент на более низких уровнях руководства процветает и еще один тип военачальника — «Marodebruder». Это не просто мародер, это человек, который стремится использовать все возможности для собственного обогащения, даже ценой гибели его солдат, офицеров да и всей армии в придачу.

К этому типу военачальников относятся и некоторые руководители высшего уровня: рейхсминистр Герман Геринг, рейхсканцлер Генрих Гиммлер и рейхсляйтер Мартин Борман. Но поскольку они никогда в военных операциях непосредственно участия не принимали, то в своем анализе мы эти персонажи не рассматривали.

Мне хотелось в этой работе ограничиться выявлением тех закономерностей, которыми обусловливался подбор военачальников в разные периоды истории Третьего рейха, но характерные особенности политики «сильной руки», этого порождения охлократических идеалов, показались слишком важными, чтобы не остановить на них внимания. История не знает примеров, когда политика «сильной руки» не приводила бы к быстрому подъему страны, а затем к ее стремительному краху. Данный анализ, по моему мнению, раскрывает механизм этого процесса, который, к сожалению, столь часто повторяется в мировой истории.

Content

Ульф Тоомсваре
СТРАТЕГИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ПЕРИОД РОЖДЕНИЯ ВЕРМАХТА

Эрнст Рем

Вернер фон Бломберг

Вальтер Вефер

Эрих Редер

Итоги первого периода

ПЕРИОД РАСЦВЕТА

Теодор Эйке

Альберт Кессельринг

Вильгельм Кейтель

Карл Дениц

Фридрих Вильгельм Канарис

Эрвин Роммель

Итоги второго периода

ПЕРИОД КРУШЕНИЯ

Эрнст Кальтенбруннер

Роберт Риттер фон Грейм

Ганс Георг фон Фрайдебург

Итоги третьего периода

ЗАКЛЮЧЕНИЕ